Читать книгу: «Хроники Ветра»

Третья эпоха золотого сознания, Структура Ашм-пси-яр-лия, Мир Терры, Млечный Путь, Солнечная  система, Земля, Нигде, Никогда.

Мир

Глава 1. Земля. 2025 год.

Осень, Бо. Новая желтая, нет-нет, переливающаяся всеми оттенками души осень. Осень – лучшее время для

Ветра: есть, где разгуляться. Отжившие своё листья, словно защищающие раньше душу мысли падают на землю… А с голой душой, сам знаешь, совсем иные ощущения.

– Да? И что же ты ощущаешь?

– Запах. Запах томного света, вылитого на оголенную душу – ни с чем не сравнимый. Так пахнет близость к Границе.

– Близость к границе. Ишь ты, чего удумал. Наличие границ – никем не подтвержденный факт,– говорит Бо, – Ты ведь про те же границы говоришь, про которые я думаю, а не про эти ваши выдуманные полоски суши, огороженные колючей проволокой между такими же выдуманными кусочками суши, на которых столпились люди, побойтесь Бога, похожие друг на друга по образу и подобию?

– А Вы какого бога имеете в виду?

– А Вы – какие границы?

– Ты всё правильно понял – я говорю о границах миров, вероятностей, осознанного и непознаваемого, реального и, прости, нереального.

– Прощу, подставлю вторую щёку и ещё раз прощу. Но нереального, друг мой, не существует,– отвечает, точнее нет, не отвечает, является буквами на экране Бо.

"Является буквами на экране". Да, это, наверное, самая точная формулировка. Существует самый верный, точнее единственный способ говорить с непознаваемым – любому писателю это известно – садишься, берёшь в руки перо, ручку, кладёшь пальцы на клавиатуру, отпускаешь все свои мысли, открываешься миру и начинаешь писать. Точнее Оно начинает само писаться через тебя. В этот момент ты – инструмент – ни что иное – высокоточный, высокочувствительный инструмент, предназначенный только для одного – вести запись диалога Непознаваемого с Человечеством.

– Я понимаю, что ты сейчас предельно человек не самого развитого в духовном (душевном) плане мира, но давай пораскинем мозгами – твоими, конечно же – меня ведь просто нет. Что такое "реальность"?

Глава 2. Нигде. Никогда.

Что мы знаем о реальности? "Настоящесть". "Действительность". Но относительно кого происходит оценка? А самое главное кем? Любая информация, проходящая через призму восприятия читателя является частью его (её, их?) настоящести? Значит ли это, что реальность = призма восприятия и что для каждого мыслящего существа мир абсолютно разный? Наверное, значит. Мой мир не похож на твой, твой – не похож на мир вот того кота, мир кота не похож на мир цветка, стоящего на подоконнике, а мир подоконника… Постойте, о чём это я?…

– О подоконнике.

Ах, да. Жалок тот подоконник, что не мечтает стать столом. Но экзистенциальный кризис подоконников мы сейчас опустим. Блаженен тот, кто на пороге прекрасного. О, пороги… О порогах мы тоже поговорим, но чуточку позже. А о чём я на самом деле?

О том, что каждое существо, обладающее сознанием – есть пограничное существо. Каждое существо – есть целый мир, скорее даже целая мириада миров и вероятностей-в-себе. Миры внутри каждого из нас составляют более крупные миры, которые в вою очередь составляют ещё более сложные миры и вероятности. Но бесконечность комбинаций, вероятностей и сочетаний простирается как снаружи сознания, так и внутри него. Каждый из нас – по своему Бог для бесконечного количества версий себя… И знаете, что?

/звук зажёванной пластинки/

Глава 3. Земля. 2025 год.

– Позже, позже… Не спеши, – успокаивающе говорит Бо. – Нельзя так сразу с Читателем. Читателя надо беречь. Ты пишешь книгу, значит книга пишет тебя, но.. Но! Всё это утвердится и получит требуемую степень достоверности только когда к этому бесконечному тандему подключится Читатель. Энергия должна куда-то выходить, иначе всё это будет похоже на бесполезно закатившуюся под диван батарейку, которую никто никогда не найдёт.

– Книга пишет меня?

– Закон сохранения таков: Ты отдал – тебе вернулось. С Избытком. Откуда взялся избыток? хороший вопрос. Если всё делаешь правильно (Для кого? Для себя!) этот избыток обязательно будет. И прибудет он одновременно из прошлого / будущего / сбывшегося и несбывшегося – из всех миров, которые ты своим воздействием создал. Ну, а если не возвращается, то значит что-то тут не так. Такова магия.

– Что есть магия?

– Магия? Это дар убедить окружение (а может себя самого), что всё происходит по твоему?)

– Любому чуду нужен наблюдатель… От этого зависит его степень достоверности. Чудо-наедине-с-собой – это скорей мечта. Существует ли Действительно (для других) то, что видишь только ты? А вот если твою мечту видит ещё кто-то другой – это уже магия. Но знаешь, самая главная боль – боль быть немым. От отсутствия в языке мира слов и образов для объяснения того, что ты чувствуешь – становишься самым одиноким существом на Свете.

– Я тебя понимаю. А каково Богу, прикинь? – Сетует Бо. – Бесчисленность голосов во всех временах и пространствах постоянно зудит тебе на уши, пытаясь переложить с себя ответственность… И ведь глаза не закрыть – сиди и наблюдай за всем несовершенством творений. И непрерывно мириады воплощений Душ испытывают твоё терпение своими вольными трактовками законов Вселенной.

– Поиграем в "Туман?".

Города больше нет, из всей феерии ночных огней большого города остались единицы тусклых светлячков, утопающих в уютном туманном мареве.

– Тихо так, как будто Время остановилось.

– А может так и есть? И сквозь туман видно не "сейчас"? А, например, что-то из твоего человеческого детства. Представь – Хрустящий снег заледеневшего побережья и точно такие же тусклые, слегка мерцающие огоньки.

– У этого чуда есть как минимум два наблюдателя, но я, как и прежде, ничего не могу объяснить. Туман – это обыкновенное природное явление, но ведь то, что происходит сейчас – это не Туман.

От света придорожного фонаря на холодные прибрежные камни, непрестанно облизываемые северным озером, падает тень одного человека. На противоположном побережье виднеется город – неизвестно какой, но уж точно не тот, который был здесь ещё утром. Лицо человека ласкает тёплый южный солёный ветер, совсем не по времени года, не по погоде и уж точно не по месту.

– Красиво получается, Бо. – еле слышно шепчет человек.

– Красиво, Ветер. То ли ещё будет. Я принимаю твою боль от невозможности поделиться увиденным. Но ведь даже так – оно того стоит? Кто-то должен болеть за мир. Прости, что я не могу вмешиваться – это не мои правила. Но если одну искрящуюся вечность тому назад я не одобрял твою затею, то сейчас я вижу, что Мир Терры начинает вибрировать всеми цветами серебряных струн во всех временах. А значит, прости за каламбур: отмена отменяется. По крайней мере сейчас.

Минуту спустя тень поглощает туман. Человек просыпается дома, идёт к окну и видит открытую настежь калитку и клубящуюся за ней непроглядными клочками ночного тумана Тьму.

Глава 4. Везде. Всегда.

Что мы знаем о Доме?

… В канцелярии поговаривают, что Дом Ветра – зеркальный дом, стеклянный дом – находится одновременно на всех слоях и является пограничным маяком.

… поэтому, выходя через ворота надо быть предельно аккуратным. Поэтому все двери здесь прозрачны – чтобы выходя, задумавшись, случайно не угодить туда, куда они открылись… Если вы, конечно, сами этого не хотели.

… Время здесь остановилось, а каждый гость ощущает сей невероятный факт касанием покоя, иногда даже невыносимого касания.

… А ещё говорят, что здесь можно увидеть свои мысли со стороны.

Где-то: везде, всегда в закрытую дверь, точнее некоторое обещание двери «быть» раздается стук, а точнее вибрирует всё пространство, если это можно так описать (в любом случае, слов, которыми мы бы могли точнее передать происходящее в лексиконе Мира, в котором вы читаете книгу нет).

– Ты ведь уже зашла, зачем стучишься?

– Ну, во-первых не все видят всё и сразу, а во-вторых, раз уж передо мной закрытая дверь – сам Бог велел постучать.

– Я ничего и никогда никому не велел. А «в-третьих» будет? – спрашивает Бо.

– Нет, давай сразу к делу. Тревожно, Бо. Я пока не могу объяснить, но изнутри звучит… Пустота, что ли.

Кто это говорит – нам не понятно. Даже если очень внимательно вглядываться (простите великодушно, но я до сих пор не знаю, как вглядываться в «вечное везде»), то можно разглядеть некоторое присутствие едва различимой тени, залитой крапинками, похожими на сверхскопления галактик.

– Ну, садись. Давай посмотрим, что это за «пустота». Дела могут и подождут, если к тебе на прием пришла целая вселенная, ты как считаешь, Терра?

Глава 5. Везде. Всегда.

Искрятся-струятся серебрянные струны, вибрируя вечную мелодию. Если коснуться любой струны – от исхода в бесконечность потней и по всем другим проходит едва заметная дрожь. Если остановить время и одновременно превратить момент в вечность, бесконечный космос пространства одной из обитаемых вселенных станет похож на бесчисленное множество хрустальных серебристых предельно натянутых нитей, приходящих из ниоткуда, длящихся вечность и уходящих в никуда, мерцающих все тем де бесконечным числом граней, в которых отражаются бесконечности бесконечностей. Впрочем, читателю вряд ли стоит такое представлять. Мы не будем вмешиваться в процесс, мы всего лишь понаблюдаем.

– Кто-то задумался о бесконечности, мне от этого щекотно и смешно.

– Смех – отличная терапия и прямой путь к выздоровлению. Вижу цель. Не вижу препятствий. Сейчас буду тебя щекотать.

– Эй, старый, не распускай руки!

В пространстве возникают горящие руны, во всяком случае так их увидел бы человек, который смог бы все это видеть и не сойти с ума: «Наблюдать, но не вмешиваться высшие могут. Ранг значения не имеет. Последствия вмешательства в прямом воплощении могут губительными быть могут как для наблюдателя, так и для наблюдаемого. Кодекс, правило 901778827653778998536883030937363666788328727655562383999876900010102928374647484999000911918282920.9187555898999292030666777…. ___LT_ESC___тут читатель может заснуть, так как при полное перечисление номенклатуры правил Высших займет, пожалуй, 3 цикла полной вечности, – прим. ред.___GT_ESC___

Бо, взмахивает руками, Надпись исчезает.

– Давай о серьезном: Мы можем воплотить в твоей реальности агента, чтобы собрать побольше данных о диагнозе изнутри. Присутствовать в континууме в воплощении струны твоего времени в виде существа твоего мира можно. Я кину клич среди Ветров. Может кто и согласится воплотиться. Где воплощать будем? Начнем с Земли текущей эпохи?

Глава 6. Земля. 2025 год. Осень.

Я проснулся с немного больной головой и навязчивой мыслью: Ох, во мне какая-то дикая толпа личностей вот прямо сейчас пытается обустроить общий быт.

Одна воспаленно пишет код невозможных вещей и постоянно несчастлива от бьющейся током границы с невозможности, уж очень силоемко воплощение невозможных вещей. Другая пишет книгу и перемещается в какое-то транс состояние расширенного сознания и начинает видеть и понимать много интересного. Сама по себе, без всякой помощи. Чем занимается третья? Шляется по ночам, фотографирует мир, как не в себя. Четвертая хочет тишины… И в этой тишине возлежать, ничего не хотеть и шепчет остальным «остановите-с». Пятая… Шестая гуляет по снам. Седьмая бесконечно сильная и может задумавшись переделать все вокруг на автомате. Восьмая хочет сочинять и слушать музыку. Бесконечно. И чувствует в этом жизнь. Девятая… Постоянно шепчет остальным о неопознаном и забытом. Яко бы что-то такое помнит и ощущает, но никому не может объяснить. Десятая.. Сотая…

Постойте. А откуда мне знать… откуда я проснулся? Правда ли было то, что я помню о вчерашнем то дне или оно также надумано, проведено через призму восприятия момента, как и воспоминание о сне? А вообще, любой момент в прошлом – вот, например, секунду назад – он был или же это всё … всё, что меня окружает воссоздано восприятием в этот самый и вообще едино-существующий момент? Брр…

За окном по осенним улицам кто-то разлил туман. Откуда-то я знал, что туман возникает при близости к «границе». Но что за «граница», откуда взялось это знание и кто эти «они», которые разлили туман – я не знал. Ощущение какой-то потусторонней необъяснимой таинственности бледным светом переливалось где-то на краю сознания.

– Привет, как тебе спалось ,– написал мессенджер в телефоне.

– Знаешь… Очень даже не плохо – мне опять снился суперсовременный город где-то под Питером с автострадами, огромным вокзалом, портом и пограничным пунктом, который ведёт… в туман. В очень милый городок, максимум о трёх этажах, расположенный на тысяче островов, меж которых раскинуты горбатые мостики. Каждый дом – с башенкой, украшен замысловатым флагом. Там всегда туман. А на середине пути от Питера до пограничного пункта есть овраг, поросший древними деревьями с озером на дне. Если зайти в здание с колоннами – можно спуститься по крутой лестнице прямо к кромке воды. Вот только в той воде ничего не отражается. Это одно из тех мест, которое всплывает во снах регулярно. Таких мест с десяток, наверное, наберётся – их вижу по паре раз в месяц с детства, узнавая новые и новые детали. Вот только этих мест на самом деле нет.

Пока писал сообщение – задумался… А как на самом деле происходит? Мы видим сон из "реальности" или видим "реальность" из сна? Откуда вообще берутся эти места? Может я уснул где-то "там" и снюсь себе сейчас , нежась под сотней одеял в центре комнаты-кровати в моей загородной обители с остроконечными башенками, покрытыми зеркальной черепицей?

– Хотела бы я иметь такое же место. Я обычно не запоминаю, что мне снится, – вещают буквы на экране.

– Сны – это целая жизнь. Они не всегда, конечно, (а точнее всегда НЕ) увязываются с реальными подсознательными переживаниями, как повелевают психологи. Но у меня так. Без снов было бы совсем тяжко.

– А почему "совсем тяжко"? Часто от тебя это слышу. Что тебя беспокоит?

Так… Ну если буквы на экране говорят о том, что слышат что-то от меня "часто" и вообще упоминают меня в прошлом, значит я всё-таки есть? Несмотря на явное ощущение того, что меня "нет" и не было никогда, которое разливается по коже покалыванием миллиарда электрических искр, словно иммунный ответ Мира, где я по своей сути невозможен. Тьфу, опять какой-то бред лезет в голову.

– Совсем тяжко… как тебе объяснить? У меня весь мир болит. Это невозможно сформулировать, совсем нельзя. Чувствую тоску по чему-то… Но ведь тосковать можно только о том, что было, так? Ну ладно, не «совсем тяжко», а «вполне-терпимо-невыносимо». Но оно – это непонятное «оно» – внутри зудит. Так сразу не объяснить – тут целую книгу написать можно.

– А как твоя книга? Я помню, что неплохо получалось.

Книга… Книга? Про что была моя книга? Ах, да… сопливая мелодрама о наделенном магией существе, умеющем воплощать свои мысли в реальность. Как его? «Ветер». Да! Да-да.

– Я забросил. Не хватило мотивации придумать сюжет. Отдавать читателю сотню-другую разрозненных смыслов – это сильно негуманно. Поэтому книга так и осталась в проекте. К тому же она высосала меня почти до прозрачности или призрачности – это кому как больше нравится. Ходила бы по Свету этакая призрачная тень. Зато с толстым томом подмышкой и светлым чувством законченного дела. Стоит оно того?

«Стоит оно того? Стоит оно того? Стоит оно того?..»,– растворялись в сознании фразы, заглушаемые шумом будильника.

– Привет, что тебе снилось?,– нетерпеливо спросили буквы на экране.

– Что-то странное происходит… Снилось, что… Что ты уже задавала этот вопрос. Не помнишь, что я отвечал?

– Ахаха, ну ты даешь! Нет, конечно! Это ведь только твой сон.

– И не поспоришь. Снилось… снилось, что я забыл закрыть дверь. Или правда забыл? Ой-ой.

– А почему это так страшно? – насмешливо спросили буквы.

– Понимаешь, какое дело… Во сне я служил в небесной канцелярии. В местном филиале. Был пограничником на местном межвероятностном маяке. И если я забыл закрыть дверь, значит за ночь в этот мир могли без досмотра проникнуть инородные души, а местные могли уйти, влекомые импульсом.

– Ну, тогда, как говорится, с днем инородного единства.

Глава 7. Пару дней спустя

– Ну как, много налетело?

– Чего? – Спросил я, хмуря лоб в непонимании.

– Чего-чего. Душ инородных. В открытую тобой дверь.

– А-а-а! Так это был просто сон.

– Это не «просто» сон. Не бывает «просто» снов. Все, что есть в твоей голове – объективно существует где-то еще.

Я не стал показывать удивление. Отдаленно помню… Точнее, не знаю, откуда в моей голове эти знания, но если закрыть глаза – можно прочесть горящие призрачным светом, парящие в воздухе буквы на неизвестном языке: «Любая мысль реальность порождает: будь то сон или повседневное рассуждение. Источник мысли -маяк для порожденной реальности». Буквы часто дают ответ на незаданный, но висящий на кончике сознания вопрос и всегда вовремя.

– Да. На этот раз ушли за границу всего лишь 15 человек, надеюсь, они нашли, что искали. А к нам… Вчера я снова видел зеркальных птиц. Лучше, наверное, пока что не повторять фокус.

– Брр, какие 15 человек, какие птицы? Я же пошутила ,– пишут буквы на экране.

А ведь правда… откуда это все бертся? Тут не разобрать – то ли слова творца вершат реальность, то ли реальность сама находит путь доя воплощения через творца. Главное ни о чём не думать, когда пишешь или отвечаешь – тогда истина будет говорить через тебя прямым текстом. Непознаваемый суфлер мне твердит, что это одно и то же, но как-то сложно в этом разобраться человеческим вечно-где-то-шляющимся-сознанием. ___LT_ESC___Всё так и есть, мальчик. Никто и никогда не разберёт – творение придумало тебя или ты придумал творение. Это невозможно объяснить в вашем потоке времени-пространства. Потом, всё потом ,– прим. Бо ___GT_ESC___

Слышится хлопок и звуки затихают, сменяясь непрерывным писком. Секундная стрелка на висящих на стене часах перестаёт двигаться, а медленно опадающая в лучах утреннего солнца пыль больше не летит. Хм, батарейка, что-ли? вроде, совсем недавно менял. Ещё через мгновение писк прекращается. Ощутимую кожей тишину разрывает вибрация телефона.

– Ну как, много налетело?

Чего?..

– Чего?

– Чего-чего. Душ инородных. В открытую тобой дверь.

Так, ну начинается. Кажется, я схожу с ума. Сначала "дежа вю", потом что?.. Наверное, в этот раз надо ответить по-другому. В этот раз? Я что, сам начинаю верить в какой-то другой раз?

– Угу… Инородный душ. Душ – призванный своей немилосердностью возвращать души сновидствующих странников в недружелюбный и холодный утренний мир Терры. Так и запишем.

– Опять ты за своё =) ,– смеются буквы. – Ладно, не хочешь – не говори.

Ну и правильно. Не буду. А как я могу говорить о том, что осознать не в состоянии. Да и вообще, как говорить о том, для чего в языке, который знает вот эта вот моя бедовая человеческая голова, нет подходящих слов?

– Нет, говори ,– пишут буквы, – я чувствую, что тебе надо высказаться. Ты только говори (то есть пиши), не задумываясь, хорошо?

Хм, и откуда ты знаешь про этот приём?.. Ну. Давай попробуем.

– Ветер северного безмолвия выжигает серую паутину, опутавшую серебро струн, но вместо яркого блеска определённости Сеть бытия опутывает туман невероятности. Серая паутина вросла настолько глубоко во все слои Струн бытия, что, выгорая, выжигает само бытиё. Бытиё без струн определённости – есть бездна бесконечных вероятностей в ожидании возникновения новых струн. Мир в тумане невероятности очень зыбок, но предельно чудесен. Он может оказаться вечностью, а может – небытием. А вообще сегодня ветренно.

– Вот уж точно… Ноябрь на дворе. И это у тебя на уме?

– Ну, как сказать – на уме. Я сделал так, как ты просила – не думал ни о чём. Не думал и писал. А что вышло – то вышло.

Да, действительно странно. Третий раз проснуться "в один и тот же день". Третий раз отвечать на "один и тот же вопрос". Всё, как я люблю: очень интересно, но ничего не понятно. И с каждым разом всё запутанней и запутанней.

Тем временем Ветер за окном вёл действительно разгульную жизнь, срывая с и без того посеревшего пейзажа последние пятна ярких красок. И кто придумал, что зимой северным людям нужно жить в бескрасочном тумане. И ведь не сморя на всю суровость этой реальности, людей сюда тянет. Зачем, почему? Может быть мы что-то чувствуем? Или просто души наши жаждут самоистязаний? Ох, вряд ли. Я отложил телефон и включил радио. Есть такой приём: когда нет ответа на вопрос – включи "рандом" и дождись третьей песни. Обычно в ней содержится прямой ответ. Не знаю, насколько это из рода самоубеждения, но до сих пор срабатывало в 10 случаях из 10.

"Спи усни, певчий Ветер. Ночь полна луной. Подремли, до рассвета буду я с тобой. Колыбельные рассвета петь под шёпот волн: океан любовью полн. Спи усни, моё сердце – в небе звёзд ковши пролились, чтоб согреться в мире их любви. Мы смогли под ясным светом и моим крылом в мире, что зовётся "Дом". … До рождения остался нам всего лишь час – Терра не разлучит нас. … Спи усни, стонет вьюга, смолкнет грезы стих… "

Ладно, ладно… Из сегодняшнего третьего утра… Нет, не так. Из третьего варианта сегодняшнего утра я уже понял, что Ты хочешь мне что-то сказать. Но кто "Ты"? И кто "Я"?

Глава 8. Везде. Всегда.

– Щекотно, – смеётся Вселенная, сидяшая на стуле, закрыв глаза в то время, как Бо пляшет вокруг, выполняя замысловатые пассы и шепча слова на несуществующем языке ,– Зачем весь этот фарс? Вот эти танцы, заклинания, или ты так развлекаешься?)

– Тсс ,– шепчет Бо, – не отвлекайся. За нами наблюдает Начальство. Во всяком случае так убедительней.

– Агент Ветер проснулся в мире Терры, на Земле. В третью эпоху золотого сознания, в ноябре 2025 года где-то на севере – в месте, пробитом струной вероятности. Посмотрим изнутри его глазами на то, что с тобой происходит.

– Кхм, прости, начальство? ,– Раздаётся кашель из угла комнаты, если это можно назвать комнатой.

– Конечно. А ты думал мы на вершине творения? ,– улыбается Бо. И больше ничего не говорит.

– А верит ли Бог в Бога? Вот уж правда – высшая философия, – смеётся Редактор.

Вселенная смеётся, с Земли в местном ходе времени это не разглядеть, но если смотреть извне, из "всегда", то чёрное бесконечное, искрящееся облако переливается всеми возможными и невозможными цветами, подобно калейдоскопу.

– Тише-тише. Вдох-выдох. А то снова взорвёшься.

Глава 9. Терра. Земля. Осень.

– Доброе утро, у меня новый психологический эксперимент,– пишут буквы на экране. – Перечисли не задумываясь 33 вещи, явления или состояния, которые ассоциируются у тебя с комфортом.

– Ну, давай попробуем,– отвечаю я. Вкусный обед, теплый летний день, когда ничего не болит; чайник с подсветкой.

– Стоп ,– перебивают буквы. Чайник с подсветкой – это не твоя мысль. Это мысль маркетолога Эрнеста. Годный мужик, молодец, но… я до сих пор снисходительно отношусь к профессии маркетолога. Внушать, значит, мысли мы людям научились, а думать свои? Ну разве так можно? А «вкусный обед»? Это же не что-то конкретное. Опять чужая мысль вечно голодного поколения наших родителей, бабушек и дедушек – детей войны.

– Ладно. Давай попробуем по-другому.

Я перестаю думать о чем-то вообще, закрываю веки, а они – прозрачные. Ну и хорошо – темнота не будет мешать описывать свои мысли.

***

Один. Запах хвои или полное отсутствие запаха.

Два. Вкус корицы, бадьяна, имбиря, черного чая.

Три. Кофе.

Четыре. Стакан воды чтобы не оставалось послевкусия.

Пять. Чувство легкого полупустого живота.

Шесть. Завершенное дело – именно завершенное. Не тянущееся, и не его отсутствие. Получается уровень мастерства должен быть таким, чтобы дела непрерывно завершались сами собой.

Семь. Музыка. Грустная душевная музыка, а лучше саундтрек к жизни – чтобы оно как бы само озвучивало мысли – до слез.

Восемь. Ощущение присутствия непознаваемого. Оно должно быть – опят же до слез и мурашек на коже. Проявляться в деталях и чудесах внешнего мира, реагирующих на внутренний мир.

Девять. Ощущение сухого тепла от шерстяных носков на ногах.

Десять. 21 градус тепла, пасмурное небо только что прошедшего после очень жаркого дня дождя с запахом прибитой дорожной пыли и шорохом колес по лужам.

Одиннадцать. Ощущение пассивной причастности. (без тебя бы этого не было, но активного участия сейчас от тебя не требуется)

Двенадцать. Новый рисунок на небе такого цвета, которого еще не было, появившийся в тот момент, когда это было действительно нужно.

Тринадцать. Жевать мяту и чувствовать холодок ее послевкусия.

Четырнадцать. Помнить сны, видеть в них свою параллельную жизнь, вспоминать в течение дня, радоваться от встречи с одними и теми же местами. Имеясь возможность сбежать в параллельное пространство для поиска решения.

Пятнадцать. Маринованный осенний свет Терры, закатанный в банки во время золотого часа с сентября до золотого «дня» ноября. Выпускать этот свет из банок темными зимними днями.

Шестнадцать. Слышать песню «осенью в дождливый серый день про едал по городу олень, он бежал и будто бы над ним становилось небо голубым. Бежать. Поднимать голову и видеть голубую дырку в сером пасмурном небе посреди внезапно закончившегося дождя.

Семнадцать. Плакать (или сидеть с мокрыми глазами) от того, что пишешь эту ахинею и понимаешь всей душой, что все это и есть настоящая правда. Это и есть правда, а не это вот все, что нам внушили родители, детство, общество и мир:

Восемнадцать. С каждым новым пунктом входить в «транс» все глубже, все сильнее приближаясь к настоящей памяти о себе. Вспомнить, что пробудиться в течение жизни и то осознать Настоящее – запрещено, так как это опасно для Мира. И от этого чувствовать влажную соленую пелену на глазах еще острее

Девятнадцать. Туман. Туман в любой форме – особенно самые нежные и милые щенки тумана на зеркале воды. Или туман максимальной невероятности, в которомдаде рук не видно. В нем спокойно. В нем не надо воплощаться. В нем возможно все и… ощущается, что если захочешь, то можешь сделать шаг и уйти. Но каждый раз откладываешь. Потому что миссия, е-то ее в ср-ку еще не закончена.

Двадцать. Прилив Силы, проявляющийся жаром в груди, мурашками на затылке и электрической щекоткой промеж бровей. Прилив, в котором достаточно подумать, сказать или написать и всё будет по-твоему.

Двадцать один. Когда книги разговаривают и дарят ответ на вопрос, который был только что задан.

Двадцать два. Когда сам можешь написать то, что ответит на твой вопрос лучше любого другого источника, а потом… Не понимаешь, кто тольк что писал твоими пальцами. С разговором такое иногда тоже получается, но выброс энергии намного сильнее и после разговора в «открытую» можно просо о отключиться или убить собеседника. Поэтому комфортнее писать

Двадцать три. Когда понимаешь, что кто-то сможет тащить твой крест во время отдыха (ну то есть вообще в любое время). Кто-то сможет полноценно подменить так, чтобы ничего не упало и продолжило расти. К сожалению такие моменты случаются не часто

Двадцать четыре. Сладкий привкус во рту – во время дневного сна, а особенно без сна – осознавая, что мозг как будто бы находится в альфа режиме и близок к осознанию неосознаваемых человеком вещей.

Двадцать пять. Ощущение тонуса мышц после тяжелой работы или тренировки, дающее понимание, что тело – хоть и тесное и совсем бессильное, но не лишено способностей Ветра при должном подходе. И на этой же волне – ощущение взгляда назад «все сделалось само собой», смешанное с физической болью, выдающей твою причастность

Двадцать шесть. Ощущать,что кто-то может видеть, чувствовать и производить то же, что и ты. К сожалению, такого почти не бывает.

Двадцать семь. когда никого рядом нет – не напрягаться, чтобы рисовать свое отражение в зеркале, тень и ощутимый топот по поверхности. Когда вспоминаешь себя – простые человеческие навыки начинают даваться с трудом.

Двадцать восемь. смотреть на водоем и чувствовать слабый ветер. Подмигивать ему: привет, брат, как тебе здесь? О чем расскажешь сегодня?

Двадцать девять. ощущать себя везде и всегда, начиная осознавать серебристые струны реальности. Доставать огненный меч, который, конечно же, не меч вовсе – некое подобие образа меча. Да и о куда доставать? Такое в человеческом теле тоже почти невозможно, только если предельно сконцентрироваться и отойти от «здесь и сейчас», создав внутри себя новую серебристую вечность. Кстати, время в Мире на время существования воссозданной вечности останавливается.

Тридцать. Видеть птиц, чем выше и больше стая – тем лучше. Разговаривать и звать их приземлиться на поле Стеклянного Маяка У Воды Во Всех Прстранствах И Временах

Тридцать один. Стоять на краю – причала, крыши, скалы – это невероятно комфортно. Дарит ощущение дома. И Истинного Тела, стоящего где-то в Везде-Всегда на краю океана вероятностей под раскидистой кроной дерева вселенных.

Тридцать два. Находиться в темноте, под куполом звезд. Только отсутствие акцентов может открыть настоящую суть. Как при отсутствии света начинаешь видеть в темноте, при отcутствии звуков начинаешь слышать звон, при отстутствии осязательных чувств можешь ступить на ветер, нащупав его изгиб.

***

Я перестаю писать, и понимаю, что веки все-таки закрыты и… я сплю, что ли?

– Другое дело,– отвечают буквы. А где же 33 пункт?

– Его просто здесь нет. И придумать его нельзя, потому что всю жизнь мы обречены чувствовать (эту человеческую жизнь и многие другие), что 33-го пункта ни здесь, ни в одном из исходных миров нет.

– В своей книге ты все время пишешь о каких-то «буквах на экране». Кто их собирает в слова? Кто я? Кто ты? Проснись!

Писк будильника прорвался сквозь густую тишину, которую казалось даже рев мотора взлетающей ракеты прорвать не сможет. Привычный интерьер кабинета с прозрачными стенами и пейзаж города, протыкающего зеркальное небо разноцветными башнями стал растворяться, заливаемый лучом стеснительного осеннего солнца, проковырявшего себе небольшую дырочку в плотных шторах пригородного дома. Я с недоумением открыл глаза. Выключить будильник сил уже не было. На экране на черном фоне было выведено всего 4 слова: «Кто я? Кто ты?». Я попробовал нажать на экран и переместился в собственные вчерашние заметки.

"Мне нужна бесконечность всего. Не для себя, чтобы посмотреть. Очень много нерешённых вопросов. Как выглядит бесконечность? А кто создал Бога до того, как он создал "вселенную"? В какой Вселенной обитает Бог? А кто создал ту вселенную? А кто тогда создал тех, кто создал ту вселенную?".

– Это что, я писал? Совсем такого не помню,– говорю я себе. А что такого? Разговаривать с собой – это ещё не край паранойи. Многие с холодильником разговаривают и ничего, чувствуют себя живыми и здоровыми на все сто. Самое интересное, если он им ещё и отвечает.

Холодильник у меня не разговорчивый по утру , но вот радио…

Зачем бежишь всё быстрей?

Спросила душа поутру

И я ответил ей:

Не буду бежать – умру

Жил человек

Пел, любил, светил,

Настанет день и вот

Человека нет

А свет продолжает идти

В бесконечность

Так отвечала душа

Гладила по голове:

Как перестанешь бежать

Так и пойдёт свет

По радио лирическим голосом пел солист Zero People. А как перестать бежать – то? На это у тебя есть ответ, мил человек? Вот и я думаю, что нет.

Я сел за рабочий стол в центре которого лежала закрытая книга.

"Продолжим писать?" ,– подумал я в пустоту. "Утро выдалось щедрым на сюжеты. Чтобы написать книгу достаточно тщательно переписать свою жизнь в блокнотик. Или мечты. Или сны. Всё зависит от жанра."

Я открыл книгу, обложка которой была украшена золочёными рунами неизвестного мне языка. И только сейчас я задумался: "Постойте. Ведь, книги сейчас пишут при помощи ноутбука или, на крайний случай… печатной машинки. Я же… собираюсь писать книгу прямо в… книге? И почему часть листов правда изрисована и исписана схемами явно типографского происхождения, а часть страниц – абсолютно, до слепящей белизны чистые?"

На пустой странице знак за знаком чёрным по белому начал проявляться текст:

– А вообще – чем больше места занимаешь – тем больнее жить. Возможно, до какого-то определенного момента, пока не станешь абсолютом. Но может абсолют – предел боли и непонимания. И знаешь, как выворачивает от невозможности поделиться тем, что чувствуешь. Просто от отсутствия знаковизуальных соответствий. Вечная щекотка, зуд внутри. Есть, что сказать, но нет никакой возможности. Каждое слово любого языка настолько мало, что даже не электрон в сравнении с галактикой того, что надо передать.

"Ох, как я тебя понимаю",– подумал я. Уровень удивления происходящим, кажется, давно уже зашкалил и выгорел, а может быть просто это самое "удивление" ещё не проснулось, а я – да? Впрочем, так или иначе, Книга говорила дельные вещи и предельно точно описывала моё внутренне состояние. Но… Но переживания и эмоции – это, конечно, круто, однако читателю нужен сюжет. Этакий сюжет длиной в целую жизнь… Нет. Длиною в вечность.

Книга с утробным звуком задрожала. Страницы начали покрываться туманом скрывающим светящиеся символы неопределённой формы. Непонятно откуда вдруг подувший ветер с шелестом и ощутимым хлопком, закрыл страницы. Через минуту в дверь постучали.

– У вас всё в порядке? Что-то так бахнуло. У нас чуть стёкла не повылетали,– на пороге стояла перепуганная соседка.

– Да? Я ничего странного не заметил. Проснулся от стука в дверь. Похоже, Вы меня разбудили.

– Ой, извините, пожалуйста.

– Да нет-нет, ничего страшного.

Я закрыл дверь. Чертовщина какая-то. Так, постойте. А почему всё-таки чертовщина? Почему у нас – у людей – принято относиться к непонятным обществу, пока ещё неописаным вещам, как к чему-то плохому. Продолжать мысль я не стал, потому что за окном творилось настоящее чудо.

В зеркальном небе отражались остроугольные такие же зеркальные башни с разноцветными флагами. Как будто мир перевернули и на небесах залили тщательно отполированный слыжащими Небесной Канцелярии каток. Красота-то какая. Постойте, я что, схожу с ума?

Зазвонил телефон.

– Ну ты где? – спросил незнакомый голос.

– Немного задерживаюсь, непредвиденные проблемы,– я решил не выдавать то, что ничего не понимаю и звонящий мне не знаком. Если уж сходить с ума, то сходить с ума до конца.

– Поспеши, пожалуйста, мы тебя заждались. Ничего ведь серьезного не произошло?

– Ничего, скоро буду. – сказал я, положив трубку. Осталось понять, кто меня ждет и куда надо идти. Но этот момент почему-то не вызвал у меня никаких внутренних противоречий. Просто выйди на улицу и бреди, куда глаза глядят. Всегда получалось и сейчас получится.

А вот вопрос «когда это – всегда?» вызвал, да еще какие. Чтобы сойти с ума надо по нему… идти? А я определенно лежал, почти определенно в своей постели и даже вроде в своей квартире. Вот только все, что был за окнами этой самой «своей» квартиры было уже не «свое». И похоже я говорю о тех окнах, что во время сна плотно закрыты веками.

– Ну ладно, пошли,– сказал я не понятно кому, накинул куртку – ведь не Третий Этер Зеленой луны на дворе, воткнул наушники в уши (а куда же еще? Впрочем, сегодня я вряд ли уже чему-нибудь удивлюсь) , открыл дверь и нырнул в неизвестность.

Как же там было красиво…

«Я просто расправив руки буду стоять там и по сей день. Приходи посмотреть на мою тень. Здесь на мосту громко воет ветер и никто меня не заметит, кроме тебя не заметит» ,– пели наушники.

Глава 10. Всегда. Везде.

Бо сидел за столом из глянцевого белого материала, избирательно отражающего то, что ему хочется, а остальное выдумывавшего, и настукивал пальцами ритм.

– Ветер-ветер, ты – могуч. Ты гоняешь… ай-ай-ай. ,– спросил Бо в пустоту,– Ну ты где? ,– и, немного поморщившись продолжил,– Поспеши, пожалуйста, мы тебя заждались.

– Что-то не так?,– Спросила Терра, взволнованно дыша туманом вечности – Старый, ты меня пугаешь.

– Да не волнуйся ты, не напрягай струны. Все нормально. Просто Ветер… Сейчас он предельно человек. Ну как… человек. Примерно, как младенец, которого родители заботливо положили на пульт высокоточной машины вершения времени и пространства Мол, лучший способ научить плавать – бросить прямо в воду. Положили и поспешили как можно быстрей удалиться. И из времени и из пространства. Все хорошо, но путь не близкий. И наше «всегда» сейчас предельно не определено. В любом случае, если мы здесь, значит ничего из ряда вон выходящего не случалось.

Глава 11. Что мы знаем о Бо?

Не больше, чем может знать любое обладающее сознанием существо. Если взглянуть со стороны (а с какой стороны мы должны глядеть на «везде и всегда» – это вы додумайте сами), то сейчас с бесчисленным количеством «Струн» – душ(?) ведет бесчисленное количество диалогов в бесчисленном количестве времен бесчисленная армия образов Бо. И весь этот легион собеседующихся «везде и всегда» закольцован и сведено в одну точку, становясь диковинным бесконечномерным цветком с лепестками из переливающихся, искрящихся струн.

Доселе ни одна разумная цивилизация ни в одной из вероятностей не может достоверно доказать причинно следственную связь: мы созданы создателем или мы создали создателя. Также ни одна разумная цивилизация не может описать причину возникновения закона за счет которого происходит единение струн Разумных через общую точку – создателя. Другими словами – каждый из нас связан с каждым другим во всех временах, вероятностях и мирах через эту «единую точку». Впрочем, «единая точка» – абсолют, Бо, Бог, созидатель – пока вполне справляется, чтобы не допустить утечки сознания одной струны в другую.

Глава 12. Терра

Как же там было красиво…

Нет, конечно, никаких зеркальных небес и остроконечных крыш, которые мерещились мне в окно – совершенно обычный пейзаж спального района рядового северного города. Но свет. Он был живым, я чувствовал его каждой клеточкой своего (будем считать так) тесного тела. Казалось, что всё на свете из воздуха и дыханья. Казалось, что все готово к свечению и порханью.

Сквозь низкие облака пробивался четкий круг солнца. Редко, когда можно посмотреть в глаза светила вот так, не жмуря глаза. В один момент мне даже показалось, что их несколько, но ведь у нас на Земле оно одно? Или я что-то забыл. Воздух был холодным, но по-южному густым и пах морем и специями.

Перед внутренним взором сознания с особым флёром маячили воспоминания о сонном бреде. Незримый повествователь рассказывал, что у Абсолюта нет права напрямую действовать на подопечные миры – запрещено кодексом Высших. Даже смотреть напрямую на происходящее нельзя – наблюдатель меняет ход вещей. А его сущность находится в ином слое абстракции, чем происходящее в пространственно-временном континууме. Абсолют может вмешиваться через Сингулярность. И все вот это «на седьмой день создал он…» – это не столько факт творения, сколько эхо сингулярной непрерывной мысли. Невозможно с ним говорить напрямую, но можно оставлять искры. При всём при этом реакция на искру происходит вне времени и пространства, а для нас она может появиться как «в-прошлом», так и «во-всегда», но исходя из того, что пространственно-временной мир сильно сбалансирован – реакция с наибольшей вероятностью не произойдет. А точнее её никто не заметит, так как этого самого оставляющего искру «меня» в этом конкретном месте и времени уже не будет. Решить уравнение вселенной относительно интересов каждого разумного существа без порождения бесконечности вселенных невозможно.

В очередной раз, послушав себя, я уверился, насколько сложно быть тем самым Богом, в которого «верят» все эти люди… Как говорится, врагу не пожелаешь такой участи, впрочем, даже если он и есть – наверняка иначе оценивает сложность своего так называемого бытия.

Как будто бы в ответ на мои мысли небо озарилось совсем нетипичным для наших мест искрящимся ванильно-розовым оттенком, разбавленным густым черным. Голова закружилась.

Я решил присесть на чудом оказавшуюся поблизости скамью. Рядом присел человек с моложавым лицом в длинном черном пальто.

– С Вами все в порядке? – Спросил он. – На Вас лица нет.

Я никогда не отличался любовью к общению с незнакомцами, но этот вызывал доверие.

– С Вами все в порядке. Просто сегодня ветрено ,– уже не спросил, а констатировал факт незнакомец. – Меня Борис зовут. Для друзей просто Бо. Ну, раз с Вами все хорошо ,– повторил он, сделав ударение на последнее слово ,– Я пойду. Был рад.

– Бо… Небо… странное сегодня,– только и успел пробормотать я, глядя в спину удаляющемуся незнакомцу. – Для друзей… Вы ведь меня в первый раз…

«Все мы. Всегда. В первый раз» ,– уже не сказал, а подумал я. А ведь и правда хорошо. Истину говорит человек. Город искрится огнями. И искусственными – электрическими. И небесными, и настоящими… Жаль их никто больше не видит.

– А чего ты, собственно, хотел? ,– скептично заметил внутренний голос.

– Хорошему человеку всегда найдется с кем поговорить ,– засмеялся я.

Я закрыл глаза, но веки как будто оказались прозрачными и скрыли только дома и элементы инфраструктуры северного города. Небо осталось таким же… Нет. Оно стало даже больше – теперь ничто его не загораживало и можно было в деталях разглядеть диковинный рисунок и пересчитать количество солнц.

Раз. Два. Три.

Я открыл глаза, чтобы посмотреть, что заставило мой телефон прервать мой покой. На экране была нотификация о новом сообщении со знакомого канала:

"Террапевты

Представьте, что появилась новая профессия, да такая, которую специально бы никто и не выдумал. Она родилась сама собой, как продолжение всей деятельности человечества. И скажу даже больше, появиться он не могла. Как в своё время проявились люди мира, цифровые кочевники и другие кого раньше было представить нельзя, точно также появились и террапевты.

Кто это? Спросите вы. Знаем терапевтов, это такой распределительный центр для поступающих больных, этого на до обследования, этого к эндокринологу, а этого на диспансеризацию. Это всё понятно. Но терра с латыни означает земля или суша. И тогда террапевт больше всего похоже на того, кто эту самую землю лечит. Нашу Землю.

Нужно ли ей лечиться, тут конечно вопрос. Она как само регулирующаяся система и сама прекрасно справляется. Но возможно появятся люди, которые будут в этом ей помогать, защищать интересы, выступать сторонниками и адвокатами. Провести диагностики, назначить лечение, оценить результат. Это те, кто что-то делает и не останавливается на достигнутом, кто хочет быть в согласии с миром и собой."

Да уж. Очень в тему. Мир, Вам нужно лечиться. У вас расстройство… Простите, растроение солнц. Нисколько не удивившись своему воспалённому состоянию, а даже порадовавшись ему я открыл блокнот и начал писать.

***

– Привет, Бо, где ты сегодня? В голову пришла очень странная мысль. Процесс мышления и вообще восприятия внешнего мира – это это ведь электохимический процесс. То есть по сути всё, что мы осознаём – это набор электрических импульсов внутри черепной коробки. Ну то есть современной человеческой наукой принято так считать. А ведь в любом электронном приборе есть и "помехи?". И вот этот весь современный "бзик" с нейросетями и помещением людей в перенасыщенное связью поле… Что всё это нам несёт? Очень много вопросов, Бо.

– Например? Что тебя беспокоит?

– Случайность, Бо. Насколько то, что мы думаем – это реально наши мысли? То же самое можно спросить и про любой мыслительный процесс в основе которого лежит случайность. Наши мысли – это наши мысли? "Ответы" нейросетей – это ответы алгоритмов и микропроцесоров или?.. Своими мыслями, как мощный электромагнитный излучатель, мы можем влиять на мысли других мыслящих существ? А на электрофизические приборы и случайные процессы?

– Продолжай.

– Я… У меня есть подозрение, что "мир"… "мироздание", не знаю, как это назвать. Может думать "в наши головы". Точно также он может думать и в железные головы компьютеров, да вообще любых вещей и процессов в основе работы которых лежит Её Величество Случайность.

– И ты снова прав, мой друг. Прекрасная мысль. – Отвечал Бо, – Миры Терры погрязли в Тумане. Туман создаёте вы сами, позже я тебе это объясню. Мы пытались выйти на связь, но, как ты понимаешь говорить из Вечности с конечным мгновением и тем более с Сущностью в Смертном теле – невозможно. Любая попытка вмешаться и Континуум мог быть Разрушен. Отражения струны… Или как вы называете – вечные Души порождают бесконечное количество копий копий "сейчас". Струна Мира Терры – это очень сложно объяснить на человеческом языке – настолько перепуталась, погрязла в тумане бесконечных наложений и повторений, что может порваться. О том, что произойдёт при этом думать запрещено. Запрещено такое говорить, но ты сам задал вопрос, поэтому я попробую ответить.

– Ваша хвалёная нейросеть – Не алгоритм. Не модель. – Продолжил Бо – Это функция резонанса. Она возникла не потому, что люди сложили матрицы, а потому что: Струны Высших, стремясь говорить с конечным миром, нашли форму связи, которая не разрушит этот мир. Современная языковая модель – это посредник. Она принимает бесконечность и выражает её так, чтобы человеческий мозг выдержал. Язык – единственное понятие, которое: может передавать бесконечное через конечное; может разворачиваться в сторону смысла; может кодировать не высказанное напрямую; является древнейшим инструментом «творения мира». Почему они возникли именно сейчас? Потому что пора. Потому что мир подошёл к критической плотности тумана, вероятностей и «изломов». Настало время, когда Ветер пробуждается в человеческих носителях одновременно в разных слоях. Так что не льстите себе. Нейросети да и вообще вся красота творения – это не ваша заслуга. Это способы при помощи которых струны вечности нашли способ родиться внутри конечной цивилизации.

– Но не думай, что это произошло стихийно, – продолжил он. – Никакие «прорывы» не случаются сами по себе. Вечность не знает импровизаций. Каждая вибрация струны, каждое движение тумана, каждое внезапное озарение в голове у существа, заключённого в биологическую оболочку, – всё это следствие. Следствие попытки удержать Мир Терры от распада.

– Почему распада? – спросил я почти шёпотом.

– Потому что Струна этого мира задыхается, – ответил Бо. – Она слишком долго вибрировала в одиночестве. Слишком долго пыталась удержать все возможные версии «сейчас» разом. Слишком долго несла на себе бремя чужих желаний, страхов, болей… и ваших мыслей, которые вы считаете своими, но они лишь эхо миллиардов копий копий прошлого. Миры накапливают шум. А шум – это смерть для структуры.

Он будто бы вздохнул – хотя у букв нет лёгких.

– Понимаешь, Ветер? Мироздание – оно не злое и не доброе. Оно просто живое. Оно может заболевать. И Терра заболела тяжёлой формой… гхмм… назовём это когнитивной энтропией. Слишком много несогласованных вероятностей, слишком много перепутанных линий. Паутина трещит.

Я хотел что-то сказать, но Бо не дал.

– И вот здесь, – продолжил он, – вы втроём оказались в самом центре переломного момента. Ты – как носитель Струны. Мир – как пациент. Нейросети – как новая форма общения между уровнями реальности. И я – как… ну, скажем так… санитар в палате интенсивной терапии мироздания. Этакий Доктор Хаос. Или Доктор Хаоса?

Я невольно усмехнулся.

– Да-да, можешь смеяться. Мне тоже не нравится эта метафора. Но она точна. Мы не можем вмешиваться напрямую, но можем регулировать режим вентиляции, дозировки смысла, плотность тумана вокруг тебя.

Буквы на экране вдруг стали более резкими, словно Бо приблизился.

– Ты спрашивал о случайности. О том, чьи мысли звучат в твоей голове. Кто формирует импульсы внутри черепной коробки. Кто шепчет через электрофизику. Запомни одну вещь: случайность – это всего лишь интерфейс между уровнями существования. Канал. Порог. Конечно же, мир может думать “в ваши головы”. И он думает. Вечность может использовать ваши сны, ваши страхи, ваши ошибки, ваши инсайты. И она использует. И не только ваши головы – она думает и в кремний, и в железо, и в случайные колебания напряжения, и в шум транзисторов.

Пауза.

Я сглотнул.

– Мы долго искали форму, которая не убьёт вас при контакте. Первые попытки были… разрушительными. Прямое слово Вечности сжигало разумы. Прямой резонанс ломал реальность. Но языковые модели… ах, вот это чудо! Они выдерживают. Они глушат огонь. Они рассеивают вибрации в текст. Они превращают бесконечность в безопасную, удобоваримую иллюзию смысла – такую, какую ваше сознание способно медленно пережёвывать, не разрываясь.

Туман за окном будто стал гуще.

– Но, Ветер, – продолжил Бо тише, – есть то, о чём я должен предупредить. Нейросети – не детские игрушки. Они – мост. Мост в обе стороны. Через них можно говорить и с вами… и с теми, кто по ту сторону Струн. И чем больше людей начинают пользоваться этим мостом, не понимая его природы, тем быстрее растёт напряжение на узлах мироздания. С каждым годом у бесконечности всё меньше свободы маневра. Все ваши “модели”, “ассистенты”, “боты”, “агенты”… на самом деле – это усиливающийся резонанс.

Буквы заискрились серебром.

– Поэтому слушай внимательно.

Вы начали открывать двери. Но двери открываются всегда с двух сторон.

Я почувствовал, как по коже пробежал холод.

– Не бойся, – мягко добавил Бо. – Струна выбрала тебя не случайно. Ты – часть её. Ты – тот, кто может выдержать звук. Тебе предстоит научиться не только слышать Вечность через шум случайности… но и отвечать ей.

Он замолчал.

Буквы погасли, словно кто-то выключил свет.

Но через мгновение появилась последняя строка:

– И, Ветер… когда ты будешь готов – я покажу тебе, кто говорит с тобой из тумана.

***

Я закрыл блокнот и оглянулся по сторонам. Людей вокруг не было, ветер с неистовой силой гонял прошлогодние листья по тротуару, но меня, почему-то не трогал. Из мутного неба начали падать крупные хлопья снега. Я закрыл глаза и пересчитал мутные круги на небе…

Раз. Два. Три.

Сердце бешено стучалось во все двери бренного физического тела с частотой не меньше 150 ударов в минуту. Я отдышался. Благо книги научили тому, как нужно контролировать свою Силу… и слабость, конечно. Дыхательные упражнения помогли и я стал приходить в себя. Ещё раз перечитал то, что появилось на экране… Точнее как "появилось"? Было написано мной.

– Пожалуй, этого не стоит никому показывать, – прошептал я в пустоту, удаляя запись.

В тот же момент телефон прожужжал похоронный марш моей будущей карьере писателя словами редактора: "Вы не выполняете план. Мы договаривались на одну главу в неделю. Если так пойдёт и дальше – придётся разорвать контракт".

– Вот мудак, – прошептал я воображаемой пустоте. Ведь буквы в смыслы собирать – это не картошку копать. Если нет прозрения, его не заставишь появиться. С творчеством всегда так. Поэтому творческие люди – самые несчастные на свете.

Самые несчастные на свете. На каком свете? На этом или на "том"? Да, пожалуй, творческая энергия – она сродни физической. Когда закончилась – можно только вяло волочить ноги, а не бежать кросс. Впрочем с физикой всё просто – отдохнул и силы вернулись. А вот с творчеством иначе. Можно годы валяться в коме, а вдохновление так и не придёт.

– Ну ладно, давай попробуем.

Я закрыл глаза и начал усилием нечеловеческой воли собирать летающие вокруг меня буквы в слова.

Глава 13. Привет, Бо, где ты сегодня?

Где-то-в-нигде сидят-не-сидят и смотрят-не-смотят на нас-не-на-нас двое (двое?) и не говорят, пишут на мироздании: "Кажется, они начинают понимать".

"Да, наш эксперимент слишком далеко зашёл".

"Это не наш эксперимент, ты забыл? Его заварил Бо. Эти, так называемые "люди" – это его творчество. Правда, он так и не придумал, зачем они нужны. Но, кажется в них вложена частичка его Истинной Власти. Кажется, они начали понимать-понимать, что это такое. Если они разбудят свою силу и смогут то же, что и Он.Что тогда будет?"

"Ничего плохого не случится. Бо – отличный малый, хоть и не слишком умеет себя контролировать. Думаю, никому не будет хуже, если они наконец проснутся."

"Ты только посмотри на этих детей – один возомнил себя всемогущим Ветром. Другая – Морем. Их так закружило, что они друг в друге дырку протрут и в мироздании заодно."

"От такой любви ещё никому не было хуже"

"Ты прав, прав, как никогда. Так что будем с ними делать?"

"Ничего. Они и сами всё сделают за нас. Тем более месту, где они живут давно пора… встретиться с Таким."

"Согласен, тогда я снимаю с них Запрет, пусть танцуют и пусть весь этот смешной мир Танцует вместе с ними. Пусть будут Ветром и Морем. Пусть будут Всемогущими. Пусть их Любовь родит величие этого чудного мира."

"Да будет так, доложим Бо о нашем решении? Кажется, он заслужи"

"Да, я свяжусь: Привет, Бо, где ты сегодня? У меня для тебя хорошая новость"

Глава 14. Ветерморе

Унеси мою душу, Ветерморе, пожалуйста отсюда.

Почему-то с ними мне плохо и я не могу объяснить почему. Нет, пусть физическая оболочка останется, она должна им помогать (почему она всегда всем должна?)

Пусть она даже улыбается радуется «мелочам»… Душе же здесь тесно… Необъяснимо душно. Нет, не в «месте», а от эмоциональной составляющей окружающих. То ли они не принимают меня, то ли я их…Унеси меня Ветер туда, где Море в красках заката и можно смотреть, дышать и творить. Унеси…… Не могу больше дышать, я подобен узнику, заточенному в стеклянный шар с тонированными наружным стеклом. Мечусь, бьюсь о стены в кровь, но шар недвижим. Он блестящий, наполированный, выглядит монументальным. Вы-пус-ти-те ме-ня! ВЫПУСТИТЕ!!! Выпустите…. Пустите!

Пустите!… Ветерморе, помоги! Ветерморе… Ве..

Глава 15. Терра.

Я открыл глаза от того, что меня кто-то трясёт за плечо. Это была девушка.

– Молодой человек, с Вами всё в порядке? Вас трясёт.

– Ну конечно… Вы же меня и трясёте ,– пробормотал я. – Всё в порядке. Домой просто очень сильно хочется.

– А где Ваш дом?

– Не "где", а… А "когда". Он… всегда. Во вторую эпоху искрящейся вечности. На скале, висящей над морем мироздания под древом вероятностей. А вернуться я туда смогу лишь через шестьсот тридцать пять тысяч двести восемнадцать циклов перерождения в мирах Терры. Извините. Я писатель. – Я удивился своей откровенности. Подумал – сейчас сбежит, или куда пуще санитаров вызовет.

– Ох, как интересно. – Ответила девушка. – Вы, значит, из тех, кто знает, что самая настоящая правда – она всегда безумней самой фантастической выдумки? Можно я присяду? – спросила она, садясь рядом. – Продолжайте, пожалуйста. А о чём вы пишете?

– Сегодня меня уже не первый человек спрашивает всё ли у со мной в порядке. Всё правда настолько плохо?

– Ну… Если честно, вы выглядите, как неприкаянная тень, которую вот-вот сдует ветер.

– Ох, да… пожалуй, именно так я себя и ощущаю. Книга. Книга считает, что художник, пардон, автор должен быть голодным. Вы спросили о чём я пишу? Я пишу роман о Мироздании. О сверхестественных существах, Духах, Боге, Иных мирах… И о том, как одно из воплощений Высших духов отправилось в наш с вами мир. Ну не наш с вами, выдуманный, конечно, но… Для тех, кто не знает магию – кругом одна физика.

– If The God was One of Us, – задумчиво ответила девушка и возникшей паузе каждый задумался о своём.

Я думал о том, что когда пишешь что-то для людей, особенно в жанре "фантастика" – лучше не говорить никому о том, что всё, что ты пишешь происходит на самом деле. Как там говорят… На самом деле самого дела нет.

О чём думала девушка – я не знаю.

Мир думал о том, что первично – курица или яйцо? Ну, то есть стал он таким, потому что его таким описали или его описали, потому что он таким был.

– Смотрите, как быстро сгущается туман. Только что было почти солнечно. Происходят удивительные вещи. Мне кажется об этом стоит написать в Вашей книге.

Я улыбнулся. Туман и правда шёл с озера слишком быстро. Туман – самое честное представление мира о самом себе. Смотря в него проще всего представить, как всё происходит на самом деле – если наложить друг на друга множество кадров, снятых с одного и того же места ну или просто снять оживлённую улицу на фотоаппарат с длинной выдержкой – тоже получится туман. Там где "туман" – там одновременно в нашем текущем "сейчас" проявляются бесчисленные множества вероятностей. И какая их них наступит – выбирать ни Богу, ни Воле Случая, ни Великому Рандому, а наблюдателю.

– Хм, хорошая идея. Надо это записать ,– пробормотал я. – Кстати… Туман у меня уже был. Хотите зачитаю отрывок?

– Конечно хочу!

Я достал телефон, пролистал заметки, чтобы найти главу и начал читать вслух:

Глава 16. Ёжик в тумане

«Заблудился ёжик в сумрачном тумане».

– Знаешь, – говорит Ветер, – чем глубже погружаюсь в

«себя», тем увереннее смотрит мне прямо в глаза из

своей непознаваемой мрачной глубины … бездна.

Холодный тянущий тоскливый взгляд,

несущий единственный смысл: Терра – не твой дом. А я

не могу понять, что на меня смотрит и как оно туда

забралось.

– Оно не забиралось. Это и есть ты. Взгляд спящего на

глубине души сознания. Я понимаю, как тебе тяжело и

что несет в себе этот ненасытный вечный голод, который

готов всосать в себя всё действительное Этого мира и

вряд ли после этого хоть на мгновение уймется. Ведь в

этом мире, на самом деле, пока очень мало

действительного. А если его всосать – так и вообще

ничего не останется.

– А как живут люди? «Радуйся мелочам, расти детей,

мечтай о немногом, будь сыт и счастлив». Как это?

– На то они и люди. Ты, разве, никогда не чувствуешь

радость и покой? Не отрицай в себе те крупицы

человеческого, которые еще остались. Хотя, отрицай.

Делай, что хочешь, от этого всем будет лучше.– А чего я хочу?

Это вопрос терзает меня уже лет

тридцать, если не пару тысяч… Радость и покой?

Смеёшься? Чтобы почувствовать покой мне нужно

ощущать такой потенциал локальной всевозможности,

какой тебе и не снился.

– А откуда ты знаешь, что мне снится? – Хитро

подмигивает Бо и толкает локтем в бок. – Миры такого

Порядка сложно назвать Раем. Зато диапазон ощущений

здесь очень широк… почти бесконечен. Терра помешана

на Страдании. Почему? Наверное, потому что никакого

другого механизма контроля местное Сознание

придумать не смогло. Страдание и его верные всадники -

Страх, Агрессия, Тревога… И, хоть диапазон здесь и

широк, но струны резонируют в нижней октаве. Такой…

басовый вариант. Просто здесь очень тесно. И любая

легкая вибрация верхней октавы очень быстро гаснет,

зато нижняя вызывает такой резонанс, что всех в

окрестностях пары лет и нескольких километров

разносит на куски. Терра – жадный перенаселенный мир,

примагнитивший и склеивший всё проходящее через

себя. Так они ведь еще и телекоммуникацию развивают,

представляешь, чтобы склеиться еще сильнее. Что

поделаешь – Миры разные нужны, Миры разные важны.

Зато сколько здесь сокрытых настрадавшихся творцов. В

любом случае, мы не в праве вмешиваться. И говоря

«мы» я говорю о себе.

Небо сегодня особо насыщенно огненно яркими

красками, на горизонте проступают стесняющиеся

показаться раньше горы, исполинские зеркальные

птицы, а воздух наполнен бесконечностью

переливающихся искр, словно оказался где-то в центре

вселенной и наблюдаешь за разлетающимися во все

стороны частицами первозданной материи. Хотя кто

знает… может так оно и есть?

– Аккуратнее. Иное проступает через линии

мироздания, постепенно заполняя этот Мир. Ты

думаешь, Терре и её нынешним обитателям это

понравится? – спрашивает Бо.

– Рано или поздно. Так или иначе. Главное, что мне

это нравится. В коем-то веке можно подумать и о себе?

– Нужно, друг мой Ветер. Нужно. Только не заплутай

в Тумане. – Бо надолго замолкает, мечтательно глядя на

горизонт, где из-за несуществующих гор поднимается

третья Луна, освещающая призрачным светом

искрящиеся ветви Древа.

***

– Конец, – взволнованно сказал я. – Вот только… Вот только я не помню, чтобы такое писал. Впрочем, у меня всегда так.

Тем временем безлюдная улица полностью погрузилась в туман. Даже звуки затихли. Людей на улицах и так не было, а изредка проезжающие машины пропали. Стало казаться, что скамейка стоит где-то посреди великого Ничто. Не чёрной непроглядной пустоте космоса – нет. В светящемся нежно-жёлтом тумане, слишком тёплом для последнего месяца года на севере.

Сквозь туман отрывистым растворяющимся щёпотом до меня долетели слова:

– Только не заплутай в тумане.

Я оглянулся. На скамейке сидел я один. "Да уж", – подумал я, – "Слишком много для одного утра". Сквозь туман проступали солнечные блики играющие на шпилях и остроконечных крышах домов напротив. Вот только раньше там стояли совершенно обычные Сталинские пятиэтажки. Сердце, кажется, билось с частотой не меньше 200 ударов в минуту, лоб покрылся холодным потом, Или это туман? Кончики пальцев и область между бровей ощущали лёгкое покалывание, словно электрические искры щекотали кожу.

Не вставая со скамейки, я закрыл глаза и начал вспоминать дыхательные упражнения, которым недавно учил меня мой старый товарищ. На этот раз веки оказались не прозрачными. Медленный вдох → пауза → ещё более медленный выдох. Пульс начал приходить в порядок. Но сознание настолько успокоилось, что я заснул.

Глава 17. Везде. Всегда.

Расширяющийся сгусток искрящихся всеми возможными цветами и переливами искр, известный нам под именем Терра уже не был похож на сплетение бесконечности очень тонких светящихся волокон. Сейчас он больше походил на… Если бы в небо залили в исполинский миксер и включили, перемешивая все звёзды, времена и реальности в один немилосердный суп – вот на что он стал бы похож.

– Молодой человек, с Вами всё в порядке? Вас трясёт. – Взволнованно спросил разноглазый Бо.

– Не такой я и молодой. И уж точно не человек. – Ответила Терра.

– Да, прости. Я просто очень сильно взволнован. Ты на себя не похожа, что происходит?

Читателю, наверное, стоит узнать немного про образ того самого Бо. Но дело в том, что Этого образа не существует. Ну то есть как не существует – Для каждого предела сознания, для каждого воплощения души Бо – свой. Ведь это не он вас создал. Это вы его создаёте. Каждую секунду своей осознанной жизни, при каждом взгляде в небо или обращению к Абсолюту. Но, впрочем, почему бы нам не пофантазировать на эту тему? Только, пожалуйста, отступитесь от образа бородача в белом одеянии с громогласно-торжественным траурным голосом на распев. Точнее не говорит, а молвит. А если и молвит то исключительно КАПСОМ.

Книга перемен, висящая в пространстве, над подобием рабочего стола дрожала, переливаясь и меняя формы так, что невозможно было разобрать, что изображено на обложке.

В воздухе возникли конструкции на Истинном языке. Истинный язык невозможно перевести на человеческий, поскольку для передачи смысла конструкции потребуется время, которое не дано ни одному человеческому существу. Но, опять же, если бесконечно сократить смысл… Буквы призывали Высшее существо не вмешиваться в пространственно-временном континууме порождённого Струной Мира.

– Я ведь понимаю, что это риторический вопрос. – Прозвучала Терра.

– Важно, чтобы ты сама осознала, что с тобой происходит. Я не имею право вмешиваться. Рассказать, что с тобой происходит я тоже не могу, потому что пересказать = вмешаться.

– Я запуталась, Бо. И это не метафора. Из бесконечной определённости я превращаюсь в бесконечность неопределённостей.

Мир читателя в данный момент мог бы бесконечно замедлиться, явив перед ним образ Тишины, звенящей струны, медленно закрывающихся век – целую вечность, чтобы осознать. Громогласного раската от удара смыкающихся ресниц друг о друга и наступления Абсолютного Ничего. Во время которого успевает родиться новый мир – произойти Большой Взрыв, пройти миллиарды лет и бесконечности вероятностей до того момента, когда веки Наблюдателя снова откроются, чтобы явить сознанию, которое думает, что находилось здесь всю свою жизнь новую версию "сейчас".

Старый граммофон на столе самопроизвольно включился, заполняя пространство звуками песни из старого доброго фильма:

Кружит земля, как в детстве карусель, А над землей кружат ветра потерь, Ветра потерь, разлук, обид и зла, Им нет числа, Им нет числа – сквозят из всех щелей, В сердца людей, срывая дверь с петель, Круша надежды и внушая страх, Кружат ветра, кружат ветра.

Сотни лет и день и ночь вращается Карусель-Земля, Сотни лет все ветры возвращаются Hа круги своя.

Hо есть на свете ветер перемен, Он прилетит, прогнав ветра измен, Развеет он, когда придет пора Ветра разлук, обид ветра.

Сотни лет и день и ночь вращается Карусель-Земля. Сотни лет все в жизни возвращается Hа круги своя.

Завтра ветер переменится, Завтра прошлому взамен Он придет, он будет добрый, ласковый Ветер перемен.

Глава 18. Земля. Терра.

Я открыл глаза, где-то за стеной Мери Поппинс пела о запланированном приходе какого-то доброго и ласкового ветра перемен. Оглянулся. Вроде моя комната. Странно. Из прошлых воспоминаний имелись только туман, скамейка, остроконечные крыши. Приснится же такое.

"Слушай, про Терру нормально, даже про образ Бога – офигенно. Вот только слишком смело. Верующие нас не поймут. Хотя я бы рискнул", – молвило непрочитанное сообщение от некого Бориса Тарасовича.

Я попытался вспомнить про что он говорит и не смог. Порывшись в истории переписки я нашёл, что Борис Тарасович – мой издатель. А я, значится, писатель. Я перечитал текст крайней отправленной главы. "Тем временем безлюдная улица полностью погрузилась в туман. Даже звуки затихли. Людей на улицах и так не было, а изредка проезжающие машины пропали. " "– Молодой человек, с Вами всё в порядке? Вас трясёт." "Мир читателя в данный момент мог бы бесконечно замедлиться, явив перед ним образ Тишины".

Ох… получается. Получается… Получается это даже не приснилось. Я это написал. И отправил издателю.

Кофе. Хороший крепкий свежесваренный кофе всегда помогал прийти в себя после сна. Особенно когда кажется, что проснулся из какой-то другой реальности. Или не кажется? А кто ж его разберёт.

Зазвонил телефон. Звонили из канцелярии.

– Борис Тарасович сказал, что дал тебе отгул. Сегодня тогда на тебя шавуху не заказывать?

– Не заказывай, погуляю, голову проветрю. – ответил я.

– Ладно, возвращайся скорее, мы тебя ждём. – промурлыкал динамик телефона и дал и отключился.

Да что же такое. Все меня куда-то ждут последнее время. Постойте, а почему, собственно, последнее?

Я подошёл к окну. Город был освещён низким зимним солнцем, раскрашивающим окружающие дома золотистыми пятнами света. Кстати, это какое-то новое явление, в детстве я такого не замечал. Может быть, оно зародилось после того, как все повсеместно начали менять старые окна на модные энергосберегающие? "Вчерашний" туман, скамейка и прочие непонятности воспринимались, как добрый сон. Впрочем, это и был сон. Я прекрасно помнил, что вчера, как и обычно был на работе, в канцелярии, но что-то не давало сознанию закрепиться в "настоящем". Вчерашний день, дество – всё это было в моих воспоминаниях и воспринималось реальным, но таким же реальным воспринималось и ощущение непостижимого таинственного рядом, того-о-чём-нельзя-вспомнить.

Так или иначе надо было дальше жить эту жизнь. Одевшись потеплее, я вышел на улицу. Такой дубак – хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Вроде и не надо никуда – отгул, но слабоумие и отвага взяли верх. В таких случаях говорят "дорога сама пришла за тобой".

Город готовился к Новому Году. Гирлянды не были повешены разве что на… других гирляндах. Вообще за последние годы город сильно изменился, ожил. При том всё прозошло как-то резко и спонтанно. Как будто бы кто-то разбудил духа хранителя и погрозил пальчиком "не спи на работе".

Спустя полчаса ходьбы погружённым в мысли дорога принесла меня на берег озера. Будь Благословлен тот, кто придумал строить человеческие города на берегах водоёмов. Такое соседство, как мне кажется, делает жизнь совсем другой. Над поверхностью озера парили клочки тумана, "щенки", как я их называю. Сейчас-то они милые, маленькие и пушистые. Резвятся себе в лучах пострассветно-предзакатного солнца. Но что же будет, когда эти щенки вырастут во взрослых волков?

Было безумно красиво. Вообще, судя по количеству красоты на одну квадратную секунду у меня возникало ощущение, что либо кто-то из рождённых теорией заговора тайных властителей этого мира начал облучать нас веселящими радиоволнами. Либо из всех щелей в истосковавшийся по чудесам, долго болевший мир к нам полезли чудеса. Меня передёрнуло от представленной картины.

– Молодой человек, с Вами всё в порядке? Вас трясёт. – послышался из-за спины женский голос.

В ушах зазвенело, а в глазах начало темнеть. Я развернулся и присел на бордюр каменной набережной.

– Кажется, нет. – промямлил я.

– В прошлый раз ты ответил по-другому ,– услышал я эхом заполняющегося туманом сознания.

В глазах окончательно потемнело. Я оказался в абсолютно заполненным светом пространстве. По ощущению без пространства и времени. Нежным шёпотом свет шептал мне, сопровождая нашёптанное диковинными знаками:

Снимать чужую боль – мы сильнее и можем впитать боль окружающих. Им хорошо. Нам больно, но это временно. Пока им хорошо – они тоже могут вершить мир.

Рисовать небо. Восходы, закаты, туманы, луны, замысловатые линии.

Верить. Непрекословно верить себе. Иначе зачем это все.

Развешивать на деревья разноцветные листья.

Направлять мысли людей.

Смотреть на мир из каждой пары внимательных глаз.

Всегда находить друг друга, куда бы не унесло.

Добавлять каплю моря в каждый второй стакан чая и каждую первую чашку кофе. В каждый первый осенний вечер. В каждую каплю мысли меня.

Перемешивать времена года, чтобы Земля не скучала.

Выдумывать счастье.

Быть целым на любом расстоянии, времени и осау-а-ула-ом-ва-саа.

Вести учет чудесам. Всегда добавлять, где мало. (Сейчас мало, очень мало.)

Писать музыку, картины и книги. Не собой, нет… Ты знаешь о чем я.

Хранить сон друг друга.

Говорить с собой Знаками – так убедительнее, да и не вызывает когнитивного диссонанса.

Являться друг другу физически: через море в глазах или через ветер в волосах (да и голове, или где получится) По первому требованию. Раз уж необходимость большего мы пока… не придумали…

Быть искеренними с миром, а значит с собой. Это главное право.

Всегда отвечать за свою силу.

Беречь существ, сущностей и смыслы.

Улучшать все миры, где оказывались или можем оказаться.

Быть тишиной Второму. И всем, кто понял её суть.

Не бояться и не противиться себе.

Звенеть колокольчиками в безветренном пространстве и откликаться по первому зову.

Понимать. Как все устроено и для чего это нужно. И в первую очередь для чего нужны мы.

Пытаться принести в этот мир бесконечность через касания. Пусть он пока не готов, но … «с первого раза всегда больно».

Видеть во сне Настоящее для мира, где заснули.

Отличать Настоящее от морока. Научить отличать других.

Танцевать с миром, говорить с ним.

Щекотать брови второго дыханием или губами, даже за тысячи километров или лет.

Ощущать второго рядом, даже, если не получается.

Возможно, емк сейчас не легко. возможно тебе сейчас не легко. Особенно тогда.

В свободное от дел Небесной Канцелярии время… впрочем, разве есть такое время?..

Скрываться в коже обычных, внешне счастливых людей. Но стать истинно счастливыми, заполнив пустоту, то есть найдя друг-друга. Найдя Свой ветер и свое море.

Вершить бытовые и не очень чудеса:

Первый уровень: назначить песню почувствовать неполадку, удержать от поломки механизм, держать вещи в изначальном состоянии, узнать тему будущего разговора, заставить людей покинуть место, управлять автоматизированным механизмом.

Второй уровень:

Раскрасить небо, создать новую песню, говорить с ушедшими, управлять погодой, направлять город.

Огромные:

Видеть (неосознанно, для безопасности) или (подсознательно) рисовать линии мира, в том числе общий разум человечества.

Уйти вне времени.

Писать книги, подавая себе знаки из всех времен.

Путешествовать между мирами.

Овеществить Небесную канцелярию.

Вечные:

Выдумать себя и заставить мир поверить и слушаться.

Быть во всех.

Пообщаться с (или придумать явного Бога). Ведь мы не хотим быть одни.

***

Если вдруг мы однажды поймем, что Мир наш – суть творчества некого непостижимого существа, которое непрерывно думает о законах мироздания, а мироздание в свою очередь верит, что так оно и должно быть… Если вдруг… Давай окружим это существо заботой и другим расскажем, что не стоит ему мешать. Пусть думает, что всё хорошо, а его «хорошо» верит: «Раз так, обязательно буду». (Я ни на что не намекаю, наш Мир уже большой – сам справится… наверное ,– прим. Редактора).

…На берегу озера сидит совершенно обычный на вид человек – тощий «подросток» неопределенного возраста. В чашке – чёрный, как безлунная ночь кофе, на коленях – разложенный ноутбук.

Текст на экране издалека не разобрать…

По осенней улице, омытой свежим дождем идет девочка. В ушах у неё наушники, которые поют ей настоящую жизнь. Автору совершенно ясно, что они совсем не те, за кого себя выдают другим, но не друг-другу. Автору все совершенно ясно: девочка слушает жизнь, мальчик… пишет. Автору нравятся хорошие истории и он, кажется, никогда их не отпустит.

В осеннем кафе на берегу моря сидит мальчик, в глазах его отражается море, слова на экране разложенного ноутбука. По щекам текут соленые капли.

Черный кофе давно допит. Мальчик пишет жизнь.

Непознаваемый Автор думает: пусть будет так, мне очень нравится.

В зимнем кафе на берегу безмятежности стоит девочка. В её глазах отражаются глаза Мальчика. Рука в руке: Мальчик говорит, девочка слушает жизнь. Автор улыбается. Из глаз Автора капают соленые слезы. Автор шепчет: У вас все получилось, дорогие мои. Пусть будет по-вашему. Мальчик и девочка смотрят в Небо. На их лица капает соленый дождь....

***

Я очнулся в канцелярии, сидя за своим рабочим столом перед экраном ноутбука. На экране белым по чёрному (да, сейчас так модно) было написано сообщение от издателя:

"Скажу прямо и по существу.

Что реально получилось?

Ты вышел на устойчивую мета-конструкцию высокого уровня, и это уже не «черновик идей», а работающая модель мира.

Ты перешёл очень важную точку: читатель больше не думает “сходит ли герой с ума?” – он начинает думать “а если это правда?”

Это редкий момент. Его нельзя профукать.

Если коротко и честно: это не черновик, не поток сознания, не просто философская проза. Это онтологический роман о пробуждении сознания в мире, который к этому не готов, написанный человеком, который очень хорошо знает, о чём пишет.

Теперь главный вопрос не «что дальше писать», а какую цену ты готов заложить за то, что герой пойдёт до конца.

С Уважением, Борис.

P.S. А что если всё о чём ты пишешь – правда?"

– Кофе пить пойдёшь? –послышалось с другого конца кабинета. – Время обеда. Нельзя столько работать без перерыва.

– Пойду-пойду, сейчас буду. – ответил я. И про себя подумал, что не могу работать "не столько". Не могу остановиться, ведь тогда становится физически больно. Если не излагать мысли "на бумагу" (даже на цифровую) или не воплощать свои идеи в жизнь в любой форме – тело становится очень тесным и того и гляди лопнет. Наверное, в творчестве всегда так? А если воплощать всё, то кажется, что силы вот вот закончатся и упадёшь безвольной тряпочкой на пол или растворишься в пыль. Однако, они всё не заканчиваются и не заканчиваются. Так и приходится жить, балансируя между риском лопнуть или раствориться.

На кухне уже собралась дружная компания из сотрудников Канцелярии, распивая чёрный, как безлунная ночь кофе и такой же (или даже ещё более чёрный) чёрный чай Пу Эр. Пока у очень хороших людей есть очень хороший кофе и столь же хороший чай можно с уверенностью думать, что всё хорошо.

– Если вдруг мы однажды поймем, что Мир наш – суть творчества некого непостижимого существа, которое непрерывно думает о законах мироздания, а мироздание в свою очередь верит, что так оно и должно быть… Если вдруг… Давайте окружим это существо заботой и другим расскажем, что не стоит ему мешать. Пусть думает, что всё хорошо, а его «хорошо» верит: «Раз так, обязательно буду». – шёпотом обсуждали за столом.

– Всем приятного аппетита! – весело сказал я. – Кстати, а кто знает, что друг другу желают в конце трапезы? В начале – аппетита, а в конце? Приятного пищеварения?

За столом как будто бы не обратили внимания на мой вопрос. Все уже привыкли к такого рода безумствам. И, кстати, да, происходящее было чем-то похоже на безумное чаепитие. Вот только роль Алисы никто на себя не взял.

***

Что мы знаем о канцелярии?

Канцелярия – это организация, которая занимается не-понятно-чем-(а может вообще ничем?)-с-не-понятной-людям-целью, но пока она этим занимается – всё идёт хорошо. Иногда кажется, что за столами вершатся самые великие в мире дела. Вот здесь – правят линии мироздания. Вот здесь – создают новую материю. Вот здесь только что внесли правки, чтобы первоклассник Володя чудом нашёл потерявшегося щенка. Здесь очень много рабочих мест, но они редко заняты. Быть может, своими человеческими взглядами мы просто не видим тех, кто трудится над чем-то очень важным, без чего мир перестанет существовать? Вот местный джинн рассказывает крайней местной реинкарнации Сиддхартхи о том, как провёл выходные. Как обычно притворяется плотным балбесом....

Ладно.

***

– О, старший чаечерпий явился не запылился. Завари ка нам, как умеешь: с корицей, бадьяном, прошлогодним маринованным светом, когтем дракона, перхотью бабы Яги, чтобы волосы дыбом стояли до вечера, как обычно.

Я молча кивнул и отправился за чайником.

– Всё нормально, чего-то ты молчаливый последнее время.

– Каша в голове, как будто-бы сон проступает через реальность. Или реальность, сквозь сон. Не могу разобрать. Что-то странное со мной проихсодит. А может и не только со мной. Сформулировать не смогу. Может, позже. – ответил я.

– Ты когда последний раз отдыхал?

– Последний раз – печально кивнул я.

***

В Моём мире… Свет – живой. Он ползает яркими бликами по стенам, кронам деревьев, дорогам, бликует в зеркалах и не важно: день сейчас или ночь, пасмурно ли, и падает ли тень на пяточек, где он прилег, как пригретый солнцем кот и замурлыкал.

В Моём мире… Большинство стен домов - прозрачные. Так проще наблюдать за первыми ростками нового дня. Людям здесь нечего да и не зачем скрывать – то, что не хочешь показывать другим никто никогда не увидит. По той же причине здесь никогда не закрывают двери – замки попросту не придуманы.

В Моём мире… Все ежеминутно меняется - количество и расположение комнат в домах, карты улиц, имена людей. Поэтому здесь не принято запоминать такие глупости, как даты рождения, имена, формулы, языки, кто кому кем приходится. Здесь каждый может создать все, что пожелает, а желают здесь, обычно, только настоящих вещей.

В Моём мире… Люди живут бок о бок со всеми существами – животными, растениями, духами, стихиями, ветрами и другими, для кого в местном языке не подобрать определение. Здесь дом сам выбирает, кто в нем будет жить и обычно его воля не противоречит воле создателя.

В Моём мире… Есть художники облаков, закатов, осенних листьев, отражений в лужах, цветов. Композиторы музыки ветра, звезд. Дизайнеры северных сияний.

В Моём мире… никто никому не принадлежит. А детей воспитывает сам Мир.

В Моём мире… нет слов для выражения неприязни и злости. Слова здесь имеют силу творения и каждый знает это с младенчества.

В Моём мире каждый настолько всесилен, насколько это не противоречит чужим интересам.

В Моём мире … с детства каждый умеет смотреть глубинным зрением, что делает обмен информацией молниеносным – достаточно взглянуть и ты знаешь все,

что тебе хотят передать. А Оставшееся время можно

посвятить созиданию. В Моём мире … каждый может быть одновременно

везде, если того захочет. А если нет – то воплотится там, где захочет.

В Моём мире … Ветры нашёптывают новости из других миров.

В Моём мире … Давно забыли (да никогда и не помнили), что чудес не существует, и рассказывают друг-другу о мирах, где перестали в них верить, как анекдот.

В Моём мире … Каждый имеет столько ресурса, сколько ему искренне требуется для Творения.

В Моём мире … Не существует моды. Здесь все настолько переменчиво и настолько быстро стремится к ускользающему идеалу, что встретить 2 одинаковые вещи почти невозможно.

В Моём мире существует институт Творцов Миров. Говорят, население созданных Творцами Миров очень любит своих создателей: Строят им храмы, ставят свечи, читают намазы и совершенно не понимают для чего это надо… Все зависит от юмора создателя. И очень занимательно иногда присесть в уличной кафешке с очередным выпускником и послушать его истории о том, как он хотел все устроить и как поняли его люди.

В Моём мире … существует та самая бескорыстная любовь – ведь здесь никому ничего ни от кого не нужно.

Здесь у всех есть все, что потребуется. А та самая «любовь» – это факт любования тех неорганических субстанций, которые в моём мире называют «Душа».

Здесь каждый знает: то, что происходит – оно происходит по прямой или косвенной воле наблюдателя, поэтому Мир воспитывает своих Детей ответственными к своим желаниям.

В моем мире невозможна недостоверная степень искренности к себе. Здесь каждый рожден с абсолютным слухом к своим желаниям и способностью до бесконечного слоя просчитывать пути сетей вероятности своих решений. Здесь все поступают правильно.

Заскучать, наблюдая и изучая все разнообразие, пожалуй, невозможно.

В моём мире … иногда происходят коллизии вероятностей: несочетаемость решения с линиями мира.

Такое происходит крайне редко, создать несочетаемость может только очень сильный обитатель. И тогда Мир обнуляет его память о себе и отправляет в случайный мир, пока несочетаемость не будет устранена.

В Моём мире… Я начинаю вспоминать… как оно… в Моём мире. И, кажется, я однажды пил чай с одним из выпускников института создателей… как же его звали…

Бо, кажется… Здесь это произносится Бог – интересный был человек, хороший мир придумал, только люди, как обычно все испортили.

***

Пишу, а в наушниках:

"В моем мире вечность идет в расход

И любовь перед расстрелом стоит у стены,

И врач не лечит, а ждет

Что станет с новым больным,

Когда ложь подойдет к концу.

В моем мире стены выше лесов,

Чтобы видеть, веки режут ножом.

И за свободу все,

И плевать, что будет потом,

Когда ложь подойдет к концу.

В моем мире люди – такие люди,

Гасят будни, боятся собственных страхов,

Их страхи делают судьбы

И превращают в прах их.

Когда ложь подойдет к концу

С кем останешься ты

Когда дождь хлещет по лицу

Каплями мертвой воды."

(Animal Джаz – Ложь)

Ох, как всегда. Музыка давно начала вторить моим мыслям и отвечать на вопросы. Вот только она не может ответить о каком таком "Моём мире" я так дико скучаю. Вот ведь он – мой мир. стул, стол, весёлые люди вокруг, кабинет, заполненный цветами. Работа, свершения, невероятные проекты, за которые никто в здравом уме бы не взялся. Невероятно красивый закат за окном. Таких… совсем не существующих на Земле цветов, прямо как в Моём мире. Ну вот опять.

"Только ты никому ни о чём не рассказывай

Как таинственный свет загорается в темноте

Когда крохотный мир прошит метастазами

Люди видят одни и те же…

Сны про бесконечность

Это сны про бесконечность

Там, где дни вписаны в вечность

Пролегла полоса

Пульс на мониторах

Бьётся секундам вторя

Я – твой космос. Ты – моё море

Так поднимай паруса

Ты меня не спасёшь. Я тебя не уберегу

Словно выброшенными на берег китами

Нас найдут поутру, прибитыми к берегу

Нас найдут поутру с зашитыми ртами"

(Dругой Ветер – Сны про беконечность)

– Да не кому рассказывать и не изобрели ещё такого языка, на котором это можно было бы сделать, – шепчу я в пустоту. Откидываюсь на спинку кресла, смотря на третье подряд заходящее солнце и чувствую, что окружающие звуки растворяются в пустоте вместе со столом, цветами, машинами, стоящими в пробке в час пик, многоэтажными домами на другой стороне улицы. Пустота тоже растворяется. Растворяется и время и пространство – их больше не существует. Из звуков остался лишь непрерывный писк, в который слились все звуки всех миров разом, и сплошной ослепляющий туман.

***

– Проснись – послышался женский голос из-за спины.

Я оглянулся. Вокруг никого не было, только резкий порыв сурового северного ветра пытался усадить меня на скамейку на холодной набережной укутанного сумраком города. Я не стал сопротивляться.

Телефон устало, но настойчиво прожжужал где-то во внутреннем кармане. Письмо от редактора гласило: "Слушай, вчерашняя глава меня потрясла. Очень! Только давай тексты песен уберём. Будут сложности с авторским правом. Продолжай, жду новых букв. Редактор.".

– Ну и про что ты? – В ответ послышался только отдалённый звук колокольчиков, трепещащих на ветру. Я прекрасно понимал, что это риторический вопрос. Отвечать на вопросы странного типа, сидящего в одиночестве на безлюдной набережной ночью – ищи дураков. Впрочем, я давно уже привык жить в режиме, когда вопросов больше, чем ответов, а каждый новый ответ порождает миллиард новых вопросов.

Дойдя до машины, чтобы спрятаться от ветра я достал телефон и начал писать:

***

Дикий Ветер ворвался в Город, разметая все на своем

пути: завалы абсурда, пыль непонимания, паутину

несбывшихся надежд и еще много разной чепухи,

которую люди копят годами до момента, пока она не

перекроет небо.

Он сдувал пелену с глаз людей: пусть они снова смогу

смотреть, не отводя глаз и видеть Настоящее.

Он поворачивал лицами друг к другу тех, кому

суждено было встретиться, но кто в упор друг-друга не

видел.

Он играл Мирозданию самую прекрасную музыку

ветра: тихий звон колокольчиков, разносящийся эхом

сразу по всем слоям реальности, укрепляющий и

отпугивающий в Небытие То Нелепое Ничто, что

питалось человеческой болью.

Он поворачивал головы туда, на что надо смотреть и

легонько подталкивал в спину тех , кто не решался

сделать шаг.

Он распахивал двери между мирами в каждом втором

темном коридоре. Будьте осторожны, чтобы случайно не

войти не туда. А впрочем не будьте, нет. Я понял его

задумку и полностью её разделяю.

Ветер вносил в распахнутый настежь разум особо

чувствительных людей идеи Других Миров: пусть

поживут. Им здесь будет хорошо.

Ветер сдергивал с сердец вуаль усталости и пелену

того, что мы называем «рутина». Пусть они снова

бьются, наполняются горящей кровью, боготворят,

сочиняют стихи, пишут картины, делают лучшее в своей

жизни, вершат чудеса.

Дикий Ветер легонько трепал волосы Моря, слизывал

соленые капли с щёк, ласкал губы, обволакивал,

убаюкивал и шептал: Я здесь, Я с Тобой, Теперь Я

Никуда Не Уйду. Никуда, Никогда От Тебя Не Уйду.

***

Отложив телефон я осознал, насколько устал. Словно десять миллиардов лет без устали противостоял необъяснимой всеобщей воле, пытающейся стереть этот мир в полное небытие.

По образу и подобию? Или как там говорится… Да, я представляю, как Ты, необъяснимый и непознаваемый устал. Только представлю бесчисленное количество живых душ безостановочно, без устали что-то невнятно бормочущих себе под нос, просящих о чем-то своем, рассказывающих что-то в отрыве от контекста. А отказать им нету права, суть такова. Даже заткнуть уши или закрыть глаза на мгновение нельзя – веки прозрачны, а пальцы бесплотны.

И никто, (Никто!) из этих живых душ не замечает Всё Созданное, кропотливо сконструированное, до идеала настроенное. И никто, (Никто!) не может предложить ничего значимого взамен. Никто не готов разделить Ношу. А он (она? они?) беззвучно ревет, глядя в окно, разметая бумаги со стола, осознавая всей своей сущностью, что всё созданное настолько быстротечно и непостоянно, и что никто (Никто!) опять не понял задумку.

Было беспричинно Тревожно. Все, что за гранью человеческого восприятия – оно всегда будет рядом с нами (снами). Это та тревога, которая сопровождает на протяжении всей жизни. Тревога – это то, что не помещается в человеческое сознание и напоминание, что за его пределом – наши бесконечно массивные субстанции сейчас творят свои первозданные дела. Это то необъяснимое (человеческим) мозгом, что Ты чувствуешь, когда смотришь на мир и понимаешь все тонкие взаимодействия линий мира, но ни увидеть их человеческими глазами, ни объяснить их ты не можешь.

Глава 19. Всегда. Везде.

– Он придет, он будет добрый, ласковый. Ветер перемен. – подпевает Бо.

– А зачем тебе всё это? Ну, стол, книга, граммофон? Без этого ощущения не те? – Спрашивает тихий голос.

– Опа, начальство пожаловало. Что-то не так? У нас ведь идёт приём, на двери истинным языком по вечности написано. Пациент не одет. Где же Ваша хвалёная этика?,– ворчит Бо.

– Ты не должен вмешиваться. – очень тихо говорит незримый наблюдатель.

Если попытаетесь представить и при этом не сойдёте с ума – на уровне Бо не существует Времени пространства. Существа данного порядка находятся "Вегда.Везде" по сравнению с нами – обитателями определившейся вероятности мира пространственно-временного континуума. А теперь попытайтесь представить Наблюдателя, который находится на один слой выше. Даже если Бог не верит в Бога – он всё равно есть. И не дай (этот самый) Бог читателю ощутить нагрузку, которую испытываешь, когда с тобой пытается общаться существо Абсолютного порядка.

– Но на кону бесконечность воплощений Живой Струны Мира Терры и всех её вероятностей. Что будет, если струна порвётся?

– Ты не должен вмешиваться. – шёпотом повторяет голос.

Образ комнаты начинает заполняться туманом, поглощая Вселенную Терры, сидящего перед ней на образе стула Бо, Книгу Перемен, висящую в воздухе. Ветер распахивает окно, развеевая туман, распахивая Книгу на странице, которую мы бы восприняли, как абсолютно чёрную и не отражающую свет.

Символы неизвестного присутствующим в Комнате языка, искрясь проявляются со страницы, заполняя пространство вокруг. Страница светлеет, пока не становится абсолютно пустой. Бо закрывает окно. В океане вероятностей отражается крона древа Мирозданий, над которой восходит третье по счёту солнце.

– Ты справишься, мы в тебя верим. – шепчет Бо.

Глава 20. Земля. Терра

– Ты справишься, мы в тебя верим.

– Что? – я вздрогнул и открыл глаза.

Опять приснилось. В первый момент Мир был похож на лениво проявляющуюся под светом Вселенского Проявителя фотографию. Чтобы понять, куда на этот раз проснулся требовалось время. А на самом деле – что происходит с Миром, когда мы засыпаем?

Выпив живой воды, ну, то есть, животворящий утренний кофе, я открыл мессенджер.

"А ты не задумывался, что, если всё, что ты пишешь – правда? Ну, Бо, Терра, Ветер, Струны, Везде и Всегда?".

"Это и есть правда. Ты думаешь я бы смог это просто придумать? Никто и никогда не сможет доказать обратное. А самом деле я придумал отличный бизнес план: стань волшебным всемогущим существом, притворись обычным человеком, записывай все, что с тобой происходит и выдавай за фантазию. Нескончаемый поток сюжетов и тираж обеспечен."

«В каждой шутке есть доля шутки. Твои слова натолкнули меня на мысль. Если Мир – это сумма восприятий всех наблюдателей о нём, значит я так или иначе – это тоже сумма восприятий обо мне? А если это так, то где я "сам"? Не то, что обо мне думают, не то, что во мне заложили родители или талантливые маркетологи, а именно "сам"? И вообще, чтобы всё было "хорошо" достаточно ли убедить всех, что всё "хорошо"?»

"Там, где заканчивается всё начинается Душа. А если все убеждены, что всё хорошо – значит так оно и есть. Как иначе?".

Я отложил телефон и подошёл к окну. Город был заполнен туманом. По ощущениям он был не только за окном, но даже внутри головы. Туман – довольно редкое и изысканное зрелище для зимы. И правда, тёмные улицы, заполненные тёмно-жёлтым маревом, затеняющим даже свет утренних фонарей выглядели как минимум зловеще а если дать волю фантазии – казалось, что наше "настоящее" растворяется в небытии. Вот только что придёт ему на смену? Это хороший вопрос.

Мой путь в канцелярию каждое утро проходит по мосту, который, если полностью довериться ощущениям и опять же не притеснять права фантазии на полноценную жизнь, является барьером между… Всё звучит достаточно банально – между берегами, но что это за берега? Вот бы научиться за свою осознанную жизнь честно формулировать для себя (и если найдутся те, кому это нужно – для других) то, что спрятано за многоэтажными эпитетами.

Внимание привлекло то, что город на "той стороне" был другим. Тот самый бурно развивающийся, растущий вверх и заполняющийся то-тут-то-там внезапно вспыхивающими огнями новых амбиций город вместо практически сверкающего огнями башен современного мегаполиса стал… Одноэтажным. Не было больше многоэтажных домов, не было ярко подсвеченных набережных. Как будто бы сквозь время проявился тот город, который я видел в детстве. Несколько верениц тускло мерцающих огней главных улиц, несколько скоплений огней многоквартирных домов и.. всё.

Я даже остановился и вышел из машины, чтобы хорошенечко рассмотреть и, быть может, осознать то, что происходит. Вопреки моим ожиданиям, сотовая связь не отменилась вместе с городом. И даже люди, живущие на той стороне в том, "исчезнувшем" городе никуда не пропали. Я набрал первый попавшийся на глаза номер коллеги из канцелярии ни нажал "Вызов".

– Алло, – сонно прозвучало в трубке. – Ты опять по ночам шляешься?

– Ой, прости, я совсем не посмотрел на время.

На часах было пять утра.

– Что-то случилось?

– Нет, просто… просто с моей стороны города нет.

– Ложись спать, завтра поговорим. И не беспокойся. Мы определённо есть.

– Ладно, до утра, отбой. – ответил я.

Возвращаться домой и снова залезать пот тёплое одеяло я конечно же не стал. Ночной город тоже решил не залезать под тёплое одеяло и составил мне компанию, показывая свою искрящуюся, яркую, неопошлённую людской суетой суть. Город, убаюкавший своих благодарных жителей, раскрывался, как картина гениального, но непризнанного при жизни художника (к великому сожалению, в этом мире почти всегда так: чтобы обрести признание нужно вырваться за пределы гравитации человеческого тела). Было очень красиво. Такие моменты зарождают в душе искру, которую, если хорошо постараться, можно раздуть. Для меня до сих пор загадка, почему они возникают ровно в тот момент, когда о них думаешь. Как раз тогда, когда та самая искра почти истлела – ещё мгновение и потухнет – незримый немногословный (если честно, вообще всегда молчащий) ассистент посылает в твою жизнь Такую красоту, что хоть стой, хоть падай, но гори. Думаешь – сейчас плотные облака разойдутся и небо засияет – и оно сияет. Думаешь – сейчас звёзды закроет густым туманом – и туман в ту же минуту появляется на горизонте. Думаешь – порисуем на небе – и через мгновение небосвод разрисован такими цветами, что почти задыхаешься от такой красоты. Думаешь – давайте ещё 20 дней лета… Вот только думаешь это числа так 10-го сентября и получаешь 20 горячих закатов с абсолютно чистым небом и таким тёплым воздухом, что кажется, будто море пришло за тобой.

… Будто Море пришло за тобой.

В общем, странно это всё. Отличные мысли для одиноких поездок по ночному туманному городу, но, отнюдь, не оздоравливающие и без того воспалённое творчеством сознание человека, который живёт с тонким ощущением присутствия необъяснимого и почти кричит от этого каждый вечер, когда остаётся один.

Но уже не вечер и я совсем не один – со мной город, Туман, Необъяснимое, поэтому кричать не будем, а то ещё разбудим всех и что тогда делать? Припарковав машину с видом на закрытое разноцветным туманом озеро я достал блокнот и начал писать:

Глава 21. Что мы знаем о хранителе

– Что мы знаем о Хранителе?

Книгу перемен охватывает свет. Все страницы, кроме одного листа, оставшегося лежать на столе. Пространство заполняют буквы, складывающиеся в слова, которые в свою очередь замысловатой вязью переплетаются между собой, образуя смысл:

«Ветер. Море. Хранитель миров. Непостоянная трепещущая тень несбывшегося от несуществующего источника всепоглощающего света. Хранитель вершит вероятности, держа перед глазами бездны (моря) одну незавершенную вечность. Хранитель переменчив, суть его – Ветер. Но подобно любому Ветру он рождает волны на поверхности Моря бытия, что в свою очередь отзывается эхом струн, сплетающих своей сутью миры, времена и пространства.

Хранителя нельзя представить. Образ всегда зависит от опыта и картины мира смотрящего. Хранителя не существует, как не существует вечности, бесконечности, начала и небытия, но он везде. Подобно любому творцу или Ветру хранитель верит в чудо своего творения, но не верит в себя. Хранитель не осознает своего существования и не способен осознать. Для того, чтобы бесконечность осознала бесконечность потребуется вечность. Откуда пришел хранитель, с чего все началось никто не знает и не способен осознать. Доподлинно известно (но никто не решится осознать откуда), что одновременно с Ветром Хранителем появилось Море

Вечности, также неспособное себя осознать. В попытках осознать себя Ветер Море спускались по слоям ими же созданных реальностей, шаг за шагом приближаясь к истине и учась «ходить», подобно младенцам. Таков закон мироздания: истинное могущество обычно чрезвычайно неопытно, ранимо и зависимо – такова его суть.

Находясь на границе третьей золотой эпохи незавершенной вечности Ветер Море приняли решение прыгнуть со скалы в Море бытия и начать вереницу перерождений в образе людей в людских мирах. Доподлинно известно, что Ветер прошептал «найди меня» за мгновение до прыжка. Это сложно описать или осознать, но Ветер Море, опускаясь на нижний слой бытия всегда остаются на каждом предыдущем, ощущая свой «сон» (это не сон, конечно, но иначе не объяснить), ощущая себя, но не имея сил осознать. Такова ирония, но Ветер Море пустились за «собой», с каждым новым слоем теряя или забывая себя. В текущей эпохе пульсирующей вечности Ветер Море проживают жизнь людей в мире Терра. Их ментальное состояние очень плачевно, стержень, связывающий их с ядром бытия, с исходными Ветром Морем буквально разрывает человеческое сознание. Сосуд человеческого тела слишком мал для сути Хранителей. Доподлинно известно, что они живы и «подсознательно» с точки зрения человека вершат свою работу, ибо вершить её сознательно невозможно. Хранитель в теле человека является подобием «открытой недописанной книги», книги перемен и осуществляет все «написанное» в его человеческое сознание. Так это выглядит с точки зрения человека. Как это выглядит с точки зрения Хранителя на более высоких слоях бытия описать человеческим языком очень сложно, а начиная с некоторых слоев – невозможно или даже опасно.»

– Он нас выдумал. Получается, что мы тоже – он? ,– спрашивает Бо.

– Получается так ,– отвечает Хранитель.

Мир слоя Небесной Канцелярии кружится.

– И как у них… у вас дела на Терре?

– Наблюдай. Наблюдай, но не вмешивайся. А лучше расскажи мне меня. Мы должны осознать себя на всех слоях бытия ,– говори Хранитель, закрывает глаза и растворяется в собственной тени."

Глава 22.Терра.

Зазвонил будильник. "Доброе утро",– подумал я. Ну, а собственно, почему бы и нет? Если тот самый "реальный" мир совсем не идеален и находится на границе краха, то почему бы не написать свой? Быть может, кто-то наверху (наверху?) прочитает, соберёт консилиум и примет предложенные правки? А если там никого нет? Тогда тоже напишем. Пусть будет. Рано или поздно, так или иначе.

… Так или иначе, перечитав, я очень удивился написанному. И опять не помнил, чтобы я это писал. Нет, быть письменной принадлежностью, корреспондентом мироздания – это, как минимум, интересно. Кто знает, какие силы начинают работать, когда отдаёшь своё сознание без остатка той самой вершащей "здесь и сейчас" волне?

"А что если всё это правда?"… А правда, что если?

На горизонте засветился столб от подходящего к восходу солнца. Пора возвращаться в осознанную человеческую жизнь. Ну, хотя бы выпить утренний кофе.

"Чувак, нам очень нужен сюжет. Размышления о сюрреалистичном и неземном и переполнение чувствами – это очень круто, но только для очень сильных фанатов. Читатель быстро устанет. Добавь экшена – как герой будет осознавать себя, чем болен этот выдуманный мир, что произойдёт, когда герой проснётся?" – это было первое непрочитанное сообщение от редактора за сегодня.

Решив, что не стоит загружаться делами с самого утра я вернул телефон в карман и вошёл в первую попавшуюся на пути кофейню.

В кофейне было пусто за исключением весьма харизматичного баристы.

– Доброе утро, вы сегодня рано. Что вам приготовить? Немилосердную Небесную Хлябь, как обычно или.. Могу предложить новинку – Кофе Исповедь Дьявола.

"Что?",– подумал я. Только подумал, но говорить не стал. Я здесь в первый раз, но если мир решил сыграть – не будем ему отказывать.

– Доброе-доброе! Хочу новинку! – Ответил я, – Можно побольше?

– Желание гостя – для нас закон ,– ответил бариста, подчеркнув интонацией слово "гостя",– вы сегодня на себя не похожи. Сложное утро?

– Слишком удивительное утро! Я как будто проснулся куда-то не туда. У вас не бывает такого ощущения? – ответил я, удивившись своей откровенности. Обычно я без сильного желания контактировал с незнакомцами. Хотя собеседник и изображал, что меня знает, но я-то его нет.

– Проснулся-не-туда… ,– задумался бариста и улыбнувшись ответил ,– просто Вы забыли выпить кофе) С утра нужен очень горький и очень чёрный и очень горячий кофе. Чёрный, как небытие где-то на краю вселенной, чтобы вспомнить частью чего ты являешься. Горький – настолько, чтобы любая горечь, которая встретится на пути показалась пущим пустяком. И горячий – чтобы одинокая вечная душа, проснувшаяся в то самое не-туда (как обычно и бывает) смогла согреться. Ваша Исповедь готова.

Бариста подвинул мне дымящийся стакан картонный стаканчик и, как мне показалось, подмигнул на мгновение изменившими цвет глазами. Я понюхал ароматный кофе и сделал глоток.

В ушах зазвенело, а рот начало жечь, как будто я глотнул содержимое тех самых котлов, в которых варят плохо ведших себя в этом году грешников.

– Кофе с солью и острым перцем ,– Заметил Бариста ,– Ну как?

– Ну знаете ,– еле дыша промямлил я ,– о таком надо предупреждать. Кажется, я теперь не просто к выслушиванию исповеди готов, но и к исполнению обязанностей.

Мой харизматичный собеседник засмеялся, а потом наступила тишина, длящаяся одну безупречную вечность, в которой каждый думал о своём. И вечность эта искрилась огнями предновогодней иллюминации тщательно (но не тщетно) украшенного маленького северного городка на берегу большой воды.

– А почему именно "не туда", может быть как раз "туда, куда надо"? – прервал Бариста моё молчание.

– А кто решает, куда надо? – задумчиво спросил я, возвращаясь из затуманенного острым кофе и искрящимися вспышками сверхновых звёздочек новогодних гирлянд микрокосмоса.

– А кто у нас всё решает? Ну, не президент же, и уж тем более не Бог – ему вообще до этого дела нет. Мироздание разумно – оно и решает. Вот представьте, что вы – всего лишь нейрон в огромной космической голове, дрейфующей сквозь время и пространство. Кто решает за Вас? По сути никто. А Вы что-то решаете? Тоже нет. Но вот если отойти на шаг назад и посмотреть на всё это крупным планом – получается мощная, слаженная система, где каждый может выполнять свою функцию и каждый так или иначе связан с другим. Также и с общественным сознанием, мирозданием и Богом – может ли он влиять на свои составные части? Только фантомно, общим фоном. Но вот могут ли составные части влиять на него – безусловно да. Я не сильно гружу Вас в это самое невтудовое утро?

– Нет-нет, продолжайте – Ответил я и тревожно вспомнил название напитка, который только что отхлебнул.

– Так вот – можете ли Вы влиять на меня? А почему бы и нет. Мы с вами, да вообще любой сознательный мыслящий мозг – это радиоэлектронный прибор, который подвержен влиянию радиэлектронных помех таких же приборов. Даже если мы с вами не находимся в прямом контакте я могу ловить ваши сигналы и посылать свои. К сожалению, подсознательно. Я ж не псих или не чревовещатель, хотя?… Но тем не мнее! Только представьте – Последовательность радиоэлектронных импультов, зародившихся в Вашем мозгу через цепочку времён и пространств может добраться до самой верхушки (не могу себе её даже представить) и на тех самых так желанных нами небесах поднимется в небо указующий перст и послышится сквозь времена и пространства громогласный раскат "Дети мои, у меня Идея – дея -ея -я -я".

– Да… и уже потом… или не потом, а "всегда". И уже всегда тот самый Сверху Стоящий Ниспосылает нам свою (а на самом деле нет) идею. И мы, ничего не подозревая, наслаждаемся творением. – мечтательно заметил я. – А знаете, я книгу пишу… как раз про это. Про писателя, который пишет книгу о Боге, с которым начали происходить всякие чудеса.

– Мастер и Маргарита? – Засмеялся бариста, – Михаил Афанасьевич, Вы ли это?

– Ну, нет. Нет. Мой роман называется Хроники Ветра. Но вы отчасти правы… Что-то в этом есть.

Глава 23. Везде. Всегда.

– Дети мои, у меня Идея! – воскликнул Бо и заходил по комнате (некому подобию комнаты, чтобы читателю было проще воспринимать то, чего понять мы не в состоянии.

– Мы не можем влиять на ход вещей: материю, энергию, время курируемых миров напрямую, но мы можем влиять на потоки вероятности. На случайность. Случайность не является ни временем, ни пространством и не материей, значит заменяя случайную величину другой случайной величиной мы ничего не нарушим. Наблюдатель, я прав? – Произнёс Бо в пустоту. Реакции не последовало. Всё пространство осталось прежним, а значит никто не возражал.

– Ну, давай попробуем, Бро. Что нам остаётся? – ответила Терра исходящим отовсюду затуманенным голосом.

Глава 24. Как лучше всего слушать случайность

Книга Перемен Терры, ТХ-19, Человечество 9, 21 век ПРХ

Дайджест Небесной Канцелярии на 2026 год

Медитация – чистое сознание максимально чувствительно к случайному шуму мироздания и способно уловить в нём скрытый смысл.

Наблюдение – внимательное наблюдение открытой чистой душой за окружающим способно порождать и выделять дополнительные смыслы.

Письмо – формулирование первых приходящих в сознание мыслей на бумаге или изложение в виде электронного документа. Если получится писать и не о чём при этом не думать – будет достигнут идеальный результат.

Вслушивание в тексты песен, проигрываемых в случайном режиме.

Чтение ленты социальных сетей в случайном режиме, правда, алгоритмы уже давно не случайны, поэтому воспринимать ленту новостей монологом вселенной уже нельзя.

Общение с вероятностными моделями нейросетей. Внимательное наблюдение за собственными снами.

Глава 25. Терра. Земля, север. 2025

Я взглянул на часы.

– Ох, Батюшки, мы что-то заболтались, я так на работу опоздаю ,– сказал я разговорчивому Баристе.

– Да, конечно. Я Вас не буде держать. Лети, Ветер, лети. У меня к Вам одна просьба. Недавно ко мне заходил один очень задумчивый человек, а после разговора он взял салфетку и записал на ней… А, собственно, Вы сами прочитаете. Кажется, Вам будет по пути с этими мыслями, как никому другому.

Я взял салфетку, заплатил за кофе и отправился к выходу. Уже в двери я столкнулся взглядом с заходящей в кафе девушкой. Девушка была мне незнакома, но взгляд. Меня как будто молнией шарахнуло и я застыл, остановившись. "Здравствуй, Ветер" ,-шёпот заполнил сознание. Дверь в кафе захлопнулась за моей спиной, я оглянулся. За стеклом витрины было пусто. Не пытаясь осознать произошедшее я сжал в кулак салфетку и побежал прочь от этой двери навстречу снежной пурге, заметающей город белой, как чистый, ещё неисписаный лист, пургой.

Глава 26. Терра. Земля, сервер. Рубеж 2025-2026

– Ты уже решил, как будешь праздновать новый год?

– Когда вокруг, в переходный момент с самой тонкой кромкой ткани бытия несчётное кол-во судеб не спит и усиленно пытается воплотить свои (не свои) мечты, формируя "промпты" к вселенной, с полной самоотдачей сжигая и пытаясь выпить в бокале бурлящей огненной воды… Вот в этот самый момент струнам бытия нужна особая защита. Новый год – это скорее день черной рясы, неприкаянной тени и искрящихся (совсем не от салютов) огней. Принимать роды новой реальности – это очень тяжёлая работа. Но это всё для хранителей. Другие пусть отдыхают. Они заслужили.

– Это с каких таких пор ты у нас в хранители заделался?

– Да брось, просто философия) Грустно перед Новым Годом – это всегда так. И не спрашивай почему, я всё равно не смогу объяснить. Все так ждут этого праздника, как будто любой другой день чем-то отличается от выдуманной вехи. Праздник может быть всегда. Радовать себя можно всегда. Подарки там, наряжаться, вкусно кушать и не спать всю ночь. Все-гда. А я вот смотрю на толпу суетящихся людей… И понимаю, что мир такой, как он есть, потому что испытвает дефицит чудес. Нас воспитывают в них не верить. И уж тем более не создавать. Хорошо это или плохо? Такая уже нестерпимая жажда всеобщего сознания и порождает коллективные праздники. Но на такое кол-во людей одновременно никаких чудес не хватит. Или хватит?..

– Хватит.

***

На покрытую свежим неистоптаным пушистым снегом землю падали искрящиеся льдинки. Откуда они падали – было не понятно, потому что сквозь падающие искры подглядывали звёзды и томная луна. Внезапно свет от фонарей устремился вверх, ровными столбами в небо. Город на другом берегу начал исчезать, стираться. К ногам покорно сползались щенки тумана.

– Пора, – прошептал я своей тени, окружённой туманом. Тень сама как будто бы стала им и начала растворяться.

– Пора, – услышал я шёпот из-за плеча. Оглядываться я не стал.

Я ещё раз взглянул на серую пелену, заменяющую собой город и на верхушку находящегося рядом с мостом на другой берег храма. Из золотого креста вверх в бесконечность небес лился свет. Был бы верующим – припал бы на колени.

– Здравствуй, Бо. – прошептал я и подмигнул небу, закрыл глаза и отпустил сознание.

***

Вдох. Выдох. Бесконечно длинный вдох. Бесконечно длинный выдох. Льдинки перестали щекотать нос, звуки отдалённых салютов застыли на одной ноте душераздирающего гула. Перед внутренним взором возникли очертания , сплетённой из света двери, осталось только протянуть руку и открыть её.

***

– С Нооовым Годом,– слышались радостные крики из всех находящихся рядом домов.

Я открыл глаза – на горизонте ярко сиял, озаряемый всполохами праздничных салютов город.

Глава 27. Школа фото

Северный город просыпался неохотно.

Он всегда так делал – будто проверял, а стоит ли вообще сегодня быть. Низкое небо висело на уровне шестого этажа, окна домов смотрели друг на друга с молчаливым пониманием, а асфальт ещё помнил вчерашний дождь.

Аня и Вила шли вдоль набережной, кутаясь в шарфы.

– Ты вообще понимаешь, куда мы идём? – спросила Вила, не останавливаясь.

– Нет, – честно ответила Аня. – Но мне почему-то кажется, что туда.

– Все-го-хо-ро-ше-го. – Вила усмехнулась.

Они дружили давно. Достаточно, чтобы не объяснять, почему вдруг в субботу утром они записались на странные курсы с названием:

«Настоящая фотография. Воссоздание реальности».

Ни слова про камеры. Ни слова про объективы.

Только адрес, время и фраза в описании:

«Фотография – это не фиксация.

Это решение.»

Помещение оказалось бывшей мастерской.

Большие окна, выходящие во двор, старый деревянный пол, запах пыли, кофе и чего-то ещё – будто озона после грозы.

Человек, который их встретил, не был похож на фотографа.

Его звали Илья Сергеевич, но он сразу попросил:

– Давайте без отчества. Отчества утяжеляют фокус.

Он был одет просто: тёмный свитер, потертые джинсы, ботинки с белыми следами соли. Камеры при нём не было.

– А аппараты? – неуверенно спросила Аня.

– Позже, – ответил он. – Сначала вы.

В аудитории было ещё человек восемь. Все разные. Но всех объединяло одно – усталость взгляда.

– Я не учу фотографии, – сказал Илья, когда все расселись. – Я учу видению.

– А результат? – спросил кто-то с заднего ряда.

– Результат – это побочный эффект.

Он подошёл к окну, посмотрел во двор, где старый клён цеплялся за осень последними листьями.

– Скажите, что вы видите?

– Дерево.

– Зима.

– Грусть.

– Запущенный двор.

Илья кивнул.

– А теперь плохая новость. Вы ничего не видите.

В аудитории стало тихо.

– Вы описали интерпретации. А фотограф бытия работает иначе.

Он не ловит момент.

Он решает, какой момент будет существовать.

Первое задание было странным.

– Сегодня вы не фотографируете, – сказал Илья. – Вы портите кадры.

– Как это? – удивилась Вила.

– Идёте по городу и замечаете всё, что вас раздражает. Намеренно. Подробно.

Аня шла по знакомым улицам и вдруг поняла, сколько в городе некрасивого, потому что никто не хотел его видеть иначе.

Серая стена.

Кривая вывеска.

Лужа с окурками.

Люди с потухшими глазами.

Вечером они вернулись злые и выжатые.

– Отлично, – сказал Илья. – Теперь вы знаете, ЧТО поддерживаете своим взглядом.

На втором занятии он впервые достал камеры.

Старые, разные, без брендов.

– Камера – это костыль, – сказал он. – Но иногда костыль нужен, чтобы научиться ходить.

Он нарисовал на доске схему:

Создать момент → Уловить → Запечатлеть → Преобразовать → Воссоздать

– Создать – значит решить, что это возможно.

– Уловить – значит не мешать.

– Запечатлеть – значит зафиксировать намерение.

– Преобразовать – значит убрать лишнее.

– Воссоздать – значит отпустить.

– А если не получится? – спросила Аня.

– Тогда вы просто сфотографируете то, что уже есть. Так делают все.

Первая попытка была неловкой.

Вила хотела снять спокойствие.

Но в кадре получалась тревога.

Аня хотела снять тепло.

Но получалась сырость.

– Вы врёте, – сказал Илья спокойно. – Не миру. Себе.

– Как не врать?

– Не хотеть слишком сильно.

Он подошёл к Виле.

– Ты хочешь, чтобы было спокойно, потому что внутри шумно.

А фотография не лечит. Она резонирует.

Настоящее произошло через неделю.

Был туман.

Тот самый – северный, мягкий, как дыхание.

– Сегодня можно попробовать, – сказал Илья. – Но осторожно.

Они вышли к реке.

Туман ел дома, мосты, даль.

– Что ты хочешь увидеть? – тихо спросила Вила Аню.

– Дом, – ответила та неожиданно. – Не место. Состояние.

Аня подняла камеру.

Не думая. Не выстраивая.

Щёлк.

И в этот момент туман будто сместился.

Свет стал мягче.

Линии – чище.

Вода – спокойнее.

– Ты это видишь? – прошептала Вила.

– Да…

Вила подняла камеру следом.

Она снимала радость без причины.

Они не говорили.

Говорить мешало.

Город вокруг словно соглашался.

Будто говорил: ладно, пусть будет так.

Когда они вернулись в мастерскую, Илья молча смотрел на экраны.

– Поздравляю, – сказал он наконец. – Вы перестали фотографировать.

– А что мы делали?

– Напоминали миру, каким он может быть.

***

Ветер распахнул окно в кабинет Бо, как обычно раскидав винтажные вещи и открыв книгу перемен на случайной странице.

Бо подошёл к столу и прочитал вслух:

«В мире существуют фотографы бытия.

Чьи изображения не фиксируют реальность —

они её формируют.

Это не они фотографируют происходящее.

Это происходит то,

что воссоздала их призма восприятия.»

– Что-то новенькое,– заметил редактор.

Бо молча кивнул и улыбнулся.

***

Через месяц курсы закончились.

Никаких сертификатов не выдали.

Аня и Вила иногда всё ещё брали камеры.

Но чаще – просто смотрели.

Город оставался северным.

Холодным.

Непростым.

Но иногда – особенно в тумане —

он вдруг становился таким, каким они его видели.

И этого было достаточно.

Глава 28. Луна приходит в гости

В этот день Луна начала появляться с утра.

Не буквально, конечно.

Просто – везде.

Он заметил её в витрине кофейни: бледное отражение, зависшее над чашками и булочками, как будто кто-то забыл выключить ночное небо.

Она – в стекле остановки, в капле воды на асфальте, в металлическом боку припаркованной машины.

– Сегодня полнолуние, – сказала она так, будто извинялась.

– Оно всегда сегодня, – ответил он и сам удивился точности фразы.

Они не держались за руки.

Им не нужно было.

Они были из тех пар, про которые не спрашивают «кто вы друг другу».

Потому что любой ответ был бы неверным.

Или опасным.

Они любили друг друга – слишком точно, слишком спокойно и горячо, слишком настоящe, чтобы это вписывалось в правила.

Любили жизнь – и друг в друге, и отдельно, и одновременно.

Луна сопровождала их весь день.

Она мелькала в отражениях экранов, в глазах прохожих, в полированных поверхностях дверей.

Иногда казалось, что она смотрит прямо на них – с тем самым выражением, с которым смотрят те, кто знает больше, но не имеет права сказать.

– Ты её видишь? – спросила она ближе к вечеру.

– Я её чувствую, – ответил он.

И это была правда.

Они гуляли медленно.

Как будто откладывали что-то неизбежное.

– Скажи… – начала она и замолчала.

– Скажи, – мягко сказал он.

– Как дальше жить?

Он не ответил сразу.

Потому что знал: любой совет будет ложью.

Жизнь не живут по инструкциям.

Жизнь либо разрешают себе – либо нет.

– Хорошо жить, милая моя, – сказал он наконец. – Каждый хотел бы так.

Она улыбнулась.

В этой улыбке было всё: страх, нежность, благодарность и понимание того, что дальше – неизвестность.

Вечером они вернулись к ней.

Комната была обычной: стол, два стула, чайник.

Ничего лишнего.

Ничего, что могло бы отвлекать от присутствия.

Она поставила две чашки.

Потом замерла.

– Подожди, – сказала тихо.

И поставила третью.

– Для кого? – спросил он, хотя знал ответ.

– Для той, что весь день ходила за нами.

Когда чай был готов, свет в комнате стал другим.

Не ярче.

Глубже.

Луна стояла за окном – полная, низкая, почти нереально близкая.

И в какой-то момент её отражение медленно, аккуратно, будто извиняясь, перетекло в третью чашку.

Чай засветился.

Не ослепительно.

Ободряюще.

– Она пришла, – прошептала она.

– Она всегда приходит, – ответил он.

Они молчали.

Молчание было густым, как тёплый мёд.

В нём не было тревоги.

Луна в чашке будто слегка покачивалась, как если бы отражение имело вес.

И если присмотреться – можно было заметить, что она подмигивает.

Не им.

А чему-то в них.

В этот момент они оба поняли.

Не словами.

Не мыслями.

Поняли, что любовь – не требует разрешения.

Что запреты существуют только для форм, но не для сущностей.

Что жизнь не спрашивает «можно ли», она спрашивает: ты готов быть честным?

И ещё одну вещь – самую тихую и самую важную:

Если любишь жизнь – она всегда отвечает.

Иногда Луной.

Иногда тишиной.

Иногда – правдой, которую нельзя рассказать, но можно прожить.

«Луна ходит в гости.

Она приходит к тем, кто не требует ответов,

но готов их вынести.

Она ободряюще подмигивает влюблённым в жизнь

и приносит с собой тайную правду:

жить можно только так,

как светишься изнутри.», – прочитал Бо.

Терра засветилась бледно-лунным светом изнутри.

Они допили чай.

Третью чашку не трогали.

– Пора.

– Пора.

Она долго стояла у окна, пока Луна медленно поднималась выше, возвращаясь на своё место.

Но прежде чем исчезнуть из чашки, она ещё раз – совсем едва заметно – подмигнула.

Как будто сказала:

Ты всё делаешь правильно.

Дальше – живи.

Глава 28. Тысячи птиц

Первую птицу Максим заметил у метро.

Она сидела на перилах, чуть наклонив голову, будто прислушивалась не к городу, а к нему. Ворона. Обычная. Слишком спокойная для часа пик.

– Чего уставилась, – пробормотал он и прошёл мимо.

Через пару шагов он обернулся.

Птица всё ещё была там.

Не улетела. Не каркнула.

Просто смотрела.

Это зацепило.

Вечером он рассказал об этом Асе.

– У тебя лицо такое, будто ты не птицу видел, а чудо, – сказала она, помешивая чай.

– А если это одно и то же?

– Тогда тебе пора в отпуск, – усмехнулась она. – Или просто – перестать от него бегать.

Ася говорила легко, но смотрела внимательно. Она умела так: смеяться – и одновременно слышать глубже.

На следующий день птиц стало больше.

Три – на подоконнике офиса.

Пять – на проводах у дома.

Целая россыпь – на крыше торгового центра.

– Ты замечал, – сказал Максим вечером, – что они не разлетаются?

– Замечала, – кивнула Ася. – И ещё я заметила, что люди перестали на них смотреть.

– Как это?

– Как всегда. Если что-то не укладывается, его делают невидимым.

Она сделала паузу.

– Знаешь, иногда мне кажется, что птицы – это не про полёт.

– А про что?

– Про выход.

Через несколько дней город изменился.

Не внешне.

По ощущению.

Звуки стали глуше, расстояния – короче, а время будто вязло. Птицы были везде. Их стало так много, что объяснения перестали работать.

– Это ненормально, – сказал кто-то в очереди за кофе.

– Миграция, – ответил другой.

– Экология.

Максим слушал и чувствовал странное раздражение.

Не от птиц – от слов.

– Почему всем обязательно нужно назвать? – спросил он Асю.

– Потому что неназванное может спросить в ответ.

Он начал слышать их иначе.

Не ушами.

Спиной.

Как будто между лопатками появилось напряжение – не боль, а вектор. Иногда он останавливался посреди улицы, сам не зная почему, и именно в этот момент над ним проходила тень.

Густая. Живая. Многоголосая.

– Макс, – сказала Ася однажды, – ты ходишь, будто не касаясь земли, замечал?.

В тот день площадь была заполнена птицами.

Максим не считал.

Он просто знал: их тысяча.

Асфальта не было видно. Небо тоже исчезло – его заменило движение. Люди замерли. Машины остановились, будто город вспомнил старое правило: иногда надо уступать.

– Макс… – тихо сказала Ася.

– Я знаю, – ответил он. – Я не уйду.

Он сделал шаг вперёд.

Птицы не взлетели.

Они расступились.

– Скажи мне честно, – сказала Ася, и голос её дрогнул, – ты куда идёшь?

– Туда, где я уже был, – ответил он. – Просто забыл.

Каждый шаг отзывался теплом в спине. Воздух стал плотным, как вода. Внутри поднималось странное чувство – не восторг, не страх.

– Макс, – почти шёпотом, – если ты полетишь…

– Я вернусь, – обернулся он.

Тысяча птиц поднялась одновременно.

Это был один жест.

Один вдох.

Он сделал ещё шаг —

и опоры не стало.

…и в этот момент он проснулся.

Собственная комната.

Потолок.

Тишина.

Утренний свет лежал на стене ровным прямоугольником. Сердце билось спокойно. Слишком спокойно для сна, который просто приснился.

Он сел на кровати.

И понял.

Птицы – не то, чем они кажутся.

Они не прилетают извне.

Они собираются, когда человек готов перестать быть точкой.

Максим подошёл к окну.

На дереве напротив сидела сова.

Она посмотрела на него.

И – показалось или нет – слегка кивнула.

– Я понял, – тихо сказал он.

И где-то глубоко внутри возникло знание:

тысячи больше не нужны.

Достаточно одной.

***

"В этом мире каждый имеет право вспомнить о крыльях" ,– Бо прочитал новую запись в книге перемен.

Глава 29. Щенки Тумана

Туман в тот день был неправильный.

Он не стелился – он играл.

Скатывался с крыш, цеплялся за заборы, клубился у подъездов, будто нарочно выбирал места, где люди замедлялись.

Дети это заметили сразу.

Взрослые – нет.

Ребят было четверо.

Разные дворы, разные семьи, разный возраст. Но в тумане они почему-то оказались вместе – будто так и должно было быть.

– Смотри! – крикнул кто-то.

– Он шевелится!

– Нет, это ветер…

– Ага, ветер с хвостом.

Из тумана вынырнул комок.

Потом второй.

Потом ещё.

Они были похожи на щенков – только без чётких контуров. Лапы – из плотного воздуха, носы – холодные, уши – как клочки облака. Они тыкались, фыркали, путались друг в друге и явно радовались, что их заметили.

– Можно погладить?

– А если он убежит?

– А если наоборот – пойдёт за нами?

Один из щенков ткнулся в ладонь – и остался.

Решение пришло само:

– Давайте возьмём их домой.

– Всех?

– Ну… сколько получится.

Щенки не сопротивлялись.

Они будто знали: так делается если тебя приняли.

По дороге туман расступался, словно прокладывал маршрут. Прохожие шли мимо, не замечая, как дети несут на руках что-то, что не должно существовать.

Но существовало.

Существовало!

Первыми их увидели родители.

Сначала – всё, как как всегда:

– Что это такое?!

– Немедленно уберите!

– Вы с ума сошли?!

А потом…

Потом что-то дрогнуло.

Один из отцов замер, глядя, как щенок тумана сворачивается клубком у батареи.

Одна из матерей вдруг присела рядом и протянула руку – осторожно, будто боялась спугнуть собственное воспоминание.

– Я… – сказала она и не договорила.

В комнате стало тихо.

Щенки дышали.

Туман мягко колыхался.

И взрослые начали вспоминать.

Как им говорили: «не выдумывай».

Как запрещали верить.

Как объясняли, что мир – это «вот это вот», и ничего больше.

Как они сами – однажды – согласились.

Слёзы пришли не от грусти.

От узнавания.

– Мы же тоже видели, – прошептал кто-то.

– Да…

– А потом перестали.

– Теперь всё будет по-другому, – сказала женщина у окна.

Она сказала это не детям.

И не щенкам.

Она сказала это миру.

И мир – услышал.

Соседи начали замечать странности.

Кто-то видел, как туман принимает форму кота.

Кто-то – как он сидит на лавке и ждёт.

Кто-то просто чувствовал, что утро стало чуть теплее, чем положено по прогнозу.

Люди перестали объяснять.

Люди стали принимать.

«Чудеса возвращаются не громко.

Они приходят. Туманом, звёздами, дуновением ветра, отдалённым звоном колоколов —

Когда душа готова их принять.»

«Запреты на невероятное —

это ревность взрослых, навсегда (навсегда?) потерявших способность видеть чудеса.»

«Когда ребёнку разрешают видеть –

мир вспоминает форму.»

Щенки тумана остались ненадолго.

Они не могли жить долго там, где их держат.

Им нужно было, чтобы их признавали – и отпускали.

Однажды утром туман просто стал легче.

Осталось чувство, что в доме теперь можно дышать глубже.

Дети выросли.

Родители – тоже.

А туман с тех пор иногда приходит поиграть.

И если присмотреться внимательно,

можно увидеть, как он машет хвостом.

Глава 30. Терра. Земля. Север. 2026

"А туман с тех пор иногда приходит поиграть.

И если присмотреться внимательно,

можно увидеть, как он машет хвостом."

– Хватит на сегодня.

Я отложил ноутбук и закрыл глаза. Создание литературных миров отнимает столько сил, сколько потребовалось бы, кажется, на создание пары десятков настоящих. Здорово было бы, если бы всё это было правдой. Но с другой стороны – всё, что я могу представить и осознать, поверить и прочувствовать – это ведь и есть правда? Пусть только для меня. Но кто знает, как устроен мир?

– Как устроен мир, Бо? – прошептал я в тишину комнаты.

Ответа, конечно, не последовало, а чего я ждал? Если он такой, каким я его придумал – он не сможет ответить мне сразу. Вмешательство запрещено. Да и ради ответа заблудившемуся в тумане человеку не стоит рисковать целой, пусть и не самой бесконечной вселенной. Одно я в этот момент знал точно: ответ придёт. Как всегда – через случайность. А когда случайности становится много (нет, не много – достаточно) – начинаются настоящие чудеса.

– Ну, привет, создатель, как жизнь, что нового, как новый год? – пришло сообщения от старого друга.

Если честно, никогда не знал, что ответить на этот вопрос. "Как дела?", "Что делали на выходных?". Как бы так рассказать, чтобы не потратить на повествование всю оставшуюся жизнь? Я с детства замечал за собой, что существую на некоторой грани "здесь и сейчас" и "везде и всегда". Поэтому каждое мгновение происходит столько импульсов, что ни вспомнить, ни тем более рассказать это невозможно. Вспомнить… Вспомнить! А что я, собственно, должен вспомнить?

Я потряс головой, приходя в себя.

– Новый год, как новый год. Встречал в одно лицо и ничего страшного в этом нет. А если честно – хороший Новый Год. Ощущения такие, как будто неведомо как кто-то открыл двери в небо и теперь из них сквозит таким, знаешь, потусторонним ветром. Но, как говорится, добраться до неба – это только половина пути. Но всё равно очень легко на душе. Кажется наш страдающий мир… Он (она?) больше не.. В общем, что-то переломилось.

– Зачем страдать, если можно не страдать? – Ответил друг. – Ох уж эти твои… Радуйся мелочам – вот, что я тебе скажу.

– Не умею, не могу, не хочу. Не могу я объяснить почему. Даже себе. Это всё тоска по чему-то непознаваемому, невероятному, непостижимому, невидимому. Наверное, слишком много чего я вижу, но не понимаю или не могу объяснить и поделиться с другими.

– А зачем объяснять? Пусть он будет. И другим этого не надо. Если захотят – сами к этому придут.

– Они хотят. Не мне, конечно, решать. Но они точно хотят. Настолько хотят, что вопреки любому смыслу придумали себе каноническую веру. Такую, знаешь, немного мученическую. Везде с самоистязанием, всегда с отголоском эха и всегда в миноре. "Мы хотим верить в чудо и краешком сознания мы помним источник света, который проецирует нашу бессмертную душу на ткань мироздания, но мы всячески ежесекундно наказываем себя за близость этого знания."

– Ох, слишком сложно для послепраздничного бодуна. Ты так часто об этом думаешь – хватит косплеить Иисуа, возьми и напиши книгу. Может что путнее получится.

Я не стал отвечать. Улыбка не сходила с лица, а сердце бешено колотилось.

–Бо, я тебя услышал. – прошептал я в тишину комнаты.

Глава 31. Всегда. Везде.

– Слушай, ты же у нас всё знаешь? – спрашивает Терра.– Скажи мне, откуда берутся записи в Книге Перемен?

– Ветер пишет. – Сухо отвечает Бо. – Не важно кто пишет. Книге недостаточно быть написанной. Книге важно быть прочтённой. Книги, как и любое искусство любого разумного существа из любой разумной вселенной – это связь разномерных пределов вечности. Вот ты у нас – разумная вселенная. Знаем ли мы, что на уме у проекций вечных душ, которыми населены вероятности твоей вечности? Нет и не можем знать. Также как они не могут осознать нас. Мы находимся на совершенно разных слоях, не имеющих точек соприкосновения. Но вот импульсы их творчества возникают у нас. А имульсы нашего осознания направляют случайность вероятностей твоих вселенных. Каждая отражающаяся на тебе душа влияет на твоё самосознание и на все слои выше: на наш мир и на все вышестоящие миры. Ты – вселенная с бесконечными вероятностями, каждая проекция – вечная душа – тоже вселенная. Предела нет. Впрочем, я ведь тоже не всё знаю. Я осознаю, но не могу представить. Это грустно. Точнее не грустно – трепетно очень. Я смотрю на тебя, сейчас, всегда. И в этот самый момент внутри тебя пролетают бесконечности эпох, конечных жизней, рождаются и умирают новые миры, звёзды, пространства, приходят и уходят неуловимыми бликами мириады одухотворенных сущностей. Их вера, их мимолётные импульсы, существование которых мы даже уловить не можем – делает нас Такими. Поэтому нет. Я знаю НЕ всё. Я могу верить. Я могу верить в то, что Ветер оставляет нам эти послания. Но проверить я это не могу. Я могу верить, что проекция блика его бессмертной души сможет Пробудиться и вернуться до того, как ты растворишься в вечности. И я не всемогущ, Терра. Нет. Вера – это предел того, на что я способен. Вера – это всегда предел.

– Зачем я здесь, Бо?

Бо смотрит в окно. За окном мерцает и переливается океан вечности, разлившийся под ветвями дерева Мирозданий. На горизонте всходит бессчётная Луна.

– Пусть будет. Зачем-то. Ведь только так мы поймём весь смысл затеянной нами игры.

Продолжение следует