Читать книгу: «Кроты»

Есть у крота секрет,

Известный лишь ему:

Он вечно ищет свет,

Предпочитая тьму.

Валентин Гафт, «Крот»

ПРОМЗОНА

Там, где раньше властвовал только тундровый ветер, завывая в ржавых трубах и в трещинах бетонных стен, обосновались люди. Старый пищевой завод переродился в иллюзию дома для тех, кому больше некуда было идти.

Пыльный склад завода освещали несколько керосиновых ламп; их света едва хватало, чтобы различить очертания предметов. Трое мужчин пребывали там в тишине, если не считать редкие шорохи мышей и свист сквозняка из приоткрытых ворот. Один из присутствующих — военный дезертир лет тридцати с осунувшимся лицом. Он давно зарос густой щетиной и словно бравировал своим прошлым: все еще носил застиранный армейский камуфляж. Сегодня день учета. Проверка остатков, сверка записей, контроль сроков — вся ответственность по запасам ложилась на него. Кирилл шел вдоль стеллажей, оценивая ассортимент и помечая что-то в блокноте. Заметив прогрызенную дыру в упаковке гречки, он чертыхнулся и потер уставшие глаза.

— М-да уж. Даже мышам скоро нечего будет грызть. Недолго нам всем осталось.

Савелий Михайлович — бывший радиоинженер и нынешний мастер на все руки — в это время возился на стремянке. Он перебирал на верхних полках инструменты и горелый электронный хлам. Савелий оглянулся, нервно поправил очки, перемотанные синей изолентой, и спросил:

— Ну что там? Насколько все плохо?

— А сам не видишь? — огрызнулся дезертир и тяжело вздохнул. — Все очень плохо, дядь Сав. Насчитал шестьдесят четыре тушенки, тридцать две банки рыбных консервов и около семидесяти килограммов макарон с крупами. Пару месяцев продержимся, если повезет.

— Да, негусто, — сдавленно донеслось из-под потолка вместе с дребезгом железок. — А ведь как начинали… Устроились нормально, жили по-человечески. Эх! Проклятая язва, будь она неладна. И что теперь? Опять новые дырки в ремне делать?

— Хоть ты не начинай. Мне уже по горло хватает ваших жалоб. Как будто это я всех отравил или экономлю просто из вредности.

— Кирилл, не сочти, что я попрекаю тебя, но уже давно нужно было что-то придумать. Нельзя ждать до последнего сухаря.

— Да я уже раз сто думал! Честно, я не знаю, что делать.

— Совсем ничего нет на уме? Может, стоит ходоков отправить подальше?

— Стоит. Но это мало чего изменит. На самом деле, я вроде бы нашел вариант, но сомневаюсь, выгорит ли он. Слишком уж это… Ладно. Сегодня собрание проведем, там и выскажу все. Вместе решим. Я не хочу брать это только на себя.

— Ты хотя бы намекни. Опять предлагаешь на север пробиваться?

— План намного масштабнее. Если народ не поддержит, увы, я капитулирую. Сил моих больше нет.

— Выходит, что-то серьезное намечается, — заметил техник. — Ты это… не горячись. Ты за всех переживаешь, и это правильно, но себя тоже беречь надо.

— Спасибо за заботу, — бросил Кирилл с кривой усмешкой.

— Да я ж по-доброму.

Все началось с того, что их небольшая группа обнаружила в окрестностях родного города настоящую сокровищницу. Комбинат, где в прошлом грохотали цеха, а по конвейерам шли тонны мяса и рыбы, затих незадолго до катастрофы. Задушенный интригами чиновников и замороженный бюрократией, он оставил после себя богатое наследство в жестяных оболочках, которое никто не успел списать и утилизировать. Это было не просто везение, а шанс закрепиться, ставший одновременно и приманкой: к общине тянулись случайные путники в поисках крова и защиты. С каждым новым лицом комбинат все меньше выглядел мертвым. Выжившие выковали уют из подручного хлама и наполнили завод новым смыслом.

Консервы были главной опорой, но община держалась полтора года и за счет охоты. Тундра с ее лишь кажущейся пустотой кормила щедро. Зверей в ней водилось немало, и вместе с изобилующим складом это создавало видимость стабильности. Пока в июне не ударила аномальная для тех широт жара. Она растопила мерзлую почву, и вместе с талой водой наружу вышло то, что десятилетиями спало в глубине. Спустя пару недель охотники начали находить падаль с черными метками сибирской язвы.

С каждым днем тревога росла. Зараженную дичь отстреливали, туши жгли, соблюдали жесткие санитарные меры. Вот только стараний оказалось недостаточно, и вспышка инфекции все равно прорвалась в лагерь. Сначала пали прирученные олени, а за ними начали уходить и люди.

Запасы к этому времени почти истощились, охоты боялись, а заполярная земля оставалась бесплодной — попытки земледелия всегда оборачивались провалом. Тень голода медленно, но уверенно накрывала промзону, а былое изобилие сменилось ожиданием конца.

Савелий Михайлович продолжил бурчать:

— И лекарства, небось, закончились из-за этой дряни.

— Не трави душу, попросил же. Марта сейчас в лаборатории. Жду, когда вернется с отчетом.

Кирилл спрятал записную книжку в нагрудный карман камуфляжа, перевел затравленный взгляд на открытую коробку у этажерки и снова тяжко вздохнул.

— Свечей, оказывается, тоже немного осталось.

Из темного угла донеслись глухая возня и кряхтение. Охранник Степанович, кутаясь в шерстяное одеяло, отложил пожелтевшую газету, почесал седую бороду и прохрипел:

— Керосин и масло пока есть. А вот запас дров надо бы еще пополнить, пока дожди не зарядили.

— Учту, — ответил Кирилл и вздрогнул из-за лязгнувшего об пол разводного ключа. — Да что ты все ковыряешься там?!

— Я извиняюсь, а где у нас хранятся батарейки?

Кирилл смерил строгим взглядом оробелого техника.

— Дядя Сава, при всем уважении, для таких вещей нужно разрешение спрашивать. Не самовольничай. Зачем они тебе?

— Ну-у… У меня тоже есть одна затейка, но сначала надо кое-что проверить. Пока до ума не доведу, не хочу раскрывать все карты.

— Допустим. Только больше двух не позволю взять.

— А мне как раз две нужны. На девять вольт.

— Аппетиты у тебя, однако!

— Правда, позарез нужны.

— Ладно уж. Ты человек грамотный, раз взялся, значит, дело не пустяковое. Надеюсь, оно того стоит. Посмотри в коробке с фонариками. Она где-то в третьей секции.

Не успел Савелий поблагодарить, как со скрипом отворилась тяжелая дверь. В проеме показалась девушка с копной длинных рыжих кудрей. Яркая и все еще жизнерадостная, она контрастировала на фоне унылой палитры склада. Казалось, катастрофа и война, положившие конец прежним укладам, — миф, и суровая реальность на пропахшем плесенью заводе не коснулась ее. Марта голодным взглядом окинула пустующие полки высоких стеллажей, что когда-то доверху были забиты продуктами, и упрямо натянула приветливую улыбку.

— Легка на помине, — подметил дезертир. — Что с лекарствами?

— Препаратов от простуды на зиму не хватит. Все антибиотики и жаропонижающие на больных потратили, и мази тоже. Витамины уже давно закончились. Осталась одна упаковка обезболивающего, десяток бинтов…

— Хороших новостей, я так понял, в этом гадюшнике уже не стоит ждать.

— Есть сиропы от кашля, — продолжила она. — Инсулина, корвалола и трав, которые я насобирала, тоже пока хватает, но это все равно никуда не годится, скудный наборчик. И еще есть три литра спирта. Для дезинфекции мы его не использовали, а вот хлорку — подчистую.

— Вот те нате! — Степанович высунулся из-под одеяла, мигом растеряв все равнодушие. — Что же ты, дочка, про спирт-то раньше молчала?

— Ну вот, — Кирилл закатил глаза, — кто о чем, а вшивый о бане. Степаныч, завязывай, давай. Получается, еще и с этого фланга проблема вырисовывается, — добавил он, обращаясь к девушке. — Тьфу ты! Как же меня это все… Ладно, разберемся. Марта, передай всем, чтоб к одиннадцати были в цеху. Собрание будет.

Коротко бросив: «Как скажешь», она тут же удалилась. Огненный всполох погас за дверью, и вместе с ним исчезло мимолетное ощущение живого тепла. Помещение вновь погрузилось в привычные меланхоличность и сырость.

— Кстати говоря, тут есть статья про Бурю эту. Вы знали, что ровно сегодня вторая годовщина? Знаменательная дата! А, может, все-таки того, — старик щелкнул пальцем по горлу, — махнем по маленькой? Хоть чуть повеселее станем, а то у вас физиономии такие угрюмые, ей-богу, смотреть тошно.

Последние недели давили на нервы. Ситуация казалась фатальной, люди смотрели с надеждой, все разговоры возвращались к одному и тому же, мысли ходили по кругу, не давая ни сна, ни покоя, каждое утро встречало одинаковой тяжестью, а терпение Кирилла трещало по швам.

— Никаких «махнем»! — рявкнул он. — Мы еле концы с концами сводим, а тебе лишь бы нахрюкаться! Ты что, решил, у нас тут санаторий с бездонным буфетом? Может быть, тебе еще карту вин подать к ужину? И было бы по какому поводу нажираться! Повеселиться он захотел…

— Понял, сержант, не кипятись, — виновато пробормотал Степанович и спрятался за потрепанной газетой, которую в скуке перечитывал уже в сотый раз.

— Старший сержант! — поправил мужчина.

Раньше время было лишь отметками на календаре, тающими в череде дел и праздников, но однажды привычные порядок и гармония оборвались. Внезапная вспышка на Солнце, в масштабах многократно превосходившая своих предшественниц, породила экстремальную геомагнитную Бурю. И неистовое возмущение магнитосферы Земли парализовало привычный ход вещей.

Колоссальный выброс плазмы не остался незамеченным синоптиками, и катастрофу долго ждать не пришлось. Она грянула через трое суток. Солнечный вихрь был полон бездушия, он мчался только с одной целью — накрыть планету и выжечь все на своем пути. Он не предоставил возможности подготовиться к глобальным перебоям с электричеством, а затем и к его исчезновению. К тому же большинство людей отнеслось к предупреждениям ученых со скепсисом, предположив, что серьезных последствий ожидать не стоит. А последствия, настигнув человечество, своей грандиозностью застали врасплох даже самых обеспокоенных. Событие Кэррингтона 1859 года, считавшееся апогеем солнечной активности в истории, меркло перед подлинной разрушительной мощью.

Первыми жертвами стали астронавты. Они оказались в ловушке: связь с земными службами исчезла, посадочные капсулы превратились в бесполезные куски железа, а вокруг густилась чернотой бесконечная пропасть. Обшивка орбитальных станций, рассчитанная на штатные нагрузки, была бессильна перед смертоносным потоком ионизирующих частиц. Укрывшись в самом защищенном модуле, люди медленно умирали от лучевой болезни, наблюдая через иллюминаторы, как гасли целые континенты. Земля гибла у них на глазах.

На орбите в одночасье ослепли спутники — индукционные токи выжгли в них электронику. Вслед за спутниками, рухнули все навигационные системы. Компасы сходили с ума из-за нестабильного магнитного поля планеты, а моря и океаны стали лабиринтами. Штормы, обрушившиеся вслед за возмущениями в атмосфере, носились по водной глади с чудовищной силой и разметали корабли. Некоторые из них чудом выбрасывались на мель, а другие натыкались на рифы или сбивались с маршрутов, бесследно исчезая в синей бездне.

За один день случилось несколько тысяч авиакатастроф. Бортовые системы отказывали, на приборных панелях плясали индикаторы, автопилоты отключались. Экипажи бились с мертвыми машинами, и ничто уже не поддавалось рукам человека. Самолеты теряли высоту, уходили с курса, сталкивались или просто падали, не сумев подать сигнал бедствия. С неба срывались огни, оставляя шлейфы дыма на горизонте, и каждый новый такой след означал сотни угасших душ, которых никто не спасет и не оплачет.

На суше было не лучше. Электричество стало непредсказуемым зверем, сорвавшимся с поводка. Взрывы на нефтеперерабатывающих заводах освещали ночное небо адским сиянием, в то время как химические гиганты извергали в атмосферу ядовитые облака. Целые регионы накрывала пепельно-токсичная мгла, от которой в первую очередь задыхались населенные пункты вокруг промышленных зон. Одна за другой выходили из строя системы охлаждения атомных станций, многократно повторились трагедии Чернобыля и Фукусимы. Радиоактивные ветра несли смерть, отравляя территории, где больше никто не рискнул бы жить. Люди метались в поисках спасения, однако бежать было некуда. Поезда встали, автомобили заглохли, а многие города сгорели, оставив после себя лишь обугленный след в истории. Прежние государства потеряли власть, границы их со временем превратились в быль, и теперь территории слились в одну непрерывную зону разрушения.

Экстремальная магнитная Буря буйствовала неделю и за столь короткий срок успела изменить все: порядок, людей, единство, стабильность. Жизнь. И в жестких условиях нового мира, обедневшем на безмятежность и блага цивилизации, два года затянулись сединой на волосах тех, кто ранее не знал горя, углубились морщинами на юных лицах и ожесточили взгляды, некогда полные радушия.

В глазах военного смешались усталость, горечь и немое осуждение. Он видел в охраннике человека, воспринимающего происходящее как неудачную шутку, нелепый спектакль, а не как медленное и неотвратимое разложение их мира. Кирилл никак не мог понять, отчего в нем появилась эта неуместная беспечность. Или же то было свойством всех стариков, которым уже нечего терять? Как бы он ни возмущался, отчасти завидовал умению принимать весь этот хаос всего лишь как очередной виток истории.

Снова зашумел Савелий, звякнула упавшая жестянка. Кирилл с перепуга вздрогнул, молча пнул ее и, прихрамывая, направился прочь. Дел у него, как всегда, было невпроворот.

***

Внушительных размеров промышленный комплекс расположился близ безжизненной реки. Узкая и неглубокая, в здешнем климате она большую часть года оставалась скованной льдом, а сейчас только начинала прихватываться тонкой коркой у берегов. Территорию окружал высокий бетонный забор с колючей проволокой, смыкающийся у ржавых ворот пропускного пункта.

Марта шла к дозорным на КПП. Сентябрь в Заполярье никогда не баловал милосердием: промозглый осенний ветер бил в лицо, принуждая поплотнее запахнуть куртку и спрятать подбородок в воротник.

На посту у ворот чернела площадка с бочкой, в которой по вечерам разводили огонь. В небольшом помещении несколько мужчин грели зябнущие пальцы о металлические кружки с кипятком. В углу примостились и трое ходоков — так в промзоне называли связующее звено между безопасным лагерем и внешним хаосом.

На их плечи ложилась самая тяжелая работа. В теплое время года они прочесывали заброшенные деревни в поисках уцелевших припасов и заготавливали дрова — ценнейший ресурс, без которого невозможно было пережить долгие месяцы заморозков. Поскольку деревьев в округе не росло, они уходили за километры к редким полосам лесотундры через топи, буреломы и бескрайние просторы пустошей, валили сухостой и тащились назад с пудовыми вязками. А когда даже самые большие запасы истощались под конец зимы, им приходилось пробиваться через глубокие сугробы и слепящие метели. Из таких ходок они всегда возвращались измотанными, с потерями, и с каждым разом рисковать собой им становилось все тяжелее.

Сегодня вылазок не намечалось, и ходоки помогали охране с дежурством — а точнее, трепались с ними от скуки. Глубокие тени под глазами выдавали их усталость.

— Кирилл к одиннадцати собирает народ, — предупредила Марта, заглянув в открытую дверь будки.

Дозорный Толик кивнул в ответ, пыхнув самокруткой, и продолжил усердно доказывать что-то остальным мужчинам.

Дальше Марта направилась к пищеблоку. Заводская столовая в нынешнее время использовалась так же, как положено ей использоваться вне зависимости от ситуации. На кухне кипела работа. Кухарки, сутулые и красные от пара, выжимали максимум из скудных запасов: мешали консервы с крупами, разваривали в куцую похлебку сублимированные овощи, отсчитывая все по граммам. На подхвате у них суетились бывшие охотники, переквалифицировавшиеся в собирателей. Они перебирали ягель, грибы и ягоды, которые добыли в последнем походе, чтобы затем высушить у печи и хоть немного пополнить кладовую. Иногда в походах им все-таки выпадала удача подстрелить несколько куропаток — пожалуй, единственную дичь, которую еще рисковали употреблять в пищу.

Поварам сейчас уже было не до демонстрации своих талантов. А ведь раньше, когда о кулинарном искусстве еще можно было думать, повара соревновались друг с другом, стараясь утешить жителей промзоны после Бури. Наиболее ярко их старания проявлялись по праздникам. В такие дни пищеблок преображался: стены украшали мишурой, люди доставали нарядную одежду, столы ломились от еды, за ними произносились тосты и разливался смех, а песни не смолкали до рассвета. Тогда казалось, беды остались где-то там, за воротами, а в столовой пылала привычная, теплая жизнь.

Сейчас о пиршествах уже никто не заикался. Если раньше застолья сплачивали людей, то теперь лишняя ложка каши вызывала зависть и ругань. Особенно настороженно относились к поварам. Любое их движение трактовали с подозрением, а кухарка Ольга с ее выдающимися формами стала главной мишенью для сплетен. Стоило ей поправить передник, как за спиной уже шептались о воровстве.

И озлобленность была понятна: ели всего раз в сутки. Обеды стали молчаливыми ритуалами, где постукивания ложек по тарелкам казались оглушительными. В эти серые минуты аромат горячей каши или травяного отвара был единственным, что имело значение. Люди жадно втягивали ноздрями пар над мисками, прежде чем сделать первый глоток. Упавшую на стол крошку тут же слизывали — ни одна частичка пищи не должна была пропасть даром, а лишний кусочек сахара или припрятанную горбушку хлеба съедали в темноте, под одеялом, боясь поймать на себе чей-то тяжелый, голодный взгляд.

— В одиннадцать всем быть в цеху. Собрание.

Ольга, не отрываясь от шинковки, буркнула:

— Ой, не к добру это… Не дай боже, снова экономию будем обсуждать. Чую, народ скоро не выдержит, бунт поднимется.

— Может, наоборот, Кирилл хорошими новостями порадует? Зачем сразу о плохом думать?

— Тебе-то хорошо рассуждать, ты у нас при лазарете! А нам с поварешкой на передовой стоять, когда люди с ума сойдут! Мы первые поляжем вместе с этим Кириллом! Иди куда шла, не умничай тут.

Марта проглотила подступившую обиду и, ничего не ответив, направилась к выходу.

Двухэтажный дом, ранее служивший общежитием для иногородних рабочих, подавал признаки жизни приглушенными голосами, скрипел половицами, дышал ароматом согревающего чая. В нем ютились немногие. Здесь поселились те, кому по каким-то причинам не нашлось пространства в муравейнике цеха, и те, чей статус предполагал отдельное, более спокойное проживание.

Из-за отсутствия возможности развести костер в общежитии было намного холоднее, чем в цеху. Щели в окнах были забиты тряпками, но стужа все равно по-хозяйски гуляла по коридорам. Марта сначала прошлась с объявлением по первому этажу, затем, поднявшись по деревянной лестнице на второй, принялась по очереди стучаться во все двери. Здесь люди не привыкли попусту сотрясать воздух, потому приняли распоряжение без лишних вопросов и ворчания.

Завершив обход общежития, Марта направилась к главному цеху. Громоздкое здание возвышалось в самом центре комплекса и служило главным пристанищем для большинства жителей.

Осенние дожди, промозглые ветра и суровые зимы разрушали бетон, и сейчас бригада рабочих заделывала трещины и бреши в стенах. Наверху еще несколько человек латали худую крышу, стуча молотками по железным листам и доскам. Им приходилось спешить: никто не знал, когда ударит первый серьезный буран, способный превратить дырявый цех в ледяную ловушку.

Марта окликнула ремонтников и, стараясь перекрыть грохот, громко передала им слова руководителя. Один из рабочих едва успел перехватить улетающую фанеру и крикнул ей:

— Ох, м-мать! Черт бы тебя побрал, Марта, чуть по башке тебе не прилетело! Нечего лазить здесь!

— Извините, пожалуйста!

Марта даже не нахмурилась. Злиться на уставших, голодных людей у нее не было причин.

Толкнув тяжелую дверь, она вошла в гулкое нутро цеха. Жители превратили его в мозаику из матрасов и диванов, возведя перегородки из досок и занавесок, за которыми пряталось подобие личного пространства. В каждом закутке осели следы былого: детские рисунки, вырезки из журналов, старые фотографии, ковры и случайно найденные безделушки. Они придавали уют серому бетонному кубу и обозначали границы, которые здесь уважали не меньше, чем настоящие стены.

Тесные проходы между секциями заменяли улицы; Марта шла по ним, заглядывая в «квартирки» и проходя мимо рабочих, забежавших на короткий перекур — греть занемевшие пальцы у горящих бочек и буржуек, которые растапливали всем, что горело. Население заметно сократилось, и некоторые закутки остались без хозяев. Вещи там лежали нетронутыми… Видно, никто не смел посягнуть на чужое прошлое.

Марта заметила, что навалившийся голод подчинил себе отлаженный ритм общины. Незаметно исчезло все лишнее: движения стали расчетливыми и медленными, разговоры — короткими. И главной задачей теперь было не обустройство быта, а банальное сохранение жизни в слабеющих телах. Завод все еще жил, но пульс становился все более тихим.

Марта тоскливо вздохнула и направилась в последнее крыло здания — на свое рабочее место. Будучи медсестрой, она с парой врачей переоборудовала микробиологическую лабораторию в полноценный лазарет. Как только она вошла внутрь, в нос сразу ударил тяжелый запах едкой хлорки, которой заливали пол, и густой аромат сушеных трав. В первом кабинете пробирки и колбы давно уступили место медицинским справочникам и препаратам, добытым ходоками в рискованных вылазках, а на подоконнике сушились пучки целебных трав. Дальше по коридору угадывалась операционная, а за ней — палата.

Во время эпидемии сибирской язвы Марта посменно с другими врачами дезинфицировала помещения, готовила отвары, колола антибиотики, обрабатывала гнойные нарывы и карбункулы, делала перевязки по несколько раз в день, в перерывах терпеливо слушала жалобы стариков на воображаемые хвори, пока к ночи не падала с ног. Эпидемия уже отпустила их, и безумные смены наконец-то закончились. Все старое постельное белье вместе с матрасами несколько дней назад отправилось вслед за телами инфицированных — в огонь. Глядя на опустевшие койки со свежими простынями, Марта все еще видела лица тех, кого не удалось спасти.

Она смахнула наваждение, передала коллегам весть и тяжело опустилась на стул у своего стола. Последняя точка в ее маршруте была поставлена.

***

К одиннадцати утра немногочисленное население промзоны томительно ожидало начало собрания в помещении цеха, переделанном под актовый зал. Их лица, когда-то довольные и упитанные от обилия дичи и консервов, смешались в серую массу, высохшую и измотанную долгим выживанием. При виде вошедшего Кирилла, который, к его несчастью, стал руководителем, все тут же бросились осыпать его вопросами, соединяющимися в нервный пчелиный гул. Кирилл дохромал до самодельной кафедры, басистым голосом гавкнул: «Тишина!», и, дождавшись, когда гомон стихнет до последней пчелы, начал:

— Итак, друзья, новости плохие. Ситуация с продовольствием с каждым днем ухудшается, и совсем скоро наши запасы подойдут к концу. Поэтому придется затянуть пояса еще туже. — Он прочистил горло, заглушая первый ропот. — С сегодняшнего дня раздача снова сокращается вдвое. Каждому будет выдаваться по полпорции раз в день.

— Половина порции?! — выкрикнули из толпы. — Это же издевательство!

— А дальше что, командир? На солнечную энергию перейдем, как растения?

— Детям тоже полпорции?

— Ты вообще собираешься проблему решать или только пайки урезать будешь?!

— Мы тут подохнем раньше, чем ты выход найдешь!

— Погодите! Не спешите устраивать истерику! Думаете, мне это в радость? Очередное урезание пайка — вынужденная мера, согласны вы или нет. Но я понимаю, что долго мы так не протянем. Нужно что-то менять, причем кардинально. — Кирилл замолчал, постукивая пальцем. — Я долго думал, что нам делать, и… кажется, нашел один вариант. Не знаю, как вы отнесетесь к этой идее, может, она и глупая, но, я думаю, что это единственное решение проблемы. Нам нельзя здесь оставаться. Пора бросать это место и искать новый дом.

Его слова повисли в воздухе вместе с тяжелым запахом лампадного масла. Люди переглядывались, и никто не спешил с ответом. В их взглядах застыло недоверие, испуг и то самое знание, от которого не отмахнуться.

После Бури на карте еще оставались пятна, где последствия сверхмощной электромагнитной индукции были чуть слабее и инфраструктура еще какое-то время держалась. Тысячи беженцев тянулись туда караванами, надеясь обрести хоть какой-то покой, но даже там спустя время возник бедлам. На территориях, считавшимися одними из самых стабильных, правительство не справлялось с непрекращающимися бунтами, что сначала вспыхивали локально, а затем плавно перетекли в открытую революцию. Страна, державшаяся на иллюзии контроля, разваливалась шаг за шагом, площадь за площадью. Политики пускались в бега или прятались в бункерах, а озверевшая толпа взяла судьбу государства в свои руки. Общество там раскололось на четыре основные группы.

Первые носили форму, подчинялись остаткам власти, держались за устав и флаг, которые уже выгорели. Они занимали административные здания, выставляли блокпосты, вводили пропуска и комендантские часы, пытаясь сохранить границы распадающейся территории. Когда народ в панике штурмовал очереди с раздачей питьевой воды, склады, магазины и рынки, солдаты впервые подняли оружие не на врага, а на тех, кого еще вчера называли «своими». Доверие к военным было нестабильным. Одни видели в них последнюю линию порядка, единственную силу, способную удержать страну от коллапса. Другие считали их палачами, что оправдывали стрельбу по гражданским «вынужденной мерой», якобы призванной унять беспорядки, а на деле множившей ярость. Все же чем чаще звучали выстрелы, тем меньше оставалось желающих верить в их защитную роль, и тем отчетливее форма воспринималась как мишень или знак угрозы.

Вторые — повстанцы — не простили руководству страны беспомощность во время чрезвычайного положения. Их ядро сложилось из тех, кто потерял близких в давке, в пожарах и под обстрелами. К ним быстро примыкали новобранцы, озлобленные и готовые к действию. Каждый сожженный блокпост казался им шагом к справедливости и доказательством того, что прежняя система уже не контролирует происходящее. Они марали стены лозунгами, срывали погоны с убитых офицеров, превращая символы власти в трофеи. Их вера была проста и страшна: чтобы построить новое, надо доломать старое. С каждым днем эта логика требовала все больше огня, все больше крови и все меньше сомнений, а грань между возмездием и бессмысленным разрушением становилась неразличимой.

Мародеры выживали не вопреки беспорядкам, а благодаря им. Промышляя в одиночку или сбившись в своры, они выжимали из мира последние капли. В условиях беззакония у них не было ни жалости, ни тормозов, а только инстинкты. Они избегали лишнего риска: не ввязывались в бой, где могли получить отпор, но набрасывались без предупреждения на тех, кто казался им уязвимым. Их называли падальщиками, шакалами, головорезами, и встреча с ними обычно не оставляла свидетелей.

Были и безучастные, мирные люди, такие, как жители промзоны. Они так же собирались в общины и занимали территории подальше от чужих глаз. Они не искали власти, не верили в перерождение, не надеялись на спасение, делили еду поровну и старались продержаться хотя бы еще один день. Их повседневность текла неспешно, с осторожностью и расчетом, а спокойствие оставалось обманчивым.

Все знали, что за искореженным забором промзоны лежат земли, потрепанные войной, дороги, где могут запросто убить за ресурсы, разоренные города-призраки, степи, в которых ветер гоняет радиоактивный пепел.

— А если с нами что-то случится? — кто-то неуверенно отозвался, точно боялся потревожить тишину.

— Да нас же перегрызут, как собак! — выкрикнул мужчина, вскакивая с места. — Там бандиты, мины, радиация. А вдруг и там тоже жрать нечего, кроме крыс?

Крики снова слились в удушливую какофонию. На голову давило все сразу: бесконечные вопросы, страхи людей, обременительная ответственность за их жизни. Кириллу казалось, что еще миг — и он утонет в этом людском рое. Он тяжело выдохнул, словно пытался вытолкнуть из себя груз вместе с воздухом, сжал кулаки и выпалил, стараясь перекричать толпу:

— Послушайте! Да, снаружи опасно, и я это прекрасно понимаю! Я сам боюсь этого решения не меньше вашего. Но посмотрите вокруг: разве здесь лучше? Там мы можем погибнуть от пуль, от несчастного случая, от чего угодно, но ведь это не факт. А если останемся здесь, то помрем наверняка. От голода, или от морозов, или от очередной эпидемии. И я не знаю, что из этого хуже. Мы можем и дальше от страха цепляться за эти стены, а можем рискнуть и поискать место, где земля еще способна что-то дать.

— Как мы вообще переселимся? Пешком, что ли? Со стариками да с ребятней? Да мы ноги в кровь собьем! — в этих словах звучало больше отчаяния, чем злости.

— Дед Егор с его ногами и до ворот не доковыляет. Вы что же, слабых здесь бросите или прикажете нам их на загривках нести?

— Ничего, дойдем, — попробовал успокоить Кирилл. — Будем двигаться небольшими переходами. Возьмем телеги, погрузим вещи и тех, кому тяжело самому идти.

— А куда мы пойдем?

— Гораздо южнее. Туда, где лучше погодные условия, и дичь нормальная водится, и землю возделывать можно. Там у нас будет хоть какой-то шанс. Если примем единогласное решение в пользу миграции, тогда выберем наиболее выгодное место. Отправим группу на разведку. Узнаем, что там и как, и только потом отправимся в путь всей общиной.

— Почему бы не вернуться в город? Там наверняка еще можно что-то найти! — воскликнула исхудавшая женщина. Младенец в ее руках зашевелился под ворохом тряпья. Одни посмотрели на женщину как на прокаженную, другие — с жалостью.

— Ни в коем разе! — Кирилл потер переносицу, скрывая дрожь в голосе. — Большую часть города контролируют банды отморозков. Забыли, чем закончилась вылазка месяц назад? А я напомню, что Михея и Гарика больше нет. Не в наших силах грызться с ними за город, так что, этот вопрос закрыт.

— Скоро заморозки ударят. Опасно идти сквозь пургу.

— Вот-вот! Окоченеем по дороге.

— Здесь у нас хотя бы стены! Мы их знаем, мы их обжили. А там что? Чистое поле? Пока мы землянки рыть будем в мерзлой земле, нас первый же буран слижет.

— Мы столько вложили в этот завод! И теперь все бросить? Чтобы прийти на новое место и начинать с нуля, когда у нас ни инструментов нормальных нет, ни здоровья?

— Стоит рискнуть, — Кирилл замялся, подбирая слова и отбивая ногой быстрый ритм. — Как уже сказал, я не вижу других вариантов. Если у кого-то есть план получше, поделитесь со всеми.

Люди приступили к возбужденному обсуждению. Кто-то накидывал заведомо провальные идеи, которые тут же аргументированно обрывались кем-то другим, и спор не успевал толком начаться, как уже сменялся новым. Пара бабушек сетовала о скорой кончине в голодных муках, а рядом стоящий дед, махнув рукой, отчитал их: «Типун вам, курицы старые! Не дрейфь, прорвемся!» Его грубоватая бравада вызвала нервный смешок у одних и раздраженные замечания у других. Дети подхватили настроение взрослых и захныкали, не до конца понимая сути происходящего. А несколько человек, стоявших в стороне, молча обменивались обреченными взглядами или уставились в никуда, понимая, что в этом гвалте истина не родится.

— Может, вместо охоты на крупных животных полностью перейдем на птиц? — предложил парень в робе.

— Это ж сколько птиц понадобится, чтобы ораву прокормить! — парировал сутулый старик. — Мы за день столько сил на охоте оставим, сколько в том мясе нет.

— Да и не осталось их почти. Мы, похоже, уже попортили им популяцию, — согласился кто-то из толпы.

— А к морю, как раньше думали? Почему не на побережье? — подал голос кто-то из задних рядов. — Идти-то всего ничего, и всегда с рыбой будем!

— Далось тебе это море! — разозлилась местная кухарка. — Сто раз говорено: гиблое место. Рыбы там хоть отбавляй, да только и медведей — на каждом заструге по морде.

— И Ледовитый — это вам не шутки. Ветер там такой, что плоть от костей отрывает.

— А если на югах ничего не выйдет? Вдруг не найдем пригодного места? Что тогда будем делать?

— Надо что-то другое придумать! Это настоящее безумство! Если на нас нападут, мы и отбиться не сможем.

— У нас сил не хватит даже сотку километров пройти, какое там — отбиваться! У нас вообще уже ни на что не осталось сил.

— Я никуда не пойду! — зашлась в истерике женщина с младенцем, и ее поддержал яростный гул. — Ты нас на убой поведешь, Кирилл!

— Уж лучше здесь, дома, помереть, чем от рук всяких нелюдей!

— Командир, сам иди, если жить надоело!

— Мы детей по морозу не потащим!

На него посыпались обвинения и проклятия, будто действительно он был во всем виноват. Воздух в помещении стал совсем тяжелым. Кирилл смотрел на искаженные злобой и отчаянием лица, и казалось, что весь кислород выгорел. В груди давило, а воротник стал тесен.

Больше невозможно было это слушать. Кирилл с размаху обрушил кулак на кафедру. Тяжелый удар заставил всех замолчать.

— Хватит! — его голос сорвался в хрип. — Мы полтора года держались за эти развалины, хоронили своих и верили, что все не зря! И что теперь? На что вы надеетесь? Что помощь с небес упадет вам на головы? Еда, лекарства, витамины — думаете, их кто-то принесет вам? Признаюсь честно: этот завод уже изжил себя, мы все из него высосали. Запасов осталось на два месяца. Дальше нас ждет самое тяжелое испытание в жизни. Сначала мы доедим последних крыс. Потом начнем грызть кожаные ремни. А когда закончатся и они, будем жрать друг друга.

Он отдышался и продолжил:

— Говорите, нет сил искать новый дом? Боитесь за детей и стариков? Так знайте: если мы останемся, у вас не будет сил даже на то, чтобы вырыть им могилы. Я не обещаю вам спасения. Не дам никаких гарантий. Но одно я знаю точно: жизни здесь больше нет. Хотите верить в чудо — верьте. А я уйду. С вами или без вас.

Кирилл замолчал. Было слышно только, как кто‑то кашлянул, как поскрипывают доски, как ветер воет и гоняет мусор снаружи. Люди не смотрели друг на друга — они смотрели в пол, переваривая услышанный приговор. Никто не решался снова спорить, но и с поддержкой не спешил — все держались за призрачную надежду придумать другой путь, где не придется рисковать.

— Ну так что? Мы уходим?

Как ни страшно было признавать, каждый понимал, что руководитель прав.

Савелий Михайлович встал со стула. Он оборачивался на других, искал в них опору. Сглотнул и произнес робкое «да». Оно прозвучало не как согласие, а скорее как признание поражения. Люди, почуяв чужую решимость, нашли в себе остатки собственной. Его поддержал один, второй, третий, прорвалась плотина, и потянулись другие голоса. Страх перед ледяной пустыней наконец-то проиграл страху перед тем, во что они превратятся, если останутся здесь.

Кирилл облегченно выдохнул.

— Значит, так. Я знаю, что пайки срезаны до предела, но сейчас это лучший способ выиграть время для подготовки. Потерпите. Каждый сэкономленный грамм крупы — это лишний километр, который мы сможем пройти. А в дороге мы не будем прохлаждаться: утвердим группы заготовителей, будем искать дичь и схроны. Там шансов найти еду в разы больше, чем здесь. Прямо сейчас я пойду к себе. Буду прикидывать маршруты и искать место, которое станет нашей надеждой. Как только я буду уверен, соберемся снова и утвердим точку на карте.

А пока… Работаем. Нужно прошерстить дальние села, где мы еще не бывали. Может быть, удастся найти что-нибудь полезное в дорогу. Ищите все: медикаменты, топливо, сумки, брезент… Нам нужно снаряжение, которое не развалится через два дня пути. Задача должна быть выполнена как можно скорее. Желающие отправиться на поиски остаются, остальные могут расходиться.

Кирилл пригласил добровольцев подойти к нему, и это приглашение внезапно распугало всех. Люди отступали от бывшего военного, продолжая смаковать свое депрессивное положение. Никто не горел желанием ставить себя под удар, отправляясь в неизведанные деревни. Еще полгода назад откликнулось бы с пару дюжин крепких ребят, но сибирская язва, голод и прошлые морозы не пожалели многих из них. Тройка ходоков, привыкшая таскать дрова из лесотундры да обходить знакомые мирные развалины, так же спешно исчезала из поля зрения руководителя.

Остался только один из последних. Мужчина по кличке Монгол, с осуждением оглядывая поредевшую толпу, заприметил высокого парня, не разделявшего общей суеты.

— Сань! — окликнул он. — А ты чего? Со мной не пойдешь, что ли?

Бритоголовый детина в перепачканном спортивном костюме обернулся и сказал, как отрезал:

— Найди кого-нибудь другого. Пока погода нормальная, кто вместо меня дерево валить пойдет? Полудохлая пенсия? Бабы или малышня? Да и у дяди Савы в мастерской куча работы.

— Да-да, дрова, дела… Еще надо трусы заштопать, да носки погладить.

— Кто-то же должен работать, пока ты в юморе практикуешься, — флегматично отозвался Саша.

— Так я ради тебя стараюсь, чтоб ты хоть раз улыбнулся! — захихикал Монгол и тут же перешел на каркающий кашель.

— Смотри, не рассыпься до похода, чахоточный.

Кирилл растолкал плечом парочку зевак и приблизился к парням. Ему было явно не до смеха.

— Сашко, Монгол хоть и дурной, а все же прав. Как он один пойдет? Вдвоем хоть сколько-то безопаснее будет. А насчет дров и Михалыча не волнуйся, найду кого припахать.

— И кого же? — Саня скрестил руки на груди, глядя на Кирилла сверху вниз. — Здесь у половины руки из задницы растут, а вторая половина и так при деле.

— Отвлекутся на несколько дней, ничего страшного не случится.

— Ага, скажи это им. Потом сам же будешь слушать их нытье.

— Справятся. Не маленькие.

— Да и дядя Сава вряд ли меня отпустит. Он чужим инструмент не доверяет.

— Я поговорю с ним.

— Ну, не знаю…

Кирилл грузно опустился на деревянный ящик, потирая беспокойное после травмы колено, и посмотрел на него испытующе.

— Мне больше не на кого рассчитывать. Как видишь, герои здесь особо не водятся.

Саша цокнул языком, потоптался туда-сюда, борясь с собственным упрямством, смерил взглядом сипло кашляющего Монгола.

— Тебе только в дальний маршрут и собираться, — качнул он головой. — Так и быть, уговорили. Кому-то же надо за тобой присматривать.

Он протянул широкую мозолистую ладонь будущему напарнику. Монгол довольно осклабился и крепко ее пожал.

— Вот так бы сразу, а то строил из себя важного работягу. Я уж подумал, тебя за шкирку придется тащить.

— Поговори мне еще, — Сашко шутливо пригрозил кулаком и наконец усмехнулся.

Айза возникла рядом так тихо, что все вздрогнули. Бесшумная поступь — привычка, за которую одни находили Айзу удобной, а других она раздражала. На фоне остальных жителей ее выделяли не только крайне болезненный вид и узкий разрез глаз, но и тяжелый, цепкий взгляд, словно она все время выискивала жертву. И в очередной раз ею стал дезертир.

— Почему ты сам в рейд не идешь? — протянула Айза.

— Я со своим коленом такое расстояние не потяну.

— Какой удобный аргумент.

— Увы, ничего не могу с этим поделать, — ответил он, сумев сохранить бесстрастность.

— А как переселяться собрался? Тебя тоже на телеге тащить будем? Или, наверное, в паланкине. Чтобы сразу было видно самый ценный груз.

Кирилл поднял на нее утомленный взгляд и, не меняя тона, ответил:

— Ты что, в носильщики записаться хочешь? Боюсь, силенок не хватит. Лучше покажи мне пример: вещмешок за спину — и вперед. Все равно ничем не занимаешься целыми днями.

— Вот как? Ничем не занимаюсь? Твоя правда. Знаешь, а я не против проветриться. В кои-то веки выдал неплохую мысль. Пойду собираться.

Она произнесла это слишком легко, будто решение ничего для нее не значило. А в душе зашевелилась досада от того, что повелась на такой дешевый трюк, и теперь ей придется на несколько дней покинуть мрачное, но по-своему уютное гнездилище.

— Ну… молодец, — растерялся Кирилл.

Монгол прыснул:

— Главное, чтоб тебя саму тащить не пришлось. Или ловить по ветру.

Айза не стала комментировать обидную шутку, лишь недобро прищурилась и так же тихо ускользнула в тень дверного проема.

А мужчины коротко обсудили маршрут, прикинули возможные трудности и тщательно распределили, кто и что возьмет в дорогу. Списки вышли непритязательные, но выверенные: от еды и воды до мелочей вроде компаса и спичек. Решили выходить сразу после сборов — дело было серьезным и не терпело отсрочки.

***

В тесной и холодной угловой комнатке общежития Саша собирался в дорогу. Населял он ее в гордом, выученном одиночестве. Здесь не было ничего лишнего, и каждый предмет он знал до последнего пятнышка. На прикроватной тумбе хранились пожелтевшие письма и открытки, перехваченные бечевкой. Саша присел на край продавленного матраса, достал верхний конверт с загнутыми углами и провел пальцем по строчке с именем адресата. Губы сомкнулись в тонкую линию, лоб сморщился, и через секунду письмо вернулось на место. Он уже несколько раз собирался сжечь кипу, но рука так и не поднялась бросить прошлое в огонь.

Покончив с воспоминаниями, Саша вернулся к сборам. Как самый крепкий в компании, он без возражений взял на себя все тяжелое. В рюкзак отправились увесистая пачка риса, сбитый в комки спальник, бутыли с водой, очищенной кустарными фильтрами, и чугунный котелок с остальной посудой. Он немного задержался, проверяя, не забыл ли что-то важное, и поднялся с кровати. В глазах сразу потемнело. Саша оперся о край стола, в ушах тонко и назойливо звенело. Спустя пару секунд туман неохотно отступил, возвращая четкость контурам комнаты. Он глубоко выдохнул, натянул рюкзак. Груз потянул назад, лямки впились в плечи. Он поправил их, подгоняя вес, и направился к выходу.

Но не успел сделать и пары шагов, как тут же нарвался на неприятности. Распахнулась дверь, с грохотом ударившись о стену, и в помещение влетел сорванец с ржавой шевелюрой. Захлебываясь в волне энтузиазма, он затараторил так, что моментально заполнил собой все пространство:

— Возьмите меня в город! Я пригожусь, вот увидите. Я могу сумки таскать, с картой сверяться или в разведку сбегать. Еще могу костер развести, еду сварить, воду найти. Если на банду наткнемся, то я все порешаю. Я меткий стрелок, между прочим. И вообще, я пронырливый, быстро бегаю, мало ем, и ночью могу дежурить, чтобы вы спокойно спали. И еще я…

— Стас! Тормози. Минуты не прошло, а у меня уже башка распухла. С чего ты взял, что мы в город? Ты был на собрании или опять где-то без толку шатался?

— У меня живот прихватило от кулинарных изысков бабы Тани. Мне этот вареный ягель уже поперек горла стоит.

— Ты скорее ворованной тушенки налопался, от мук совести и скрутило.

— Наглая ложь! Да и что мне делать на этом собрании? Я уже вынюхал информацию и знаю, что мы переезжаем. Еще Андрей мне сказал, что услышал от кого-то, что вы в город идете. А еще, что ты Монголу навалял. Правильно! Давно пора. Он мне как-то подзатыльник влепил типа за то, что Марту донимал. Я и сам хотел с ним разобраться, но, думаю, ты не хуже меня справился.

— Поменьше слушай своего дружка. Такой же балбес, как и ты. С Монголом у нас все нормально, и не в город мы идем, а по деревням.

— Вот блин! А я понадеялся на приключения. Хотя деревни тоже сойдут.

— Какие тебе приключения! Чтобы потом рыжая мозги мне вынесла, если ты поцарапаешься?

— А я с ней уже договорился, между прочим. Она не против.

— Кому ты чешешь? Так я и поверил, что Марта тебя от своей юбки отпустила.

— Я, по-твоему, у нее на поводке? — Стас фыркнул. — Я вообще-то сам решаю, куда мне идти и что делать. Ну… почти сам.

— Самостоятельный, значит? Слушай сюда, самостоятельный. Ты даже здесь палец о палец не ударяешь, только и знаешь, что бездельничать на казенных харчах. В дороге будешь только под ногами путаться.

— Да здесь делать нечего! И без меня смогут шваброй помахать или ржавчину соскрести. Я не пацан зеленый, чтобы дома с бабами сидеть! Мне уже пятнадцать, между прочим, — Стас вытянулся, стараясь казаться выше.

— Тем более должен соображать. Все! Прочь с дороги.

Сашко с легкостью ухватил подростка под мышки, как котенка. Тот с потоком гневного бормотания задергался и замахал руками, а парень выставил его за порог и щелкнул замком. Только он собрался покинуть общежитие, как в спину посыпалось обиженное:

— Ну и катитесь! Я сам себе команду найду! И хабар найду — лучше вашего! Пожалеете еще!

Саша закатил глаза, мысленно досчитал до трех и обернулся.

— Я придумал тебе задание. Очень важное и опасное. Справишься — считай, зарекомендовал себя. Сгоняй к Айзе, передай, чтобы не забыла двустволку и ждала нас у ворот.

— Серьезно? — Стас поморщился так, как если бы сунул руку в ведро с помоями. — Ничего получше нельзя было придумать? Что-то я не хочу оставаться с ней наедине. Стремная она какая-то.

Саша не стал дожидаться новых жалоб и тяжелым медведем потопал прочь от настырного подростка. А последнему не оставалось ничего другого, кроме как вздохнуть, пнуть со злости стену и поплестись выполнять поручение.

Нелюдимая Айза жила в пустующем здании администрации. Она организовала укромный уголок в одном из кабинетов, на двери которого висела табличка с надписью «Отдел снабжения». О ней знали ровно столько, сколько она позволяла знать, остальное оставалось за плотно зашторенными окнами и закрытой дверью. Раньше она была охотницей, а сейчас выходила из кабинета лишь за пайком или для редких, коротких разговоров, и каждое ее появление на людях было вынужденным перерывом между долгими часами одиночества.

Бурча под нос про «дуру Айзу», Стас побрел между покосившимися бараками и технологическими установками. Ноги сами несли его к административному корпусу. По обе стороны тропинки тянулись сухие сорняки. Ветер лениво перекатывал пустые пакеты, а где-то впереди перекликались на порывах осколки бутылочного и оконного стекла. Никто здесь и не планировал навести порядок. Низко тянулось серое небо, просачивались сквозь облака тусклые лучи, и картина складывалась нерадостная.

На полпути он заметил шевеление за дверцей контейнера. Стас сразу узнал поношенную кофту сестры — она явно от кого-то пряталась. Мальчишка незаметно юркнул за соседний контейнер и принялся наблюдать. Марта сидела на корточках, прислонившись спиной к металлу, и сосредоточенно развязывала тряпичный узелок. Достала откуда куски вареной куропатки и, озираясь, протянула их упитанному полосатому коту. Тот притаился в тени и принимал подношение на диво аккуратно, словно понимал, что лишний шум тут ни к чему.

— Ага! Попалась! — выпалил Стас, выпрыгивая из засады.

Марта взвизгнула, едва не растеряв угощение, а кот с ядовитым шипением и распушенным хвостом удрал в сторону ржавых труб. Сестра испуганно обернулась; на белых веснушчатых щеках проступил румянец, будто ее застали за чем-то неприличным.

— Ну, привет, покровительница бездомных, — сказал Стас, высматривая, куда умчалось животное.

— Ты что творишь?! — возмутилась она, прижимая узелок к груди. — Зачем же так пугать? Меня чуть Кондратий не хватил!

— Вот, значит, чем ты занимаешься в свободное время. Подкармливаешь своих тайных толстопузых друзей!

Марта в панике замахала руками:

— Тише ты! Никому не рассказывай! Если узнают, представляешь, что со мной будет?

— Ну ты даешь! Пока все голодают, ты еду разбазариваешь. Это же чистое крысятничество.

— Стас, я серьезно, — она нахмурилась. — Мне так жалко его, пушистика, он совсем один. И вообще, Васька делом занят. Сбежит он — и крысы весь склад обнесут, вот увидишь. Я стратегическую проблему решаю, ясно? И подкармливаю со своего пайка, чужое не беру.

— Ну-у, — протянул он, нарочито снисходительно. — Даже не знаю. Я подумаю…

Марта замялась, а потом сунула ему остатки куропатки.

— На! Жуй и помалкивай.

— Вот это другой разговор, — Стас сглотнул, принимая взятку. — Ладно, мне пора. Дела, знаешь ли. У меня важная и очень опасная миссия. Даже не спрашивай какая — под пытками не выдам.

При слове «опасная» сестра мгновенно переменилась в лице. Она шагнула ближе и принялась судорожно застегивать куртку, которую он вечно носил расхристанной.

— Какая еще миссия? Куда ты вызвался? — в ее голосе звенящей струной натянулся знакомый страх. — Только не говори, что ты собрался с ходоками… Никуда ты не пойдешь!

— Да нормально все, Марта, отвали! — Стас брезгливо дернул плечом, высвобождаясь из ее рук.

Он спрятал сверток и, как можно быстрее, умчался, оставив растерянную сестру позади. Из-за труб показался кот. Нервно подергивая хвостом, он проводил мальчишку долгим, внимательным прищуром.

Через минуту Стас уже стоял у одноэтажного здания. Когда-то ярко-желтые стены выцвели и облезли, в трещинах фасада чернели нити горелой проводки, а над входом, как перебитое крыло, качалась обломанная антенна. Он сунул руку в карман и вытащил отполированный годами нервных прикосновений металлический жетон от аттракциона. Стас давно использовал его — одно из немногих напоминаний о беспечной жизни — как оберег или монетку на удачу. Он покрутил его между пальцами, приложил к губам и шагнул вперед.

В здании держался беспорядок. В коридоре высились штабеля пустых ящиков, коробок и списанного оборудования, а под ногами шуршали засохшие листья, занесенные сквозняками. Он шел мимо темных дверных проемов: мимо бухгалтерии и кабинета логистики с горами пожелтевших отчетов, мимо офиса генерального директора, мимо зала планерок, где угадывались перевернутые столы и стулья. Кладовка выставила напоказ какой-то сумбурный хлам, похожий в темноте на скрюченные конечности.

Дойдя до нужного кабинета отдела снабжения, Стас постучал, а незапертая дверь сама, с протяжным скрипом поползла внутрь. Комната была невелика и погружена в густую тьму. Лишь тонкие полоски света пробивались сквозь засаленные шторы, вычленяя из сумрака расплывчатые силуэты мебели. Воздух здесь был застоявшимся, клубилась в нем пыль. Письменный стол, полки старого шкафа, стопки бумаг были погребены под толстым слоем серого налета, словно время здесь окончательно остановилось и осыпалось пеплом.

— Что ты здесь забыл? — раздался из угла холодный голос.

Стас вздрогнул, чуть не выронив жетон. В следующее мгновение яркий луч фонаря резанул ему по глазам и опустился ниже, выхватывая всю фигуру целиком. В углу, за пределами светового пятна, проявилась Айза — низкорослая, костлявая, в мятой одежде и с видом, в котором не было ни тени гостеприимства.

— Сашко сказал, чтобы ты не забыла взять двустволку и ждала ребят у КПП, — сказал Стас, непроизвольно понизив голос, будто выдавал государственную тайну.

Айза смерила его колким взглядом.

— Это все?

— Да.

— Тогда, свободен. И без приглашения здесь больше не появляйся.

Стас кивнул и отступил к выходу, не желая испытывать терпение снабженки. Он ждал чего-то куда более жуткого, но все прошло подозрительно спокойно. Он понял, что все это время почти не дышал, и с силой вытолкнул воздух из груди.

Стас уже взялся за дверную ручку, когда заметил, как по столу стремглав пробежали два таракана. Он коротко вскрикнул и, запнувшись о порог, кубарем вылетел в коридор. Уже на улице судорожно оглядывал себя с ног до головы; ладони захлестали по куртке и штанам, стряхивая мнимых незваных пассажиров. Мысли, что насекомые могли заползти под одежду, волной тока пробежались по позвоночнику, а кожа зачесалась так, будто ее действительно щекотали тысячи лапок.

И ладно бы это были обычные прусаки. Так нет же, после Бури природа в их краях словно взбесилась. Откуда-то появились невиданные раньше насекомые, которые загадочным образом адаптировались к суровому климату, раздались в размерах и стали куда агрессивнее. Становиться их кормом или даже просто дышать с ними одним воздухом Стасу не хотелось совершенно.

Промзона со своими подгнившими, громоздкими конструкциями казалась менее враждебной, чем администрация. Он огляделся, еще раз отряхнулся и какое-то время просто стоял, успокаивая учащенное сердцебиение, прежде чем направиться обратно к дому.

***

Просторный склад находился рядом с общежитием. Снаружи он ничем не выделялся, а внутри скрывал главные сокровища общины. Хоть его большую часть занимала рухлядь в виде разобранных станков, поломанных ящиков или строительного мусора, но пара стеллажей хранила полезную утварь и остатки провизии, которую делили на маленькие, строго взвешенные порции. А в укромном месте, под брезентом, лежал стройный ряд трофейных автоматов.

Полгода назад их вытащили из армейского грузовика, сорвавшегося в кювет на трассе. Куда и зачем шел этот груз, так и осталось загадкой, а находку вмиг объявили общим достоянием. Половина автоматов оказалась с погнутыми стволами или безнадежно заклинившими механизмами, у других не хватало бойков. Савелию и Саше пришлось неделями колдовать над ними в мастерской, чтобы из этих изувеченных пугачей вышло что-то стоящее. Теперь те, кто умел стрелять, выходили в дозор и патрули с этим «наследством», а несколько единиц оставили про запас.

Сашко откинул брезент. Отыскав свой автомат — с глубокой царапиной на прикладе и облезлой краской, — он отсоединил магазин, заглянул в патронник и с сухим щелчком вернул рожок на место.

Безответственный сторож Степанович, замотанный в линялую фуфайку, похрапывал на лежанке, а у стеллажей привычно копошилась сутулая фигура в перепачканной робе. На фабрике Савелий Михайлович упрямо пытался воскресить оборудование, перетягивал проволокой то, что давно должно было рассыпаться, или изготавливал что-нибудь полезное для поселения. Часть инструментов он держал на складских полках, потому что терпеть не мог беспорядка. Его угол был зоной строгой дисциплины, где каждая гайка лежала на своем месте. Услышав лязг затвора, Савелий Михайлович отвлекся от стеллажа и поверх очков воззрился на Сашко.

— А ты чего при полном параде?

— В рейд собираюсь. Ты же не против?

Савелий оставил коробку и задумчиво поскреб щетину с редкой проседью.

— В рейд, стало быть… Ах да! Кирилл же предупредил. Нет, не против. Только сначала загляни в мастерскую. Есть одно дело.

Мастерская находилась в цеху, в бывшей диспетчерской, где раньше операторы следили за технологическими установками. Теперь здесь пребывал иной порядок. У стены выстроились верстаки, а на них — аккуратно разложенные инструменты, разобранные механизмы и катушки проводов. На подоконниках теснились радиодетали, баночки с болтами и пружинами. В воздухе стоял стойкий запах мазута и ржавчины.

Савелий поставил лампу на край верстака и выдвинул заклинивший ящик.

— Вы же по хуторам собрались? В самую глушь?

— Да, прочешем все в радиусе пятидесяти километров.

— Есть у меня мысль. Любопытная. — Он выудил истертую, лоснящуюся на сгибах карту и отметил точку карандашом. — В этом поселке находится радиоцентр. Я там работал до катастрофы. Загляните туда тоже.

— Зачем?

Техник прищурился, пробормотал: «Секунду», и скрылся в глубине мастерской. Оттуда донеслись звон металла, грохот и тихое ворчание. Наконец Савелий вынырнул обратно, прижимая к животу громоздкий прибор. С натужным кряхтением он водрузил его на верстак. Стол жалобно скрипнул, а пыль взметнулась вверх. Штуковина заняла почти все свободное место.

Саша присвистнул, глядя на массивную железную коробку, усеянную тумблерами и заплывшими налетом шкалами.

— Вот это дура! Михалыч, что это за шайтан-машина? Допотопное радио?

Савелий чуть усмехнулся и с любовью погладил вещь.

— Коротковолновая радиостанция Р-143 «Багульник», — отчеканил он с несвойственной ему торжественностью. — Армейская классика.

— Откуда она у тебя? Ты с ней вторую мировую прошел?

— Она не настолько стара. И я тоже! Из дома притащил. Импульс спалил потроха, вот и лежала мертвым грузом. Недавно решил: чего добру пропадать? Дал ей шанс. — Он постучал костяшками по корпусу, и тот откликнулся тяжелым лязгом. — Кое-что подлатал, динамик приколхозил, а питание вывел наружу. Собрал стабилизатор и запитал от двух «Крон». В общем, получилось чудовище Франкенштейна, но в теории работать должно. Вот только нужно несколько деталей на замену. Я хотел попросить вас поискать их.

— Для чего тебе это?

— Чтобы выйти на связь с кем-нибудь. Понимаешь, какое это преимущество? — он говорил взволнованно, вполголоса. — Дальность у этого трансивера должна быть ого-го какой! Эфир после Бури не забит всякой ерундой. Ни электросетей, ни шума заводов. Над землей абсолютная тишина. В такой стерильной чистоте КВ-приемник становится невероятно чутким. Еще я вывел антенну на крышу, с высоты прием должен быть куда лучше, стены не глушат. Может, и правда кого-нибудь услышим. Узнаем, где еще жизнь теплится. Так ведь проще, чем гадать на кофейной гуще и разведку отправлять.

— Ты правда думаешь, кто-то сможет нам ответить? Приемники по всему миру накрылись.

— Проверить надо. Не ответят — так не ответят, пускай. С нас-то не убудет.

— И как мы эти детали найдем? Мы же в этом ничего не понимаем.

— Нужен один германиевый транзистор, а лучше три — они, заразы, нежные, чуть перегрел паяльником, и все, покойник. И электролитические конденсаторы тащи. Набивай ими все карманы, лишними не будут. Ты же знаешь, как они выглядят?

— Допустим.

— Их можно будет найти в радиоцентре, там полно советской техники и ремкомплектов в масле.

— Если там все не превратилось в уголь еще в первый день, — скептически заметил Саша.

— Не бери то, что валяется под ногами. Ищи запечатанные цинки или железные шкафы с эмблемой связи. Они должны были сработать как экран, клетка Фарадея. Саша, доверься мне. Вдруг получится, а?

Саша замолчал, рассматривая прибор.

— По правде говоря, сомнительное дело вырисовывается. Нам еду и снарягу для переезда искать надо, а не в железках копаться.

— Да что ж ты вечно упертый такой, а?! По-дружески же прошу. Разве я стану предлагать тебе то, в чем сам не уверен? Я все обмозговал как следует, все до винтика. Шаг один остался — запчасти притащить. Всего один шаг!

Несколько секунд парень стоял в раздумьях, потом нехотя кивнул:

— Ладно, проверим этот твой радиоцентр. Но исключительно для порядка. Если там один сгоревший хлам, больше с глупостями ко мне не подходи.

— Вот и правильно! Вот и молодец! Я знал, что на тебя можно рассчитывать, — Савелий на радостях потянулся было обнять помощника, но вовремя спохватился, что тот недолюбливал подобное поведение, и неловко завел руки за спину.

Сашко попрощался с техником, поправил лямку автомата и отправился к воротам, где его уже ждали остальные.

Серые облака, с утра застилавшие небо, расступились, и бледное сентябрьское солнце мягко осветило заводской двор. Астрономы когда-то обозвали эту звезду «желтым карликом», не подозревая, что однажды этот «карлик» яркой вспышкой сожжет прежний мир и погубит миллиарды душ, а после, как ни в чем не бывало, продолжит светить, равнодушно согревая руины.

У высоких ворот с облупившейся голубой краской стояли трое, обсуждая предстоящее путешествие. Они встретили солнце довольными улыбками, будто забыв о том, что именно оно послужило причиной катаклизма, или, быть может, простив его.

— По пути заскочим в радиоцентр, — буднично сообщил Саша, чиркнул спичкой и затянулся сигаретой.

— Для чего? — удивился Монгол.

— Дядя Сава попросил поискать деталей для приемника.

— На кой хрен? Совсем старый с катушек съехал. Да и ты вместе с ним. Связи нет уже два года, если вы не в курсе.

— Борзый ты стал в последнее время. Уймись, — Саша лениво поправил кольцо в ухе. — Мобильной связи нет, потому что базовые станции накрылись. А радиосвязь никуда не денется, она автономная. В саму Бурю эфир, конечно, с ума сходил, но сейчас проблема только в сгоревшем радио, понимаешь?

— Какие мы умные, бог ты мой! — Монгол фыркнул. — Вот нам совсем заняться нечем. Топать еще туда…

— Нам все равно через тот поселок идти, в чем проблема?

Монгол сплюнул под ноги и покосился на него с недоверием.

— Радио ваше шипеть будет, да и все. Лишний гемор нам подкинул Михалыч, а ты и рад стараться.

Монгол хотел еще огрызнуться, но Айза прервала его коротким:

— Хватит трепаться. Если собрались — идем.

Монгол недовольно махнул рукой:

— Ладно. Выдвигаемся.

Он кивнул дозорному, и тот снял увесистые цепи с ворот. Ржавые створки разошлись с протяжным скрипом; за ними начинался путь, тревожный и неизвестный, но ведущий к возможности вырваться из застоя.

СИГНАЛ

Время близилось к закату, когда они добрались до крупного села. Позади остались тридцать километров пустых дорог, одинокие домишки и давно разграбленные хутора. Село встретило их запустением. Здесь они бывали лишь однажды, и тот визит запомнился неожиданной удачей. В одном из заброшенных гаражей они наткнулись на старенькую «Ниву». Облезлая, с хромированными бамперами и с баком, в котором сохранилось немного бензина, она не пострадала от натиска ЭМИ, поскольку была рождена в другую эпоху. В ее архаичном нутре не было ни грамма электроники. Правда, время взяло свое, и ей все-таки потребовался ремонт. Для Саши, бывшего автомеханика, это было делом чести. Он поколдовал над карбюратором добротной россыпью матерных слов, затем ребята завели машину «с толкача», перегнали к фабрике и оставили в ангаре рядом с мертвыми фурами и КамАЗами, давно выпотрошенными на запчасти. Находка была такой ценной, что они позабыли изначальную цель визита — поиск продовольствия. Оно осталось их ждать в просевших от старости домах до сегодняшнего вечера.

И дождалось. Заброшенный поселок неохотно, но все же поделился остатками запасов. Сколько ни бродили по пустым улицам, а улов оказался небогатым: в одном из сырых погребов нашлось несколько банок овощных и грибных солений вполне приличного качества, а рядом сиротливо лежала гора гнилой картошки, покой которой не стали тревожить от греха подальше; в доме неподалеку подобрали аптечку с просроченными антибиотиками и аспирином, хозяйственную сумку с теплой одеждой и пару коробков спичек, а во дворе приметили главное — канистру с топливом. Прежние хозяева явно забрали с собой все, что могли унести. Ребята остались довольны и этим, ведь теперь у них была возможность вернуться к своим не с пустыми руками.

Айза вдруг остановилась у огромного дубового шкафа, вытянула с полки потрепанную книгу зарубежного классика и впервые за долгое время расплылась в улыбке. Саша с Монголом удивленно переглянулись, ведь такой довольной они ее еще не видели.

— Для розжига? — Монгол заглянул ей через плечо.

Айза резко развернулась, пряча книгу за спину.

— Ты что мелешь? Нельзя жечь книги.

— Ну гляди, бумага сухая, толстая — самый раз костер развести. Вот и будет тепло, культурное, так сказать.

— Тебя от самого себя не тошнит? — Айза смерила его взглядом полным презрения.

— Ого, какая суровая! — Монгол расхохотался. — Берегись, Сань, она нам теперь будет лекции читать про высокое и духовное. С выражением.

Айза уже было открыла рот, чтобы парировать, но передумала. Она с силой впихнула книгу в рюкзак, затянула клапан и молча ушла в другую комнату.

— Закругляйся, — устало бросил Сашко. — В натуре задолбал со своими подколами.

— Вам, как обычно, — слова не скажи! Пошутил же, чего разошелся?

— Ты сейчас вообще не о том думаешь.

— А ты у нас, выходит, защитник, — Монгол прищурился и мелко рассмеялся, хлопнув напарника по плечу. — Чего ее защищать-то? Видишь же, девка с приветом. Сидит в своем бункере, как сыч, и лает на всех, кто приблизится.

— «Лает» она только на тебя, придурка, и на сапога нашего. И вообще, имей совесть, она отца потеряла. Оставь девчонку в покое.

— Все мы кого-то потеряли. Теперь удавиться, что ли?

— Короче, ты меня услышал. А теперь, к делу. Кончаем с болтовней и сделаем здесь привал, а завтра с утра пойдем дальше.

Монгол набычился и беззвучно передразнил его, скорчив максимально постную мину, но возражать не стал.

После скромного ужина из рисовой каши, сваренной в походном котелке, уже порядком сонные, они разошлись по комнатам и повалились на старые, неприятно пахнущие матрасы. Кроме Саши, которого после магнитной Бури нередко мучили бессонница и головные боли. Он сидел во дворе на покосившейся деревянной лавке. Раньше здесь, наверное, до полуночи засиживались старики: ворчали на пустые прилавки в сельпо, обсуждали, уродится ли что-нибудь в теплицах, и тосковали по молодежи, уехавшей на поиски лучшей жизни. Теперь же лавка скрипела только под ним и выслушивала жалобы уже от ночных зверьков.

Ночью за пределами обжитых мест стояла плотная тьма; ее едва ли пробивали уцелевшие фонари с лампами накаливания. Рабочие батарейки оставались редкостью, и потому к ним относились крайне бережно. То же касалось керосина, лампадного масла и свечей. Так что ночью оставалось либо спать, зарывшись в одеяла, либо полагаться на интуицию и слух, пытаясь по шорохам понять, чужой ли бродит в темноте или это ветер подстрекает воображение.

Небо над тундрой сочилось зелеными и багровыми всполохами. Мягкие волны северного сияния дрожали, сталкивались и растворялись друг в друге, и Саша смотрел на них так же увлеченно, как в первый раз. Он вспомнил обрывки новостей, когда из-за коронального выброса плазмы такие же огни разлились далеко за привычные широты, накрыв всю планету. Для тех, кто никогда не видел сияния, это казалось знаком с неба, предвещающим конец. Паника и суеверный ужас сожгли остатки здравого смысла быстрее, чем ЭМИ уничтожил электронику.

Мир, казавшийся чересчур шумным и переполненным, сузился до нескольких душ, спящих за стенкой дома. Саша поймал себя на том, что тишина не давит, а наоборот убирает из головы лишнее и оставляет место для чего-то важного. Пустота вокруг не пугала его так, как должна была. Она стала новой нормой, и в этой норме парень нащупал опору, где не нужно было признавать за другими право на его доверие, имитировать интерес к чьим-то чувствам или терпеть бесполезных людей.

Прохлада стала колючей и напомнила о недавней смене времени года. Саша застегнул ветровку до самого подбородка и посидел еще немного наедине с собой. Ночь тянула за плечи, заставляла чувствовать себя ничтожной точкой в бесконечной черноте. Он подавил тяжкий вздох и поднялся, решив все же зайти в дом и попытаться заснуть, хоть и знал, что сон вряд ли придет скоро.

Рассвет окрасил округу розовыми и золотыми полосами. Туман лениво стелился по низинам, а высокая желтая трава вымокла от росы. Впереди ждал долгий поход до следующего поселка. Один только вид длинной дороги мог отбить любое желание идти дальше, но выбора у них не было. Они наскоро перекусили одной банкой грибов и разделили сухую лепешку, которую дала им в дорогу повариха баба Таня. Сверившись с картой, команда двинулась в путь.

Выдавшаяся этим летом аномальная жара снова напомнила о себе. Зной упрямо вцепился в сентябрьскую непогоду и обрушился последним аккордом, превращая экспедицию в пытку. Скитальцы часто останавливались на привал и жадно набрасывались на бутыли с водой. Пот заливал глаза, одежда липла к телу, а редкие порывы влажного ветра лишь усиливали духоту. Дорога тянулась весь день. Каждый поворот казался однообразным, каждый километр был испытанием на выносливость, а под конец уже каждый шаг давался с трудом.

Когда сгустились сумерки и за спинами осталось еще несколько захудалых деревень, изможденные путники разбили лагерь у реки. Она, остывшая после пекла, прохладой манила ребят смыть с себя усталость и после передохнуть на берегу под усыпляющий плеск волн. На костре приготовили поздний ужин из того же пресного риса и подвесили кипятиться закопченный чайник. Сухие ветки мерно потрескивали, мысли уплывали назад в прошлое.

— Вспомнил, вот, одну историю, — заговорил вдруг Монгол, вороша палкой угли. — Я еще в школе учился, когда пошел слух о пропавших дембелях. Трое приятелей возвращались из армии. Один должен был выходить как раз на той станции, куда мы сейчас идем. Ну и подбил остальных сойти вместе с ним. Пообещал попойку без надзора и пустую хату — родители в санаторий укатили. Пацаны согласились. Молодые все-таки, потянуло на авантюры. Родня тех двоих на вокзале не дождалась. Начали искать и вышли на проводника, который подслушал разговор парней. Прошло три дня, а ребята так и не объявились, и семьи кинулись в полицию.

Две недели спустя одного нашли здесь, неподалеку, — Монгол указал куда-то в сторону. — В заброшенном доме. Худющий, голый и абсолютно невменяемый. Никого к себе не подпускал. Пытались его разговорить, а он орал что-то невразумительное в ответ. Остальных так и не нашли. Ну и чтобы закрыть висяк — сами знаете, как наши менты работали, — сочинили версию: мол, спьяну полезли в реку и утонули. А этот на берегу стоял, смотрел, как друзья гибнут, вот чердак и потек.

Но вот что странно, — Монгол понизил голос. — Во-первых, опера все вокруг обшарили, но не нашли ни вещей, ни сумок, ни документов. Вообще ничего. Непонятно, какого черта тот бедняга нагишом щеголял, его одежда-то куда пропала? Во-вторых, взяли у него мочу и кровь в наркологии. Ни водки, ни дури, и в заброшке — ни одной пустой бутылки. Но самое дикое в другом. Выяснилось, что тот пацан, зачинщик, и не жил в этой деревне вовсе. И про санаторий он все выдумал. Не было у него родителей. Погибли в аварии сто лет назад, а он в детдоме рос. Что ему нужно было в пустом доме и зачем ребят туда заманил — один черт знает.

Монгол замолчал и придвинулся ближе к огню.

— Народ разное сочинял. Кто-то говорил, что пацаны в части не поладили и это была месть. Другие шептались про чертовщину, мол, злые духи во всем замешаны. А третьи вообще грешили на пришельцев. Правды уже не найдешь… До сих пор слухи ходят, — прошептал он, — что в том доме слышны шаги и скрип половиц. Будто кто-то бродит… Ищут старого друга.

— А что с ним стало? — тихо спросила Айза.

Она сидела чуть поодаль и неохотно ковырялась в тарелке с кашей, делая вид, что история ее не впечатлила.

— Ну как — что? В психушку упрятали. Дело закрыли, хотя родня тех парней еще долго пыталась правду вытрясти. Пробовали сами расследовать, лазили везде, искали. Без толку. Глушняк.

Айза передернула плечами. Костер ее едва спасал от сырого холода, пробиравшего до костей.

— Знаю еще вот что. Толян рассказывал. Когда они с Гариком и Мишкой — земля им пухом — ходили в тот рейд, встретили в одном магазине старика. Странный был малость. Дергался, глазки бегали, но в целом безобидный и на разговор шел с охотцей. Раньше он был обычным бродягой, скитался по миру со своим напарником.

Однажды наткнулись они на закрытый городок, окруженный забором с колючкой. Решили заглянуть, поискать чего, а как за периметр зашли — так их и прихлопнуло. То голова разболится, то ноги свинцом наливаются, и такая жуть взяла: мол, ощущение, что вот-вот страшное произойдет. Только это их не остановило, и полезли они по домам. А там пусто. Абсолютно. Как будто никто и никогда не жил там, а панельки просто для красоты стоят.

Монгола оборвал шорох в кустах. Был он слишком громким, чтобы оставить его без внимания. Все разом обернулись к темноте, пытаясь распознать в тенях того, кто подошел к лагерю. Шуршание повторилось, на этот раз осторожнее, а ребята только сильнее напряглись. Сашко, включив фонарь и схватив «калаш», пошел на разведку, а, порывшись в зарослях, никого там не обнаружил. Он еще пару минут постоял, прислушиваясь, и выключил свет. «Выдра, наверное», — буркнул он, почесывая бритый затылок, и вернулся на насиженное место.

— Так вот, я продолжу с позволения этой выдры. В общем, залезли они то ли в институт какой, то ли в лабораторию. Фонари сразу барахлить начали, тени по стенам поползли… И тут напарник его вдруг как рухнет на колени! И завыл. Громко, страшно, будто покойника оплакивал. Дед кинулся к нему и давай его в чувства приводить — ноль реакции. А потом и сам сознание потерял. Очнулся — кругом темень. Плюнув на все, кое-как волоком потащил дружка к выходу, лишь бы подальше от этого места. Снова похлопал по щекам, а тот в себя так и не пришел.

Толян на эту байку рукой махнул: мол, старый фантазию влет пустил. Вот только потом он заглянул в подсобку магазина, нашел там лежанку, а на ней — тело того самого мужика. Спокойно так лежит, будто прилег вздремнуть, а глаза открыты и смотрят в никуда. Не дышал уже, остыл совсем. Рядом на столе лежала потрепанная тетрадка, исписанная какими-то символами, иероглифами. А дед этот, как загипнотизированный, глядел на друга, чуть ли слюни не пускал от восторга. Ребята наши и дали деру, а там уж на мародеров напоролись. И пойми теперь, что это за город такой был, и какая зараза им мозги выжгла.

— У нас вечер страшилок? — уточнил Саша. — Как в детском лагере?

— Подумал, атмосфера подходящая. Что, сдрейфил? Коленки затряслись?

— Ага, ходуном ходят, — Саша покачал головой и закурил. — Брехня это все. Старый маразматик наверняка перепил беленькой, сам порешал кента и под дурачка косит. И дембель из той же серии.

— Не хочешь — не верь, дело твое. А я точно знаю, что есть что-то эдакое, чего наукой не измерить, — Монгол нахмурился и отвернулся к огню. — Я Марте пересказал, она ведь в таких делах побольше нашего соображает. Так она говорит, что всякая нечисть к людям липнет там, где страха много, злобы или болезней. Мол, полтергейсты подпитываются негативной энергией.

— Да ну тебя, — отмахнулся Саша. — Марта твоя — та еще сказочница. Видал я такие проклятые места. В любом неблагополучном районе в каждой второй хрущевке такие призраки живут. Сначала накидаются, потом воют на луну и родных в страхе держат. Я в этом дерьме вырос, насмотрелся. Если батя собутыльников привел или «белку» словил, то там и без полтергейстов тошно.

Он вдруг замолчал, осознав, что сболтнул лишнего, и резко затянулся сигаретой, пряча взгляд в дыму.

— Короче, бытовуха это все. Обычное свинство.

Монгол тяжело закашлялся и кивнул.

— Бытовуха — это тоже страшно, Сань. Но одно другому не мешает. Зло разное бывает. Просто не думай, что если ты одно видел, то про другое все знаешь. Если у человека внутри уже есть за что зацепиться… какая-нибудь старая чернота… они это чуют.

— Ты на Марту не наговаривай, — Айза наконец отставила пустую тарелку, заставив себя проглотить последнюю ложку риса. Она будто и не слышала резкости Саши, пребывая в своем собственном холоде. — Ее гадания всегда сбываются. За день до того, как вы машину нашли, она карты разложила. Так и сказала: найдете что-то очень неожиданное.

— А ты, случаем, на эту ходку не просила погадать? — механик чуть смягчил тон и усмехнулся.

— Времени не было, — девушка смущенно буркнула в ответ.

Наступила неловкая пауза, и остаток вечера они провели, молча попивая горячий чай. Айза разглядывала приобретенную книгу. Монгол то и дело ронял голову на грудь и тут же дергался с перепугу, озираясь по сторонам. Сашко часто зевал и, щуря покрасневшие глаза, долго смотрел вдаль, на другой берег. Все дружно пришли к выводу, что пора бы уже лечь спать, ведь завтрашний день не обещал быть легким.

На темной воде поблескивала луна. В кустах по-прежнему кто-то шуршал, но сил прислушиваться уже не осталось. Даже Сашу постылая бессонница отпустила на время, и тот уснул почти сразу. Постепенно угасал костер, изредка выбрасывая снопы искр, пока угли окончательно не дотлели.

***

Утро же было не таким радушным. Дождливая осень окончательно вступила в свои права, и компания, мрачная и продрогшая, прибавила шагу. Все трое надеялись успеть к первым домам прежде, чем небо окончательно прорвет. Где-то позади сурово загромыхало. Гроза нагоняла их, заставляя переходить почти на бег.

Впереди показался дорожный знак, оскаливающийся трещинами облезшей краски, с названием поселка. На въезде их встретили обугленные скелеты домов, в которых уже явно не осталось ничего стоящего, что ухудшило и без того нерадужный настрой. Над дорогой, растянутая между столбами, хлопала на ветру грязная ветошь. На ней крупно, от руки было выведено: «Здесь мирные люди!» Группа прошла под этой надписью в полном молчании, и чем глубже они заходили, тем тяжелее становилось на душе.

Дома разевали черные пасти выбитых окон. В одном из дворов виднелась детская площадка с качелями на оборванных цепях, перекошенной горкой и брошенными велосипедами. Среди мусора белела безглазая кукла, наполовину утонул в грязи чахлый медвежонок. По следам от пуль на заборах и стенах узнавался почерк военных.

Саша резко остановился и вскинул автомат, когда услышал шевеление в останках деревянной хибары. Из-под обгоревших балок показался единственный житель опустевшего села — облезлый пес с выпирающими ребрами. Грязная шерсть его свалялась клочьями, лапы потрясывались, а на тонкой шее болтался бесполезный ошейник. Сашко попросил у Монгола последний и уже подсохший кусок лепешки и осторожно пошел ко псу, протягивая угощение на открытой ладони. Хвост его дернулся, уши прижались к голове, выдавая внутреннюю борьбу между голодом и недоверием. Он принюхался и трусовато пошел на встречу. Едва оказавшись рядом, молниеносно выхватил кусок и убежал обратно в развалины.

Парень редко сочувствовал кому-либо, считая, что в этом мире каждый должен быть сам за себя и чужие беды — не его ноша. Однако сейчас в горле встал комок. Он увидел в этой брошенной псине, голодной и скулящей от одиночества, что-то до тошноты знакомое, и пришел к выводу, что надо бы помочь ей, приютив ее в промзоне.

Пес забился в покосившуюся будку и жадно рвал зубами черствую лепешку. Он не сводил глаз с незнакомца и, когда тот присел рядом, перестал рычать. Саша протянул руку и осторожно почесал заросшее грязью ухо. Дворняга вздрогнула, но не отстранилась. На досках будки значилась немного стертая временем надпись: «Тихон». И та же кличка красовалась на бляхе кожаного ошейника. Тихон будто все еще ждал хозяев, которые, вероятно, уже были мертвы, и охранял родной дом, от которого ничего не осталось.

— Санек, долго тебя ждать? — Монгол перелез через обломки стены и зашелся в хриплом кашле.

— Воды ему еще налью. С собой возьмем, будет дозорным помогать сторожить.

— Я так понял, на тебя достаточно жалобно посмотреть, и ты сразу на все согласишься.

— Тебе жалко, что ли? Кому он помешает?

— А чем ты его кормить собрался? У нас и так все под расчет, самим бы не завыть.

— С этим я сам разберусь. Без советников. Свое отдавать буду, если надо.

Серость неба на мгновение разбавила молния, за ней затрубил гром, и стало ясно, что ливень накроет их с минуты на минуту. Ребята поспешили дальше по запустелому селу, не задерживаясь у обезглавленных домов. Тихон бежал чуть впереди, прижав уши и ныряя в высокую траву, словно сам торопился вывести их из мертвой деревни.

На окраине показалась усадьба — единственное надежное укрытие во всей округе. Когда-то она возвышалась над соседними избами, демонстрируя достаток хозяина, но теперь лишь угрюмо доживала свой век. Фасад сильно обветшал, обнажая крошащийся кирпич под пластами облупившейся отделки. Колонны у парадного входа облепили мох и змеевидные трещины. Кривые ставни протяжно скрипели от резких шквалов, грозя оторваться и улететь из богом забытого места. Местами крыша так же провалилась, но над главным залом еще держалась, обещая защиту от ливня.

Внутри пахло сыростью и старостью. Комнаты тянулись вдоль коридора одна за другой, а в них — ни мебели, ни случайных вещей, ни единого следа чьей-либо жизни. Казалось, усадьба вымерла еще задолго до катастрофы, а все, что было не приколочено, давно вынесено. Они устроились в большом зале, и слышен был лишь дождь, хлестающий в пустые оконные проемы.

Переждав разбушевавшееся ненастье, они взялись повнимательнее обыскать дом, да так и не нашли ничего, кроме голых стен. Воры не постеснялись обглодать все, вплоть до дверных ручек и плинтусов. Только на чердаке среди крысиного помета их поджидала странная находка. В углу, под дырявым скатом крыши, стояло старое пианино. Его черная лакированная поверхность поблескивала в свете фонарей и была абсолютно чиста, без грамма пыли, словно инструмент оставили здесь совсем недавно.

Айза застыла, уставившись на него. Дыхание ее сбилось. Не проронив ни слова, она резво сорвалась с места и убежала вниз по винтовой лестнице.

— Испугалась? — спросил Саша, когда парни спустились следом.

— Нет. Просто померещилось. Неважно. В холле был спуск в подвал. Надо проверить.

— Надеюсь, там не покоятся вампиры в гробах, — осклабился Монгол. — Что-то мне не хочется пасть обескровленной жертвой. Эй, бледнолицая, сможешь договориться со своими в случае чего?

Айза даже не повернула головы в его сторону, словно Монгола вообще не существовало.

Выяснилось, что в подвале никакие упыри не почивали, только мыши да пауки населяли его. Подвал представлял из себя закольцованный узковатый коридор с тесными, душными каморками. В одной из них угадывалась котельная с переплетениями труб, а в углу притулился массивный стальной шкаф с изогнутой, как от удара, дверцей.

Монгол внезапно подпрыгнул и выругался. Ему показалось, что из щели за шкафом потянуло сквозняком. Айза коротко хмыкнула, а Саша, наоборот, насторожился: рванул на себя искореженную дверцу и постучал костяшками по задней стенке. Раздался гулкий, пустой звук. Он с кряхтением отодвинул грузный шкаф, за которым скрывалась дверь без ручки и замочной скважины.

Заглянув внутрь, они увидели логово, и чьим бы оно ни было, хозяин давно его покинул. Айза брезгливо отступила от заплесневелого тюфяка, брошенного на деревянные поддоны. Пол здесь был усыпан слипшимся тряпьем и осколками битого кафеля. На этажерке теснились коробки с крупой, а рядом стоял мешок сахара и еще два — с мукой. Помимо запасов, каморка была забита всяким хламом, который совершенно не вязался с суровым бытом подпольщика: дешевые бусы из крашеного стекла, статуэтки, латунные пуговицы, россыпь потемневшей бижутерии. Среди этой груды «сокровищ» торчало разбитое зеркальце в позолоченной оправе.

У лежанки примостился тяжелый ящик. Саша поковырял в замочной скважине найденным тонким гвоздиком и откинул крышку. Внутри аккуратно лежали бушлат, берцы, пачка тетрадей, исписанных убористым почерком, и сверху — три военных билета с фотографией. На снимке с трудом можно было различить группу смеющихся юнцов в форме. Саша поднес фото ближе к фонарю, пытаясь разглядеть их получше, но те засвечивались бликами.

Монгол заметно занервничал и потребовал немедленно покинуть усадьбу. Не внимая протестам, первым рванул к выходу, будто за ним гнались.

— Эй, а мешки? Едрить твою!.. — выкрикнул Саша ему в спину и со злостью сплюнул.

Он машинально сунул фото в карман, затем, поднатужившись, навьючил на себя здоровенную поклажу. Айза торопливо закинула в рюкзак крупу, и вскоре они уже выбрались из затхлого подвала на воздух.

Монгол ждал у калитки, нервно озираясь по сторонам. Едва поравнявшись с ним, Саша с силой пихнул его в плечо.

— Совсем крыша поехала?

Монгол пробормотал что-то про старую байку, помянув ее так, словно призраки уже дышали ему в затылок. Саша прыснул, скептично мотнул головой:

— Да это же бред! Мало ли, чье это барахло и куда они делись. Почему почти в каждой мутной истории про исчезновения людей причина обязательно мистика? Эту сказку переврали уже раз сто, а ты уши развесил, балбес.

Он бесцеремонно всучил один мешок Монголу и побрел к выходу из поселка.

— Двигаем к радиоцентру.

Из-за кустов осторожно высунулась дворняга и припустила вслед за людьми. Почва сильно раскисла, ноги то и дело разъезжались, а глина тяжелыми комьями липла к подошвам.

***

Спустя час похода впереди замаячил радиотехнический комплекс. На пригорке высились десятки мачт с наростами антенн и тарелок — обглоданные скелеты вымерших великанов, подпирающие низкое небо. На земле возле ретрансляторов громоздились гигантские бухты толстых кабелей, секции медных волноводов и ящики со строительными приспособлениями, словно кто-то всерьез взялся реанимировать старое железо.

Подступы к главному зданию перегораживали армейские «Уралы» с рассохшимися тентами. Рядом, вперемешку с бытовым мусором, стояли штабеля пустых оружейных ящиков с маскировочными сетями. Ребята прочесали кабинеты центра управления, но обнаружили лишь оборванные провода, распотрошенные пульты и мертвое оборудование.

Чуть поодаль стояло здание диспетчерской с наглухо заколоченными окнами. Внутри главный зал был превращен в казарму с рядами двухъярусных железных коек. Изнутри пол был устлан битым стеклом и обломками гипсокартона. Проходясь по коридорам, они заглядывали в каждое помещение, но так ничего и не нашли, кроме проржавевших инструментов и разного барахла. Надежда, что мелькнула было в них, скрылась в редких облезлых кустах и в одиноких руинах вокруг.

Монгол недовольно цокнул.

— Говорил же, пустая трата времени. Зря крюк сделали.

— Реально, — глухо отозвался Сашко и нервно потеребил серьгу в ухе. Руки слегка подрагивали — не то от усталости, не то от злости на всю эту затею.

Они уже собирались уходить, когда Саша заметил в стороне от диспетчерской приземистый бетонный куб с воротами. Парням пришлось навалиться на лом, чтобы отпереть их. Скрежет рвущегося металла эхом разнесся над брошенным полигоном и затих так же резко, как и возник. Изнутри выпорхнул густой запах солидола и мокрой штукатурки, а за тяжелыми ставнями угадывалось складское помещение. Саша первым шагнул внутрь, поднял фонарь и провел лучом по стенам. Затем бросился к стеллажам и замер. В свете блеснули ряды цинков.

— Да ладно… — он выдохнул и принялся лихорадочно вскрывать ножом одну из коробок.

Под крышкой в густом консервационном масле хранились электролитические конденсаторы, а в других коробках — завернутые в вощеную бумагу транзисторы. Они были новыми, словно только что с завода. Видно, Буря так и не смогла коснуться их: стальная броня приняла удар ЭМИ на себя и удержала его снаружи.

— Там, на нижних полках, рулоны брезента! И канистры! — Монгола затрясло от азарта.

Айза тем временем выудила из угла связку прочных нейлоновых тросов и прикатила их на грузовой телеге.

— Монгол, грузи все, — скомандовал Саша, помогая Айзе складывать рулоны.

Шесть двадцатилитровых канистр с бензином аккуратно легли на основание, к ним подселились мешки с мукой и хозяйственная сумка, а сверху полетели тросы и рюкзаки, набитые полезным скарбом. Тележка жалобно скрипнула, проседая под весом добычи, но колеса выдержали. Саша затянул крепления, проверил, надежно ли все утрамбовано, и вытер со лба пот, размазывая по лицу техническую смазку.

— Идем домой, — коротко бросил Монгол, первым хватаясь за ручку тележки. — Хватит с нас приключений.

Резкий, захлебывающийся лай дворняги у ворот комплекса заставил их вздрогнуть. Они вышли проверить, на что Тихон отреагировал. У подножия пригорка, через раскисшее поле, к радиоцентру двигалось несколько фигур в камуфляже. Впереди полз военный грузовик, тяжело переваливаясь на ухабах и разрезая туман тусклыми фарами. Солдаты шли расслабленно, не поджидая засады в безлюдной зоне.

Ходоки синхронно отпрянули и спрятались в густой тени.

— Что эти бесы здесь забыли? — прошипела Айза, и ее лицо исказилось в злобной гримасе.

— Живут? — предположил Монгол. — База у них тут. А я думал, она брошенная!

— Зачем им разворачивать базу в наших пердях? — возразил Саша. — Им радиоцентр для чего-то нужен. Походу, пытаются починить ретрансляторы.

Пес снаружи продолжал голосить. Саша с Монголом мигом схватились за створки ворот. Металл поддавался неохотно, угрожая предательским скрежетом, но они сантиметр за сантиметром притянули их друг к другу, оставив узкую смотровую щель. Ловушка захлопнулась: сзади — глухие стены, впереди — с два десятка автоматов, а в центре — скрипучая тележка, нагруженная ворованным «государственным имуществом».

Приникнув к щели, Айза увидела, что грузовик уже остановился у входа в главный корпус. Внутри все похолодело, и пальцы сами собой легли на спусковой крючок двустволки. Несколько солдат спрыгнули с бортов, разминая затекшие ноги. Пес, виляя хвостом, крутился рядом. Трое военных подошли к нему, о чем-то громко переговариваясь. Один из них, широкоплечий мужчина в разгрузочном жилете, присел и потрепал пса по загривку. С громким, радостным лаем Тихон прыгнул на него, пачкая штаны мокрыми лапами, и принялся нарезать круги, путаясь под ногами.

— Проклятый блоховоз! Всю одежду изгваздал! А ну, пшел отсюда! — он раздраженно шуганул пса.

— Эй, Славян, брось ты его, помоги с вещами! — окликнули его из машины.

Он сплюнул и побрел к грузовику, оттряхивая на ходу форму.

Внутри склада воцарилась тяжелая тишина; ребята ждали, вслушиваясь в каждый звук снаружи: хлопанье дверей, приглушенные команды, тяжелый топот кованых ботинок. Наконец, шум переместился вглубь здания.

— У центра остался часовой, — прошептала Айза, отстранившись от щели.

Монгол тревожно глянул на тяжелую телегу, набитую доверху.

— С ней мы и на десять метров не продеремся мимо него.

— Приманим его сюда — и по башке. Айза, пошуми, — скомандовал Саша, а сам перехватил автомат за ствол, превращая его в палицу, и скрылся в углу рядом со входом. Монгол же юркнул в противоположный.

Спустя короткое время тишину склада вспорол резкий грохот: Айза столкнула увесистый деревянный ящик с полки и скользнула в тень.

Саша видел через щель, как часовой качнулся, поднялся со ступенек и недоуменно заозирался. Тихон, который до этого мирно лежал у его ног, вскинул голову и первым сорвался с места. Солдат немного помедлил, а потом осторожно двинулся следом. На полпути он вдруг обратил внимание на жирные полосы влажной глины, ведущие прямиком к их убежищу. Военный нахмурился и медленно повел стволом в их сторону, делая шаг к бетонному кубу. Щелкнул затвор, загоняя патрон в патронник. Он широко распахнул дверь, прильнул к прицелу и, водя стволом из стороны в сторону, шагнул в проем ворот, погружаясь в темноту склада.

Он прошел мимо Саши, не заметив его за выступом двери. Секунда тянулась как вечность. Вдруг из противоположного угла раздалось сипение. Монгол судорожно зажал рот ладонями, но из груди все равно вырвался хрип. Часовой дернулся на звук, переводя ствол в темноту. Действуя на инстинктах, Саша молниеносно подскочил и обрушил приклад точно в основание черепа. Часовой даже не вскрикнул. Он сложился и осел на бетонный пол, как пустая одежда. Его автомат с негромким лязгом упал рядом.

Тихон, подбежавший к ним, заскулил.

— Тс-с, мальчик, свои… — Айза быстро оказалась рядом, перехватывая пса за загривок.

Глаза Саши в темноте горели бешенством. Монгол все еще давился кашлем, уткнувшись лицом в рукав.

— Еще один звук — и я тебе кляп в рот затолкаю! Захлопнись! Берем телегу и валим, пока его не кинулись искать.

Парни затащили обмякшее тело часового глубже, за штабеля. Монгол быстро проверил пульс и кивнул — жив, просто отключился. Теперь от свободы их отделяли только тридцать метров открытого пространства под окнами центрального здания. Они одновременно напряглись, толкнули груженную телегу, а та, сдвинувшись всего на пару сантиметров, пронзительно взвизгнула. Саша аж дернулся и зашипел.

— Да сейчас весь гарнизон сбежится! — Он мельком окинул взглядом забитые ржавые оси и обернулся к стеллажам: — Масло! Срочно!

Тут же сам выудил с полки жестяную банку и вскрыл ее. В четыре руки, лихорадочно и небрежно, они втирали консервационный вазелин в оси и ступицы тележки, забивая смазку в каждую щель, чтобы проклятый металл не издал ни звука.

Парни снова налегли. Тяжеленная телега оказалась неповоротливым чудовищем. Колеса все равно издавали едва слышный скрип.

— Давай, родимая… — лицо Монгола покраснело от напряжения.

Айза подстроилась под их темп и, держа двустволку наготове, кожей чувствовала каждое окно корпуса, возвышавшегося слева. Бликующие стекла казались сотнями глаз; стоило кому-то из солдат подойти к окну покурить, и они оказались бы как на ладони.

Асфальт под колесами был неровным, выщербленным временем и с проросшей сквозь трещины травой. Каждый раз, когда телега наезжала на выбоину, парни замирали, переставая дышать и ожидая, что смазанные в спешке оси не выдержат и завопят на весь полигон. Из корпуса доносились приглушенные голоса и шум. Военные, видно, были слишком уверены в надежности собственного периметра, чтобы отвлекаться от дел. Эта близость врага заставляла мышцы сокращаться до судорог.

Пес словно перенял их сосредоточенную тревогу: не издавал ни звука, лишь едва слышно цокали его когти. Он, кажется, в одночасье скинул с себя оковы обязательств перед прежними хозяевами.

— Еще немного, — прошептал Саша, когда они приблизились к ржавым воротам.

Самым напряженным оказался переход с асфальта на гравийную насыпь у самого выезда. Камни под колесами громко зашуршали, но этот звук чудом не поднял на ноги весь гарнизон. Они рванули, телега поддалась, перевалила через разбитый бордюр и, наконец, мягко ткнулась в податливую, мокрую почву.

Ведомые инерцией страха, они не остановились, пока бетонный забор и острые иглы антенн не остались далеко позади. На полпути к поселку Саша прислонился лбом к холодному борту и закрыл глаза, жадно вдыхая воздух. Пальцы, сведенные судорогой, разжимались неохотно. Монгол молча опустился на землю и сильно закашлялся, его плечи мелко дрожали от перенапряжения.

Тундра, бесконечная и холодная, простиралась перед ними янтарным океаном пожухлой травы и низкорослых кустарников. Мысль о долгой дороге домой, что вытянет из них все силы, весила не меньше этого груза, а на душе у ребят все равно было непривычно легко.

***

Савелий Михайлович щелкнул тумблером, но не услышал характерного белого шума эфира. Он крутанул колесико настраивания, вчитываясь в подписи под остальными тумблерами. Еще раз перепроверил частоты, но прибор не отзывался. Техник чертыхнулся и выключил фонарь для экономии заряда.

— Ничего не понимаю, — проворчал он. — Я ж все починил, все как надо, он должен работать. Ну чего тебе еще не хватает?!

— Того и не хватает, что детали сгоревшие, — сухо отозвался Саша и скрестил руки на груди. — Я же говорил, чуда не случится. Время только впустую потратили.

Савелий звонко шлепнул себя ладонью по лбу. Его лицо прояснилось так резко, будто он только что вспомнил код от сейфа с золотом. Он мигом развернулся, метнулся к верстаку, на ходу споткнулся о табурет и чуть было не распластался, но ухитрился удержаться на ногах. Затем поспешно вернулся, шумно всасывая воздух и прижимая к груди смотанный изолентой блок батарей.

— Голова садовая! — отдышавшись, выкрикнул он. — Сашко, я же питание не подал. «Багульник» включил, а про стабилизатор-то забыл. И сижу, главное, жду чего-то.

— Зачем он вообще нужен? Соединили бы батарейки напрямую, делов-то.

— Это тебе не фонарик, парень. Восемнадцати вольт для приема хватит с излишком, а стабилизатор даст станции сколько надо. Но для передачи недостаточно. Стоит нажать кнопку передачи, станция разом глотнет энергию. Без этой коробочки связь сразу оборвется. Вот только у нас есть еще одна проблема. «Кроны» — слабые батарейки для такой махины, поэтому времени у нас в обрез. Максимум час поработает.

— Понятно. Ну, давай еще раз проверим твой антиквариат.

Техник нащупал крохотный рычажок на пластиковой коробочке, вклиненной между батареями и радиостанцией, и с торжествующим щелчком перевел его в рабочее положение. Динамик Р-143 тут же наполнил тишину бодрящим шипением эфира, пульсирующим в такт каждому повороту рукояток.

Казалось, еще мгновение — и сквозь шум прорвется голос, человеческий, настоящий. В динамике не было ничего, кроме белого шума и редких всплесков статики, похожих на чьи-то тяжелые вздохи. Савелий, нахмурившись, склонился к самой панели, почти касаясь носом холодного металла. Он методично перещелкивал частоту, замирая на каждом делении, щурился, будто пытался разглядеть звук в прорезях динамика. Иногда ему чудилось, что сквозь треск вот-вот прорежутся слова. Он мгновенно возвращался на прежнюю частоту, задерживал дыхание, прислушивался... и снова понимал, что это всего лишь игра помех.

Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Техник то осторожно подкручивал ручку настройки, то резко встряхивал блок с батареями, то постукивал костяшками по корпусу в надежде таким образом достучаться до кого-нибудь. Трансивер молчал.

— Да чтоб его! Все, хорош. Видать, зря я понадеялся, что кто-то еще остался жив. Только батарейки помучил.

Савелий Михайлович, понурый и опустошенный, выдохнул и отстранился от стола. В этот миг он впервые увидел не верного друга, которого годами берег от сырости и пыли, гордился им, порой даже относился как к живому существу, а просто груду металла. Радио было его ниточкой к прошлому, к миру, где не властвовали тьма и разруха. Оно равнодушно молчало, и все надежды, все бессонные ночи над схемами и платами вдруг показались ему самообманом. Он просто лелеял бесполезный кусок железа, пытаясь оживить то, что давно умерло.

— Тьфу на тебя! — в сердцах бросил техник и наотмашь хлопнул ладонью по крышке.

Корпус отозвался звонким гулом, и в ту же секунду эфир оживился. Резкий, пронзительный всплеск статики прорезал шипение, и сквозь него пробился едва живой голос.

— …коорди… — треск сглотнул часть фразы. — …широты… двадцать…

Речь доносилась короткими, рваными обрывками, будто говорящий на том конце захлебывался.

— Замри! — крикнул Саша, и тот одернул руку, так и не донеся пальцы до выключателя.

— Внимание… — снова пробилось сквозь гул. — Меня слыш… У нас… Налажено… Выживших… Город… Наши… Повтор…

— Это что такое? Санька? Работает… Он работает!

— Да быть не может… Слышишь, что сказали?

— Тихо!

Голос незнакомца был приглушенным, тонул в монотонном рокоте. Сообщение постоянно прерывалось, и разобрать его становилось все труднее. Сигнал плавал, то нарастая, то превращаясь в невнятное бульканье.

— Ничего не понимаю.

— Может, его надо настроить? — взволнованно сказал Саша. — Покрутить там что-нибудь?

Савелий Михайлович ошалело уставился на прибор, боясь пошевелиться и даже подышать в его сторону. Несколько мгновений он сидел окаменевшим, и только потом опомнился. Он осторожно, по миллиметрам, крутил рукоятки точной настройки. Хриплый поток звуков то переходил на свист, то снова проваливался в вату, пока вдруг не обрел четкие контуры. Савелий зафиксировал руку, борясь с дрожью в пальцах. Слова теперь различались лучше, хотя все еще рвались на куски, продираясь сквозь бесконечные мили пустоты.

— Внимание! Всем, кто меня слышит… Налажено электроснабжение… Свет, еда, тепло, защита… Восстановление цивилизации… Приглашаем выживших… Двадцать семь градусов восточной долготы…

— Где-то есть электричество! Настоящее электричество! — в голосе техника звучал такой восторг, словно речь шла о сошествии Бога на землю.

Они замерли, глядя друг на друга широко распахнутыми глазами. Информация была слишком огромной, слишком невозможной, чтобы сразу уложиться в голове.

— Это что же получается… Ты все-таки был прав? Мы не зря солдафонов обчистили?

— Вот так-то! А ты не верил, — Савелий победно выпрямился, хотя пальцы все еще подрагивали на корпусе станции.

— Надо ему сказать, что мы слышим его.

Савелий, поддавшись общему порыву, кивнул и зажал кнопку тангенты.

— Заполярье на связи! Кто в эфире? Повторите координаты! — крикнул он в микрофон.

Станция отозвалась натужным, умирающим воем. Как только Савелий отпустил кнопку, эфир не просто зашипел, а заполнился возмущенным рокотом. Голос незнакомца вернулся, но теперь он звучал еще тише, а помех стало больше. Лицо Савелия осунулось.

— Это запись. Черт… От передачи «Кроны» просели. Стабилизатор, видать, не смог компенсировать такой скачок напряжения. Перехвалил я его.

Савелий приник к динамику и снова принялся настраивать приемник, выуживая из шума уплывающие слова.

— Оно опять пошло на круг! Так ладно, давай-ка сейчас внимательно послушаем. Пока радиоокно не закрылось надо выцепить цифры и записать. Второго шанса батарейки нам не дадут. Если подтвердим координаты — это же… это же всем надо рассказать. Представляю, какой шум поднимется!

— Да там у всех челюсти отвалятся… — Сашко честно силился выглядеть сдержанно, но голос предательски звенел, и сама собой расползалась ошалелая улыбка.

Савелий ювелирно выправил настройку, и динамик зазвучал увереннее. Голос по ту сторону вторил запись раз за разом, переключаясь на разные языки. Английский сменялся французским, немецким, испанским и еще парой незнакомых наречий, а интонация оставалась выверенной, бесстрастной, рассчитанной на то, чтобы пробиться к любому, кто еще способен слушать.

Диктор сообщал о некоем городе, где удалось наладить ключевые системы жизнеобеспечения: автономное энергоснабжение, очистку воды, медицинскую помощь, производство продовольствия. Говорил о том, что люди там не просто удерживаются на плаву, а целенаправленно восстанавливают инфраструктуру и саму идею цивилизации. Сообщение не сулило чудес и не рисовало утопий. Оно предлагало сотрудничество. Всех, кто уцелел, приглашали не как иждивенцев, а как тех, кто может внести свой вклад в общее дело. Там обещали защиту и стабильность — забытую роскошь строить планы дальше ближайшей недели, растить детей и просто знать, что завтрашний день наступит.

Последние цифры Сашко дописывал уже на грани фола. Напряжение в Р-143 рухнуло так низко, что звук превратился в предсмертный хрип. Едва карандаш вывел последнюю цифру долготы, станция издала короткий щелчок и окончательно смолкла. Слишком слабые батарейки отдали все, что могли.

Зажав в кулаке клочок бумаги с координатами — их билет в будущее, — он сорвался с места и бегом бросился к Кириллу. Руки все еще била мелкая дрожь, а в голове набатом стучала одна мысль. Перед ними открылся шанс. Единственный реальный шанс на то, что мир, каким он был до катастрофы, не исчез безвозвратно, и где-то там, за горизонтом, еще можно было жить, а не выживать.

ПЯТЕРО

Кирилл почти дошел до пищеблока, когда навстречу из дверей вынырнула повариха Ольга. Женщина была не старше сорока, тучна и неповоротлива. Ее щеки пылали грубым слоем румян, а на потрескавшихся губах вызывающе алело пятно дешевой помады. Передник со следами жира висел на ней, как старая шкура, давно ставшая частью тела. В руках она держала миску с варевом из объедков. Поравнявшись с Кириллом, Ольга сердито пробурчала, потрясывая миской перед его лицом:

— Самим жрать нечего, еще всяким шавкам подавай!

Кирилл виновато скривился и в перепалку вступать не стал. Он знал, что спорить бесполезно, поскольку у Ольги всегда находилось слово против. Тем временем Тихон, заслуживший право остаться в промзоне после того, как вовремя предупредил ходоков об опасности, честно нес службу у КПП. Пес замер рядом с дозорным, вглядываясь в даль перед воротами.

После собрания и унылого обеда большинство людей разошлись, одинаково тяжело переваривая и безвкусную похлебку, и услышанную новость, но несколько человек задержались в пищеблоке по просьбе Кирилла — для кулуарного разговора. К ним он и спешил, держа под мышкой прихваченную из дома карту. Он зашел внутрь полуосвещенного помещения, подошел к мужчинам, сгрудившимся вокруг стола, и развернул большой лист:

— Судя по координатам, это где-то в Европе, если я не ошибаюсь. Так, поглядим…

Кирилл сел рядом и, бормоча под нос, принялся искать точку на карте, а в ушах все еще стоял гул голосов из актового зала. Собрание вышло тяжелым. Толпа голодных, измученных людей, в чьих глазах надежда смешалась с паранойей, ждала от него ответов, которых у него не было. Слова в эфире о чудесном месте, свете и порядке звучали слишком красиво, чтобы в них поверить. Может быть, это была жестокая шутка или ловушка одичалых бандитов? Или автоматическая запись из давно мертвого города? А, возможно, все это было правдой, но и правда эта вполне могла оказаться неполной. Хуже всего то, что город реален, но уже превратился в закрытую крепость, которой не нужны лишние рты.

Тем не менее, свет манил их, и был он сильнее любого страха. В зале только и шептались о том, что, если в городе есть рабочие генераторы и горючее, значит, найдутся и машины, которые могут за ними отправить. Возможность не идти тысячи километров пешком с пудовыми грузами на горбах кружила голову и уже пустила корни в умы людей. Путь в неизвестность из изнурительного бегства превращался в понятную задачу, и отмахнуться от такого шанса они не смогли.

В толпе перебивали друг друга догадками и сомнениями, но в итоге решение приняли единодушно: для начала отправить группу на разведку, как и планировалось ранее. Ринуться туда всем поселением — значит поставить все жизни на кон ради сигнала, что не имел гарантий. Группе предстояло дойти до источника, своими глазами увидеть город и вернуться с правдой, что позволит либо готовиться к переезду, либо похоронить эту мечту.

— Да, точно. Молдова.

— Тю! — Толик хлопнул себя по коленям. — Ну и занесло же их. А чего не на Луну-то сразу? Пока разведка доковыляет, мы тут уже ноги протянем.

— На нашем тарантасе поедем, — отрезал Саша. — За несколько дней без проблем доберемся.

Саша подписался под эту затею еще там, в актовом зале, едва прозвучало слово «разведка». Пока остальные мялись и прикидывали шансы, он уже все для себя решил. В родных краях его ничего не держало: ни вещи, ни люди, к которым стоило бы возвращаться по вечерам. Он боялся не смерти в пустоши, а того, что покроется здесь налетом ржавчины, как грузовики в ангаре, и однажды просто не сможет тронуться с места. К тому же, в нем всегда жила уверенность, что именно он способен справиться там, где другие пустят сопли и побегут искать виноватых. Он считал себя крепче, выносливее, сообразительнее и, что важнее, удачливее этой серой массы.

— Возможно, стоит определить временные рамки, — задумчиво предложил Кирилл. — Допустим, если через две недели группа не вернется, то остальные будут действовать по запасному плану и самостоятельно переселяться. Что думаете?

— Резонно, — закивал Толик, — только лучше три недели. Мало ли какие задержки произойдут по дороге. Но не более трех. Нужно учитывать и сборы, и эвакуацию, и все остальное по мелочи, чтобы остатки запасов грамотно вписывались в сроки.

— Так, с планом «Б» разберемся позже. Кто еще поедет?

— Я! Я! — Стас вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене.

— Толь?

— Нет уж, мужики. Увольте, — Толя оттянул ворот футболки, обнажая багровый шрам на ключице. — С меня хватит. С той стычки с отморозками до сих пор кость ноет.

— Кирилл, я могу!

— Монгол где?

— Бронхит в походе обострился, — отозвался Саша. — Дохает так, что глухой услышит. Он уже намылился, а я сказал ему, что к машине на пушечный выстрел не подпущу. В тот раз из-за него чуть не полегли.

— Правильно, нечего ему там делать. В разведке надо тихо работать, а не концерты устраивать. Егорка?

Егорка — тощий, с бегающим взглядом из-под сальной челки — ежился в углу, поодаль от остальных. Он качнул головой и выставил ладони:

— Не-не, ребят, даже не смотрите на меня. Я лучше как стоял в дозоре, так и буду стоять. И потом я в вашу мифическую Землю Обетованную не верю. Вот так вот!

— Ну и бог с тобой, зато я в деле! — Стас махнул рукой и подался вперед, едва не ложась на стол. — Санек, ну возьми меня с собой!

— Тимур? — вкрадчиво обратился Кирилл к чернявому парню с густыми бровями. Тот сидел за соседним столом и принялся судорожно терзать обшлаг поношенной рубашки, не поднимая головы.

— Я… я, наверное, нет, — выдавил он.

— Ау! Вот он я! Руки есть, голова варит. Не пожалеете, клянусь!

— Угомонись! — прикрикнул руководитель. — Мне не до твоих выходок сейчас. Ты вообще что здесь забыл? Тебя сюда звали?

Кирилл смотрел на него в упор с раздражением. Ему нужны были бойцы и автомеханик, а не азартный малец, который вечно путается под ногами.

— Я не подведу, обещаю, — Стас мгновенно подобрался. В его голосе прорезались незнакомые прежде жесткие нотки. — Дай шанс, пожалуйста. Я вешу меньше, чем ящик с тушенкой, на мне сэкономить можно. Стреляю лучше всех пацанов на заводе. Меня дядя Михей научил.

Кирилл обвел взглядом пищеблок:

— Кто-нибудь еще?

Оставшиеся трое мужчин не разделяли энтузиазм Стаса. Каждый нашел для себя уважительную причину промолчать. Один вдруг страшно заинтересовался видом в окне, другой принялся скрести ложкой по дну пустой миски, а третий втянул голову в плечи и изучал свои пальцы. Кирилл потер переносицу. Он кожей чувствовал их страх, и этот страх связывал ему руки. Он тяжко вздохнул и принялся мысленно перебирать оставшихся на заводе, прикидывая, кого еще можно «запрячь», чтобы и дело не завалили, и в спину не ударили.

Компания наблюдала за ним выжидающе, почти взыскательно. Было тихо, но Кирилл отчетливо слышал, как они всей толпой перекладывают на него ответственность за решение. Он ощутил знакомый приступ глухой злости, выгорание добивало. Слишком часто за три месяца эти решения сваливались на его плечи.

Под давлением в голове вспыхнула шальная мысль: а не поехать ли самому? Сесть за руль, оставить за спиной эти бетонные стены, бесконечные жалобы и все тяготы, что принесла ему Буря. Нажать на газ и катить в закат, пока не кончится топливо или сама дорога. Но тут же в душе зашевелилось сомнение: хватит ли сил, опыта, выдержки, и — что важнее — имеет ли он право снова сбежать? Дезертир понимал, что дорога будет не из легких, а он давно не чувствовал в себе прежней хватки.

И все же долг перевешивал. Эти люди жили только потому, что кто-то другой брал на себя риск, и, возможно, теперь очередь дошла и до него. Пауза затянулась, становясь невыносимой. Кирилл смотрел на свои руки, затем медленно сжал их в кулаки, чувствуя, как ногти больно впиваются в кожу. Тихий голос внутри него умолял остаться, но он его заглушил.

— Я поеду.

***

Вечерело. Айза стояла у окна своего кабинета. Тень от раскрытой книги, добытой в походе, плясала на стене в такт дерганому пламени. На краю стола кренилась стопка потрепанных книг, готовая в любой момент рухнуть на пол. На кровати серым комом лежало измятое, давно не знавшее стирки белье. В углах скопилась пыль, клочки волос, исписанная бумага, дранная ветошь — на уборку не находились ни силы, ни желание. Воздух в комнате отдавал душком.

Шум плавно утихал, за окном догорала дневная суета: кто-то, поплотнее запахивая куртку, спешил к очагу, кто-то перебрасывался короткими фразами, жалуясь на бесконечные бытовые заботы. А в администрации была тишина. Только время от времени от порывов ветра хлопала входная дверь.

Айза смотрела на них как на чужаков, чувствовала себя сторонним наблюдателем, случайным прохожим, чье существование не имело ничего общего с этой приземленной заводской маетой. Каждые действия и разговоры людей воспринимались ею частью затянувшейся театральной постановки, в которой она не знала своей роли.

Она брезгливо поморщилась, вернулась за стол и продолжила чтение, но буквы постоянно расплывались, текст ускользал от внимания. Оно то и дело цеплялось за фотографию в рамке. Лицо на снимке уже начало стираться из памяти. Ноша улеглась внутри тяжелым камнем, порывалась вытеснить остаток живого, все еще трепыхающегося под ребрами, и наконец заполнить собой все изнутри. Смотреть на фото было невыносимо, тем не менее она снова и снова возвращалась к нему и получала от этого мазохистское удовольствие, как от сдирания корочки с раны, не дающее ей зажить. Мысли вмиг утекли к нему: к его упорству, к тому, как он смотрел на жизнь, как поступал в трудных ситуациях. Он бы точно не стал отсиживаться в стороне, когда решается судьба людей. Айза отчаянно хотела стать его живым отражением или хотя бы достойным продолжением его стези, но чувствовала себя лишь жалким подражателем, нацепившим маску с такими же чертами, как и на фото.

Она резко задула свечу и долго сидела в полной темноте, пытаясь унять шум в голове. Стало тяжело дышать. Одиночество, облаченное в ее шкуру, нехотя поднялось и направилось к выходу.

Насосная и водоочистная станции застыли реликтами ушедшей эпохи. Туда никто не наведывался, кроме редких любопытных детей, да и те быстро теряли интерес. Рядом со станциями находилось давно высохшее бетонное кольцо отстойника — гигантская разинутая пасть, которой больше нечего было жевать.

Сгорбившись, Айза сидела на самом краю моста илоскреба и лениво болтала ногами в пустоте, дразня пасть. Она пыталась сконцентрироваться на романе, но взгляд то и дело срывался со страниц и уходил вдаль. Впереди расстилалась необитаемая ржавая долина. На горизонте она растворялась в сизой мгле, а дальним фронтом ползла до вечных снегов, чтобы далее утопиться в обжигающе ледяной воде океана. Холодное дуновение бесцеремонно проникало под подол растянутого черного свитера, вызывая крупную дрожь, и трепало такие же черные волосы. Они, опустившиеся до пояса, путались на ветру и настырно лезли в запавшие глаза в попытке окончательно закрыть Айзу от мира.

Погруженная в вязкую кашу мыслей, она так и не услышала оклик. Девушка очнулась, только когда почувствовала рядом чужое присутствие и заметила взволнованный вид подруги. Та уселась рядом, так же свесив ноги в пустоту отстойника. На коленях она поудобнее устроила льняную сумку, которую неизменно таскала с собой.

— Я тебя зову-зову, а ты, оказывается, опять зачиталась, — мягко прощебетала Марта. — Что интересного пишут?

— Про жизнь простого служащего и его борьбу с тоталитарным режимом.

— Отчаянный, видно, человек. Я думаю, у него ничего не получится.

— Ты что-то хотела?

— Пришла рассказать новости. В разведку едут только двое: Кирилл и Саша. Остальные струхнули, не считая моего мелкого, естественно. Он же всегда в первых рядах, если намечается что-то эдакое, но ему, как обычно, дали от ворот поворот. И слава богу. Этого еще не хватало.

— Вот как? Любопытно.

Когда Марта объявила имена, Айза застопорилась, глаза мутного цвета забегали. Внутри что-то качнулось, будто решение уже давно назревало, и только теперь рвануло наружу. И хотя она не была уверена в себе до конца, представление о том, что он гордился бы ее смелостью, не давало покоя. Рана чесалась, требовала действия. Айза ожила и кивнула самой себе.

— Что у тебя на уме?

— Добровольцев теперь трое.

Марта не сразу сообразила к чему она клонит, а когда догадалась, осторожно спросила:

— На себя намекаешь?

Айза лишь уткнулась в книгу, делая вид, что совершенно не замечает, как Марта ошалело уставилась на нее.

— Что? Пожалуйста, скажи, что ты шутишь. Это же чистое самоубийство!

— Плевать, — Айза запнулась и продолжила: — Если дальше трястись от страха, так и будем плесневеть здесь, пока не передохнем. Меня папа всегда учил: никого и ничего не бойся, если хочешь чего-то добиться. Пора последовать его совету.

— И к чему его привели такие рассуждения?

— Не дави на больное, — Айза скривилась. — Он знал, на что шел.

Она оскорбленно отвернулась, до боли прикусив губу.

— Айза, милая, не сердись. Я его не осуждаю, ты не подумай. Всего лишь переживаю за тебя.

Марта выудила из сумки припрятанную карамельку, протянула подруге и примирительно положила руку на ее острое плечо. Айза подумала и все-таки спрятала конфету в карман.

— Я с детства обучена охоте и жизни в диких условиях. Не пропаду. Мне давно пора развеяться. Сижу в своей каморке, когда у нас тут такое… Отец бы не одобрил.

Какое-то время они сидели молча, каждая погруженная в свои невысказанные мысли. Марте было тревожно, тем не менее она уважала право Айзы решать самой и более не пыталась перечить. Между ними точно стояла невидимая перегородка: рядом и вместе, но не до конца. Сколько бы Марта ни старалась, Айза всегда уплывала чуть в сторону, не давая поймать себя и обременить близостью. Надвигающиеся сумерки постепенно съедали мглу, и тоска тихо заполняла пространство между ними. Вдалеке протяжно завывало — то ли ветер в трубах, то ли полярный волк, — и этот звук только подчеркнул глубину их молчания.

Марта тяжело поднялась.

— Пожалуйста, подумай еще раз. Я не хочу тебя терять, — негромко попросила она и побрела прочь, оставив Айзу наедине с ее решимостью.

***

Следующим утром по пути к лазарету внимание Марты привлекли распахнутые настежь ставни ангара. «Нива», которую ходоки пригнали из поселка, стояла внутри в почти полной боеготовности. Она больше не походила на обычную гражданскую машину. Свободное от работы время Сашко проводил с ней, превращая ее в стального зверя: теперь кузов ощетинился усиленными бамперами, крышу отяготил экспедиционный багажник, вдоль стойки чернел хобот шноркеля, а над лобовым стеклом хищно поблескивали ряды галогеновых прожекторов. Прежний владелец наверняка остался бы доволен, попади машина в такие надежные руки.

Механик заливал бензин в бак, подготавливая машину к предстоящему испытанию. Заметив тлеющую сигарету, зажатую в его зубах прямо над открытой канистрой, Марта посчитала нужным напомнить ему о технике безопасности. А он промолчал, сосредоточенно прислушиваясь к бульканью горючего и делая вид, что не расслышал.

Саша не выносил ее гиперопекающей натуры, да и вообще любую заботу, которую он априори считал лицемерной. Но от ее тяжелого, пристального взгляда ему стало не по себе. По загривку пробежал холодок, будто Марта смотрела не на него, а прямиком внутрь его головы.

Он сдался и недовольно буркнул:

— Все под контролем. Я уже взрослый мальчик, и без твоего надзора справлюсь.

— Я все же постою рядом, прослежу. Вы уже готовы?

— Почти.

Сашко, не заинтересованный в разговоре, продолжал заполнять бак и попыхивать сигаретой с демонстративно скучающим видом.

— Что-то на душе у меня неспокойно от всего этого. Предчувствие плохое, — Марта решилась высказать то, что ее мучило.

— И что ты предлагаешь? Дальше торчать здесь и надеяться, что нам все принесут на блюдечке? Предчувствие у нее… — механик закатил глаза и, покончив с заправкой, нырнул под капот, проверяя, все ли в порядке в переплетении трубок и проводов.

Марта нахмурилась, уязвленная его тоном.

— А я у Таро спрошу, что не так!

Опустившись на землю, она достала из сумки колоду, которую всегда держала при себе. Давно потемневшая от времени и растрепанная по краям стопка легла в руки, и Марта принялась уверенно тасовать ее.

Снаружи закрапала морось, оставляя на сером асфальте темные пятна. Свинцовые тучи наливались силой перед тем, как разреветься в голос.

Разложив несколько карт на ящике, гадалка вгляделась в рисунки, норовя вырвать у них тайну. Лицо ее тут же вытянулось. Она снова перетасовала колоду, потом еще раз и еще, а карты упрямо твердили об одном и том же. Убедившись, что ошибки быть не может, Марта откинулась назад и долго смотрела в пустоту, словно та могла дать дополнительные ответы, которые картинки утаили.

— Что там? — спросил механик. Оказывается, он все это время внимательно следил за ее руками.

Марта дернулась и быстро смахнула карты, пока он не успел присмотреться.

— Да так… Я ошиблась, все будет хорошо.

Она сжала губы. Рассказать правду — значит отравить остальных своим страхом, а им и без того хватало хлопот. Марта решила спрятать предсказание под маской бесстрастности, однако «Десятка мечей» и «Башня» уже отпечатались на сетчатке.

Она на мгновение прикрыла веки. В темноте ослепительно вспыхнуло, слух резанул звон разбитого стекла, на языке осел горький привкус пороха. Видение оборвалось так же резко, как и возникло, оставив в груди мертвенный холод.

Знамение их настигнет. Вопрос лишь — когда.

Марта вдохнула так глубоко, будто вынырнула из воды, и схватилась за голову. Она судорожно встряхнулась, прогоняя наваждение. Раньше карты были просто знаками, а заглядывать за грань удавалось лишь во сне. Но чтобы вот так, наяву… Такое случилось с ней впервые.

Сердце колотилось в самом горле, и ей срочно нужно было отвлечься, забить голову чем-то будничным, чтобы унять дрожь в пальцах. Она заставила себя сглотнуть, заговорщически прищурилась и предложила:

— А хочешь, я тебе погадаю?

— Мне? — сконфуженно переспросил он. — Ты же знаешь, что я в это не верю.

— Знаю, но глаза-то загорелись. Подойди, — поманила она рукой.

Присев рядом, Сашко безуспешно попытался скрыть ребяческое любопытство.

— Спроси о том, что тебя беспокоит, — мягко сказала она. — Только не задавай пустых вопросов, на которые можно ответить просто «да» или «нет».

— Да у меня все нормально, ничего не беспокоит. Ну… давай про будущее.

Марта едва заметно улыбнулась — все всегда спрашивали об одном и том же — и сосредоточилась. Саша, чей скептицизм куда-то испарился, затаил дыхание. Он следил за тем, как ловко она перемешивает колоду, и боялся даже вздохнуть лишний раз, чтобы не сбить ее. Марта выложила крестом пять карт, деловито оценила и немного погодя заговорила:

— Так, приступим. В самом сердце — твоя суть. Тебе выпала «Сила». Карта говорит, что ты тверд и независим, а внутри тебя кипит энергия, которую ты привык держать в узде.

Марта коснулась карты слева:

— Это ближайшее будущее. «Восьмерка мечей». Она сулит преграду, серьезное испытание. Тебе придется искать выход там, где, казалось бы, его нет. Притом ты сам себя загонишь туда. Справа — то, чего стоит опасаться. «Верховная жрица» предупреждает, что в ловушку заведут твои недоверие и нежелание уступать. Не вздумай закрываться от людей.

Она указала на четвертую карту:

— А вот что нужно сделать. «Шестерка мечей». Тебе нужно оставить старые берега позади. Груз, который ты везешь в душе, слишком тяжел для этой машины. Сбрось его. И наконец — исход. «Справедливость». Ты получишь то, что заслужил, и последствия каждого твоего шага круто изменят жизнь.

Саша сначала принял задумчивый вид, будто бы всерьез осмысливал загадочное предсказание, но потом махнул рукой и позволил себе расслабиться. Вся эта мистика была для него не более чем любопытной и совершенно бесполезной забавой.

— Очень интригующе, — с привычным сарказмом отозвался он. — Чушь собачья эти карты, гадания…

— Ты оцениваешь все вокруг исключительно через призму собственного мировоззрения. Я не прошу тебя уверовать полностью, просто хотя бы раз посмотри на вещи под другим углом. Иногда это бывает полезно.

— Я лучше буду доверять логике и фактам. Как и всегда.

— Твой выбор, — Марта покачала головой. — И все же вспомни об этих словах, когда настанет время.

— Обязательно, — хмыкнул он с полной уверенностью в том, что этот разговор забудется уже через пять минут.

Он машинально вытер руки о ветошь и собрался уже было вернуться к работе, как заприметил тонкую фигуру. Черный силуэт стремительно приближался, скользил меж луж и препятствий. Окружающие порой удивлялись тому, что при всей своей хрупкости и заторможенности интроверта Айза иной раз действовала по-змеиному быстро. Она была в полной экипировке и горбилась под тяжестью рюкзака, в который сложила все свое имущество. Возвращаться на фабрику она не собиралась. Ее шаги были исполнены решительностью, взгляд — сталью.

— Она с вами поедет, — Марта подтвердила догадки механика и встретила охотницу кислой миной.

— А ты-то чего подорвалась? — Саша перехватил у нее ношу.

— Захотела, — бросила Айза и бесцеремонно залезла в машину на заднее сидение.

— Как всегда, в своем репертуаре.

Саша открыл багажник, чтобы положить ее рюкзак, и остолбенел. Из-под вещей на него испуганно вытаращилась остроносая конопатая физиономия; поджатые губы сложились в виноватую улыбку. Куча зашевелилась. Повизгивая и пыхтя, мальчишка силился высвободиться из капкана, в который сам себя упаковал, и спустя нескольких бесплодных попыток смирился с участью пленника. Пока он извивался, его неотрывно пожирали две пары глаз.

— Это еще что за новости?! — пропищала Марта и принялась вытаскивать хулигана из багажника, ворча и одергивая его за рукава.

— Да потому что вы бы ни за что не разрешили! — завопил подросток, отчаянно отбиваясь. — Я все равно поеду! Либо пешком сам дойду, ясно вам?! Не трогай меня! Отвали!

— Диверсант недоделанный, — Саша зашелся в хриплом хохоте.

Стас тем временем вырвался из рук сестры и оттолкнул ее от себя. Он громко засвистел носом и задиристо уставился на них, ожидая немедленного признания своих прав.

В воображении у него всегда кружились образы дорог, неизведанных мест и опасностей, которые хотелось покорить. Не послушаться взрослых казалось одновременно вызовом и возможностью доказать всем, что мир ждет именно его смелых шагов. И чем настойчивее его удерживали, тем ярче разгоралась жажда независимости.

Сейчас он наливался яростью от того, что возможность, какую он вот-вот поймал, песком утекла сквозь пальцы, а фантазии о путешествии разбились о строгую, пресную обыденность.

— Стас, ну пожалуйста, услышь меня! Даже взрослые мужчины не хотят соваться туда! А ты-то куда собрался?! Те, кто остался там, за забором… они ведь давно забыли о жалости. Они не посмотрят на то, что ты еще маленький.

— Да мне все равно! Задолбало сидеть в четырех стенах, как в клетке! Задолбало, что вы меня за дебила держите! «Стой тут, жди там, не лезь!» Хватит! И я не маленький! Начните уже всерьез воспринимать меня!

— Я же отвечаю за тебя после того, как бабушки не стало. Никто, кроме меня, о тебе не позаботится. Я просто не переживу, если с тобой что-то случится. Ты — все, что у меня есть. А ты будто нарочно… все наперекор, все в штыки. Тебе наплевать, каково мне? — голос ее сорвался, лицо пошло красными пятнами, а в глазах заблестели слезы, которые она из последних сил пыталась сдержать. В эту минуту Марта выглядела не как строгая старшая сестра, а как смертельно уставшая девушка, которая больше не может тянуть все это в одиночку.

— Может на цепь меня еще посадишь?! Я и без твоей заботы справлюсь!

Саша подошел ближе, по-хозяйски приобнял Стаса за плечо и вклинился в спор:

— Да ладно тебе, пускай едет. Один черт слиняет. Знаю, я эту породу — шило в одном месте. Лучше пусть у нас под присмотром будет, чем шарахаться одному по пустоши.

— Ни в коем случае! Это слишком опасно! Пусть карты и сказали, что все будет нормально… — она замялась, глаза ее забегали, — тем не менее!

— Как ты достала уже со своими картами, предсказаниями! Сколько можно?! — Стас спохватился сбавить обороты: если она обидится, свободы ему точно не видать. — Я буду осторожен! И буду держаться рядом с Саньком, честное слово! За руку с ним буду ходить! — Стас просительно смотрел то на сестру, то на Сашу, ожидая от первой снисхождения, а от второго — поддержки.

— Лучше я тебя на поводке буду держать. Марта, да ничего с ним не случится, — Саша отмахнулся, будто речь шла о поездке за хлебом. — Мы быстро доедем туда и обратно, это всего на несколько дней. Пацану пора к жизни привыкать, а то так и останется шалопаем и паразитом. Пора мужика из него делать.

— Пожалуйста! — взмолился Стас, чувствуя, что победа близка.

— И вы предлагаете мне тут сидеть спокойненько и делать вид, что это какое-то пустяковое дело?

— Оно реально пустяковое. Ты же мне сама сказала, что иногда полезно смотреть на ситуацию под другим углом, — скопировал Саша ее поучительный тон, подняв указательный палец. — Ну вот и посмотри.

— Кирилл все равно не разрешит, — она ухватилась за последний аргумент, как за спасательный круг. — Он ни за что не пустит ребенка в такую глушь.

— Да какой он тебе ребенок? Пятнадцать лет уже, лоб здоровый, пахать на нем можно. Хватит его в пеленках держать. С Кириллом я сам перетру. Он спорить со мной не станет.

— За ним же только глаз да глаз! Он же влезет куда не надо, натворит бед. Как же мне потом быть?

— Под мою ответственность. Головой за него отвечаю. Все, вопрос закрыт.

Какое-то время Марта молчала. Она лихорадочно искала в памяти обрывки того жуткого видения, пытаясь понять, был ли в нем Стас. Внутри все стянуло тугим узлом, воздух вокруг застыл в ожидании ответа. Всякое решение грозило обернуться бедой. Оставишь его здесь — и сердце изнывает от недоброго предчувствия, разрешишь поехать — и собственноручно подпишешь ему приговор.

В то же время она понимала, что его тяга к свободе была сильнее ее страхов, и преграды, которые она строила из любви, он все равно разнесет в щепки. Как бы ей ни хотелось заслонить его от всего, рано или поздно ему придется пройти через собственные испытания, и лучше пусть она будет рядом, чтобы подставить плечо, когда он в очередной раз споткнется.

С неба сорвался раскат грома, и вслед за ним наконец-то разразился ливень. Стена воды отрезала Марту от всего мира, и она погрузилась в себя. Дождь дробно бил по железной крыше ангара, вымывал из нее накопившуюся усталость от вечных споров со Стасом и от проблем, что давили на их ржавый, искореженный приют.

В этом ритме было что-то утешительное. Он выстраивал внутри нее четкий поток мыслей, в котором видение больше не выглядело путаными обрывками. Она видела дорогу и вдруг осознала, что судьба уже пришла в движение. Ей придется позволить шторму унести их прочь, молясь, чтобы он не выкинул их на камни слишком быстро.

Марта приняла решение.

— Вместе поедем.

***

В одной из комнат старого общежития всегда держался идеальный порядок. За уютом и абсолютной чистотой стояла женщина, осунувшаяся от вечной усталости и голода, но сохранившая остатки прежней красоты. Лет ей было не больше, чем ее мужу, однако ежедневный труд прачки и кухарки добавлял возраста, отражаясь ранними морщинами и потухшим взглядом. Седьмой месяц беременности вдвойне усложнял жизнь. Казалось, сама Вселенная ей нарочно подбрасывала проверку за проверкой, чтобы разведать пределы ее выносливости.

По комнате расползся мягкий свет керосиновой лампы, и витал аромат свежевыстиранного белья. В углу ждала своего часа самодельная колыбель в белых простынях. В окно еле слышно постукивал почти утихший дождь.

Идиллию испортил сигаретный дым. Тома, не раз просившая мужа не курить в спальне, вновь укорительно взглянула на Кирилла. Да так и не решилась возразить и продолжила набивать вещмешок, перечисляя больше для себя: «Теплую куртку положила на дно, вдруг морозы ударят»; «В боковом кармашке — чистые носки»; «Еда сверху, а под ней сменная одежда…»

Кирилл слушал вполуха, не отрываясь от карты. Карандаш навис над ломаной линией маршрута. Он гадал, где могли бы находиться лагеря мародеров, какие участки военные успели заминировать и остались ли люди на старых базах революционеров. Что из этого хуже, он не знал, лишь предполагал, чем обернется встреча с ними, если он неверно скоординирует путешествие.

Кирилл убеждал себя, что контролирует ситуацию, а тревога предательски подтачивала уверенность. Ответственность стала его угнетать. Распределять ресурсы, выступать перед публикой, отправлять ходоков в деревни — все это было делом привычным и редко заканчивалось бедой. Раньше жизнь в их пристанище была предсказуемой, а его статус — надежным щитом. Кирилл привык к этой безопасности, а теперь ясно понимал, что на пороге переезда в далекие, чужие земли, спрятаться за красивыми речами уже не получится.

Отворилась дверь, и вошла Людмила Альбертовна. Пожилая, чопорная и с безупречной осанкой, она по-хозяйски прошлась по комнате. Тома невольно втянула голову в плечи, а Кирилл тут же вдавил окурок в пепельницу и прикрыл его ладонью, разгоняя сизый дым другой рукой. Людмила Альбертовна, впрочем, все равно поморщилась, оглядывая углы в поисках пыли.

— Кирюша, быть может, ты все же передумаешь?

— Нет, мама, — устало протянул он и потер виски. — Мы об этом уже говорили.

— Неужели некому больше ехать? На фабрике полно мужчин, почему ты должен за всех отдуваться?

— Потому что я всеми руковожу. Люди мне доверились, и мне за них отвечать. Останусь в стороне — заклюют.

— Совсем себя не бережешь. Ты же не вынесешь этой поездки. С твоей-то травмой… А как же я? Обо мне ты подумал? Или хотя бы об этой, — она смерила сноху высокомерным взором.

— Не надо за меня решать, что мне под силу. И что это за формулировки? «Об этой»! У нее имя есть, вообще-то.

— Прости, я вечно забываю, какой ты у нас чувствительный. И все же, Кирюша… Останься. Мне так будет спокойнее и тебе безопаснее. Да и Анатолий этот… Наворотит дел. Кроме тебя, больше нет нормальных кандидатов на роль лидера. Ты всех в узде держишь, а он?..

— Он мой помощник, справится. Я все сказал. Мои решения не обсуждаются.

— Но, Кирюша… ох! — она покачнулась, судорожно ища опору рукой.

— Началось, — он вздохнул. — Мам, прекращай. Я на этот театр больше не клюну.

Людмила Альбертовна резко выпрямилась, пятна гнева проступили на ее шее. Не удостоив сына даже взглядом, она бросила на ходу что-то колкое и вышла, с силой захлопнув дверь. Кирилл так и подскочил на месте, едва не свалившись со стула, и разразился хриплой руганью. Звон в ушах после грохота долго не проходил.

Голод в общине добил то немногое, что еще держало Кирилла в руках. Все чаще он срывался на жену по пустякам, будто она была виновата во всех грехах, и больше не находил сил терпеть материнские выходки. Начал курить, ночами ворочался без сна, а колено усиленной болью возвращало в тот кошмар, где он получил травму и клеймо предателя.

Его душили взгляды, требовательные, жадные, липкие. Люди сбивались в кучу, куча превращалась в неведомого зверя, а зверь смотрел на него гигантским скоплением глаз и ждал ответов. Это вводило Кирилла в исступление, и каждый раз ему чудилось, что еще секунда — и зверь почует его слабость, освирепеет и разорвет на части.

Беспокойные образы роились в затуманенной голове, мысли путались, а колено заунывно скулило. Не выдержав тяжести собственных решений, он сломал искусанный карандаш. Вскочил, лихорадочно сворачивая карту, и бросил сквозь зубы:

— По ходу разберемся.

Затем он поднял голову и вопросительно уставился на жену. Та, тяжело дыша, никак не могла совладать с молнией на сумке.

— Зачем столько напихала?! Я же не на год уезжаю.

— Здесь нет ничего лишнего, — запричитала Тома. — Одежда теплая, еда, патроны, чистая вода и марлевые фильтры, на всякий случай. Все нужное.

— Куртку вытаскивай, в ней поеду. И джинсы. Камуфляж лишнее внимание привлечет.

Кирилл не дождался быстрых действий от беременной, сам достал куртку со дна, небрежно раскидав остальные вещи.

— Мама права. Может, все-таки останешься? — Тамара с грустью оглядела свои старания, разбросанные по кровати, но возмущаться не стала, чтоб не раззадорить еще сильнее, и принялась складывать все обратно. — Тревожно мне. Срок уже… как я тут буду, если с тобой что-то… Я же умру без тебя.

— Том, ну ты-то не капай на мозги.

Кирилл переоделся — старая одежда увеличилась на размер-другой и висела на нем, как на вешалке, — и собрал отросшие волосы в маленький пучок. Заметив, что Тамара раскраснелась от обиды, он тяжело вздохнул и подошел ближе.

— Извини, — сказал уже мягче, — но я правда должен. На меня и так смотрят косо: мол, отдаю приказы, а сам в тылу отсиживаюсь. Тот же Стас — дитя дитем, а все рвется в бой. Все-таки добился своего. А я травмой оправдываюсь. Взрослый мужик, военный… Стыдобища. Так что отставить панику, женщина. Надо — значит надо.

— Хорошо. Только возвращайся быстрее.

— Вернусь, моргнуть не успеешь.

— Смотри, чтоб не продуло, — Тома не сдержалась, и по щеке скатилась слеза. — И еду не экономь, тебе силы нужны.

Кирилл вдруг притянул ее к себе и крепко обнял. Затем перекинул сумку через плечо и шагнул к двери. У самого порога он обернулся и, подмигнув, бросил напоследок:

— Без меня не рожай!

ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ

Они выехали сразу же, как только все были в сборе. Первые километры путешествия приходились на родной город, это же вызвало и первые разногласия. Как бы ни возмущались остальные, Кирилл настаивал ехать прямо через центр, без лишних крюков. Едва он озвучил идею, и в салоне поднялся гомон.

Ехать туда значило прыгнуть в пасть новым хозяевам, которые захватили власть в первые дни гражданской войны. Каждый в машине помнил, как быстро вымирал город. Сначала по улицам волной прошли революционеры, сметая армейские заслоны, а позже с других флангов подтянулись более агрессивные и беспринципные банды и встряхнули всех, вместе взятых. Они вычищали панельные дома, вытравливали оттуда их обитателей, вырезали всех, кто надеялся задержаться, пока последние уцелевшие не разбежались кто куда. С тех пор окраины обросли незримыми баррикадами, стали недосягаемы для посторонних. Стены там будто впитали пролитую кровь и сами начали источать угрозу.

Стас видел, как Марта до белизны в костяшках сминает подол вязаной кофты. Она заговорила тихо, запинаясь, и Айза тут же перехватила инициативу, превратив робкое опасение в обвинение.

— Ты в своем уме? Хочешь заглянуть в гости к этим выродкам — иди один.

— Без сопливых разберусь, куда ехать и что делать.

— Решил сдохнуть побыстрее? Да пожалуйста, только без нас.

— Куда ты лезешь! Прицепилась к нам — так сиди и помалкивай! Тебя вообще никто не звал в поездку.

— А ты не ори на меня. На свою жену ори, если она позволяет. Здесь тебе не казарма, — Айза так и впилась в него взглядом, явно наслаждаясь тем, как дергаются его желваки.

— Что ты сказала?!

— Ребята, пожалуйста, не надо… — заблеяла Марта.

Стас вжался в сиденье, стараясь стать как можно незаметнее. Ему казалось, что воздух в салоне загустел от их взаимной ненависти. Он посмотрел на Сашко, надеясь, что тот наконец заговорит.

Саша молчал, уверенно сжимая руль, но это не было молчанием простого подчиненного, ждущего указаний. Он то и дело бросал на Кирилла короткие, оценивающие взгляды. В его прищуре не было страха перед городом. Стасу почудилось, что Саша намеренно выжидает, когда Кирилл сорвется на очередной крик, чтобы просто высадить его на обочине и поехать дальше на своих условиях.

— Поворот впереди. Если свернем на объездную — потеряем три часа. Если поедем прямо — можем попасть в крупный замес. Решай сам, ты же у нас командир. Только помни, что их больше, чем нас.

Он произнес это с ленцой, но Стас кожей почувствовал издевку в слове «командир». А Кирилл все равно остался непреклонен; аргументы звучали простые, но железные:

— Лишние километры — это пустая трата времени и бензина. Нам придется раз сто петлять, когда упремся в завалы мертвых машин на трассе или взорванные мосты. Будем жечь топливо на каждом объезде.

Стас решил, что больше не может отмалчиваться. Он подался вперед и заговорил — голос сначала дал петуха, но парень тут же взял себя в руки, чеканя слова:

— Кирилл прав. Бензина в обрез, до финиша не хватит. Мы и так полжизни будем пешком ковылять. Хотите раньше времени встрять с пустым баком посреди поля? Чтобы мы там как на ладони были? — Он перевел дух и добавил увереннее: — Да и кто там остался? Два года прошло. Мародеры наверняка уже давно перегрызли друг друга или убрались туда, где пожирнее. А даже если они все еще там, то проскочим на скорости. Они и очухаться не успеют. Тоже мне, проблему нашли.

Кирилл признательно взглянул на Стаса через зеркало заднего вида.

Возразить было нечем. Айза зло откинулась на спинку сиденья, а Марта прикрыла глаза, беззвучно шевеля губами. Препирательства стихли, раздавленные дефицитом. Машина не свернула — путь лежал к истокам, где еще два года назад кипела жизнь, пока все не обратилось в замершую инсталляцию из бетонных коробок и враждебных кварталов.

Дорога, проложенная еще в прошлом веке и с тех пор забытая всеми властями, была полосой препятствий из трещин и глубоких ухабов. Машину порой швыряло из стороны в сторону, и Стасу казалось, что еще один рывок — и подвеска окончательно рассыплется.

Сашко то и дело красочно выражался, когда колеса проваливались в очередную яму: он чувствовал каждый удар так, будто били не по «ведру с болтами», как он любя называл машину, а по нему самому. Он вложил в «Ниву» столько сил, что считал ее своей по праву, куда более законному, чем любые бумажки из прошлой жизни. И место за рулем занимал потому, что только он знал, как заставить эту натужно стонущую груду железа работать. Он вел машину, по наитию обходя самые опасные провалы, и только это виртуозное чутье пока еще позволяло им двигаться вперед.

Стасу захотелось включить музыку, чтобы ехать стало веселее. Он передал водителю диск с записью своих излюбленных песен, но стоило гитарам взреветь, а вокалисту надсадно завопить, как остальные обругали его вкусы. Они единогласно пришли к мнению, что лучше ехать в тишине, чем слушать этот «бесовский шум», и Стасу ничего не оставалось, кроме как подчеркнуто фыркнуть и достать плеер на батарейках. Тот был из тех дубовых моделей конца восьмидесятых, которые пережили ЭМИ потому, что их начинка оказалась выносливее навороченной электроники.

Он надел наушники и отвернулся к окну. За ним простирался унылый пейзаж выжженной долины с редкими, пожелтевшими кустами. Под грохочущие барабаны и энергичные аккорды Стас рисовал в воображении смертоносные схватки, несметную наживу и судьбоносные встречи, точно впереди их ждала не серьезная экспедиция, а эпическое приключение, где герои всегда выходят победителями.

Марта теснилась посередине между ним и Айзой, что казалось символичным: зажатая между жаром стремлений и ледяной отстраненностью, она служила живым мостом, не давая им соприкоснуться и обжечь друг друга. Бывший военный вальяжно расположился на переднем сидении. Приоткрыв окно, он впустил поток свежего воздуха в салон, пропахший бензином и пыльной обивкой. Отросшие волосы прядями выбились из небрежного пучка и теперь хаотично плясали на ветру, но Кирилл этого не замечал. Он уткнулся в свою карту, сосредоточенно вычерчивал кратчайший маршрут и периодически грыз карандаш; восклицательные знаки ложились на примечательные объекты, а крестики — на зоны, нежелательные для посещения.

Стас задумался о том, что по пути они могли бы заглянуть в старый дом в пригороде, но сразу же оборвал сам себя. Некуда было возвращаться и не к кому. Мать он знал только по фотографиям — она умерла во время вторых родов, а непутевого отца даже вообразить не мог — он был из категории вечных космонавтов-моряков-летчиков. Потому воспитанием и домом занималась бабушка.

Она принадлежала к породе женщин, на которых все держится. Пухлая, неуклюжая, в меру ворчливая, она вставала затемно и ложилась последней: целыми днями суетилась на кухне попеременно с теплицей и курятником и редко отказывалась от хлопот. Разве что когда начиналась очередная серия любимого сериала, она, забыв о плите, несушках и кабачках, усаживалась у телевизора, затаив дыхание.

Стас вспомнил ее бесконечные кастрюли с овсянкой, без которой нельзя было ступить за порог школы. Он ненавидел это серое, клейкое месиво, а бабушка стояла насмерть: «На пустой желудок знаний в голову не набьешь!» Тогда он едва запихивал в себя каждую ложку, а сейчас, когда пустота в желудке стала их вечной спутницей, без колебаний обменял бы свой плеер за ту кастрюлю. Иногда по вечерам они с Мартой в два голоса перечисляли меню тех времен, смакуя каждое слово: наваристый борщ с чесноком, паровые котлеты, пироги с хрустящей корочкой… В этом фанатичном перечислении было их маленькое единение — общая молитва о временах, когда они были в безопасности и сыты.

За этими разговорами всегда незримо стояла сама бабушка, и Стас понимал, что Марта тоскует не столько по рецептам, сколько по той уверенности, с которой бабушка заправляла их миром. Стас тоже скучал по ней, но, в отличие от сестры, перенес утрату с сухими глазами и запрещал себе проваливаться в прошлое слишком глубоко.

Их единственную опору снесло больное сердце. Болезнь подтачивала бабушку давно, а когда стала выходить из-под контроля, врачи поставили кардиостимулятор. Перед Бурей он, как и вся прочая электроника, оказался бессильным. ЭМИ выжег аппарат, и ритм сердца с каждым днем становился все более неуверенным, сбивчивым. Сначала появилась одышка, потом голос ослаб, а глаза, прежде лучившиеся озорством, потускнели. Бабушка не показывала слабость, отмахивалась привычной фразой «возраст свое берет», пока в один день сердце не замолчало совсем.

Марта выучилась в колледже на медсестру, но ее диплом ничем не смог помочь. Впрочем, кто в состоянии противостоять подобному? Даже в лучших больницах такие случаи не всегда заканчивались спасением, а в их условиях шансов не было вовсе.

Марта пряталась за ворохом нескончаемых дел, которые внезапно обрели большую и, в то же время, мнимую важность, но как бы она ни скрывала эмоции, Стас слышал по ночам ее приглушенные всхлипы. И оставался в стороне. Не протянул руки, не сказал ни слова утешения и сам не понимал почему. Может быть, потому что сестра привыкла видеть в нем легкомысленного шутника, и он сам так вжился в роль, что перестал понимать, какой он на самом деле. Бессердечный эгоист или трус, выбравший дистанцию? Есть ли в нем что-то от нее: способность к пониманию, сочувствию или хотя бы капля той любви к миру, которая вела Марту? Стас не был уверен. Но одно знал точно: склонность Марты к магическим причудам — явно не то, что могло бы их объединить.

Забывшись в воспоминаниях, юнец и не заметил, как начал проваливаться в сон. Гудение двигателя, треск шин по разбитому асфальту и однородная картина за окном действовали лучше любого снотворного. Он встряхнулся, отгоняя липкую дремоту. Сейчас спать никак нельзя, думал он, чтобы не пропустить все самое интересное. Слишком долго он ждал возможности вырваться из душной рутины фабрики, где каждый день был копией вчерашнего. Мир там, за стенами, изменился, и Стас хотел увидеть его воочию, а не слушать россказни старших. Грезил стать настоящим ходоком, добытчиком, первооткрывателем. Ему не терпелось найти нечто по-настоящему ценное, о чем можно будет рассказать с гордостью, утереть нос чванливому Монголу и доказать всем, что справился бы с любой задачей не хуже него.

И воображение, подстегнутое надеждой, понесло его вперед. Стас представил, как они все-таки находят тот самый город, где время вернулось вспять. Мегаполис с высотками, живые огни витрин, летающие по проспектам машины с ревущими моторами. Девушки в легких платьях с заливистым смехом гуляют по бульварам, не вздрагивая от каждого шороха и не озираясь по сторонам. Он видел магазины с набитыми полками, где еда не была роскошью или предметом борьбы, а просто едой: свежий хлеб, фрукты, мясо, сладости… море сладостей. Шумные рестораны, запахи специй и горячих блюд, чистые улицы, залитые светом. Это был город, где можно было жить. По-настоящему жить.

А дальше он представил триумфальное возвращение на фабрику. У людей перехватывает дыхание от новости, что город не просто реален и не просто временная нора — это лучшее место на всей изуродованной планете. Там есть энергия, технологии, знания. Там можно стать кем угодно и начать все заново, с размахом. Он видел, как ликует толпа, как все те, кто смотрел на него свысока, теперь подходили пожать руку, наперебой благодаря за то, что он подарил им будущее. В этих мечтах он больше не был мальчишкой на побегушках — он был их героем.

Ради такого стоило держать глаза открытыми и вглядываться вдаль, будто загадочный город мог вырасти из-под земли прямо сейчас. Стас упрямо отогнал остатки сна, решив, что дотерпит до темноты. А пока что впереди была долгая дорога, которую нужно было чем-то скрасить.

— Марта, помнишь, как мы с бабусей тебя раньше называли?

— Опять ты за старое.

— И как же? — проявил любопытство Кирилл.

— Мартышка! — Стас ехидно прыснул, косо поглядывая на сестру.

Бабушке казалось, что из-за неусидчивости, оттопыренных ушей и привычки забираться на шкафы маленькая Марта была удивительно похожа на обезьянку. Так за ней и закрепилось второе имя — «Мартышка», и звучало оно в доме едва ли не чаще настоящего.

Прозвище ей никогда особенно не нравилось, и тут дело было не в слове, а в том, кто его произносил. От бабушки принимала спокойно, поскольку в ее устах оно звучало ласково, по-домашнему. А Стас же был совсем другим: никогда не упускал возможности поддеть, разыграть комедию на ровном месте, устроить невинный, а порой и не очень, розыгрыш. Он умел мастерски портить настроение и делал это, как правило, ради собственного удовольствия, а Марта была идеальной мишенью для его подтруниваний, потому что всегда реагировала слишком живо.

На самом деле он любил это прозвище. Для него оно означало игру, объединяющую их, но признаться в этом вслух Стас не решался. Иногда слово «Мартышка» вылетало у него само собой, по привычке. В другие же моменты оно превращалось в оружие, и он намеренно бросал его, как спичку в сухую траву, и с азартом наблюдал, как сестра вспыхивала. Она закатывала глаза, сердито топала ногой, хлопала дверью или грозила больше никогда с ним не разговаривать. А он заливался смехом, прекрасно понимая, что за напускной злостью прячется нечто большее — их тесная связь и его, хоть и странная, привязанность.

— Как-как? Мартышка? — Кирилл изогнулся через сиденье и широко оскалился. — А что, звучит вполне мило.

— Обхохочешься, — буркнула Марта и тут же прищурилась, глядя на брата. — Раз уж мы взялись за прозвища, может, мне озвучить твое школьное?

— Нет! Даже не смей!

Прежде чем сестра раскрыла рот, он уже зажал его своей ладонью, но Марта извернулась с неожиданной силой и выдала:

— Рыжий Прусак! Наглый и вездесущий!

Стас зашипел, будто его ножом полоснули, а машина наполнилась хохотом.

— Тебе подходит, — Сашко поймал взгляд Стаса в зеркале заднего вида.

— Во-во! Мелкий, увертливый, противный и… рыжий, — подтвердил Кирилл, загибая пальцы. — Все сходится.

— Усов не хватает, — даже Айза поддержала дурачество.

— Ого! Смотрите, она живая! А я думал, ты робот, запрограммированный душить все веселое в зародыше, — Стас попытался отшутиться. — Имейте в виду, за «Прусака» многие получали по шеям.

— Да брось! — Кирилл отмахнулся. — С твоим именем можно сочинить более интересное прозвище. Даже с рифмой. Так что, считай, тебе крупно повезло.

Стас замолчал. Все пошло не по плану. Его же оружие обернулось против него, и удар пришелся точно в цель. Ненавистная кличка, которую он, казалось, похоронил навсегда, вдруг вырвалась на свободу и снова ударила под дых. Веселый настрой испарился, осталась лишь старая, едкая обида.

Стас до тошноты ненавидел все, что ползает. Всякую многоногую дрянь, шевелящую усиками в темных углах и норовящую пощекотать кожу мерзкими, юркими лапками. Инсектофобия жила в нем на уровне инстинкта. Один вид насекомых вызывал приступ неконтролируемой паники, как если бы он столкнулся с диким зверем. Сердце срывалось в безумный бег, дыхание перехватывало, во рту становилось сухо, ноги подкашивались, а волосы по всему телу вставали дыбом. И особенно он ненавидел людей, которые смели сравнивать его с этими жуткими тварями, пусть даже под предлогом невинной шутки.

В школе Стас не был изгоем. Его не обособляли, над ним не издевались — наоборот, он сам все это делал с другими. Обнаружила сравнение с тараканом математичка, вконец озверевшая от его выходок. Одноклассники тут же разошлись чаячьими выкриками, почуяв свежую добычу, и с тех пор кличка пустила корни. Сначала дразнились те, кто искренне считал смешным повторять слова учительницы, далее подключились «ботаны» — тихие, зашуганные жертвы Стаса. Они выкрикивали это слово как защитное заклинание, надеясь отбиться от него и укусить в ответ, но, к их огромному несчастью, хулигана это еще больше раззадоривало.

Одноклассник Петро — зубрила, претендующий на звание интеллектуала, — был одним из тех, кто использовал против него эту убогую кличку. Однажды он не просто дал Стасу отпор, а подговорил остальных жертв объединиться.

Стас всегда не один возвращался из школы. Рядом по протоптанной дорожке шагал Андрей — сосед сначала по улице, а затем и по стенам общежития. Племянник Савелия Михайловича был парнем нескладным, возвышался над Стасом на две головы и походил не то на ходулиста, не то на плохо сколоченное пугало.

Обычно Петро, завидев пару задир на этой дороге, сразу давал деру, но в тот день он пошел на опережение. И не один — «ботаны» объявили протест.

Позади раздался насмешливый окрик:

— Эй, смотрите! Рыжее тараканище и его ручная шпала на свидание идут!

Стас не знал, что тогда взбесило больше: поганая кличка или приравнивание Андрея к его подружке. Также не знал, на что понадеялись осмелевшие сопляки. В этот раз они не бросились врассыпную. Готовые стоять до конца, они сбились в кучу, выставив палки.

Их решимости хватило ненадолго. Даже впятером они не продержались и пары минут против них двоих. Стас с Андреем отделали их так, что те на всю жизнь запомнили свой протест.

А дальше бабушку в очередной раз вызвал к себе директор. Тот орал, грозил отчислением и заявлением в полицию. Потом уже для бабушки вызывали скорую из-за гипертонического криза. Обычно она ругалась на внука и, быстро остыв, звала ужинать, а Марта же, придерживающаяся более мирных способов, устраивала профилактическую беседу.

Но тогда Стас был предоставлен сам себе. Бабушка, бледная, постаревшая лет на десять, молча ушла в свою спальню и легла спать, даже не взглянув на него. Тяжелее всего оказалось безразличие сестры. Марта не стала его отчитывать, лишь мазнула по нему пустым, выгоревшим взглядом, точно внутри у нее что-то сломалось. Это равнодушие оказалось куда невыносимее крика. Вечер, пропитанный тишиной и холодом, навсегда отпечатался в его памяти.

***

— Подъезжаем, — вывел из полудремы голос Сани.

Юнец все-таки отключился на пару минут, сдавшись убаюкивающим воспоминаниям. «Мы дома», — мелькнуло в голове, но Стас тут же осекся. Трудно было сказать, что теперь можно считать домом.

Два года назад по телевизору вовсю трубили об аномальной активности на Солнце. Многие не восприняли новость всерьез, только отмахнулись: все привыкли к байкам от псевдоученых об апокалипсисе, вызванном не то концом календаря Майя, не то гигантским астероидом, не то падением Нибиру, нашествием инопланетян и прочим вздором.

На этот раз ударило по-настоящему, в один миг перечеркнув все. Когда обрушился солнечный вихрь вся электротехника в доме перегорела, из-за скачка напряжения в проводке произошло короткое замыкание, следом — пожар. Его невозможно было потушить: связь перестала работать, и службы спасения стали недоступны. Недоступна была даже вода из-под крана. Огонь жадно поглотил их дом вместе с новеньким компьютером, на который они так долго копили, вместе со скейтбордом, вместе с постерами над кроватью Стаса и всем тем, что делало его жизнь… цельной. Затем пожар приступил к соседним домам. Языки пламени устремились к небу, обугленные балки рушились, а горький дым превратил улицу в удушливый ад.

Хотя вокруг стояло плавящее воздух марево, Стаса бил крупный озноб от внутреннего холода. Люди стояли на пепелище, жались друг к другу — кто с детьми, кто с перепуганными питомцами, — а мир вокруг стал пустым и чужим.

Он крепко сжимал рюкзак, куда в спешке закинул какую-то ерунду вместо нужных вещей, и теперь там, вместе с сумкой Марты, умещалось все их имущество. Ни денег, ни документов — они бы и не переживали, если б знали, что уже тогда это потеряло всякий смысл. В школьном спортзале, где еще недавно звучали свистки тренеров и пахло резиной от мячей, стояли ряды раскладушек. Люди отгораживались друг от друга натянутыми одеялами; весь зал был забит такими же бездомными, как и семья Стаса.

Причину катастрофы все осознали быстро. Обсуждались и массовые забастовки, и спешное развертывание войск, потом поползли слухи об особо опасных, которые растаскивали по карманам все, что попадалось под руку, и не жалели никого. Город напоминал растревоженный улей, где каждый жил в ожидании удара, и страшились теперь не только будущего, но и людей в очереди за питьевой водой.

Одним вечером тишину спортзала, нарушаемую лишь кашлем и скрипом раскладушек, разрезал громкий голос. Толик, чья семья ютилась на матах по соседству, встал посреди зала и объявил на всех. Он рассказал о том, что прежде работал на консервном заводе, пока тот не закрыли накануне бедствия — якобы не прошел проверку государственных структур. Говорил о складах, доверху забитых провизией, о бетонном убежище и заборе с колючей проволокой, способных защитить лучше, чем стены школы. Слова о еде и безопасности подействовали на измученных людей сильнее, чем подачки и фальшивые обещания властей. По залу пролетел решительный гул. Люди сворачивали одеяла, подхватывали детей и, ведомые бывшим рабочим, потянулись к выходу, оставляя позади временный приют. Так появились первые жители промзоны.

И что теперь являлось их домом? Родные улицы, где теплые воспоминания превратились в образы, вымазанные углем, или завод, подаривший возможность выжить, но взамен заперший их в ледяных бетонных коробках? А, может быть, его и не было вовсе.

Машина катилась по шоссе мимо останков былого. Привычные места встретили их отчужденностью и унылостью. Там и здесь попадались брошенные блокпосты с перекошенными баррикадами, мешками с песком, проржавевшими ежами. На съездах и перекрестках валялись выпотрошенные чемоданы, сваленные в кучи сумки с вывалившимся тряпьем — следы эвакуации, прерванной на полуслове. Рядом с рваными детскими ранцами вросли в грязь школьные тетради. Кое-где дорогу перекрывала тяжелая техника, а на обочинах чернели пятна кострищ. Зрелище испортило настроение, хотя Стас и не ожидал увидеть здесь более жизнерадостную картину.

Пустые панельки провожали их слепыми глазницами окон. Ветер трепал ветки деревьев и кустов, гонял по тротуарам мусор и завывал в пустых подъездах, но, несмотря на это, было тихо. И тишина эта Стасу не понравилась. В ней чувствовался подвох, нехороший замысел, а их гудящая машина выглядела слишком громоздко и неуместно в этой немой сцене. Он сунул руку в карман и принялся теребить пальцами оберег.

В салон вдруг просочился зловонный дух. Кирилл выругался и тут же до упора выкрутил ручку стеклоподъемника. А дело все было в том, что из-за ЭМИ канализационные насосы, гнавшие сточные воды прочь из жилых кварталов, остановились, коллекторы переполнились, и вскоре система дала обратный ход. Нечистоты возвращалась туда, откуда пришли, поднимаясь по трубам в квартиры, сочась из раковин и унитазов. Люди отчаянно забивали отверстия тряпками, досками, цементом, а давление только росло. Подвалы с канализационными шахтами затонули в густом, смердящем бульоне, подмытый асфальт местами просел, и на месте ям образовались болота. Так умирала цивилизация. Ее внутренности разлагались, улицы становились гнойными ранами, а города — распухшими трупами. Эта вонь с концами раздавила боевой дух и оставила неизгладимые впечатления от посещения родного края.

***

Они следовали по главному проспекту, когда Кирилл заметил супермаркет и попросил водителя притормозить. Глупо было надеяться найти здесь что-то полезное спустя два года — мародеры наверняка выгребли все до чиста, — тем не менее не лишним было бы проверить. Из машины вышли все, кроме Айзы. Она предпочла остаться караулить автомобиль. Устроилась поудобнее на сиденье и снова открыла свою книгу, словно позабыла об опасностях города, о которых сама же и твердила, и мысленно переместилась в тихий читальный зал.

— Эх! Нет в тебе духа авантюризма, — обронил Стас.

Айза лениво отмахнулась от него, как от назойливой мухи, а остальные же, взяв оружие и заткнув носы рукавами, направились в магазин. Вывеска над входом перекосилась, точно устала держаться, и раскачивался на цепочке ее оборванный край. На стене здания четко выделялась большая красная буква «А» в круге, выведенная из баллончика.

Саша резко затормозил, вытянув руку и преграждая путь остальным.

— Стоять. Твой маркет уже зачищен, командир, — он кивнул на стену. — Это метка анархистов. Предлагаешь ломиться на чужую территорию?

Кирилл даже не повернул головы, уверенно шагнув к разбитым дверям.

— Метка старая, — сухо бросил он. — И здесь сплошь чужая территория. Боишься — оставайся с Айзой в машине.

Саня процедил что-то сквозь зубы. Чтобы вернуть лицо перед Стасом и Мартой, он зло сплюнул и вошел первым, демонстративно передернув затвор автомата.

Внутри дневной свет просачивался сквозь разбитые витрины, выхватывал из мрака ряды касс, а дальше все утопало в густой тени, где угадывались только силуэты стеллажей. Чтобы ускорить осмотр, они разбрелись в разные стороны. Лучи фонарей гуляли по полкам с целью ухватиться за что-то полезное, под ботинками хрустело битое стекло. Стас, не глядя под ноги, обо что-то споткнулся, чуть не растянулся на полу и чертыхнулся. Этим «чем-то» оказался килограммовый пакет макарон, и Стас победно воскликнул.

— У тебя все в порядке? — крикнула Марта.

— Да! Я макароны нашел. Или, скорее, они меня.

— Отлично! У меня тоже кое-что есть. Идите все сюда, — позвал Кирилл.

Зажав пакет под мышкой, Стас пошел на голос. Между высокими секциями, превратившимися в сумраке в лабиринт, пришлось немного поблуждать. Наконец он отыскал группу, которая уже собралась возле деревянной двери, ведущей в подсобку. Дверь выглядела нетронутой, и на ней висела табличка с многообещающей надписью «Склад».

— Закрыто, — сказал Кирилл. — Надо попробовать отпереть, вдруг там найдем что-нибудь еще.

Сашко подошел поближе и, помогая себе фонарем, оценил петли. Затем отступил на два шага и, прицелившись, с силой ударил ногой рядом с замочной скважиной. Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену подсобки.

— Теперь открыто, — невозмутимо сообщил он и вошел первым.

— Во даешь! Красава! — Стас с восторгом кинулся следом и похлопал парня по плечу.

— Шуметь было необязательно, — сзади проворчал Кирилл.

В кладовке рядами стояли картонные коробки; часть из них оказалась пустой, а другие обрадовали содержимым: несколько пачек гречневой крупы, специи, упаковка спичек, банки с тушенкой, зубная паста и даже целый блок сигарет. Ребята принялись с азартом распихивать припасы по пакетам, до конца не веря в такую удачу и удивляясь, как мародеры умудрились пропустить эту дверь. На самой верхней полке нашлось кусковое мыло с ароматом алоэ. Марта тотчас прибрала его к своим рукам, спрятав на дне сумки.

Довольные добычей, они направились к выходу из маркета. Саня, бодро топая впереди, на ходу всучил Стасу два набитых пакета.

— Я в роли ишака, что ли?! Тяжело же!

— Сам напросился, вот и привыкай к труду. Я, в отличие от рыжей, нянчиться с тобой не буду.

Марта тут же поравнялась со Стасом и потянула руку:

— Давай помогу.

— Ладно уж, без мартышек справлюсь, — буркнул Стас, а сестра же недовольно цокнула языком.

Машина ждала на парковке в целости и сохранности. Айза даже не подняла головы на шум — все так же сидела с книгой, лениво перелистывая страницы. Лишь когда ребята подошли ближе, ее взгляд скользнул по улову, и она молча показала большой палец. Водитель тем временем уже нетерпеливо потрошил блок. Достав пачку, он выудил сигарету, чиркнул зажигалкой и сделал первую жадную затяжку. Стас бережно опустил ношу в багажник, стараясь уложить пакеты так, чтобы все вместилось. Ему почудилась домашняя, уютная обстановка, словно они только что вернулись не из разграбленного, заброшенного супермаркета, а из обычного похода за покупками в выходной день.

Захлопывая багажник с добычей, он заметил на углу улицы мальчишку на велике. Тот стоял неподвижно и пристально изучал «Ниву». На макушке у него нелепо торчала пластиковая маска зайца со сломанным ухом. В Стасе проснулась надежда, что в этом богом забытом месте еще остались нормальные люди. Он миролюбиво махнул рукой и сделал шаг навстречу, крикнув, не нужна ли ему помощь. Стоило сократить дистанцию, как подросток испуганно рванул руль и изо всей силы налег на педали.

Стас предложил было поехать следом — вдруг с парнем действительно что-то стряслось или где-то там прячется выжившая семья. Однако Кирилл эту идею сразу обрубил, резонно заявив, что им и своих проблем хватает, чтобы ввязываться в чужие. Спорить Стас не стал, с досадой проводил взглядом скрывшегося в переулке сверстника, и группа двинулась дальше.

Проспект тянулся впереди широкой лентой, на обочинах иногда попадались брошенные иномарки со сдутыми колесами. Без топлива и с выжженной электроникой они превратились в бесполезный металлолом. По обе стороны выстроились высотки; копоть черными языками лизала их грязные фасады.

Они проехали мимо рекламного щита, на котором выцветшие обезьяны, еноты и морские свинки со скалящимися от нарисованного восторга мордами все еще зазывали людей в контактный зоопарк, и Марта вдруг погрустнела. Она всегда ненавидела подобные места, где животных превращали в игрушки для скучающих семей, и не понимала, как можно добровольно туда приходить. В детстве Стас часто сердился из-за ее принципиальности, когда упрашивал сводить его в гастролирующий цирк или хотя бы в тот же зоопарк и каждый раз терпел поражение. В детстве он не мог понять, что плохого в том, чтобы посмеяться над глупыми клоунами, понаблюдать за зверушками в клетках и танцующими медведями. Для него это было простым развлечением, Марта же убеждала, что держать живое существо взаперти, подкармливая объедками и ломая волю плетками, — жестоко, а платить деньги за такие представления — апогей цинизма. В итоге Стас так ни разу там и не побывал. Он втайне завидовал одноклассникам, взахлеб делившимся впечатлениями, и долго считал, что Марта просто вредничает.

— Интересно, что стало со зверятами после катастрофы? Надеюсь, они смогли выжить, — сказала она поникши.

— Это вряд ли, — ответил Кирилл без тени сомнения. — Запертыми и подохли. А если кто и сбежал — в первую же зиму замерзли.

Марта еще больше сникла и отвернулась к окну.

— Мог бы и промолчать, — встряла Айза, не отрываясь от книги, но крепко сжав пальцы подруги. — Бестактный садист.

— Неправда, я всего лишь реалист.

По мнению Стаса, Айза была странной и чересчур закрытой девушкой, но сильнее всего его удивляло, с какой легкостью она считывала чужие эмоции, сама почти всегда оставаясь бесстрастной. Порой казалось, что ее блеклые серые глаза способны заглянуть прямо в душу и вытащить на свет все постыдные секреты. Она никогда не волновалась, не повышала голос, и Стас даже растерялся, когда увидел, что за ее восковым лицом может скрываться обычное человеческое тепло: то, как она перехватила ладонь Марты, было искренним, дружеским жестом, каких он за ней никогда не замечал. Вокруг Айзы выстраивался ореол таинственности, был он темным лесом, в который не хотелось заходить. Все, что он знал о ней наверняка: ее отец был революционером, до катастрофы они жили в глуши, и этих скупых сведений Стасу было достаточно.

Кирилла Стас знал чуть лучше, и тот вызывал больше доверия, даже несмотря на то, что иной раз от него можно было схлопотать затрещину. Корень его нервозности лежал на поверхности — Людмила Альбертовна. Строгая, высеченная из гранита, она умела довести до белого каления одним только презрительным взглядом, а уж постоянный контроль и бесконечные нравоучения превращали жизнь Кирилла в ежедневную проверку на выдержку. Стас искренне сочувствовал ему и сам побаивался этой женщины. Он и дня бы не выдержал под таким гнетом, и даже Марта со своей изматывающей опекой казалась ангелом на фоне Альбертовны. Рядом с ней любое слово звучало глупо, любое движение казалось подозрительным, всегда находилась мелочь, к которой она могла бы придраться, и потому неудивительно, что Кирилл временами бесновался.

Саша вдруг сбавил скорость, а затем резко ударил по тормозам. Морщась от боли, он схватился за висок и жестом попросил Кирилла поменяться местами: из-за внезапной мигрени вести машину стало слишком тяжело. А Кирилл отметил, что остановка пришлась как нельзя кстати — через дорогу виднелись вывески аптеки и продуктового магазина, где он и предложил осмотреться. Саша достал из кармана блистер, выдавил последнюю таблетку обезболивающего и, насухо проглотив, выбрался наружу.

Марта что-то едва слышно шепнула Айзе на ухо. Получив в ответ короткий кивок, она приказала брату оставаться внутри и стеречь машину. Затем обе вышли из «Нивы» и направились в противоположную сторону, сворачивая во двор ближайшей пятиэтажки.

Когда парни отошли уже на приличное расстояние, Стас спохватился, приоткрыл дверь и с ехидцей кинул вдогонку:

— Санек, захвати там чего-нибудь от недержания для этих зассых!

Ни одна голова не повернулась, ни одно слово не прозвучало в ответ. Взрослые продолжали свой путь, а остроумная, как он заключил, подколка так и осталась висеть в салоне. Подросток сник и сплющился в кресле, как проколотый воздушный шарик.

В салоне было душно. Недолго поразмыслив, он тоже решил выйти на улицу и размять затекшие ноги. Хлесткий колючий ветер тут же забрался под футболку. На стене ближайшего дома снова красовался выцветший, но все еще вызывающий символ анархии. Белая, заляпанная грязными брызгами машина тускло отражала серое небо. Стас облокотился на прохладный металл дверцы и осмотрелся. В поле зрения попала дорога, уходящая в сторону рынка.

Раньше он терпеть не мог ездить туда с бабушкой по выходным. Они обычно садились в древний, набитый под завязку «Пазик», который гремел на каждой выбоине и тащился по улицам из последних сил. Внутри всегда стояла тяжелая смесь запахов чужого пота, дешевого парфюма и солярки, и вся эта смесь так буравила нос, что даже открытые люки не спасали. А потом они выходили, и рынок встречал новой какофонией: кислым духом квашеной капусты, душистыми травами, чебуреками и стойким амбре сырой рыбы. Сейчас, посреди мертвого города, Стас отметил, что все это пахло не так уж и дурно, по крайней мере, в сравнении с нынешним смертоносным зловонием, сочившимся из подъездов. Поморщившись от очередного порыва ветра, он поглубже вжал нос в воротник куртки.

В воспоминаниях снова всплыло лето. Они с бабушкой, взмокшие, часами скитались между пестрыми рядами ларьков. Она увлеченно выбирала приблуды для теплицы, а он тащил следом пакеты с тетрадками к новому учебному году, цветными карандашами и уцененными продуктами. Самым лучшим моментом был первый глоток ледяного лимонада из пластикового стаканчика, после которого сразу возвращались силы дальше пробираться сквозь толпу и крики торговцев. Сладкие пузырьки газа взрывались на языке и приятно пощипывали в горле. Стас зажмуривался от яркого солнца, и загоревшая кожа на скулах и переносице отзывалась легким жжением, словно ее тоже щекотали эти лимонадные искры.

Была и еще одна причина, по которой он соглашался на эти унылые набеги на рынок и послушно таскался за бабулей, — мороженое в качестве награды за терпение. Ванильное, шоколадное, ягодное… — не важно, какое, он любил все вкусы. На обратном пути они садились в тот же душный автобус, Стас неспешно слизывал сладкие шарики, а они быстро таяли от жары, пачкая пальцы липкими каплями. Бабушка всегда из-за этого ворчала, называя внука поросем.

Под ложечкой засосало. Ему до боли захотелось снова попить лимонаду с мороженым, смешанных в приторную, но такую любимую комбинацию. Эти простые радости казались незначительными, пока были доступны каждый день, а теперь приходилось лишь смаковать остатки воспоминаний о них.

Из приятных фантазий его выудили торопливые шаги и резкий удар по затылку.

ОСТРОВ ВЕСЕЛЬЯ

— Твою мать! — сквозь темноту до Стаса донесся глухой вопль. Голос Саши он узнал с трудом.

— Что случилось? Стас! — следом послышался женский визг.

В ушах стоял сплошной гул, из-за которого трудно было различить чужие крики и собственный внутренний голос. Сразу за ним пришла боль. Голову словно зажали в тиски, которые закручивались все туже и туже. Сквозь плотно зажмуренные веки пробивались мириады звезд; они рябили и рассыпались белыми вспышками. Кто-то настойчиво хлопал его по щекам в попытке вырвать из пучины.

Ему казалось, что он пролежал в муках не менее часа, хотя на деле прошло пару минут. Когда веки поддались, сначала он увидел пылинки веснушек на вздернутом носу, затем черные глаза с белесыми ресницами, и только потом собралось воедино испуганное лицо Марты. Яркий луч фонарика ударил по зрачкам, вызвав новый приступ острой боли.

— Не ори, потерпи чуть-чуть. Реакция нормальная.

Марта помогла Стасу приподняться, бережно придерживая его за плечи, чтобы он снова не рухнул на асфальт, и принялась судорожно искать что-то в сумке. Айза протянула Стасу начатую бутылку воды; он вцепился в пластик и осушил почти до дна. Сашко стоял чуть поодаль, спиной к остальным, закинув руки за голову и уставившись куда-то вдаль. Кирилл, сгорбившись, сидел на бордюре и невидящим взглядом смотрел на свои ботинки.

А машины нигде не было.

Затылок пекла налившаяся шишка. Стас осторожно потрогал ее и нащупал слипшиеся волосы, а когда отнял руку, увидел, что пальцы были в густой крови с тяжелым запахом железа. Марта уже достала маленькую аптечку, намочила вату спиртом и, шепнув «терпи», точечными движениями промокнула рану. Стас невольно ощерился и втянул воздух сквозь зубы, но стойко терпел, пока медсестра быстро и ловко бинтовала ему голову. Он заметил, что ее пальцы слегка дрожат, но, скорее, не из-за неуверенности, а из-за волнения за него. На лице ее застыло такое сочувствие, что угнанная «Нива», казалось, вовсе не интересовала ее.

Стас поймал себя на том, что несколько иначе смотрит на навязчивость Марты. Раньше его раздражали лишние вопросы, опека и бесконечные наставления, а сейчас, когда в мире все держалось на случайности и никто не гарантировал завтрашнего дня, он вдруг понял, что забота близких была единственной опорой. Мысль согрела его, но признавать ее всерьез не хотелось. Он криво ухмыльнулся, решив, что все дело в больной голове.

— Мелкий, объясни мне, что это было? — Саша строго уставился на него. — Тебя всего на десять минут оставили одного! В итоге машины нет, зато есть разбитая башка!

— Не ругай его, он больше всех пострадал, — оборвала его Марта, вступаясь за брата. Она наклонилась к нему: — Головокружения нет? Не тошнит?

— Вроде бы нет, — буркнул Стас и тут же вскинулся, возмущенно разведя руками. — Я специально, что ли?! Просто не успел среагировать! Чего ты так разошелся? Как будто убили кого-то. Подумаешь…

— «Подумаешь»?! Ты хоть понимаешь, что мы потеряли?! Это был наш единственный шанс свалить отсюда!

— Ну ладно, да, облажался! С кем не бывает…

— Хотя бы видел, кто это? Сколько их было?

— Нет, исподтишка вмазали. Я даже обернуться не успел.

— К бабке не ходи, это бандиты, — подал голос Кирилл, выйдя из оцепенения.

Группа притихла. Слова прозвучали зловеще, хотя на самом деле все и так понимали, чьих это рук дело.

— Что теперь делать будем? Домой пойдем? — безрадостно спросила Марта.

— И речи быть не может, — отрезала Айза. Она чуть помедлила и, сжав кулаки, заключила: — Машину надо вернуть.

— С ума сошла?! Лезть к этим шакалам?! — Кирилл вскочил, тотчас скривился от боли в ноге и начал метаться взад-вперед, не зная, куда девать охватившую его панику. — Они нас там же и закопают! Если! Если закопают, а не выкинут тела на помойку!

— Когда у людей от голода поедет крыша, церемониться с нами не будут. Выбора нет, — холодно произнес Саша.

— Да он всегда есть!

— Предложи альтернативу, — вкрадчивым тоном попросила Айза.

— Домой пойдем. Ничего, выдержим, — проговорил Кирилл, стараясь придать голосу уверенности. — Будем искать другие варианты для переселения. Поближе что-нибудь найдем. Чтобы пешком можно было дотопать…

Саша зло рассмеялся:

— Ты о чем вообще, командир?! Что мы скажем людям, когда завалимся на порог? «Извините, ребятки, наше корыто, на которое вы так молились, угнали. Такие дела, — пожал он плечами. — Так что вы подыхайте помедленнее, пока Кирилл новый план придумывает». Так, что ли? Да тебя первого на куски разорвут! Никто даже слушать твое блеяние не станет, сразу накинутся и сожрут.

— В смысле «сожрут»? — испугалась Марта.

— В прямом! Голодные люди — это дикие животные. И он предлагает нам вернуться к ним в лапы без добычи.

— Я не пойму, вы себя суперменами возомнили? Что мы впятером сможем сделать против них? Еще и без оружия! — Кирилл побледнел, активно растирая колено ладонью.

— Твоя идея — ехать через город. — Айза нахмурилась. — Мы тебя, умника, предупреждали. Будь добр расхлебать эту кашу.

— Мне тоже кажется, что нельзя сдаваться, — робко пробормотала Марта, сильнее прижимая к себе Стаса, но глядя прямо на Кирилла. — Если мы вернемся без машины, с пустыми руками… мы заберем у людей последнюю надежду.

Повисла пауза. Каждый осмысливал вызов. Все понимали, что опасная затея может обернуться трагедией. Проникнуть в логово отморозков, о жестокости которых на заводе ходили легенды, выбраться оттуда живыми и вернуть украденное представлялось чем-то наивным и невозможным.

Стас пришел к выводу, что выбора у них действительно нет. Что лучше: поддаться безрассудству и попробовать совершить немыслимое, или признать поражение и принести весть, разрушающую всякую веру? В любом случае они обречены, так какая разница, как скоро все закончится? Однако в первом варианте прослеживался шанс на чудо. Маленький, но он был.

Марта не солгала, когда сказала, что возраст Стаса не станет для них смягчающим обстоятельством. Цель — рабочий транспорт — оправдывала средства, по их мнению. Он ощутил резкий укол вины. Если бы он не замечтался, если бы не позволил глупым мыслям притупить осторожность, проблему удалось бы пресечь на корню. Это чувство обожгло так же сильно, как в тот раз, когда бабушка и Марта окончательно убедились в том, что он никогда не исправится. Сейчас сестра смотрела на него иначе — с тревогой и жалостью, в ее глазах не было прежнего льда, — тем не менее Стас был уверен, что где-то в глубине души она смирилась. Смирилась с тем, что на него нельзя положиться.

Он высказался в поддержку Айзы, что стало последней каплей. Остальные угрюмо закивали, сплотившись вокруг ее безумной идеи.

Кирилл выглядел загнанным. Он защелкал суставами пальцев, пытаясь найти опору, но наткнулся на непробиваемую стену чужого решительного молчания. Он весь как-то сдулся, сгорбился, разом потеряв всю свою напускную важность, и уныло махнул рукой.

— Да делайте вы что хотите… — выдохнул он, и в его сорвавшемся голосе проступила горькая обида.

— Где их искать, кто-нибудь знает? — Саша уселся на асфальт рядом со Стасом.

— Толян с парнями попал в засаду как раз неподалеку от их главного лагеря, — вспомнил Кирилл. — «Остров веселья» помните? Парк аттракционов.

— Еще бы его забыть! — воскликнул Стас.

Сколько впечатлений подарило это прекрасное место! Когда Стас был непоседливым мальчонкой, бабушка устраивала им с Мартой маленький праздник среди серых будней в этом парке. Он не отличался большими размерами, но для детей казался бескрайним, сказочным царством.

Правда, открывались ворота царства ненадолго. В их заполярном городке, где тепло держалось только в июле и августе, «Остров веселья» был сезонным чудом. Зато в этот короткий период он оживал на полную мощность. Вдоль аллей без умолку кружились яркие карусели, в воздухе растворялся детский смех, под блеклым северным солнцем шумело летнее кафе, окутанное запахом шашлыка.

В остальное время года жизнь на открытом воздухе останавливалась, и развлечения переносились в павильонное здание. Места под крышей для полноценного веселья не хватало, да и выбор аттракционов там был скромным. Из всего немногого, что работало в павильоне, Стаса по-настоящему притягивали только два места. Там пряталась «комната страха», куда ему запрещали заходить, отчего темный вход манил его еще сильнее, а рядом находился бар с бильярдной, где мужчины катали шары по зеленому сукну; они снисходительно поглядывали на крутившегося у дверей мальчика и в свою игру его, конечно, не принимали.

Когда парк только открылся, Марте было двенадцать. Она тогда еще не строила из себя взрослую и не стеснялась дурачиться на детских аттракционах вместе с ним, шестилетним, смеясь и взвизгивая от восторга.

Если бабушке удавалось наскрести денег со скромной пенсии, она объявляла об этом заранее, еще в начале недели. Наказывала внучке помогать по дому и зубрить учебники к новому учебному году, а от внука требовалось хотя бы не вытаптывать рассаду в теплице и не терроризировать сестру. Задача для сорванца была почти невыполнимая, но предвкушение праздника перевешивало, и он с нетерпением ждал субботу.

Поездка в парк была для них событием редким и важным, поэтому бабуля наряжала Стаса в идиотский, как он сам считал, костюмчик: рубашку с бабочкой и брюки. По ее мнению, в этом облачении он сошел бы за приличного, примерного мальчика. Марте же советовала надеть легкий сарафан в цветочек и заплести косы, чтобы выглядеть подобно «барышне». Сама старушка тоже прихорашивалась. Накручивала на бигуди поредевшие седые волосы, красила губы розовой помадой и доставала с пыльной антресоли коробку с туфлями на невысоком каблуке, предназначенными для особых случаев.

Пока дети баловались и носились по брусчатым дорожкам, пробуя все развлечения подряд: скоростные и надувные горки, бассейны с шариками, автодром и батуты, бабушка неторопливо прогуливалась неподалеку. Иногда она присаживалась отдохнуть на скамейку-качели и просто сидела, мягко покачиваясь и с улыбкой наблюдая за их шалостями. Из всего этого шумного великолепия она соглашалась только на колесо обозрения. А позже, знатно нагуляв аппетит, они обедали в кафе, неизменно завершая праздник сахарной ватой.

Счастье растянулось всего на пять летних каникул. История «Острова веселья» оборвалась трагедией. Женщина вылетела из сиденья на одном из экстремальных аттракционов и погибла на месте прямо на глазах у толпы. Весть об этом разнеслась мгновенно, и уже на следующий день парк опустел. Сначала его закрыли на расследование, а вскоре директора арестовали за преступную халатность и грубые нарушения техники безопасности.

С тех пор «Остров веселья» превратился в мрачный памятник беспечному детству. Брусчатка заросла колючим бурьяном, аттракционы, некогда блестящие и грохочущие, навсегда замолчали и заросли рыжей коркой коррозии. Яркие плакаты с мультяшными героями выцвели, порвались и покрылись потеками грязи, отчего нарисованные улыбки теперь выглядели не радостными, а, скорее, безумно-истеричными.

Впрочем, парк не был заброшен основательно. Сам Стас после закрытия заглядывал сюда редко. Заросли сорняков стали для него своеобразным минным полем, и если он появлялся здесь, то за версту обходил кусты, где могли прятаться жуки или пауки. А тех, кто не страдал подобными страхами, здесь всегда хватало. Парк частенько навещали бездомные и наркоманы в поисках ночлега, подростки прятались от родителей, чтобы попробовать первые сигареты и пиво, а хулиганы-беспризорники растаскивали карусели на металлолом и медные провода.

В числе тех хулиганов был и Сашко. Про него в городе ходило немало слухов: то его видели в компании парней, гоняющих на ворованных велосипедах, то рассказывали, как они с приятелями снимали покрышки с чужих машин, то обсуждали драки с соседскими пацанами. Стас несколько раз пересекался с ним в парке до катаклизма, но знакомы они не были. Он тайком мечтал подружиться с Сашей или с кем-то из его банды — в них чувствовались дерзость, свобода и смелость, которые манили и притом оставались недосягаемыми. Они были сильно старше, и потому на мелкого Стаса даже не смотрели.

В промзоне его детское желание сбылось, вот только Саша уже не производил впечатление того уличного забияки, каким его когда-то считали. Теперь он казался Стасу одним из немногих адекватных и собранных людей, способных взять на себя инициативу там, где другие терялись. Для Стаса он оставался своего рода ориентиром — человеком, к чьему мнению старался прислушиваться.

***

Отыскать лагерь не составило труда, ведь все знакомые улицы и дороги за два года не могли стереться из памяти. Ребята быстро добрались до места и поднялись на последний этаж высотки, стоявшей аккурат напротив цели. Чтобы устроить наблюдательный пункт, пришлось вскрыть одну из квартир. Взламывал, конечно же, Саша, но на сей раз обошелся без шума — орудовал не пинком, а шпильками, которые одолжила Марта. В подъезде и в самой меблированной квартире никого не оказалось. Со стороны мародеров было верхом беспечности не выставить дозоры на подходах к парку, хотя их можно было понять — бандиты были королями этих земель, и сунуться к ним посмеет разве что самонадеянный дурак.

К тому же, как пояснил Кирилл, сам парк был неплохой огневой точкой для мародеров. Окрестность хорошо просматривалась с крыши главного павильона, и там они обнаружили пародию на снайпера. Без винтовки, зато с пистолетом, которым тот напоказ размахивал, будто знал, что за ним следят. Между изуродованными конструкциями петляли дорожки, по ним блуждали двое патрульных. Еще пара мародеров развлекалась на облезлых лошадках, поочередно раскручивая аттракцион руками. Внешнее спокойствие было обманчивым. Пробраться мимо часовых не составляло труда, однако если бы они заметили чужаков и подняли тревогу, выбраться назад живыми вряд ли бы удалось. Основные силы банды наверняка засели внутри павильона, и сколько там человек — оставалось только гадать.

Угнанная машина стояла на самом виду, прямо у входа в здание, к которому от прогнивших ворот вела прямая аллея. В стороне замерло колесо обозрения; его пустые кабинки лениво покачивались на ветру, поскрипывая на ржавых осях. Из серого бурьяна торчали скелеты каруселей, с которых давно содрали обшивку. Повсюду валялся мусор.

«Остров веселья» выглядел куда мрачнее, нежели в воспоминаниях Стаса. Даже после закрытия он продолжал на последнем издыхании дарить подобие прежних забав, а сейчас он источал опасность, и не только в виде местного населения, а свою собственную, таинственную, плотную. Осенние краски и низкое пасмурное небо насыщали картину депрессивности и разложения. Пейзаж вызвал у Стаса сильную тоску по прошлому, в которое уже никогда не вернуться.

— Итак, какой у нас план? — спросил он, прогнав темные мысли. — Берем крепость штурмом или пробираемся как ниндзя?

— Какой еще штурм? С палками и камнями пойдем на эту свору? С головой подружись, — отрезал Сашко. — Вариант только один: заходить без шума. Вот только ниндзя из тебя… Споткнешься на ровном месте, все снесешь, разорешься, Марта раскудахчется. И все это притом что мы даже из квартиры выйти не успеем.

— Нормально все будет! Я, по-твоему, совсем лох зеленый? — насупился Стас.

— Да.

Кирилл, глядя на улицу, методично разминал пальцы и рассуждал:

— Расклад такой. Сначала надо определить проблемы, а потом придумать их устранение. Проблема первая — недоразумение с пистолетом на крыше. Если он не совсем слепой, то срисует нас еще на подходе. Вторая — патруль. Те двое в левой части парка, на лошадках, сейчас расслаблены, вряд ли заметят, если тихо зайдем через главные ворота. С тыла здания, может, тоже кто-то дежурит, но это ладно. А вот справа и по центру открытая зона, укрытий почти нет, для тех патрульных мы как на ладони. И, наконец, третья проблема. Неизвестно, где ключи от машины.

— Я смогу ее вскрыть, если заперта, и завести без ключа, — сказал автомеханик со знанием дела.

— А если заорет?

— Сигнализации нет.

— Так, начало мне уже нравится. Теперь по поводу караульных. Можно попробовать их отвлечь, но урод на крыше мешает.

В разговор вмешалась Айза:

— Помню, сзади была пожарная лестница. Могу снять чудака.

— А если с той стороны кто-то дежурит? — обернулся к ней Кирилл.

— Разберусь на месте.

— Только аккуратно, умоляю, — Марта крепко схватила ее за рукав. — Береги себя. Если их там несколько, не рискуй.

Девушка ничего не ответила, только мягко кивнула. Стас тоже решил внести свою лепту:

— Если получится его убрать, мы одного правого прижмем, заставим его позвать центрального и обоих вырубим.

Кирилл задумчиво прищурился, прикидывая шансы.

— Неплохо. Я скручу приманку, Сашко засядет в кустах и примет второго. Стас, ты куртку-то свою сними, тебя в ней из космоса видно.

Стас недовольно пробурчал что-то, но подчинился. Сдернул ярко-фиолетовую мешковатую куртку, оставшись в одной футболке с потертым логотипом рок-группы, и повел плечами от сквозняка.

— Мы будем ждать у ворот. Как разберетесь с машиной, сразу их откроем, — завершила тактическое обсуждение Марта. В голосе ее звенело напряжение.

План звучал складно, имел четкие роли и минимальный риск. Когда все с ним согласились, группа, полностью уверенная в своей победе, отправилась воплощать его в реальность.

На улице еще больше похолодало. Порывистый ветер шумно трепал кроны деревьев, и шелест листвы был ребятам на руку — он отлично глушил ненужный шум. Стас и Марта сидели в ожидании по обе стороны от ворот. Ручки железных створок были наглухо стянуты цепью с навесным замком. Стас по этому вопросу особо не волновался, так как перед отправкой на миссию Сашко предвидел такой вариант событий и еще в убежище показал парню, как отворять любые двери шпильками. Закреплять навык Стасу пришлось на замках соседних дверей. На его любопытство о том, зачем Саша сам выучился взлому квартир, последовал грубый ответ: «Меньше знаешь — крепче спишь».

Высоко в небе раздался трубный возглас перелетных журавлей, спешащих стройным клином в сторону зимовки. Все ждали нечто похожего. Айза должна была подняться по пожарной лестнице, оглушить наблюдателя и подать сигнал: как настоящая охотница, она умела свистеть по-птичьи.

Спустя некоторое время тишину разбавило отчетливое пение синицы, что было сигналом к действию. Марта тут же сжалась в комок, врастая в жухлую траву у кирпичного забора, а Стас же, наоборот, не мог усидеть на месте. Любопытство жгло изнутри, тянуло высунуться и хоть краем глаза подглядеть за происходящим, и он все-таки поддался искушению.

Центральный охранник — высокий, худосочный тип — был необычно одет. Стас воображал мародеров суровыми громилами из старых фильмов со шрамами на лицах и в кожаных куртках, а этот больше походил на панка. Из-под грязной шапки торчали лохматые зеленые волосы, и носил он разодранные на коленях джинсы. Хотя кожаная куртка и в правду имелась, но вся облезлая, с шипами на плечах и разномастными нашивками.

— Видала? — возбужденно зашептал Стас. От избытка эмоций его так и подмывало высказаться. — Что это за чучело? Он волосы покрасил зеленкой, прикинь! Еще про меня что-то говорите… Я думал, там головорезы какие-нибудь, а это выпендрежник из комиксов. Слушай, а если у него пушка? Или…

— Помолчи, ради бога! Услышит же.

Он прикусил язык и снова прильнул к щели. Как раз вовремя: мужчина повернулся туда, где Кирилл и Саша должны были сыграть свою роль, прищурился и вроде даже принюхался, будто раскусил их план, но, не заметив ничего подозрительного, отвернулся.

Стас опирался на кирпичный столб, державший ворота, когда боковым зрением уловил движение. По кладке, приближаясь к лицу, полз паук размером с добрую детскую ладонь. Его мясистые волосатые лапы перебирали с ленцой, а жирное, раздувшееся брюхо покачивалось из стороны в сторону.

Парня мгновенно парализовало. Дыхание застыло. Было дикое желание закричать, отползти, сбить тварь первой попавшейся палкой, но тело отказалось повиноваться. Стас завороженно уставился на порождение преисподней, не в силах моргнуть. В один миг исчезло все, что волновало ранее, все звуки, все цели. Рассыпалось ощущение времени. Планета остановилась.

Стас изо всех сил старался абстрагироваться, убеждал себя, что многоногое чудовище не стоит паники. «Они боятся тебя сильнее, чем ты их», — так его в детстве успокаивали взрослые. Оставалось надеяться, что это правда, и паук уползет по своим делам.

Стоило немного отпустить напряжение в плечах, как кирпичная кладка опустела. Уродец исчез. Оказывается, смотреть на него — не так страшно, чем потерять его из виду.

Когда Стас почувствовал неладное шевеление под брючиной, все было кончено. Он с воплем вскочил, яростно затряс ногой, захлопал по ней ладонью и снова задергался в нелепом танце, больше похожим на судороги, чем на осмысленные движения.

В ту же секунду последовал переполох. Бандиты остервенело заливались матом и зазывали остальных. В ушах оглушительно бухала кровь, эхом отдаваясь в пульсирующем затылке. Марта в ступоре наблюдала за катастрофой, зажав рот ладонью. Поколоченное членистоногое все же выпало на землю, и, пьяно перебирая лапами, припустило в траву. Со стороны засады парней донеслись крики, следом ухнули удары и кто-то с протяжным стоном повалился на брусчатку.

Из павильона посыпалась разноцветная толпа. Эти мародеры выглядели еще нелепее тощего панка; фантасмагоричное зрелище походило на забастовку сумасшедших клоунов, дорвавшихся до магазина для рокеров. Завязалась короткая, яростная потасовка. Сразу несколько человек навалились на Кирилла и Сашу, скрутили их и поволокли туда, откуда только что выбежали.

— Бегите! — панический возглас Кирилла в одно мгновение выдал их убежище.

Панки судорожно закрутили головами, выискивая тех, кому был адресован совет, и один из них тут же ткнул пальцем: «Вон они!»

Марту со Стасом точно пружиной вытолкнуло из засады. Не сговариваясь, они со всех ног рванули прочь по улице. Позади зазвенели ворота, через которые споро перемахнули преследователи, стучали тяжелые сапоги и доносились злые, хриплые крики, приказывающие остановиться.

Затем прогремел выстрел.

Стреляли в воздух, предупреждая. Марта резко затормозила, ухватила брата за руку и завела за спину, закрывая его своим телом. У Стаса запылали щеки, мышцы налились свинцом, а на лице заходили желваки. Рука в кармане машинально наткнулась на холодный жетон и сжала его до боли.

Их было трое. Тот, что шел впереди, целился в беглецов из автомата. С победной усмешкой бандит велел медленно подойти. Пока он держал их на мушке, двое других бесцеремонно захлопали ладонями по курткам и карманам. Обыск ничего не дал, и дикарь опустил ствол.

— Вперед пошли, — он кивнул в сторону здания, тон его стал спокойным, но от этого не менее угрожающим. — В темпе!

***

Вместо дверей на входе в павильон торчали грубо сколоченные доски, переплетенные с кусками решеток, а над ними выцвели буквы, сложенные в название парка. Стаса и Марту грубо затолкнули внутрь. В центре просторного зала под прицелом бандитов стояли парни. Побитый Кирилл вис на плече Саши, удерживая равновесие на одной ноге. Почти сразу приволокли Айзу; тонкая струйка крови тянулась из ее разбитой губы по подбородку.

— И до нее добрались, — обреченно прошептала Марта.

В далеком прошлом в этом зале гремела детвора, высились батуты и переливался радужными шарами бассейн. По левую сторону выстроились двери бывшего буфета, «комнаты смеха» и бильярдной, а над ними нависал длинный балкон второго этажа. К его перилам крепились зажженные китайские фонарики, заливая помещение тусклым красным светом. На стенах добрые детские рисунки со зверюшками были перекрыты непристойностями и угрозами, выведенными жирными мазками угля и краски.

Было очень шумно. Свора галдела, свистела и улюлюкала, радуясь новым игрушкам. Возле горящих железных бочек мародеры глушили из горла какое-то пойло, некоторые толпились на балконе, показывали пальцами на пленников и смеялись.

— Все-таки пришли за машинкой! — донеслось из толпы.

— А у мелкого котелок-то забинтован. Бедному мальчику бо-бо сделали! — хрипло заржал другой.

Стас невольно съежился и, сам того не заметив, сделал шаг назад, прячась за широкую спину Саши в надежде, что тот заслонит его от этих издевок.

— И телок с собой притащили. Герои…

— Так это, походу, для нас! Молодцы, подготовились. А темненькая ничего так, сойдет! — облизнулся один люмпен, его соседи закивали в поддержку.

— Эй, девчонки, выпить с нами не хотите? — спросил шепелявый тип в дамской шляпе с широкими полями. Он улыбнулся во весь рот, выставляя напоказ гнилые зубы, и подмигнул.

Все они носили лохмотья: латаные-перелатанные штаны, кофты с оторванными рукавами, аляповатые жилетки с нашивками, грубые ботинки и кучи безвкусных побрякушек. Пестрели криво выбритые ирокезы, сальные патлы, татуировки и поплывший грим. «Дурдом», — мысленно заключил Стас, оглядев сборище.

Из гогочущей толпы вперед вылез неопрятный паренек примерно одного возраста со Стасом. Свое лицо он наполовину прятал за расколотой маской зайца, которая едва держалась на тоненьких веревочках. Стас сразу его узнал и внутри у него все перевернулось от злости, а тот глумливо оскалился сквозь трещину в пластике и показал ему грязный средний палец.

Сброд вокруг продолжал гоготать и толкаться в предвкушении главного шоу.

— Надо Аспида звать, — крикнул кто-то из глубины зала. — Пусть полюбуется на красавцев.

Низкорослый мужичок в брюках, которые явно были ему великоваты, поспешно зашлепал наверх. Через несколько минут он вернулся, семеня позади человека, чье имя произнеслось с подчеркнутым уважением. С его появлением гомон начал стихать, бандиты почтительно расступались, освобождая дорогу вожаку.

К ребятам вальяжной походкой приблизился растрепанный брюнет в длинной розовой шубе, наброшенной поверх обнаженного торса. Под глазами густо размазалась черная тушь, шею стягивал ошейник с острыми шипами.

— Гости, стало быть, — протянул он неожиданно бархатным голосом.

Аспид склонил голову набок, с липким любопытством изучил их, а затем хищно оскалился. В полумраке блеснули его идеально ровные, белые зубы.

— Так-так, посмотрим. Кто это тут у нас? Две конфетки, гопник, инвалид и подбитый щенок. Надо же, что за дивная компания собралась! Позвольте полюбопытствовать: с какой целью пожаловали в нашу скромную обитель?

— С целью забрать машину, которую твои крысы угнали, — невозмутимо ответил Саша.

Вожак хмыкнул, наигранно вскинув брови.

— Ну, за дерзость вам пятерка, а вот за исполнение — двойка. Вы и правда надеялись, что у вас все получится?

— Кончай паясничать и отдай то, что тебе не принадлежит.

— Ух ты! — искренне расхохотался бандит. — А иначе что?

Саша даже не моргнул. Он пошел ва-банк, отчеканив мнимую угрозу:

— Если мы завтра не объявимся на базе, наши поймут, что нас прижали. И подтянутся сюда с оружием.

— Ого! Не шутишь? Правда с оружием? С настоящим? Ты меня напугал прямо-таки! Больше так не делай, пожалуйста, я ведь и в штаны могу наложить.

Аспид театрально задрожал, округлив глаза, и банда взревела и захлопала в ладоши от восторга, заискивая перед вожаком. Затем он резко посерьезнел, одним мановением оборвал балаган и продолжил ледяным тоном:

— Вы без приглашения вторглись в мой город, шарились по моим магазинам, вот мои ребята и взяли с вас причитающееся. Можете считать свою колымагу платой за вход. Все по-честному.

— Мы не знали, что это ваша территория, — подал голос Кирилл. Его щеки залила краска, по вискам катился пот, а в голосе звенела явная дрожь. — Мы не местные. Кочуем.

— Как говорится, незнание не освобождает от ответственности… Ну ладно, так уж и быть. Я сегодня добрый, настроение хорошее! Вы вдвоем, — Аспид ткнул пальцем в Сашу и Кирилла, — можете валить к матери поиметой, и чтоб больше я вас здесь не видел. А девки, мальчишка и машина остаются у нас.

— Слышь, ты, — Сашко шагнул вперед, набычившись. — «Ниву» забирай, черт с ней. А пацана с девками мы с собой уводим. Без вариантов.

— Какой ты смелый! — широко улыбнулся главарь. — Не советую со мной торговаться, парень. Вы, вдобавок ко всему, вырубили двоих моих людей. А такие долги надо возвращать с процентами. Так что, опять же, все по-честному.

Аспид потерял к ним интерес и кивнул своим холуям:

— Уведите этих троих в камеру.

Трое аборигенов мигом кинулись выполнять приказ. Они грубо сгребли Стаса и девушек, заламывая им руки, и поволокли к лестнице. Марта в ужасе закричала, Айза задергалась, пытаясь достать кого-нибудь зубами, а Стас изо всех сил упирался ногами в пол, но бандиты держали их мертвой хваткой, волоча за собой.

Саша с глухим рыком рванул к Аспиду, влетел кулаком по носу и навалился сверху, нанося удар за ударом. Пользуясь тем, что банда опешила, Кирилл в панике ринулся к выходу, но ему тут же перекрыли дорогу. Накативший страх превратился в животную ярость. Он схватил валявшийся под ногами обломок кирпича, наотмашь саданул по голове ближайшему мародеру и уже замахивался на следующего. В следующий миг толпа опомнилась и лавиной накрыла парней, сминая их сопротивление. В зале загремело от рукопашной, слышались звонкие удары, стоны и крепкие ругательства. Бегло обернувшись, Стас сквозь поднявшуюся пыль увидел бешеную, клубящуюся массу, окружившую друзей. Что творилось внутри этого людского вихря, оставалось только гадать, а воображение рисовало самое страшное.

Пленников притащили на второй этаж к дверям «комнаты страха» и втолкнули внутрь. Стаса прошибла горькая обида. В детстве он до дрожи в коленях мечтал обойти все запреты и попасть сюда, а после закрытия парка ходили легенды, будто там бродят призраки артистов или той самой разбившейся женщины, и он все никак не осмеливался заглянуть туда. Хотя втайне надеялся когда-нибудь пересилить себя и переступить порог. Тогда он и предположить не мог, что исполнение давней мечты обернется извращенной реальностью.