Читать книгу: «Под кожей города»

Глава 1.

Я не вижу.

Глаза чем-то завязаны. Плотно. Шершавая ткань на коже, пахнет – странно. Табаком. И деревом.

Руки связаны – спереди. Не жестоко, но надёжно.

Пальцы дрожат.

Может от страха. Может от того, что я слышу:

Мужской голос. Далеко. Но уверенный и спокойный. Как будто он здесь хозяин.

– Она проснулась?

Кто-то рядом отвечает, но слова я не разбираю. Только звук. Мужчина. Другой.

Я дергаюсь, и только тогда понимаю: я не на улице. Не в машине.

На кровати. В чьей-то квартире.

Запах. Дорогой виски. Кожа. Сигары.

И холод. Хотя я в одежде.

– Где я? – спрашиваю. Голос хриплый, будто я курила всю ночь.

– Ты в безопасности.

Тот же голос. Уже ближе.

Я слышу, как он наливает что-то. Бурбон, наверное.

– Кто вы?

– Не важно.

– Меня будут искать.

– Это уже происходит. Но не теми, кем ты думаешь.

Пауза. Тишина. Только дыхание.

Он не торопится. И это пугает больше всего.

– Ты – Джейд Беннетт, – говорит он наконец.

– Да.

– Адвокат-стажёр. Дочь судьи Беннетта.

– Что вам надо?

Он делает шаг. Ближе. Я чувствую – запах табака и бурбона. Его пальцы касаются повязки. Не сдирают. Просто дотрагиваются.

– Мне нужно, чтобы ты отказалась от дела.

– Что?

– Ты слишком глубоко полезла. Не специально, наверное. Но теперь ты угроза.

Я резко сажусь, ноги свисают с кровати. Повязка слетает – или он сам её стягивает.

Свет. Полумрак. Бархатные шторы. И он.

Высокий. В чёрной рубашке. Рукава закатаны. На левой руке татуировка – латинская фраза, которую я не успеваю прочитать.

Чёрные глаза. Гладко выбритая голова. Пальцы с кольцом. Не золотым – железным.

Он похож на бандита – на человека, который умеет убивать – быстро и без шума.

– Я ничего не скажу, – шепчу. – Но и не откажусь.

– Тогда ты останешься здесь. Пока не передумаешь.

Он разворачивается. Идёт к двери.

– У тебя есть сутки. Потом ты или молчишь – или исчезаешь. Совсем.

Он не уходит сразу.

Стоит у двери, опершись плечом о косяк. Пьёт. Медленно. Будто даёт мне время свыкнуться с реальностью, в которой я больше не главная в своей жизни.

– Ты действительно думаешь, что сможешь разрушить всё, – голос ровный. Но я слышу под ним сталь. – Против системы, которую строили десятилетиями? Против меня?

Я не отвечаю. Горло пересохло. Пальцы дрожат в узле – не сильно, но заметно. Он видит это. Конечно, видит.

– Ты не боишься, – говорит он почти с интересом. – А должна бы. Это может спасти тебе жизнь.

Он отрывается от стены, делает несколько шагов. Неспешно. Будто проверяет границы.

– Что вы хотите? – голос мой хриплый, почти сорванный, но я держусь. Не покажу страх. Не дамся.

– Чтобы ты поняла. Ты – не часть этого мира. И никогда не была. Адвокат-стажёр с идеалами? – он усмехается. – Ты вошла туда, где судейские принципы – пыль. Здесь действуют другие законы.

Он снова рядом. Касается повязки – не снимает, просто прикасается. Как будто проверяет, насколько я готова.

– Ты останешься здесь, – говорит наконец. – Пока не передумаешь. Пока не поймёшь.

Я вдыхаю глубоко. Запах кожи, бурбона,сигар. Это запах опасности. И он впитывается в кожу.

Он разворачивается. Уходит.

И только теперь – тишина. Щелчок замка.

Я одна.

В чьей-то комнате. В чьей-то игре. Без права на ход.

И с дрожью в коленях, которую уже не могу контролировать.

Связанные руки затекают.

Верёвка не режет, но ноет.

Я шевелюсь – тихо. Не знаю зачем. Просто чтобы не сойти с ума.

Ноги касаются пола.

Ковёр мягкий. Противно уютный.

Я оглядываюсь.

Повернуть голову – всё, что мне разрешено.

Комната большая.

Гробовая тишина. Бархатные шторы. Кожаное кресло в углу.

Стол. На нём – стакан, бутылка, пепельница. Всё – как в фильме про плохих парней.

Мой рот пересох.

Но я даже не могу вытереть губы.

Он знал, кто я.

По имени.

По отцу.

По работе.

А это значит – за мной следили.

Не вчера. Не час назад.

Дело Ди Сальво.

Я должна была просто проверить отчёт. Несостыковки. Подписи.

Я не должна была заходить дальше.

Не должна была распутывать цепочку звонков.

Кто-то из наших сказал: «Слишком чисто. Это не его игра. Он – пешка».

А я пошла дальше.

Нашла счёт.

И два имени. Одно замазано.

Второе – Кэй.

Я не знала, кто это.

Сейчас – догадываюсь.

Становится душно.

Я отвожу взгляд к двери.

Закрыта. Замок щёлкнул. Но что, если он не один?

Что, если он смотрит?

Я пытаюсь дотянуться до стола.

Корпусом. Плечом. Как угодно.

Может, получится зацепить. Может, что-то упадёт.

Если разобью стакан – будет осколок.

Если осколок – может, разрежу верёвку.

Если разрежу —…

План наивный. Но хоть какой-то.

Я двигаюсь медленно.

Корпусом. Падаю на колени.

Тяжело. Глухо.

Лобом опираюсь о край. Чуть толкаю.

Нет реакции.

Резко. Сильно.

Стакан падает. Бьётся.

Треск. Как выстрел.

И я замираю.

Шаги.

Кто-то идёт.

Я резко отодвигаюсь назад, насколько позволяет верёвка. Сердце выбивает ритм, как будто сейчас вырвется наружу. В горле пересохло, но я заставляю себя дышать, глубоко, тихо, чтобы хоть как-то остаться в этом теле, в этой реальности, которая больше не моя.

Дверь приоткрывается.

Два мужчины. Чужие. Один молчит, другой смотрит на меня так, будто я мебель. Или коробка с грузом, который нужно доставить в целости. У обоих одинаковые куртки, тёмные, тяжёлые ботинки. У одного – радионаушник в ухе. Значит, он на связи. Значит, за мной следят.

Тот, что помоложе, подходит первым. Его глаза без выражения – ровные, спокойные, как у тех, кто не привык задаваться вопросами. Он кидает взгляд на осколки, потом на меня, чуть наклоняет голову.

– Развязывать? – спрашивает у второго.

Тот качает головой.

– Нет. Только перестели кровать. И подними ее .

Словно я не здесь.

Словно я – часть интерьера.

Молча наблюдаю, как парень в перчатках аккуратно собирает разбитое стекло и выкидывает в металлическое ведро. Дальше поднимает меня. Второй берёт с кровати покрывало и меняет его на свежее. Пахнет химчисткой, чем-то резко мятным. Всё – как в отеле, только воздух – не свободный, а вымеренный.

Они двигаются спокойно, без суеты, будто делают это не в первый раз.

Один из них подходит ближе. Смотрит прямо в глаза. Не говорит ни слова. Просто смотрит.

И в этом взгляде – холод. Настоящий.

– Тебе лучше не пытаться, – наконец говорит он, тихо, спокойно, почти вежливо. – Он дал тебе время. Используй его.

– Я не… – пытаюсь возразить, но голос срывается.

– Мы всё слышим, – добавляет второй. – Всегда.

Они уходят так же, как вошли.

Бесшумно.

Оставляя за собой только запах – моющих средств и металла.

Я снова одна.

Но теперь чувствую это по-другому.

Теперь я знаю: за мной смотрят. Не просто охраняют – следят. Изучают. Оценивают.

И я не могу позволить себе дрожать.

Не могу позволить им видеть, как мне страшно.

Не могу позволить им подумать, что я сдамся.

Потому что я Джейд Беннетт.

И пусть я сейчас никем не управляю – даже собой – но это не значит, что я не думаю.

Что я не вижу.

Я делаю вдох. Медленно. До конца.

Всё ещё ночь.

И у меня есть время.

Я прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза.

Пытаюсь отстраниться. От запаха комнаты. От чужих шагов. От этой мерзкой реальности, в которой моё имя стало ключом к чьей-то угрозе.

Пытаюсь вспомнить, как всё началось.

Это было не сразу.

Сначала – рутина. Бумаги, отчёты, сводки.

Адвокат-стажёр – это не про громкие дела, не про драмы в зале суда. Это про тишину. Про цифры. Про бессонные ночи и кофе без вкуса.

Дело Ди Сальво пришло в наш отдел на третьей неделе моей стажировки.

«Коррупция. Вымогательство. Потенциальные связи с мафией», – так было написано в карточке дела.

Ничего особенного. Очередной «грязный коп», очередная мутная история.

Я открыла материалы.

И сразу почувствовала: здесь что-то не так.

Слишком гладко. Слишком чисто.

Все допросы – слово в слово, как под копирку.

Никаких противоречий.

Слишком аккуратные документы.

Я показала это старшему. Он пожал плечами.

– Если всё чисто, значит, хорошо поработали. Не лезь глубже.

Но я полезла.

Я не искала конфликт.

Я просто не могла поверить, что всё настолько совпадает.

Я стала копать записи звонков. Чекать дату за датой. Строить таблицу.

И в один момент увидела имя.

Фамилии не было. Только инициалы. Зато часто.

Слишком часто.

Десятки звонков. В одни и те же часы. Схожие номера.

И один раз – зашифрованный платёж. Без адресата. Только пометка: «согласовано».

Я сохранила всё на флешку.

Сначала просто для себя.

Потом – чтобы показать.

Но не успела.

В один из дней я вышла из офиса поздно.

На улице было уже темно, свет фонарей отражался в мокром асфальте.

Я надела пальто, шла привычным маршрутом.

Музыка в наушниках. Люди вокруг. Всё как всегда.

И вдруг – глухой хлопок.

Не громкий. Не паника.

Просто – мир обернулся.

Я возвращаюсь в настоящую комнату, открываю глаза.

В висках стучит, будто память выстрелила в голову.

Руки по-прежнему связаны.

Комната не изменилась.

Но я изменилась.

Я понимаю, что это не случайность.

Не месть.

Это предупреждение. Или – проверка.

Меня не убили.

Пока.

Значит, я ещё могу что-то сделать.

Или сказать.

Или – выбрать.

Я поворачиваюсь к двери.

Она всё ещё закрыта.

Глава 2.

Вчера я вырубилась, не помню, сколько проспала.

Руки всё ещё связаны, но уже не болят – просто ноют.

Я сижу на кровати, спина упирается в холодную стену, а глаза закрываются сами, хотя я борюсь с этим.

Всё вокруг – запах виски, кожи и сигарного дыма. Как будто эта комната – чья-то тюрьма и гостиная одновременно.

В голове крутятся мысли – мутные, но настойчивые.

Я пытаюсь вспомнить, что было до того, как меня привели сюда.

Дело Ди Сальво. Те странные звонки. Имя .Кто он? Кэл?

За стеной кто-то двигается – тяжёлые шаги, тихие, но уверенные. В этом звуке – власть и опасность.

Я не знаю, сколько у меня времени. Он дал сутки. Потом – исчезнуть или молчать.

Но я не могу просто сидеть и ждать.

Пытаюсь дышать ровно, чтобы не выдать страх. Пальцы всё ещё дрожат – привычка, наверное. Или знак, что я жива.

Я открываю глаза. Свет тусклый, шторы почти закрыты, но улица далеко слышится – город, который продолжает жить, не подозревая обо мне.

Дверь открывается. Тень на пороге. Мужчина. Его лицо в полумраке.

– Ты проснулась, – голос ровный, спокойный, но холодный.

Я смотрю прямо на него, пытаюсь разглядеть – кто он?

Он медленно подходит, не спеша, словно меряет моё настроение.

– Кто ты? – спрашиваю, пытаясь казаться сильной.

Он улыбается – коротко, без теплоты.

– Скоро узнаешь.

И в этой фразе больше угрозы, чем слов.

Я сжимаю руки в кулаки, обжигаю себя, чтобы не сдаться.

Потому что я не просто адвокат-стажёр. Я Джейд Беннетт.

И это только начало.

Он стоит рядом, но не приближается слишком близко – держит дистанцию, как будто изучает меня, словно я загадка, которую нужно разгадать.

Я не моргаю, не позволяю себе расслабиться. В комнате висит тяжесть, от которой трудно дышать. Я пытаюсь найти опору – даже если эта комната – клетка.

– Ты должна понять – мне неинтересна твоя смерть, – говорит он тихо, почти по-дружески, – Мне нужна твоя тишина.

Я сжимаю зубы.

– Почему именно я? Почему я – угроза? – спрашиваю, голос хриплый, но твердый.

Он молчит секунду, будто выбирает слова.

– Ты знаешь больше, чем должна. Ты слишком много копала. Иначе бы сюда не попала.

Я медленно перевожу взгляд на стол – бутылка, стакан. Предлагает выпить? Или это ловушка?

– Если ты думаешь, что я сдамся – ошибаешься, – говорю я, пытаясь поверить в свои слова.

Он улыбнулся снова – теперь чуть шире, с оттенком уважения.

– Тогда это станет игрой. И поверь, у меня опыт в таких играх.

Он уходит, оставляя меня одну с этой мыслью и давлением, которое тянет вниз, но не ломает.

Я закрываю глаза и вдыхаю запах кожи и бурбона – запах, который стал моим новым миром.

Он вышел, и дверь щёлкнула замком.

Тишина. Такая же тяжелая, как и прежде.

Я сжимаю руки, осознавая – сутки почти прошли. Он дал мне время. Время, чтобы отказаться.

А я ещё даже не поела. Последний раз – до того, как меня схватили.

Живот урчит, но я не хочу думать об этом. Это маленькая слабость.

В голове – вспышки: отец. Судья Беннетт. Он уже наверняка заметил, что меня нет.

Кто-то должен был сообщить в полицию. Или в офис.

Но почему меня ещё не нашли? Почему никто не пришёл спасать?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить где телефон. Пальцы запутались в узлах – сковывают, как клетка.

– Папа… – шепчу себе, хотя знаю – он вряд ли сможет помочь.

В нашем мире слишком много правил. И слишком много тех, кто не хочет, чтобы я мешала.

Я прислоняюсь спиной к стене, пытаюсь контролировать дыхание.

Минуты тянутся бесконечно.

Я чувствую, как внутри поднимается паника, но подавляю её.

Секунда за секундой – и решающий момент всё ближе.

Стану ли я молчать? Или выберу другой путь?

Я делаю глубокий вдох.

И пытаюсь поверить, что всё ещё могу изменить игру.

Время медленно тянулось. Час. Два. Три.

Я уже перестала считать.

Тишина вокруг – давящая, гнетущая.

В комнате почти не менялось ничего. Только тени за окном перемещались вместе с движением города, который никогда не спит.

И вдруг – слышу шаги.

Тяжёлые, размеренные, но не такие, как раньше.

Дверь открывается, и в комнату входят двое охранников.

Первый – высокий, с серьёзным лицом, в глазах – холод и равнодушие.

Второй – моложе, взгляд мягче, чуть задерживается на мне.

– Вот, еда, – говорит он тихо, ставит поднос на стол.

Я смотрю на него, и в этом взгляде читается что-то человеческое.

Он не говорит много, но я чувствую – он не хочет причинять мне боль.

Они отходят, оставляя дверь приоткрытой.

Я медленно беру ложку, пытаясь проглотить, хотя желудок сжимается от волнения.

В голове мысли путаются. Кто он? Почему ему не всё равно?

Время идёт, а я всё ещё здесь – между страхом и надеждой.

Я поела, через силу , охраники ушли.

Комната осталась такой же, но воздух стал плотнее. В голове – шум, как будто кто-то включил гудящий прибор и забыл выключить.

Шаги.

Чёткие, тяжёлые. Не как у охранников – те ходят иначе.

Он входит.

На нём тёмный костюм, без галстука, рубашка расстёгнута на одну пуговицу. В руках – бокал. Всё тот же бурбон. Он смотрит на меня, будто решает, с чего начать.

– У тебя прошло больше суток, – говорит спокойно. – И я так и не услышал ответа.

Я сижу, скрестив ноги на кровати. Верёвки на запястьях ослаблены – один из охранников утром пожалел меня. Может, нарочно. Может, потому что я ему напомнила кого-то.

– Отказ тот же, – отвечаю. – Я не собираюсь менять своё решение.

Он медленно качает головой.

– Ты не понимаешь, Джейд. Это не игра. Ты зашла слишком далеко.

Он делает паузу. А потом – произносит:

– Я – Кэл Ларриано.

Я поднимаю взгляд. Он не сводит глаз.

– То самое имя, которое ты нашла в отчёте. Последнее перед тем, как исчезла.

Он присаживается на край кожаного кресла.

– Ты думаешь, ты в безопасности у закона. Но правда в том, что тебя уже не ищут так, как ты надеешься. У твоего отца – свои проблемы. У департамента – свои приказы. Никто не хочет войны с семьёй Ларриано.

– «Семья»? – я фыркаю. – Вы реально называете это семьёй? Вы убийцы. Вы грязные преступники.

– Мы те, кто выжили. А теперь – те, кто держат половину Нью-Йорка.

Я смеюсь. В голос. Я не могу сдержаться. Настолько всё это безумно.

– Ты в своём уме? Я адвокат. Я дочь федерального судьи. А ты… Ты просто преступник, одетый красиво.

Он не реагирует. Только смотрит.

– Ты выйдешь за меня замуж, – говорит он ровно.

Я замираю.

А потом снова – смех. Уже злой, истеричный.

– Ты сумасшедший. Жениться? Ты серьёзно думаешь, я пойду под венец с человеком, который держит меня в заложниках? Это… Это бред.

– Это решение.

Он встаёт. Голос – жёстче.

– Ты – доказательство того, что у меня есть связи с судейской системой. Легитимность.

Он подходит ближе.

– А я – твоя единственная защита. Потому что ты уже не в законе. Тебя вычеркнули.

– Ты врёшь.

– Проверь. Дай мне флешку, и я покажу, что твоё имя уже удалили из базы. Ты – нежелательный свидетель. Лишняя.

Молчание.

Он снова садится. Бурбон в бокале качается, как маятник.

– Я не заставляю тебя любить. Но я предлагаю сделку.

– Сделку?

– Ты даёшь мне имя, отказываешься от показаний. А я – даю тебе новую жизнь. Свою фамилию. Защиту. Полный иммунитет. И никто больше не тронет тебя.

Я смотрю на него. И понимаю – он не шутит.

Он не просит. Он решил.

Это не предложение. Это план.

Я резко поднимаюсь на ноги.

Верёвки соскальзывают с запястий – мне всё-таки удалось их ослабить. Кэл делает полшага назад, как будто не от удивления, а давая мне пространство – почти с уважением.

И тогда, не колеблясь ни секунды, я плюю ему в лицо.

Плевок – прямой, точный. Скользит по его щеке и падает на лацкан пиджака.

– Никогда, – выдыхаю. – Ты слышишь? Никогда. Я скорее сдохну в этой комнате, чем стану частью всего этого.

Он не двигается. Просто достаёт платок, медленно вытирает лицо. Без злости, но взгляд – стальной.

И даже в этой его холодной сдержанности – что-то страшное.

– Ты думаешь, тебя кто-то ищет, – говорит он тихо.

– Мой отец… – начинаю я, но он перебивает:

– Твой отец продал тебя мне.

Мир на секунду перестаёт дышать.

– Что?

– Прямо так. Слова были другими, конечно. Но суть та же.

Он подходит ближе, почти шепчет:

– Он знал, что ты идёшь за этим делом. Знал, куда ты суёшься. И дал согласие. Потому что у него проблемы.

Я отступаю.

– Ты лжёшь.

– Он должен девять миллионов одному из моих людей. Его карьера – тонущий корабль. Его имя – уже ничего не значит.

– Нет. Нет. Это невозможно…

– Он сказал: "Если моя дочь исчезнет – я не вмешаюсь". Вот и всё.

Я чувствую, как подкатывает тошнота. Всё тело будто отказывается верить. Но слова Кэлла – не звучат, как угроза. Это просто информация. Спокойная, беспощадная.

– Ты осталась одна, Джейд.

Он снова берёт свой бокал.

– У тебя был шанс. Остаться в стороне. Ты выбрала войти в наш круг. Теперь из него не выйдешь.

Я отхожу к стене. Сгибаю пальцы в кулаки, ногти врезаются в ладони. В голове – гул. Это не может быть правдой.

Папа… Он бы… Он не мог…

И всё же где-то глубоко внутри – я чувствую, что Кэлл не врёт. Не сейчас.

Я не раздумываю.

Стоит только осознать, что верёвки спали, что я не привязана – и тело само делает рывок. Вся боль, голод, усталость – исчезают, сгорают в одном всплеске инстинкта.

Дверь. Только бы до неё – пару шагов, не больше.

Но я едва касаюсь ручки – и рука Кэлла обхватывает меня за запястье.

Сталь. Холод. Никакого усилия – он просто держит, и я не могу сдвинуться.

– Отпусти! – шиплю.

– Ты будешь моей. Хочешь или нет.

Я оборачиваюсь – в глазах у него не злость, не ярость. Просто твёрдость. Решение, принятое задолго до этого момента.

– Ты с ума сошёл, – выдыхаю. – Я – человек. Не вещь. Не сделка.

Он тянет меня ближе, не грубо, но непреклонно.

– Мне нужно не только твоё лицо рядом. Мне нужно твоё имя. Чтобы все видели, с кем я связан. Чтобы мои враги знали – закон на моей стороне. Хоть и в извращённой форме.

– Ты же сказал, что мой отец продал меня!

– Да. Но не напрямую. Он продал влияние. Продал молчание. И ты – часть сделки.

Он отпускает моё запястье. Я отступаю, прижимаясь к двери, сбитая с толку, с гневом и ужасом внутри.

– Он работает на меня, Джейд.

– Это ложь.

– Он отпускает нужных мне людей. Зарывает дела. Прикрывает хвосты. Всё за деньги. Всё – за долг.

– Нет…

– Всё, чего я прошу – формальности. Ты – моя жена. По документам. Внешне. Но ты живёшь. Не в подвале. Не в клетке. А в доме, под защитой.

Я не могу поверить в то, что слышу.

Мир распадается.

– Я не стану частью этого.

– Тогда ты станешь тенью. Забытой, пропавшей. Никем.

Он поворачивается к двери, открывает её, бросает на прощание:

– У тебя есть ночь, чтобы подумать. Завтра ты скажешь "да". Или мы начнём по-другому.

Дверь снова открывается, но это уже не Кэлл.

Два охранника. Один – тот же, что приносил еду. Молчаливый, с тяжёлым взглядом, но без жестокости в лице. Второй – совсем молодой, почти мальчишка.

– Пойдёмте, – говорит первый.

– Куда? – спрашиваю с вызовом. – Очередной подвал? Или свадьба уже началась?

– Кэл приказал перевести вас, – отвечает он спокойно. – В другую комнату.

Я не двигаюсь. Не верю. Но в конце концов – и стоять тут бессмысленно.

Они выводят меня – на удивление мягко. Без прикосновений. Впервые с момента похищения мне не давят на плечо, не подталкивают.

Комната, куда меня приводят – как из другой жизни.

Высокие потолки. Окно с видом на море. Море? В Нью-Йорке нет моря! Где я черт побери?! Ладно, с этим потом разберемся. Смотрю дальше: кровать – настоящая. Стены – не сырой бетон, а тёплая штукатурка. И ванна. Самая обычная ванна в углу, с белыми полотенцами на стуле рядом.

Я оглядываюсь.

– Почему вы делаете это? – спрашиваю охранника, того, что старше.

Он пожимает плечами.

– Потому что он сказал. Он хочет, чтобы вы чувствовали себя… ну, как-то.

– Как будущая жена?

Он молчит. Потом, уже уходя, бросает:

– Я на вашем месте воспользовался бы ванной, пока можно.

Дверь захлопывается. Я остаюсь одна.

В первый раз – без верёвок. Без давления. В комнате, где не пахнет сыростью.

Я стою на месте долго. Всё внутри во мне орёт. Это – ловушка. Новый уровень манипуляции.

И всё же… вода.

Я поворачиваюсь к ванне.

Руки дрожат, когда снимаю одежду. Залезаю в воду. Плеск. Горячая.

Боже, горячая.

Пальцы всё ещё ноют от натёртых запястий.

Я сжимаю кулаки и шепчу:

– Он не получит этого. Никогда.

Тепло воды осталось на коже, но дрожь не уходит.

Я заворачиваюсь в белый халат – слишком большой, слишком мягкий. Словно издевка.

Сажусь на кровать, медленно – как будто каждое движение нужно обдумывать, иначе рассыплюсь.

Закутываюсь сильнее. Лежу, смотрю в потолок.

Отец…

Он продал меня. Не иначе.

Этого не может быть.

Но если может?..

Нет. Не поверю. Он вспыльчивый, да. Он гордый, упрямый – да. Но он любил меня. Я же – его дочь.

А если уже не любил?

Я стискиваю зубы.

Ненавижу себя за то, что даже думаю так.

Но Кэлл говорил уверенно. Как будто сделка уже заключена.

Я резко сажусь.

Грудь сжимается. В горле сухо.

Он хочет жену. Настоящую. Не игрушку, не девочку в подвале.

Он мог бы взять любую. Любую. Женщину, которая сама согласится.

Зачем – меня?

Я уже знаю, кто он.

Не понаслышке. Не из намёков, я сама проводила расследование. Он – Кэлл. Тот самый.

Клан Ларриано, как он сказал.

И при этом… ему нужна я.

Для чего?

Я сама же и отвечаю:

– Ему нужно прикрытие.

Он играет в две стороны. Там – закон. Тут – улицы.

Он хочет быть лидером в обеих.

И мне становится страшно по-настоящему.

Потому что я вдруг понимаю: я – ключ.

Не просто жертва. Не каприз.

Я – то, что он использует, чтобы легализовать себя.

Имя, лицо, родство. Всё, что делает его чистым.

Я медленно ложусь обратно, глаза в потолок.

Но ты ошибся, Кэлл, – думаю я.

Я не стану частью твоего плана. Даже если ты обставишь это как брак, как контракт, как союз – я всё равно буду разрывать это изнутри.

Глава 3.

Джейд

Третий день.

Я перестала считать часы. Пожалуй, потому что от этого только хуже. Когда ты не знаешь, сколько тебе осталось – легче дышать.

Теперь я в другой комнате. С окнами. С ванной. С мягкой постелью.

И всё это – просто другой фасад той же тюрьмы.

Вчера я вымыла волосы. Сегодня мне приносят завтрак.

И, как по расписанию, снова стук в дверь.

Она заходит с осторожностью, как медсестра, заходящая к больному, у которого может взорваться взгляд.

– Доброе утро, мисс, – говорит женщина лет под пятьдесят пять, с серебристой прядью в аккуратной причёске. В простом сером костюме и тёплом кардигане.

– Я – Мэри, – представляется она, ставя поднос. – Господин Кэлл нанял меня, чтобы я присматривала за вами.

– Присматривала? – я смотрю на неё с холодом. – Это как – следила? Или потирала лоб, когда стану биться головой о стену?

Она спокойно выдерживает мой взгляд:

– Я здесь, чтобы вам было проще. Вам ничего не угрожает.

Я ухмыляюсь.

– Кроме того факта, что меня держат в доме психопата.

Мэри опускает глаза, но не отвечает.

Молчание давит.

Я откидываюсь на подушки, нахожу взглядом чашку. Она приносит чай с мёдом и лимоном – запах нормальной жизни.

Это почти смешно.

– Мэри… – говорю я тихо, когда она поворачивается к двери.

– Да, мисс?

– У тебя есть телефон?

Она останавливается.

– Почему вы спрашиваете?

– Я не прошу бежать за полицией. Мне просто нужно позвонить… другу. Он – адвокат. Очень надёжный. Алекс Рид. Мы работаем вместе уже пять лет. Он может помочь мне. И, возможно, даже вашему Кэллу.

Мэри долго смотрит.

– Простите, мисс. Мне запрещено.

– Прошу тебя, – я делаю шаг к ней. – Я не убегу. Я просто… я должна знать, что я не одна.

Она качает головой, почти с сожалением.

– Я спрошу у господина. Но советую вам не питать иллюзий.

Она выходит.

Я остаюсь в тишине, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Проходит, может, пятнадцать минут.

Я не слышу шагов, но дверь распахивается.

Кэлл входит – бурей.

Лицо перекошено. Челюсти сжаты. Он не смотрит – он давит взглядом.

– Ты, блядь, серьёзно? – рычит он.

Я вздрагиваю.

Он кидает папку на стол, она ударяется глухо, как выстрел.

– Ты думаешь, я идиот? Думаешь, я не понял, на кого ты хочешь выйти? На Алекса Рида? Хочешь, я тебе расскажу, что он делал прошлым летом в Вирджинии? Где я его встретил до тебя? – он делает шаг ближе. – Он уже мой.

Мир на секунду рассыпается.

– Ты лжёшь, – шепчу я.

– Я предупреждал. Хоть раз ты попытаешься играть – и я сломаю правила.

Он подходит вплотную, хватает меня за подбородок, не больно, но так, что мне становится тяжело дышать.

– Если ты думала, что можешь меня обмануть, девочка… ты явно не поняла, с кем говоришь.

– Ты… ты безумен.

– Может. Но теперь ты моя. И мне плевать, хочешь ты или нет.

Он резко отступает, ударяет кулаком в стену рядом – глухо, яростно – и выходит, захлопывая дверь.

Я оседаю на пол.

Только сейчас замечаю – у меня дрожат руки.

Я сижу на полу. Спина упёрлась в ножку кровати. Пол холодный.

И всё кажется не по-настоящему.

Сцена с Кэллом – как вспышка ярости из другого мира. Я видела, как люди кричат. Видела, как бандиты ломаются в суде. Но он…

Он был – ледяной и яростный одновременно. И слишком уверенный.

Словно всё уже давно просчитано.

Я провожу рукой по лицу.

Не плакать. Я уже обещала себе – не плакать.

Но сейчас не до слёз. Сейчас – надо думать.

Он врал. Он играл. Всё это спектакль.

Да, я в плену. Да, он говорит, что мой отец меня продал. Но это всё давление. Психологическое.

Это не может быть правдой. Он просто хочет заставить меня сломаться.

Хочет – чтобы я подчинилась.

Я резко встаю. Халат соскальзывает с плеча, я поправляю его и оглядываюсь по комнате.

Большая, просторная. Новый уровень «плена».

Гладкие стены. Тяжёлые шторы. Один светильник у изголовья. Ни одной камеры, как мне кажется. Но кто знает. Может, она где-то в лампе или за панелью.

Я подхожу к двери. Прислушиваюсь.

Тишина.

Щеколда снаружи. Конечно.

Я смотрю на щель между дверью и полом – почти незаметная. Через неё не передать ни записку, ни звук.

Окно?

Подхожу. Шторы тяжёлые, но сдвигаются легко.

Снаружи – забор, камеры. Далеко – море.

Я щурюсь. Да, вдалеке – волны.

Это не Нью-Йорк. Это – вне карты.

Я прижимаюсь лбом к стеклу. Оно холодное.

Надо найти выход. Какой угодно.

Если у него есть проблемы – это мой шанс. Он делает ошибки. Уже делает. Он привёл ко мне женщину, он сам приходит в ярости. Он показывает, что ситуация нестабильна.

Я прохожу вдоль стены, касаясь пальцами панелей.

Тут нет очевидного выхода. Нет тайной двери.

Но может быть что-то. Потайной ход. Электрощит. Я была в домах мафиози. И они всегда что-то прятали – от полиции, от друг друга, от себя.

Я иду к шкафу – деревянный, массивный. Открываю.

Платья. Шёлковые. Ещё халаты. Это все мне, когда это принесли ? Вчера этого не было, может это зацепка. Я сжимаю зубы. Мне это не нужно. И видимо начинаю сама походить на него , какая зацепка ? Смеюсь сама с себя, че реально потайной вход? Боже … я схожу с ума.

Я отступаю, сажусь на край кровати. Снова.

И вслух, почти шепотом:

– Этого не может быть. Он не может быть таким идиотом, чтобы думать, что я… выйду за него.

Но внутри холодеет:

Что, если он именно это и думает?

Внутри всё напряжено до предела. Хочется броситься, выломать дверь, разбить окно – но я знаю: это бесполезно. Здесь всё просчитано. Всё устроено так, чтобы ты чувствовала себя почти свободной. Почти – самое жестокое слово в этом доме.

Я прохожу к столу. Подноса уже нет – Мэри, наверное, забрала. Ни телефона, ни ручки, ни бумаги. Даже салфеток не оставили.

Контроль. До последнего пустяка.

Меня не бьют, не унижают, не запугивают напрямую – но всё устроено так, чтобы я сама сдалась. Мягко. «Осознанно». Чтобы, когда я скажу «да», это выглядело как выбор.

Но это не выбор. Это – осада.

Я хожу по комнате кругами. Считаю шаги. Шепчу себе названия дел, чтобы не сойти с ума. Повторяю имена клиентов, адреса, даты. Всё, что держит меня в прежнем мире. В мире, где я была человеком, а не инструментом.

Шаги.

Мои собственные.

И – чужие.

Останавливаюсь.

Дверь не открывается. Но я слышу: кто-то стоит за ней. Не охрана. Не Мэри. Он.

– Уходи, – говорю в пустоту. – Я не в настроении для угроз.

Тишина. Но я чувствую: он слышит. Стоит. Ждёт.

– Ты хочешь, чтобы я сломалась? – почти шепчу. – Придумай что-то посложнее.

Пауза. И потом – щелчок. Не замка. Внутри.

Голос.

– Мне не нужно, чтобы ты ломалась, Джейд.

Он не входит. Он просто говорит сквозь дверь. Голос спокойный. Без нажима. От этого только страшнее.

– Я хочу, чтобы ты поняла. Это не клетка. Это – защита.

Я усмехаюсь, громко:

– Ты так обычно женщинам говоришь, да? Когда запираешь их в комнате?

– Только тем, кого пытаются убить.

Я замолкаю.

Что?

– Тебе не говорили всей правды, – продолжает он. – И, честно говоря, мне тоже было проще, когда ты была просто проблемой. Бумагой. Грозой в юридическом отделе.

– А теперь я что? – спрашиваю тихо. – Реквизит?

Молчание.

– Теперь ты – единственный человек, который может испортить всё. И я хочу, чтобы ты была рядом. Под присмотром. Живой.

Я подхожу к двери. Не знаю зачем. Просто ближе.

– Кто хочет меня убить?

– Не я.

– Этого мало.

Пауза. Он не отвечает. Слышу, как он уходит. Шаги глушатся. Звук исчезает.

И я стою у двери – с дыханием, как у бегуна. Пульс в горле. Кожа горячая.

Он не соврал. Не на этот раз. Я чувствовала это. И это пугает сильнее, чем ярость.

Он не влюблён. Он не мягкий. Он просто начал считать меня ресурсом.

А это значит – я всё ещё важна.

И пока я важна – я жива.

Вечер наступил незаметно.

Свет в комнате стал золотым, почти уютным. Как в доме, где тебя ждут. Только здесь тебя ждут – чтобы ты не сбежала.

Я лежала на кровати, не двигаясь. Мысли медленно раскручивались в голове, как ржавая катушка: кто он? зачем я? и – главное – от кого он меня «защищает»?

Щелчок.

Дверь открывается.

– Ужин, – говорит Мэри спокойно, как будто приносит поднос в палату.

Я приподнимаюсь. Сажусь. Не спрашиваю, что сегодня – еда стала фоном. Как и всё в этом доме.

Мэри ставит поднос, как всегда – точно, молча, в той же точке стола.

Но сегодня не уходит.

– Что-то ещё? – спрашиваю.

– Если позволите, – она медлит, – я бы хотела кое-что объяснить.

Я выпрямляюсь. Смотрю прямо.

– У тебя появился доступ к "разъяснениям"?

Она не обижается. Только складывает руки перед собой – строго, почти по-матерински.

– Я здесь дольше, чем вы думаете, мисс Беннетт. И знаю больше, чем мне позволено говорить. Но иногда… молчание убивает сильнее, чем правда.

Я не перебиваю. Слушаю. Потому что чувствую – сейчас будет что-то важное.

Мэри медленно садится в кресло. Не как гость, не как служанка – как свидетель.

– Вы думаете, Кэл – ваш враг. И, в каком-то смысле, вы правы. Он не добрый. Не мягкий. Он не будет вас уговаривать. Он привык брать.

– Интересное вступление, – бросаю я.

Она не реагирует.

– Но у него есть брат. Старший. Лео. Или был. Его нет больше три года.

Я замираю. Впервые слышу это имя.

– Лео был другим. Он хотел вывести бизнес семьи из тени. Сделать всё легально. Открыто. С договорами, с отчетами, с адвокатами. Он даже нанял внешнего аудитора. Вашего коллегу, кстати.

Мэри делает паузу. Я не дышу.

– Его убили. На вилле, где ты сейчас. В саду. Днём.

Я чувствую, как спина покрывается мурашками.

– Кто?

– Этого никто не знает. Официально. Но есть догадки. Кто-то из своих. Кто-то, кто не хотел, чтобы семья вышла на свет. Кто-то, кто продолжает использовать фамилию Ларриано – как щит. Как фасад.

Я вдыхаю.

– Кэлл?

– Нет, – говорит Мэри спокойно. – Кэлл приехал позже. Он тогда был в Европе. Учился. Его даже не должно было быть в системе.

Я сжимаю пальцы в кулак.

– Но он всё равно вернулся?

– Когда убили Лео, Кэлл бросил всё. Вернулся. Взял на себя то, что осталось. Подчистил. Перераспределил. Успокоил. И стал главным.

– И вы хотите, чтобы я пожалела его?

– Нет, – Мэри качает головой. – Просто знала. Он не строил эту империю. Он спасал то, что осталось. И теперь он не доверяет никому.

Я откидываюсь на подушки. В голове – шум.

– Почему он считает, что мне грозит опасность?

Мэри смотрит прямо.

Мэри долго молчит, а потом вдруг говорит – не глядя на меня, будто самой страшно:

– Вы думаете, мисс Беннетт, что ваш отец – тот, кто должен был вас защитить. Но вы кое кого забываете…

Я резко поднимаю голову.

– Что ты сказала?

– Я не говорю это как угроза, – быстро добавляет она. – Но, может быть, Кэлл не просто так держит вас подальше от внешнего мира.

– Ты намекаешь, что кто-то снаружи опаснее его?

Мэри смотрит на меня внимательно.

– Есть люди, у которых не бывает слабых мест. Они их вырезают – хладнокровно, без сомнений. И когда появляется то, что может напомнить о прошлом… они не терпят.

Молчание. Только чай остывает на подносе.

– Я не понимаю, к чему ты…

– Иногда Кэлл делает вещи не потому, что хочет. А потому что знает – если не он, то будет хуже.

И уходит.

А я остаюсь и снова не понимаю, что все от меня скрывают…

Кэлл

– Три дня, и никакого движения, – говорит Марко, листая бумаги. – Это… странно.

Я не отвечаю.

Он сидит у окна. В костюме, как всегда. Часы без бренда, ботинки без лишнего блеска. Мой консильери. Старый друг. Единственный, кому я позволяю задавать вопросы.

– Думаешь, они ждут? – он поднимает взгляд.

– Не думаю. Знаю, – отвечаю.

Мы на базе – в моём легальном офисе.

Бизнес здесь чистый. На бумаге. Строительство. Инфраструктура. Управление. Всё, что даёт видимость закона. Видимость – это валюта.

На столе – проект нового блока в Ист-Сайде. Мне всё равно, как он будет выглядеть. Главное – кто его будет охранять. Кто будет ходить по этим улицам. Кто не будет.

– Ты держишь её как актив? – спрашивает Марко.

Я смотрю на экран. Камера. Комната. Она – сидит на подоконнике, босая, халат сполз с плеча. Но держится. Не ломается. Не просит. И это раздражает.

– Я держу её, потому что она знает больше, чем должна, – говорю наконец. – А значит, может заговорить в самый неудобный момент.

Марко кивает. Он привык.

Мы не говорим словами «жалость», «доверие», «эмпатия». Здесь это просто другие формы слабости.

– Хочешь, чтобы я привёз кого-то из верхушки? Поговорить с ней? – предлагает он.

– Нет. Пока нет.

Я хочу понять, зачем она полезла в это дело. Сама. Без приказа. Без защиты. Может она знает все, или догадывается?

Марко кивает в сторону карты на стене.

– Та сторона молчит. Третьи сутки. Ни звонков, ни движений, ни сигнала.

Я прищуриваюсь.

– Вот это и странно.

Потому что когда они молчат – значит, что-то готовят.

Марко встаёт.

– Сообщи, если она попытается снова выйти на связь. Любой способ – письмо, звук, даже взгляд в окно. Я хочу знать всё.

Он уходит. Я остаюсь у окна.

За стеклом – город. Огни. Люди. И правила, которых никто не видит.

Она пока не знает, в каком доме находится. И не понимает, почему ещё жива.

И это – правильно.

Пусть думает, что всё под контролем.

Пусть думает, что она выберется.

А я тем временем решу – нужна ли она мне живая.

Марко уходит, закрывая дверь мягко, как врач в палате, где пациент всё ещё не умер.

Я остаюсь. Открываю ящик стола, достаю бутылку. Не бурбон. Вода. Привычка – держать голову холодной, даже когда всё вокруг горит.

Экран включён.

Камера в комнате. Чёрно-белое изображение. Она сидит у окна. Пальцы скрещены на коленях. Халат – чужой, слишком большой. Волосы распущены.

Она смотрит на горизонт. На море.

Саванна.

Юг. Старая Вилла. Дом, который мы забрали после одной неудачной сделки.

Там нет Нью-Йорка. Нет суеты. Нет близких глаз.

Но и нет выходов, а вот подвал конечно есть.

Она искала камеры. Я видел, как она шарила взглядом по карнизам, трогала лампы, заглядывала в решётки вентиляции.

Нашла – ничего. Потому что всё – вне поля её зрения.

Микрофоны встроены в раму зеркала. Камеры – в обивке кресла, в декоративной кнопке на торшере.

Мой дом. Мои правила.

Я делаю глоток воды, опираюсь на стол.

Плечи наливаются тяжестью.

Это всё тянется слишком долго.

Лео знал, как держать власть – спокойно, без жестов.

Он улыбался. Даже когда его предавали.

А я – сжимаю кулаки. Потому что если не держать всё под контролем, всё посыплется.

Когда его убили, я вернулся через три дня. С Парижа.

Выбросил всё. Девушку. Контракты.

И стал тем, кем они боялись стать.

Эта девочка – Джейд – не должна была появиться.

Слишком чужая. Слишком правильная, но со склетами в шкафу. Пусть сама еще об этом не знает.

И всё равно – сидит у меня в доме. Не плачет. Не умоляет.

Просто смотрит на воду, будто думает: если долго глядеть на волны – можно придумать, как сбежать.

Я делаю шаг к карте. Провожу пальцем по побережью.

Моя территория – Саванна, Атланта, Джексонвилл.

Их территория – север. Крупные центры. Подполье. Банки.

И тишина – это не пассивность. Это угроза.

Я знаю, как начиналась каждая война:

не со стрельбы.

с молчания.

Возвращаюсь к экрану. Она всё ещё там. Окно. Море. Тишина.

Ты не часть этой игры, Джейд, – думаю я. – Но ты в центре доски. И значит – тебя либо спасут, либо сожгут.

Я не позволю ни тому, ни другому.

Марко был бледен, когда вошёл снова в кабинет.

Он никогда не позволял себе лишнего. Ни в голосе, ни в жестах. Но сейчас в его взгляде что-то дрогнуло.

– Скажи быстро, – я уже чувствовал: это не просто сбой.

– Связь с Бьянки – пропала. Час назад.

Я поднимаю голову.

– Где?

– Шарлотт. Он отслеживал Грейсона. По наводке, которая пришла от наших людей в Мэриленде.

Бьянки – один из моих лучших. Он не исчезает просто так. Не теряет сигнал. Он знает, что это значит.

Я медленно откидываюсь в кресле. В висках гул, как от пули, прошедшей рядом.

– Грейсон?

– Вернулся в город позавчера. Вчера – был в доме отца. Сегодня – на связи с кем-то из федералов. Но с кем – не знаем.

Пауза.

Я понимаю, что это – ответ.

Ход в нашу сторону.

Симметрия.

– Это предупреждение, – говорю я, глядя в окно. – Они показывают, что видят нас. Что дотянутся, если захотят.

Марко молчит.

Он знает, что это значит.

Они больше не просто наблюдают. Они играют.

Я встаю.

Собираю телефон, кидаю в карман куртки.

Пистолет – под подкладкой. Уходит с характерным щелчком на место.

Пальцы спокойно застёгивают молнию.

– Подготовь машину.

– Куда?

– К Ривере. Лично.

– Один?

– Нет. Со мной – Сальваторе. Больше никто.

– Кэлл, ты уверен?

– Я хочу посмотреть в глаза тому, кто решил перейти черту.

Марко больше не спорит.

Он знает, если я еду сам – значит, кровь будет.

Но эта кровь нужна.

Чтобы они поняли: в этой игре я всё ещё диктую правила.

Глава 4.

Джейд

Прошло уже несколько дней, с того момента, как он исчез – молча, без объяснений, без намёков на то, когда вернётся, и вернётся ли вообще. Я не могу точно сказать, сколько прошло – то ли три, то ли четыре, может, даже больше. Без часов и новостей день теряет чёткие очертания, время становится вязким, сливается в одно бесформенное полотно, где утро почти неотличимо от вечера.

Первое, что я заметила – это изменение в порядке охраны. Если раньше мужчины в чёрном свободно заходили в дом, периодически проходили по коридорам, иногда приносили еду или отдавали Мэри какие-то сумки, то теперь их присутствие словно вытеснили за пределы дома. Они всё ещё здесь – я вижу их, когда выхожу на террасу или просто заглядываю за шторы, – но теперь они находятся только на территории виллы: в саду, у ворот, на дорожках, ведущих к гостевому домику. Ни один из них больше не переступает порог этого дома. Словно их сюда больше не пускают. Или, может быть, кто-то не разрешает.

В доме остались только мы с Мэри.

А ещё конечно – дверь. Моя дверь. Она больше не заперта. Да , нужно было начать с этого.

Я не сразу это поняла. Утром, проснувшись, я, как обычно, дотянулась до ручки – и готовилась к привычному щелчку, замкнутому кругу замка, но… ничего. Ручка повернулась, дверь поддалась.

И я стояла в проёме, босая, в старой футболке, замирая на пороге, будто ожидала, что меня окликнут, остановят, вернут назад. Но тишина тянулась, как пауза после выстрела. И я сделала шаг. Один. Второй. И поняла – мне больше не запрещено.

Я вышла. Из своей комнаты. В коридор. В другой мир.

Теперь мне позволено больше, чем раньше. Я могу выходить на террасу, спускаться в сад, гулять по внутреннему дворику, где пахнет цветущим розмарином и хвоей. Никто меня не держит, не преграждает путь, не следит открыто. Но я чувствую: я всё ещё под наблюдением. Просто теперь – дистанционно.

Каждое утро я просыпаюсь от тишины. Раньше – от его шагов. От звука, с которым он открывал дверь. Или оттого, как Мэри приносила завтрак – всегда аккуратно, в одно и то же время. Теперь я просыпаюсь в пустой комнате, сама. Мэри приходит позже, бесшумно, как тень.

Ночью мне снятся сны, в которых я снова на улице. В пальто, с наушниками. И кто-то идёт за мной. Я просыпаюсь в холодном поту, но в комнате всё спокойно, всё на своих местах. Вокруг идеальный порядок, как будто эта вилла живёт по собственным законам, не признающим хаоса, даже если в тебе всё кричит.

Я не знаю, где Кэлл. Я не знаю, вернётся ли он. Но чем дольше он не появляется, тем сильнее гудит в голове одна мысль: он уехал не просто так. Что-то произошло. Что-то серьёзное. И он решил, что мне будет безопаснее здесь. Подальше. От него. От всего, что он делает. И, может быть, даже – от самого себя.

Я пытаюсь сохранять спокойствие.

Пытаюсь думать рационально.

Ставить галочки – как раньше, в суде, в допросах, в записях.

Только теперь галочек нет. И дела тоже.

Есть только я. Мэри. Дом. И тишина.

И эта тишина – самое громкое, что сейчас есть в моей жизни.

На следующий день я проснулась как мне показалось раньше обычного. Солнце только поднималось, мягко подсвечивая потолок светло-оранжевыми бликами, а в доме уже слышался едва уловимый запах: что-то тушилось, томилось, тихо булькало где-то за стенкой кухни. Мэри, как всегда, была на ногах задолго до меня.

Я долго лежала, смотря в потолок, и вдруг поняла, что больше не могу просто сидеть в этой комнате, считать плитки на полу . Мне нужно было что-то, что отвлечёт голову. Что заставит чувствовать – пусть и не контроль, но хотя бы участие.

Я спустилась вниз – босиком, в мягком домашнем костюме, почти беззвучно – и остановилась у двери на кухню. Мэри стояла у плиты, спиной ко мне. На столе лежала доска с зеленью, в кастрюле томился какой-то соус, а воздух был пропитан чесноком, базиликом и чем-то пряным, тёплым, как утро в Италии.

– Может, я помогу? – спросила я спокойно, стараясь, чтобы голос не звучал натянуто.

Мэри вздрогнула от неожиданности, но быстро взяла себя в руки, оглянулась и немного растерянно посмотрела на меня.

– Помочь? – переспросила она, словно не сразу поняла, что я сказала.

– Я умею готовить. Вполне прилично, между прочим, – я попыталась улыбнуться, не натянуто, а по-честному. – Не могу же я всё время просто смотреть в окно. Хочу хоть как-то быть полезной.

Она посмотрела на меня долго. Не с недоверием, а с каким-то внутренним удивлением. А потом, молча, кивнула и протянула мне нож.

– Порежешь петрушку? Только без стеблей.

С этого и началось.

Мы не говорили много. Я и не пыталась задавать вопросы. Я уже знала, что Мэри не станет ничего рассказывать – не потому что не хочет, а потому что не может. В этом доме всё подчинено молчанию. И Мэри – его часть.

Мы резали овощи, пробовали соус, смеялись, когда я переперчила омлет. Она рассказала, как в юности перепутала муку с сахарной пудрой и испортила торт на свадьбу сестры. Я рассказала, как однажды попыталась порадовать отца и приготовила ему лазанью по рецепту из какого-то блога, а в итоге подожгла духовку и вызвала пожарных.

Мы не говорили о Кэлле. Не касались ничего, что давило.

Просто готовили.

После обеда я помогла ей вытереть посуду. Она не протестовала.

Наоборот – кажется, была благодарна. По-своему. Молча.

И когда я уже собралась уходить, она вдруг сказала, почти шепотом:

– Здесь сложно не сойти с ума, когда всё молчит.

Я подняла на неё взгляд.

– Поэтому я и пришла на кухню.

Она кивнула. Улыбнулась. Настояще, впервые.

– Тогда приходи и завтра.

Я кивнула.

И ушла вглубь дома, не оборачиваясь.

К вечеру тишина становится плотнее.

Днём её разбавляют шаги, посуда, воздух, разогретый специями. А вечером – тишина растёт, как вода в колодце.

И если днём я чувствую себя человеком, то ночью – уже почти призраком.

Я не знаю, который час. Телефона у меня нет, и никакие часы здесь, кажется, вообще не заведены.

Но по небу за окном я вижу – солнце ушло. Осталась только медь на облаках, которая остывает всё быстрее.

Я стою у окна, опираясь ладонью о прохладное стекло, и думаю:

Это точно не Нью-Йорк.

Я не слышу города. Ни машин, ни голосов, ни даже далёкого гула дорог.

Здесь пахнет солью. И морем.

И когда ветер приоткрывает шторы, я чувствую – не иллюзию, не образ, а настоящий запах воды.

Мягкий. Чуть тёплый. С примесью йода и каких-то трав.

Это море. Да, необязательно его чувствовать , я его и вижу со своего окна

Я где-то далеко. Совсем не там, где была.

Он увёз меня.

Переправил.

Мэри уходит рано вечером.

Всегда.

Я не спрашивала, куда. Она не говорит. Просто надевает пальто, ставит чашку в раковину и исчезает, будто растворяется в доме, у которого нет ни адреса, ни двери.

Я остаюсь одна до утра.

Первые ночи это было странно. Потом – тревожно.

Теперь – просто привычно.

Как одиночество, которое стало не врагом, а частью тебя.

Я бродила по коридорам.

Медленно, в носках, скользя по гладким деревянным полам. Дом огромный, с высокими потолками и окнами до самого пола. Всё обставлено так, будто здесь снимают рекламу дорогих вин или журнал о жизни тех, кто никогда не ищет скидки.

И вот – я нащупала одну комнату, в дальнем конце коридора второго этажа. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сразу поняла – нашла то, чего не хватало.

Библиотека.

Она была не вычурной, не пафосной. Скорее – тёплой. С деревянными полками, мягким креслом у окна, пледом, небрежно накинутым на подлокотник. Запах – бумаги, лака, старых страниц.

На столике – абажур, свет из которого лился мягко, как масло.

Я села.

Протянула руку к первой попавшейся книге.

Толстый роман без суперобложки.

Незнакомое имя автора.

Но буквы – родные.

Я читала.

Долго.

Не потому что было интересно – а потому что хотелось прятаться в чужих словах, когда своих не хватает.

Я не заметила, как стемнело совсем.

Свет в библиотеке остался единственным.

Дом вокруг – тёмный, холодный, пустой.

За окнами – тени деревьев, чуть подрагивающие от ветра.

Я закрыла книгу, положила её на колени.

Села глубже в кресло.

И впервые за долгое время почувствовала, что не хочу спать.

Хочу просто сидеть здесь.

И слушать.

Слушать, как всё дышит вокруг.

Как ночь сгущается.

Как тишина снова становится слишком громкой.

Я не сразу поняла, что происходит.

В библиотеке было тихо. Уютно.

Лампа светила мягко, книги пахли пылью и тёплой бумагой, плед лежал на коленях, и я почти, почти почувствовала себя в безопасности.

Но потом я услышала это.

Сначала – как будто скрипнула половица. Где-то далеко, внизу.

Я напряглась, но не придала значения.

Мало ли – сквозняк. Дом старый. Большой.

Потом – ещё шаг.

Тяжёлый. Уверенный.

И у меня внутри всё сжалось.

Он вернулся.

Я замерла, прислушиваясь.

Шаги приближались.

Медленно. Ровно. Почти бесшумно, но я слышала.

Не сердце. Не воображение.

Я поднялась с кресла. Тихо подошла к двери. Прислонилась ухом.

Тишина.

Но тишина уже не была пустой.

Она была напряжённой. Вязкой.

Я почти выдохнула:

Кэлл?

Но дверь внезапно качнулась.

На пол сползла тонкая тень.

И в следующее мгновение – я поняла: это не он.

Кэлл никогда не заходил так.

Он не крался. Он входил, как будто владел этим пространством.

А этот – крался.

Я отступила. Ловлю взглядом что-нибудь тяжёлое – книга, бронзовая подставка для лампы. Беру то, что ближе.

Книга. Тяжёлая. Твёрдая.

Дверь открылась медленно.

И в проёме появился силуэт.

Мужчина. Лицо скрыто маской.

Одежда тёмная, облегающая.

Ни звука. Ни слова. Только движение.

Он сделал шаг внутрь – и, кажется, не ожидал меня увидеть.

Замер.

Я – нет.

Реакция была мгновенной.

Я ударила. Всей силой.

Книга с глухим звуком врезалась ему в висок. Он пошатнулся.

Я прыгнула вперёд, вцепилась коленом в живот, локтем в грудь – как учили.

Он упал на колени.

Он всё ещё был крупнее. Сильнее.

Но я была злее.

Я била снова. Слёзы подступали к глазам от напряжения, но я сдержалась.

Он потянулся к чему-то на поясе.

Я пнула руку. Он зашипел.

Я надавила коленом в спину, изловчилась, дёрнула его за руку – назад, резко. Плечо щёлкнуло.

Он зарычал, как зверь.

– Кто ты?! – выдохнула я, прижимая его лицом к полу. – Кто тебя послал?!

Он не ответил. Только дёрнулся, резко.

Я упала на него всем весом.

Руки всё ещё были в напряжении, мышцы горели, тело дрожало, но я держала его. До последнего.

Он попытался перевернуться.

Я вбила локоть ему под лопатку.

Он замер. Задышал резко, прерывисто.

Слабость. Ошибка.

Моя победа.

Через несколько секунд я отступила. Резко вскочила.

Он остался лежать. Дышал, хрипло, в пол.

Я сжала кулаки, стоя над ним.

Сердце било в ушах. В глазах – туман.

Но я стояла.

Сильная.

Живая.

Готовая.

Он – нет.

Следующие секунды длились вечно.

Я смотрела на него.

Он не двигался.

Я наклонилась, стянула маску.

Мужчина. Короткая щетина, порез на скуле. Глаза закрыты.

Незнакомец. Ни из охраны, ни из людей Кэлла.

И тогда я поняла, что всё меняется.

Кто-то пришёл. Не за мной. Явно за Кэллом.

Дверь едва не слетела с петель. Гулкий удар по полу, как гром.

Следом – тяжёлые шаги, короткий выкрик "Джейд"

Я не успела ничего – только поднялась на ноги, стоя над телом, и развернулась.

Кэлл влетел в библиотеку.

Остановился.

Взгляд – бешеный, как у зверя.

Глаза скользнули по комнате – пол, книги, лампа, и потом: я. Вся взъерошенная, волосы на лице, руки в ссадинах, лоб в капле пота. И на полу – мужик без сознания.

Он выдохнул.

Глубоко.

Дернул шеей, будто не верит в то, что видит.

– Ты, блядь… серьёзно? – сказал он. – Ты чё, его сама скрутила?

Я молчала. Просто стояла. Вся в напряжении, сердце билось где-то в горле.

Он подошёл ближе, посмотрел на мужика.

– Ты что, ебнулась? – хрипло сказал он, но уже с ноткой… нет, не ярости. Офигевания. – Как ты, блядь, это сделала?

– Он на меня напал, – выдохнула я. – Я… просто сделала, что смогла.

Он посмотрел на меня.

Долго. Снизу вверх, будто видел меня впервые.

И потом, медленно, как будто сам не понял, как это произошло – засмеялся.

Низко. Глухо.

А потом – громче.

Настояще.

– Вот это ты даёшь… – пробормотал он, утирая ладонью угол рта. – Нахрен охрану, у меня, оказывается, тут терминатор живёт.

Я не выдержала.

Я улыбнулась.

А потом – рассмеялась.

Сначала тихо.

А потом – в голос.

Судорожно. Освобождающе.

Я смеялась, потому что, кажется, впервые чувствовала, что могу.

Что это не слабость. Не страх.

А чистое облегчение. И потому что он был рядом.

Потому что именно рядом с ним – можно было перестать держаться.

Он смотрел на меня, и в глазах его что-то менялось.

Никаких команд. Никакой власти.

Только этот взгляд.

Смех.

И странное, почти тёплое:

– Вот она, моя будущая жена, – сказал он, и это не прозвучало как шутка. Скорее как факт. Как заявление. Как приговор.

Я уже не смеялась. Но улыбка оставалась. Застыла где-то в уголке губ, как будто не решалась уйти. Он смотрел на меня, и в его взгляде было всё: изумление, раздражение, уважение и что-то ещё, чего я не могла прочитать.

Следом за ним в библиотеку ворвались двое из охраны. Запыхавшиеся, с оружием наперевес, глаза – бешеные, ищут врага.

Кэлл обернулся, рвано выдохнул и взорвался:

– А вы, сука, когда услышали, что тут чужой, решили сначала кофе допить?!

Один из охранников потупил взгляд, второй попытался что-то объяснить:

– Мы думали, это вы…

– Думали?! – заорал Кэлл, и голос его ударил, как выстрел. – Вы тут, блядь, думать не наняты! А смотреть! Где были камеры? Где была связь?

Ни один из них не ответил.

Он махнул рукой в сторону тела, всё ещё лежащего у моих ног:

– Убрать. Тихо. Чтобы через двадцать минут тут не осталось даже тени.

И только потом снова посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

Почти мягко.

– Ты в порядке?

Я хотела кивнуть. Просто.

Но, видимо, в глазах было что-то другое, потому что он подошёл ко мне, резко, но не грубо.

Поднял.

На руки.

Я вздрогнула.

– Ты что творишь? – хрипло выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь. – Я сама дойду.

– Тебе нужен душ, – сказал он, и голос его стал низким. Почти тёплым. – Ты дрожишь вся.

– А ты сам себя в зеркало видел? – пробормотала я, прищурившись. – Ты не менее потрёпан, чем я.

Он усмехнулся.

– Мне нравится, когда ты дерзишь.

– Ну так поставь меня, пока не врезала тебе, – сказала я, но с усмешкой.

Он засмеялся. Низко, глухо, как будто внутри всё разжималось.

– Врешь. Попробуй. Может, даже понравится.

– Ты больной.

Он нёс меня наверх – по лестнице, по длинному коридору, в котором стены больше не казались пустыми. Я не знаю, сколько длилось это молчание между нами. Он не отпускал, а я – не сопротивлялась. Ладони всё ещё лежали на его груди, и я чувствовала: за этим ровным дыханием скрывается буря. Накопленная. Не высказанная. Живущая внутри него, как дым под кожей.

Он остановился у двери в ванную. Открыл плечом. В комнате было полумрачно – свет приглушённый, вода уже налита, видимо, Мэри приготовила заранее.

Пахло лавандой, чистыми полотенцами и каким-то дорогим мылом.

Кэлл вошёл, не спрашивая. Опустил меня на мягкий коврик рядом с ванной – осторожно, будто боялся, что я тресну от прикосновения.

Я встала, поправила волосы. Мы оказались почти на одном уровне. Близко. Слишком.

Он не отступил.

Взгляд – на губы.

Пальцы – чуть сдвинулись к моей щеке.

Коснулся.

Подушечкой большого пальца – медленно, поцарапанной кожи, чуть выше скулы.

Я не дышала.

Он тоже.

В этот момент – всё, что было между нами: угроза, гнев, железо в голосе – исчезло. Осталось только это.

Пауза.

Почти поцелуй.

Мгновение. Один вдох. Один шаг. И всё бы изменилось.

Но я сделала шаг назад.

– Нет, – сказала я тихо, но твёрдо.

Он не сразу понял.

– Что?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Не злая. Не испуганная.

Спокойная.

– Я не из тех, кто падает в объятия после экшена, – выдохнула я. – Ты, конечно, харизматичный, опасный, у тебя шикарный парфюм и вкусные реплики…

Я наклонилась ближе, чуть приподняв бровь.

– Но ты не получишь победу так легко. Не здесь. И не сейчас.

Он хрипло усмехнулся, но ничего не сказал.

– Закрой дверь с той стороны, – добавила я, оборачиваясь к ванной. – Я справлюсь.

– С этим я уже не спорю, – пробормотал он.

– До свидания, Кэлл, – чётко произнесла я.

Не сухо. Но с точкой.

Он застыл ещё на секунду, а потом – развернулся и ушёл.

Дверь за ним закрылась. Мягко.

Без ключа. Без щелчка.

Просто – закрылась.

Я скинула одежду. Осторожно. Каждое движение – как заново учиться телу.

Зашла в воду. Опустилась до плеч.

Слёзы подступили неожиданно. Но я не заплакала.

Я просто сидела.

В воде.

С собой.

Кэлл

Я узнал, что началась игра – появилась крыса. Не моя, а та, что работает на того, кто держит в своих руках другую часть города. В эту ночь я понял: они идут за ней.

Она была далеко, в Саванне – на старой вилле, которую мы забрали после одной неудачной сделки. Дом стоял у моря, с ветхими стенами и тяжелыми ставнями. Она всегда была там, на первом этаже, в своей комнате, как в крепости, которую я должен был охранять.

Дорога из Нью-Йорка – почти десять часов в пути. Вечером я сел в машину и поехал, каждую минуту чувствуя, как время играет против меня.

Мы с Марко мчались по шоссе, машина гналась, словно ветер за спиной, каждая секунда на вес золота. Не было ни минуты на промедление – я чувствовал, как время сжимается в кулак, и каждый километр приближает меня к ней… или уводит дальше.

Когда подъехали к вилле, что стояла у самого моря, сердце екнуло. Вокруг тихо. Охрана, которая обычно держала посты, сидела где-то в стороне, болтала, пила кофе. Никого у ворот. Ни одного взгляда, ни единого движения. Это был тревожный знак.

Я бросился к двери, в груди что-то дрогнуло и сдавило – вдруг меня уже опередили, и она в опасности?

Я не мог позволить себе слабость, но внутренний голос шептал – что если потеряю её? Что если всё, что я держал в руках, выскользнет в эту ночь?

Ветер с моря бежал вдоль стен, а я рванул внутрь, не думая ни о чём, кроме неё.

Я ворвался в дом, не глядя ни вправо, ни влево, каждое мгновение было на вес золота.

Когда добрался до библиотеки, что на втором этаже, воздух стал словно гуще – там что-то было не так. Я мельком взглянул – и буквально обалдел. На полу лежал тот самый бандит, которого я знал по слухам и боялся не меньше, чем эту ночь. Он был скручен, связан, и рядом стояла она – спокойная, собранная, будто ничего и не случилось.

Охуел ли я в тот момент? Я выпал на мгновенье. Эта девчонка его скрутила ! АХ-РЕ-НЕ-ТЬ!

Марко чуть позже влетел за мной, и мы оба стояли, смотрели на эту картину – словно осознавая, что она сильнее, чем кто-либо мог представить.

Я отнёс её в душ – горячая вода бы смыла с неё весь страх и грязь этой ночи.

И вот уже когда я вышел с ванны , да я очень хотел ее. Сам испугался себя в этот момент , а если не сдержусь и на кинусь на бедную девчонку. Она молодец, остановила зверя.

И вот тогда я понял: не хочу уезжать. Не сейчас. Хочу остаться здесь хотя бы на неделю, рядом с ней, чтобы наладить контакт. Чтобы понять её, потому что она… она совсем не такая, какой я её себе представлял. Она – загадка, сложная и настоящая, и это меня затягивало.

Марко всё ещё копался в деталях, но я уже не слушал – голова была полна мыслей, и сердце будто шептало: «Это твоё место. Здесь ты нужен.»

Я посмотрел на него сдержанно, но уверенно:

– Ты едешь в Нью-Йорк. Улаживай там наши дела, которые не могут ждать. Где нужно моё присутствие – звони, я всегда на связи. Следи за всем, держи в курсе.

Он кивнул, понимая важность момента.

– А я пока останусь здесь, – добавил я, – нужно время, чтобы привести всё в порядок и побыть рядом с ней.

Глава 5.

Джейд

Я проснулась от звука, который не вписывался в привычную утреннюю тишину этого дома – не скрип дерева, не движение ветра за окном, и точно не шаги охраны, которые, кажется, теперь не появляются даже во сне.

Звук был земной, бытовой, как в обычной квартире – лёгкое постукивание посуды о столешницу, машинальный скрежет ложки по стенке чашки.

Сначала я даже не сразу поняла, где нахожусь. Несколько секунд лежала, не открывая глаз, вцепившись пальцами в край подушки, и только потом, медленно, будто возвращаясь из другого времени, вспомнила – всё.

Нападение. Кэлл. Его смех. Взгляд. То, как он нёс меня в ванную. То, как я остановила его.

Я встала, натянула тёплый кардиган поверх тонкой майки и босиком вышла из комнаты.

Звук доносился с кухни. Я шла туда без страха, но с ощущением, будто вот-вот наткнусь на что-то, к чему не готова.

И оказалась права.

Он стоял у плиты.

Чуть растрёпанный, в тёмной футболке, с чашкой в руке и тем самым выражением лица, с которым мужчины читают газеты по утрам, когда никто не видит, как они расслаблены.

Его волосы были небрежно зачесаны назад, взгляд – спокойный, тяжёлый, уверенный.

Он не сразу заметил, что я вошла, но как только повернулся – усмехнулся.

Не так, как в первые дни. Без вызова. Почти… тепло.

– Доброе утро, адвокат, – сказал он, лениво опираясь на столешницу. – Или ты предпочитаешь, чтобы я звал тебя шеф-повар?

Я не ответила. Просто подошла ближе, машинально налив себе воды.

Он продолжил, будто между нами уже давно не нужно было объяснений:

– Я отпустил Мэри, – сказал он, как бы между прочим. – Она, оказывается, многое о тебе узнала за эти дни. Например, что ты вкусно готовишь. Так что… думаю, пора проверить.

Я приподняла бровь, посмотрела на него через край стакана.

– Ты теперь устраиваешь гастрономический плен? «Готовь, чтобы выжить»? Так, да?

Он усмехнулся снова, на этот раз чуть шире.

– Нет. Просто хочу убедиться, что ты умеешь не только бить по голове тяжёлыми книгами, но и варить что-то, кроме ярости.

Я поставила стакан, не скрывая лёгкой усмешки.

– И ты думаешь, что если я сварю тебе кофе, ты получишь ещё один повод считать меня своей?

– Я уже считаю, – сказал он спокойно. – И дело вовсе не в кофе.

Я отвернулась, чтобы он не видел, как уголки моих губ подрагивают, предательски реагируя на его голос.

Но в следующую секунду снова повернулась, облокотилась локтем о край стола и спокойно, с лёгким вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

– Ладно, я приготовлю. Но если ты будешь вести себя, как вежливый заложник.