Читать книгу: «Сводные. Нарушая границы»

Bitte tu so, als ob du mich liebst…

Пожалуйста, притворись, что любишь меня…

Иллюстрация на переплете nnovikovaart

© Фокс В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1
Ганс

Еще один дурацкий поступок был засчитан в мою копилку практически автоматом. Я уже сбился со счета, сколько раз совершал подобные действия, и, по мнению общества, в любом из таких происшествий меня следует называть schwachkopf¹.

– …Ну и, короче, – бам, бац! – сделал подсечку, и тот новенький чувак ка-а-ак забьет гол!

Джерд в очередной раз описывал мне захватывающий, по его словам, эпизод из недавнего футбольного матча в любительской лиге. Мы сидели в столовой Мюнхенского университета на обеде, прилипая репейником к общей массе студентов, пытающихся перекричать друг друга.

Я вытянул затекшую правую ногу и, облокотившись локтями на край стола, почувствовал облегчение, когда боль в колене утихла. Но буквально в следующую секунду кто-то зацепился мыском сапога за мою лодыжку и с треском шлепнулся на пол. Еда с подноса разлетелась по белому кафелю, половина студентов с любопытством уставилась на источник шума, и мне не пришлось долго гадать, кто только что ударил лицом в грязь.

Это была Мария-Луиза Шульц, моя сводная сестра.

– Ах ты сволочь! – прошипела сводная, испепеляя меня озлобленным взглядом.

Ее ругательства были беспочвенны. Впрочем, как и всегда.

С самого детства мы с ней не могли найти общий язык. Все началось с того момента, когда она впервые переступила порог нашего дома. С тех пор прошло девятнадцать лет, но наша неприязнь никуда не исчезла. Причина этой взаимной ненависти очевидна: обычная детская ревность, которая со временем превратилась в привычку.

Я уже было потянулся, чтобы помочь ей встать, но рядом уже оказались ее друзья: Лия, Теодор и Финн. Мне пришлось сделать вид, что я не собирался помогать ей, так что я просто заерзал на стуле.

– Смотри под ноги! – прорычал я ей в ответ.

Выбор у меня был невелик. Если я начну оправдываться, мне никто не поверит. От меня ведь можно ожидать исключительно мерзких поступков, и ни единого слова раскаяния после. Как же они меня все достали!

– Нечего ноги расставлять, идиот! Ты что, не заметил, что я иду? – с особой ненавистью процедила сводная, прищурив зеленые глаза.

Финн помог ей подняться, и, когда Мария-Луиза внимательно осмотрела себя, с ее губ сорвался сердитый стон разочарования.

– Только посмотри, что ты натворил!

Лу – блестящая актриса, она мастерски капризничает и разыгрывает ненужные сцены. Уж я-то был свидетелем тысячи таких представлений.

Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы моя интонация прозвучала безразлично.

– Ты сама виновата, что не смотрела под ноги.

– Скотина! – возмутилась Лу и, взяв с моего подноса тарелку с недоеденным пюре, со всего размаху заехала им мне в лицо.

На мгновение я замер, не в силах пошевелиться. Пюре скатилось по моему лицу и упало на темные джинсы. Ярость закипала в крови, подталкивая разрушить столовую до основания. Я даже сжал кулаки под столом, мышцы на руках напряглись.

Резко поднявшись из-за стола, я навис над Марией-Луизой, грозно глядя в ее дерзкие зеленые глаза, полные уверенности в себе. Сводная злилась, пыталась вывести меня из себя, но я лишь наклонился ниже, чтобы она почувствовала страх на кончике языка, прищурился и тихо прошептал:

– Жить надоело, а?

– Пошел ты! – прошипела сводная и, толкнув меня в грудь, с гордостью ушла, прихватив с собой свою компашку.

Шоу получилось триумфальным, не хватало только закадрового голоса, который сообщил бы, что Мария-Луиза Шульц выиграла этот баттл, и бурные аплодисменты зрителей. Вместо последнего по столовой пронеслась волна уморительного смеха.

– Хлебало завали! – тыкнул я пальцем в хилого парня, снимающего меня на видео и гогочущего во весь голос. – Иначе твой нос превратится в кашу!

Незнакомый студент резко замолчал и убрал телефон, притихнув за столом.

Забрав свои вещи, я стал пробираться сквозь толпу зевак, которые так и норовили запечатлеть меня на видео. По пути к выходу мне даже пришлось выбить телефон из рук у одного из них.

– Эй, Ганс! – торопился за мной Джерд, размахивая руками.

Пришлось зайти в туалет, чтобы умыться и очистить джинсы от остатков пюре. Джерд стоял рядом, прислонившись к дверному косяку, и внимательно наблюдал за тем, как я застирываю край флисовой рубашки.

– Ну и сучка же она, – промямлил он.

Он не знал, что она моя сводная сестра. Никто об этом не знал, кроме нескольких человек, в числе которых были Финн, Тео и Лия. Мы скрывали от окружающих этот факт, потому что еще в детстве договорились о трех правилах.

Первое правило: никогда не разговаривать друг с другом в стенах школы, – а позднее и университета, – без необходимости.

Второе правило: домой возвращаться по отдельности и ни в коем случае не выходить на одной и той же остановке.

Третье правило: если кто-то спросит, почему у нас одинаковые фамилии, отвечать, что мы дальние родственники. Настолько дальние, что ненавидим друг друга.

Эти правила работали.

– Почему ты не ответил ей тем же?

– Я не полнейший schwachkopf, чтобы так поступать.

Выжав флисовую рубашку в раковине, я поправил ее на себе.

– Ой, да когда тебя это останавливало?

Мы с Джердом познакомились в сложный период, когда все остальные от меня отвернулись. Он был как преданный пес, старался стать мне другом, и у него это получилось.

А я вот не мог похвалиться такой же дружеской преданностью ему. Иногда он вызывал у меня раздражение, а его любовные похождения могли бы стать основой для нескольких успешных эротических романов, которые точно стали бы бестселлерами в Германии. Мне не нравилось вечно слушать его повторяющиеся истории, но и отказываться от него для меня значило, что я просто останусь один.

Меня беспокоило это одиночество, оно выбивало меня из колеи. Поэтому в жизни мне приходилось мириться с некоторыми вещами.

– У меня и так выдался не слишком удачный год, – прошептал я, оглядывая себя в зеркале.

Короткая стрижка «ежик», серые печальные глаза, ровный нос и слегка квадратное лицо. На скуле засохла картофельная крошка, и я поспешил смахнуть ее.

– Мне еще не хватало истерик этой чокнутой!

– Да брось, чувак! – произнес Джерд, причем последнее слово вышло нараспев. – Устроил бы ей взбучку!

– Я не бью девушек.

Фраза вырвалась у меня поспешно, как будто я защищался. Друг лишь пожал плечами, словно не хотел спорить со мной.

Со сводной мы учились на одной кафедре, но в разных группах. Я был на грани отчисления из-за плохой успеваемости. Иногда у нас были совместные пары, и тогда приходилось сдерживаться, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее сводной, которая то и дело старалась вывести меня на эмоции. Иногда мне казалось, что это для нее игра – посмотреть, насколько хватит моего терпения сегодня и как далеко она сможет зайти в своих насмешках.

Последней парой была физкультура, и прошла она быстро, потому что мы играли в футбол. Быстро переодевшись, я направился к выходу. Джерда вызвали к декану, но я не стал ждать его – через два часа у меня начиналась смена в автомастерской, где я подрабатывал, чтобы оплачивать съемную хату.

Забросив вещи на заднее сиденье, я уселся, включил оглушительный «драм энд бейс» и тронулся с места так резко, что от шин, казалось, полетели искры и дым. До своей хаты я добрался быстро, принял душ и, перекусив, начал собираться на работу.

* * *

На работе меня тоже невзлюбили. Шеф говорил, что я слишком «мясистый» для такой работы и не смогу нормально передвигаться по павильону. Пришлось доказывать и ему, что я чего-то стою в жизни. Ему было удобно платить мне неполную ставку, а мне было удобно работать по вечерам. У нас была отличная взаимовыгода, и это нравилось нам обоим.

На полпути к автомастерской в кармане брюк зазвенел телефон. На экране высветилось имя Марии-Луизы. Отвечать я не торопился. Она слишком редко звонила мне, лишь тогда, когда однажды попала в беду и надо было подвезти ее домой. Ей было выгодно держать меня на расстоянии вытянутой руки, а я ничего не мог поделать, потому что обещал отцу принять их с матерью в семью.

Я их принял, а они меня выгнали.

Я не ответил на звонок. Впереди был поворот, а какой-то идиот разворачивался передо мной, куда-то торопясь на своей раздолбанной легковушке. Я ему даже посигналил.

Сводная вновь позвонила. Она звонила долго, настойчиво и упорно. В моей душе возникла тревога, она эхом отдавалась в ушах. Чтобы поскорее избавиться от этого ощущения, мне пришлось ответить на звонок.

– Что тебе нужно? – прошипел я в трубку, а после меня чуть ли не парализовало.

Сводная плакала, и это были явно не наигранные слезы.

– Лу?

– Ганс, – тихо промямлила она сквозь слезы, – приезжай домой.

Сердце замерло в груди, пропустив удар.

– Что случилось?

– Твой отец скончался.

Я резко затормозил, вжав педаль в пол. Мой мир словно рухнул. Земля ушла из-под ног, не оставив мне никакого выбора. Левая рука сильно сжала руль от накатывающей боли, ядовитой лавой расходящейся по венам.

– Ганс, – выла в трубку Мария-Луиза, – приезжай быстрее. Приезжай, пожалуйста…

Ее голос был переполнен печалью, и это не было похоже на шутку. Она на такое не способна. Даже ее эгоизм и самовлюбленность не могли бы стать причиной подобной идеи для розыгрыша. Такие шутки, скорее, были бы ожидаемы в моем исполнении, но не в исполнении Марии-Луизы. Я слишком хорошо знаю ее.

Кто-то сзади настойчиво сигналил, но все звуки казались мне приглушенными. Я глубоко вдохнул и еще раз прокрутил в голове слова Лу, которые никак не хотел принимать. Я смотрел в одну точку, пытаясь собраться с мыслями, но не мог сосредоточиться ни на чем, кроме голоса Марии-Лу, которая все еще плакала в трубку.

Какой-то мужчина с явным раздражением стучал мне в стекло.

– Эй, ты чего здесь встал? Ты мешаешь движению!

Слова застряли в горле.

– Я… я скоро буду, – промямлил я в трубку.

– Приезжай быстрее, Ганс… – всплакнула Мария-Лу и сбросила звонок.

– Ты че, глухой, что ли? – продолжал яростно стучать мне в окно мужик.

В ушах возник белый шум, который постепенно заглушил все звуки. В теле, словно пробуждающийся вулкан, нарастала и вибрировала темная пустота. Дыхание сбилось из-за учащенного пульса, а потом, кажется, сердце вновь пропустило удар. К глазам подступили слезы, а в душе поднялось что-то забытое и далекое, чего я не испытывал уже давно.

– Я не буду плакать, – сказал я себе, мотнув головой и облизнув пересохшие губы. – Не буду.

Шумно вдохнув воздух через нос, я посмотрел на мужика, который, как обезьяна, прыгал около моей машины и грозился, что обязательно пожалуется на меня куда-то. Но мне было по барабану.

Со злостью на лице показав ему средний палец, я переключил передачу и стартанул с места к ближайшему перекрестку. Там я резко, нарушая все правила и собирая под камерами все штрафы, развернулся, не пропуская других машин, и погнал в другую сторону.

К Марии-Луизе.

В свой дом, из которого меня когда-то выгнали.

* * *

Находясь в прострации, я даже не заметил, как доехал до дома и резко затормозил на парковке. Хотя из Мюнхена в Штарнберг дорога занимает минут сорок, кажется, я долетел за все двадцать.

Отстегнув ремень безопасности и практически пулей вылетев из машины, я со всей силы хлопнул дверью. Перед глазами все расплывалось, но я старался сохранять спокойствие, не позволяя панике и нарастающему горю овладеть мной.

Три года. Три года запах лаванды из палисадника не щекотал ноздри. Три года я не слышал скрипа калитки, которую отец так и не починил. Теперь этот звук разрезал тишину, будто нож – старый шрам.

Около дома стояло несколько машин, мигая разноцветными огнями: полицейская машина, машина скорой помощи и… труповозка. Сердце вновь пропустило удар, и ноги сами понесли меня ко входу в дом, дверь которого была открыта настежь.

Даже не вспомню, когда в последний раз переступал порог этого дома. Я все искал способы избежать своего присутствия там, где меня невзлюбили.

Но не успел я дойти до порога, как из двери вышли люди в белых халатах. Двое крупных мужчин везли на транспортировочной тележке черный пакет, застегнутый до самого верха.

– Отойдите, пожалуйста, – попросил один из мужчин, и я машинально сделал шаг назад.

Как в замедленной съемке, я наблюдал за тем, как безжизненное тело грузят в машину и с треском закрывают дверь. Все происходящее казалось мне нереальным, словно это чья-то злая шутка, слишком жестокий розыгрыш. Я не верил. Не хотел верить, пока знакомый голос не окликнул меня.

– Ганс?

Мария-Луиза стояла передо мной, обхватив себя руками. Ее тушь растеклась и образовала черные дорожки на щеках. Сводная судорожно хватала ртом воздух, будто ей не хватало кислорода. Стали доноситься откуда-то, словно из-под земли, голоса. Они гудели так отдаленно, что улавливал я лишь бешеный стук своего сердца.

Мария-Луиза сделала шаг ко мне, оставив позади нашу ненависть. Просто кинулась ко мне, крепко обхватила меня за талию, и я машинально раскинул руки, не понимая, что делать. В любой другой ситуации мы бы обменялись любезностями с легким оттенком сарказма, но сейчас это было ни к чему. Горе, пришедшее в наш дом, было нашим общим.

Я, обняв сводную и прижав ее к груди, робко поцеловал ее в макушку, что, возможно, было лишним.

– Га-а-анс! – заревела Лу, шумно хватая воздух ртом. – Га-а-анс…

– Я рядом.

Слова застревали в горле, и с этим ничего нельзя было сделать. Успокаивая Лу, я старался абстрагироваться от разговоров врачей и полиции. Я не хотел слышать, что они обсуждают, даже краем уха. Сейчас было важно совсем другое.

– Его больше нет… – сквозь слезы бубнила сводная, а я просто слегка покачивал ее из стороны в сторону.

Я держался из последних сил, чтобы не пустить слезу. Старался до последнего скрывать в сердце боль, готовую вот-вот проломить ребра.

Когда увидел Софию, мою мачеху и родную мать Лу, я крепко сжал губы. Она плакала. Ее глаза стали красными, в руках она держала платок. Мы встретились с ней взглядами, и я увидел (даже не услышал), как она произносит мое имя.

– Пойдем в дом, – предложил я сводной, и она согласилась.

Переступить порог дома было сложно. Я всем нутром не хотел делать это, но мне пришлось – ради Лу, ради Софии и ради моего покойного отца. Усадив Лу на диван, я дал ей бумажные платки, лежавшие на журнальном столике.

Когда полицейские закончили опрос Софии, она молча поманила меня рукой к себе. У меня и так были проблемы с полицией, я вечно влипал во всякую дрянь с тех пор, как начал жить отдельно. Вроде бы должен был уже привыкнуть, но никак не получалось.

– Это Ганс Шульц, родной сын Максимилиана Шульца, – со слезами представила меня София.

– Примите мои соболезнования, – произнес мужчина в форме, на что я коротко кивнул.

– Какова причина смерти? – спросил я.

– Точно мы не знаем, – пожал плечами полицейский. – Медики заключили, что у вашего отца оторвался тромб. Смерть наступила быстро, если вы хотите знать это.

Значит, не мучился. Но все равно горькая новость ударила палкой по оголенным нервам.

– Спасибо, офицер.

– У меня есть парочка вопросов к вам, вы не против?

Ненавижу, когда полицейские так говорят.

– Конечно.

Я старался расслабиться, чтобы не казаться подозрительным. Черт знает, о чем он хотел спросить меня, а у меня была куча всего, о чем полиции не стоило быть в курсе.

Полицейский достал планшет и перевернул листок, щелкая автоматической ручкой.

– Мне для протокола. Ну, знаете… эти правила… – улыбнулся он мне, поправив фуражку.

– Конечно, – вновь пробубнил я.

– Так-с, начнем. Вы приходитесь покойному сыном?

– Да, Максимилиан Шульц – мой родной отец.

– Хорошо. Ваша биологическая мать умерла или отказалась от вас?

К горлу подпрыгнул ком огорчения. Я кинул взгляд на Софию, которая тактично отошла к Марии-Луизе, как будто чтобы успокоить ее. Еще бы! Столько лет прошло, а она ни разу не завела разговор об этом. Она не хотела знать, что случилось с моей родной матерью, потому что ей, видимо, было стыдно.

– Молодой человек? – окликнул меня полицейский. – Ваша биологическая мать умерла или отказалась от родительских прав?

– Моя мать отказалась от родительских прав, – наконец выдохнул я.

Ковырять старые раны не хотелось.

– Почему она отказалась от них? И какие отношения у вас с Софией Шульц?

– Это обязательные вопросы, офицер? – с толикой грусти спросил я.

– Да, увы, – вздохнул офицер. – Мне тоже не нравится задавать их, но, к сожалению, протокол я должен оформить.

– Моя мать отказалась от меня, когда мне было три года.

Говорить о том, что от меня отказалась родная мать, сложно. Я старался забыть об этом, выбросить из памяти, как выбросили меня в детстве, но так и не смог. Потому что ужас, который я пережил тогда, стал верхушкой айсберга, с вершины которого я быстро полетел вниз.

– Хорошо. Значит, София Шульц – ваша мачеха?

– Да, моя мачеха. Где-то с пяти лет, а быть может, и раньше.

– Какие у вас с ней отношения?

Я украдкой взглянул на Софию, утешающую Марию-Луизу. Максимилиан заменил Лу настоящего отца, о котором она всегда мечтала. Ее горе обоснованно.

– А какие отношения бывают между мачехой и пасынком?

Офицер усмехнулся.

– Разные…

– Приемлемые. Я давно не живу здесь.

Офицер старательно записал все на бумагу.

– И как долго?

– Как достиг совершеннолетия. Я живу в Мюнхене, учусь в Мюнхенском университете и подрабатываю в автомастерской.

Офицер все записал.

– До того, как умер ваш отец, вы с ним виделись?

– Нет, – вздохнул я. – Мы не виделись пару месяцев.

– Вы знали, что у него проблемы с сердцем?

– Да. Мы созванивались. В последний раз я набирал ему позавчера.

Офицер поставил точку и, убрав планшет, грустно выдохнул.

– Сочувствую вашей утрате.

Я лишь кивнул.

Сунув руки в карманы брюк, я проводил взглядом офицера полиции. Мария-Луиза по-прежнему хныкала, но ее обнимала за плечи София. Они с кем-то разговаривали, и я, решив, что пока сводная не нуждается в моей поддержке, быстрым шагом поднялся по лестнице на второй этаж. Ноги сами несли меня в мою комнату. Дойдя до нее, я легонько толкнул дверь вперед, и та тихо заскрипела.

Все было на своих местах: заправленная кровать, письменный стол, открытый шкаф с игрушками. Я провел рукой по полке, где хранились награды за первое место в футболе, полученные еще в младшей школе, – разные грамоты и медали.

Я взял фотографию в рамке, стер с нее пыль. На ней мы вместе с отцом стоим на бейсбольном поле. Кепка мне велика, и я едва ли что-то вижу из-под нее, а бита, которую я держу в руках, перевешивает. Болезненный спазм запульсировал адской лавой по внутренностям. Сколько воды утекло с тех пор? Впервые за долгое время я пожалел, что не проводил с отцом больше времени, не уделял ему внимания и совершенно не думал, что его жизнь так быстро оборвется…

– Ганс?

Я обернулся. В дверях стояла Мария-Луиза. Я поджал губы и поставил фотографию на место.

– Мне так жаль…

Глубокий вдох и выдох.

– Мне тоже, Лу.

Сводная бросилась в мои объятия и вновь тихонько захныкала, когда я крепко обнял ее. Мы простояли так какое-то время, пока не решили, что нужно спуститься и помочь Софии.

Я старался следовать всем указаниям мачехи, несмотря на наши небольшие разногласия. Помочь вынести, собрать, перебрать… Мария-Луиза тем временем готовила нам перекус. Но лично мне ни один кусок в горло не полез. Я не хотел идти на поводу у обстоятельств, поэтому вежливо отказался. Никаких объяснений, просто твердое «нет», сказанное с улыбкой.

* * *

Когда все неотложные дела были переделаны, я вышел на задний дворик, присел на старые деревянные ступеньки, достал сигарету и поднес ее к губам. Первая затяжка обожгла горло, но я не спешил выдыхать – наслаждался этим горьковатым вкусом одиночества. Воздух был прохладным, свежим, с той особенной пряностью, какой наполняется природа перед приходом осени.

В такие моменты память часто играет злые шутки. Я увидел перед собой не поблекшие краски августа, а яркие картины детства. Помню, как этот самый двор был усыпан лепестками цветущей яблони – ранней, нежной, словно сотканной из облаков. И сейчас, спустя столько лет, на том же дереве все еще держался старый детский домик – полуразрушенный, с выцветшими стенками и прогнившими досками. Сколько историй он видел, сколько тайн хранит в своих стенах…

В детстве мы с Лу часто забирались туда. Она придумывала игры, а я… я всегда играл по ее правилам. Даже несмотря на то, что мы ненавидели друг друга. Всегда. Во всем. И сейчас, сидя на этих ступеньках, я понимал, что эта странная смесь ненависти и привязанности никуда не делась. Она просто затаилась где-то глубоко внутри, дожидаясь своего часа, чтобы снова напомнить о себе…

Дверь приоткрылась, и я ощутил чье-то присутствие.

– Можно присесть?

Мария-Луиза в теплой кофте переминалась с ноги на ногу.

– Да, – ответил я ей.

Лу уселась рядом. Усталость виднелась в ее глазах.

– Спасибо, что приехал, – неожиданно произнесла она.

– Разве я мог иначе?

– Ну… мы вроде как недолюбливаем друг друга…

Я усмехнулся.

– Вроде бы.

– Прости, если я была груба с тобой.

– Забей.

Ее теплая ладонь легла мне на плечо.

– Нет, Ганс, я правда хочу попросить у тебя прощения.

Лу была искренна в словах.

– И ты меня прости, – слабо улыбнулся я.

Я тоже отравлял жизнь Лу, но сейчас мне меньше всего хотелось вспоминать старые обиды.

– А помнишь, как мы строили этот домик? – внезапно спросила Лу, отведя от меня взгляд.

– Угу, – промычал я, делая очередную затяжку.

– Ты чуть не пробил себе палец гвоздем.

– Ну не пробил же!

Лу искренне рассмеялась.

– Отец гордился, что ты сам построил этот домик.

– Не без твоей помощи, – заметил я.

И так оно и есть.

Лу улыбалась, и эта улыбка словно говорила, что можно взять тайм-аут во вражде, на какую-то долю секунды отбросить в сторону все предубеждения и поговорить по душам.

– Я только разрушала все, – грустно выдохнула Лу, и мягкая улыбка исчезла с ее лица.

– Неправда, тебе до меня еще далеко.

Мы тихо засмеялись.

Легкий ветерок, коснувшись наших лиц, принес с собой тепло.

– А помнишь, как Теодор чуть не подвернул ногу там, внутри?

– Это потому, что ты разбросала там свои куклы?

Мария-Луиза посмотрела на меня, и мы встретились взглядами.

– Ты и сам любил потрепать их за волосы!

– Это правда, – улыбнулся я и затушил окурок.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась София.

– Уже поздно, – произнесла она. – А завтра тяжелый день.

София никогда не отличалась мягкостью. Напротив, она жесткая, рассудительная и немного озлоблена на весь мир.

Мы с Лу переглянулись.

– Я пойду.

Сводная хотела что-то возразить, но я быстро прошел мимо мачехи и направился к выходу. Лу побежала за мной.

На пороге она крепко обняла меня, и с ее губ сорвалось:

– Wir denken selten an das, was wir haben, aber immer an das, was uns fehlt.²

Сводная была права, но я не стал ничего говорить. Просто поджал губы, слабо улыбаясь, и направился к своей тачке. На сегодня мне хватило приключений.

Глава 2
Мария-Луиза

– Ну как ты?

Лия крепко обняла меня за плечи, и мне захотелось расплакаться прямо в ее дружеское плечо. Ветер был злющий, колол раскаленные щеки, и мне пришлось сильнее закутаться в бомбер.

– Разбито, Лэа, – ответила я.

Мне нравится называть ее не «Лия», а «Лэа». Такая вариация ее имени ей очень подходит.

– Ганс приезжал?

– Да, – ответила я на выдохе. – Я ему позвонила.

– И он приехал?

Вместо внятного ответа я просто кивнула.

– Это же его родной отец, – промямлила я. – Это для меня он был лучшим отчимом…

Лия ничего не ответила, лишь крепче обняла меня за плечи.

– Сочувствую твоей утрате, Лу.

– Спасибо.

Мы сидели на лавочке во внутреннем дворе Мюнхенского университета, наблюдая за свинцовыми тучами, плывущими по небу.

– Даже не представляю, как может так быстро оборваться жизнь человека.

Мысли у меня были и впрямь депрессивные.

– Смерть никого не спрашивает, Лу, – с грустью произнесла Лия. – Эту утрату нужно принять и двигаться дальше.

– Но как?

– Как-то…

К нам подошли Теодор и Финн, Теодор чмокнул Лию в щеку. Высокий, хорошо сложенный парень со слегка кучерявыми темными волосами и невероятно голубыми глазами, сводный брат Лии и мой лучший друг.

– Эй, как ты? – спросил Финн у меня, присаживаясь рядом на скамейке.

– Держусь, – пробубнила я себе под нос.

Его крепкая рука легла на мои плечи, но почему-то я не почувствовала себя в безопасности. С Финном у нас все было сложно, всегда. Мы то расходились, то вновь сходились. Финн очень похож на Теодора, он второй по популярности парень в Мюнхенском университете. У него волосы оттенка горячего шоколада, такие же глубокие и насыщенные карие глаза, ровный нос и тонкие губы.

– Alles wird gut,³ – прошептал он и поцеловал меня в макушку.

– Wahrscheinlich…⁴

– Когда похороны? – спросил Теодор, крепко обнимая Лию обеими руками.

– В это воскресенье, – ответила я. – Пока не знаю время и место. Мы все в шоке.

– Понимаю…

Остаток перерыва мы просидели в тишине, утопая в объятиях. После перерыва у нас стояла общая пара с другими группами, поэтому пришлось пройти в самую большую аудиторию университета.

Когда я поднималась вместе с Лией, Теодором и Финном, увидела, что навстречу идет Ганс. Мы всегда садились на разные места, никто не привязывался к какому-то одному, поэтому, найдя свободные места, мы уселись все в ряд: Лия, Теодор, Финн, я… и Ганс, который сел с краю.

Ганса никто не любил, его презирали, поэтому все удивились, что он подсел ко мне, ближе к преподавателю. Теодор вроде бы изредка здоровался с ним, но они никак не могли забыть старые обиды. Никто не верил, что они вновь станут друзьями.

У Финна, конечно, Теодор был на первом месте, но в последнее время, с тех пор как в жизни Тео появилась Лия, Финн начал более тесно общаться с Маркусом. Кажется, наша компания начала трещать по швам…

– Все в порядке? – спросил Финн, очевидно, заметив грустное выражение моего лица.

– Да, все хорошо.

Финн одарил Ганса каким-то злобным взглядом, хотя они никогда не ссорились. Задирали друг друга по-ребячески, прикалывались, но серьезного конфликта между ними никогда не было.

Ганс даже выложил тетрадку и ручку на стол, что, несомненно, меня удивило. Я украдкой взглянула на сводного, задержала взгляд чуть дольше, чем должна была. Короткая стрижка, черная футболка и красно-белая рубашка, обтягивающие брюки с карманами, высокие ботинки и висящие подтяжки. Ганс всегда любил такой стиль, сколько его помню, всегда придерживался его. И всегда был верен своим принципам. Что же случилось?

Когда в аудиторию зашел преподаватель, студенты лениво поздоровались с ним. Я плохо слушала лекцию, мои мысли были заняты другими делами и большим горем, которое обрушилось на наши плечи.

В тот момент, когда я записывала в тетрадку новую тему, рука Ганса дотронулась до моей талии, и я резко обернулась. В его большой ладони лежал свернутый клочок бумаги. Взяв из его руки бумажку, я развернула ее. «Hey, wie geht es dir?»⁵ Я сглотнула ком в горле и написала ниже: «Bemühe mich. Und wie geht's dir?»⁶ Соображать было тяжело, что уж говорить о сосредоточенности на лекции. «Ich habe nicht gut geschlafen, aber ich glaube, ich halte durch»,⁷ – последовал ответ.

Хотя в последнее время мы со сводным совершенно не имели общих тем для разговора, сейчас, как мне казалось, нам приходилось общаться из-за общего горя. Какими бы скотами мы оба ни были, мы нуждались в этом общении.

Прочитав его ответ, я повернулась к нему и слабо улыбнулась, сжимая в руке клочок бумаги. На этом наш едва ли милый диалог был окончен. Ганс тоже улыбнулся мне в ответ и отвел взгляд, сгорбившись и слушая преподавателя.

* * *

После пары, как только прозвенел звонок, Ганс пулей вылетел из аудитории. Я даже не успела сообразить, что его встревожило.

– Эй, Лу, ты какая-то странная сегодня, – промурлыкал мне на ушко Финн.

– Я просто еще в шоке, – выдохнув, ответила я.

– Может быть, мне тебя отвезти домой?

– Ты хотел сказать, сопроводить меня домой на моей тачке?

Финн довольно ухмыльнулся.

– Ну, типа того.

Я просто поджала губы и вышла из-за парты, чтобы ребята тоже смогли выйти.

– О чем вы с Гансом переписывались?

Вопрос от Финна прозвучал так, будто он ревнует меня к сводному.

– Он просто спросил, как я себя чувствую.

– Как благородно с его стороны! – фыркнул мой… парень?

Лия и Тео шли рядом за ручку и слушали нас.

– Он просто пытается быть вежливым. Не все же время нам враждовать!

– Наверное, ему тоже тяжело? – спросила Лия, поправив высокий хвост.

– Да.

Осознание того, что Гансу намного паршивее, чем мне, ощущалось горечью на кончике языка.

– Ему даже сложнее, чем мне.

– Ну, он еще хорошо держится, – вставил свои пять копеек Теодор.

– Не знаю, ребят. Я хочу поменьше говорить на эту тему.

До конца учебного дня мы больше не говорили об этом.

* * *

Мне было сложно собраться с мыслями. Сложно до такой степени, что голова трещала по швам. Похороны были назначены через два дня, и я старалась как можно сильнее оттянуть возвращение домой. Видеть печальное выражение лица мамы, все равно пытающейся держаться бодрячком, мне не хотелось.

А еще меньше хотелось слышать возгласы Финна, который не оставлял надежды развлечь меня.

– Ты домой? – спросил он, когда я подошла к своей машине.

– Да.

– Я с тобой!

– Нет, Финн, – остановила я его.

Я взялась за ручку, но дверцу не открыла. В его глазах блеснул огонек надежды, что я все же передумаю.

– Прости, но мне сейчас нужно побыть одной.

Финн, похоже, был расстроен моим решением.

– Я думал, что тебе нужна поддержка…

Я с трудом заставила себя улыбнуться.

– Позже, Финн. Не сейчас.

– Ладно, – пожал он плечами и, обогнув машину, подошел ко мне и потянулся, чтобы поцеловать.

Я подставила щеку, намекая, что сейчас отказываюсь от чего-то нежного с его стороны. Мне правда было плохо и хотелось, чтобы Финн не наседал слишком уж сильно.

– Позвонить тебе вечером?

– Я сама тебе наберу, – ответила я Финну и, сев в машину, помахала ему.

Парень поправил лямку портфеля, сунул руки в карманы брюк и зашагал прочь, к машине Теодора, у которой ворковали они с Лией. А я, заведя мотор, стартовала с парковки так резко, что шины завизжали.

Правда, ехала я медленно. Глаза наливались горькими слезами, а горло будто сдавливала чья-то сильная рука. Мне было грустно оттого, что жизнь прекрасного человека может вот так оборваться, по щелчку пальца. Раз! – и его нет.

С такими грустными мыслями я доехала до дома, припарковалась и еще какое-то время посидела в машине, успокаивая себя и вытирая слезы, градом скатывавшиеся по горящим щекам.

Я погружалась в воспоминания о самых ярких мгновениях детства, связанных с Гансом. Поразительно, как горе способно оживлять то, что когда-то казалось самым ужасным на свете. Будучи маленькой, я думала, что рождественские каникулы со сводным братом – это наихудшее, что может случиться в моей жизни. Даже самый лучший подарок, который мне дарили родители, не вызывал настолько сильных эмоций. Признаться, подарок Ганса всегда был хуже, но он не унывал и никогда не пытался навредить мне.

Он терпеливо сносил все мои выходки и неизменно приходил на помощь, когда я в ней нуждалась. А я вела себя отвратительно, просто по-свински, ужасно и недостойно младшей сводной сестры. Я постоянно пыталась досадить ему из-за своей эгоистичной натуры. А Ганс, несмотря на острые ножи моего характера, всегда был готов подставить свою спину, лишь бы я оставалась невредимой. Мы не кровные родственники, но Ганс все равно считал меня своей сестрой, хотя на людях показывал обратное. Это осознание пришло ко мне только сейчас, когда я захлебывалась собственным горем.

В дом я вошла неслышно. Приняла ванну, есть не стала. Мама тихо сидела в комнате и листала старый альбом. Там на фотоснимках мы выглядим самой счастливой семьей.

– Мам? – тихо позвала я ее.

Она подняла заплаканные глаза и жестом подозвала меня к себе.

– Иди сюда, Маша. Иди сюда, моя девочка…

Машей она называет меня только дома. На людях, для всех, я либо Лу, либо Мария-Луиза.

Я присела рядом, почувствовав, как мама нежно и крепко обнимает меня за плечи. Эти объятия всегда были для меня символом незыблемой опоры и защиты, словно самая прочная стена, за которой можно укрыться от любых невзгод.

На ее коленке был открыт фотоальбом на старой потертой фотографии, сделанной «мыльницей». Так раньше называли пленочные фотоаппараты. До сих пор скажи мне кто: «Это на “мыльницу” было снято!» – и меня мгновенно окутывают воспоминания о былых годах.

– Помнишь тот день? – спросила меня мама.

Я молча кивнула, стараясь сдерживать подступающие слезы. На фото – задний двор, где стоим мы с Гансом. Он в солнцезащитных очках и кепке, радостно улыбается той самой довольной и немного резкой улыбкой, которую он всегда дарит, когда находится в особенно хорошем расположении духа. Рядом с ним стою я, плача от боли, потому что разодрала коленку. С открытым ртом и слезами на глазах я все же крепко держу его за руку.

– Гансу подарили очки, о которых он мечтал. А ты так сильно хотела посмотреть на его подарок, что упала со ступеньки и разодрала коленку. Помнишь?

Я уже почти плакала от нахлынувших воспоминаний.

– Мне было пять лет, – сказала я, шмыгнув носом.

Теплая рука мамы нежно гладила меня по волосам.

– Да. Ты влезла в кадр, чтобы Ганс подул на твою коленку, пока его фотографировали.

Мама перевернула одной рукой лист фотоальбома. Фотографии пестрили забытыми моментами с первого класса, первого школьного выезда на кемпинг. Далее шло Рождество, и я вновь плакала на фотоснимках, потому что меня напугали Гринчем.

– Вы тут такие радостные, – погладила мама фотографию Максимилиана, сидящего в кресле в новогодней шапочке и больших очках; по обе стороны от него – мы: я и Ганс.

– Все будет хорошо, мама, – сорвалось с моих уст так внезапно, что я даже подумать не успела.

– Да, – согласилась она, хотя ее слезы капали на фото, и я крепко обняла ее за шею.

И тогда меня осенила одна идея, глупая, но осуществимая. Время так быстро уходит, а в мире столько всего прекрасного! Я захотела сделать одну вещь – написать список «важных дел», которые я должна успеть сделать до своей смерти.

Глава 3
Ганс

Единственным светлым моментом в этот мрачный день для меня было то, что я мог вальяжно развалиться за последней партой, несмотря на то что всю ночь пахал на работе. В ушах звенело, а поясница ныла, напоминая о тяжелой смене.

Правда, этот момент длился недолго.

– Господин Шульц, – обратилась ко мне преподавательница, Фрида Майер, настолько требовательным тоном, что мне пришлось с неохотой оторвать голову от парты.

– Да? – откликнулся я.

– Вы посещаете занятия, чтобы спать?

– Бывает, – скучающе ответил я.

На самом деле больше всего мне хотелось просто упасть лицом в подушку, заснуть и проспать как можно дольше, лет двадцать или даже тридцать.

– Господин Шульц!

Голос преподавательницы вызывал у меня раздражение. Фрида Майер продолжала буравить меня своими серыми глазами, будто стремясь прожечь дыру во мне.

– Я проснулся, – нехотя ответил я, стараясь усесться ровнее.

– Господин Шульц, вы уже не в первый раз спите на моей лекции!

– Я же не виноват, что ваши лекции настолько скучные, что вводят меня в сон.

Фрида Майер вскипела от ярости.

Ее мировая литература настолько была важна ей, что порой ее несло совершенно в другие дебри, настолько унылые, что даже самые увлеченные историки мира могли бы заскучать на ее лекции.

Фрида Майер злобно пыхтела через нос, сведя брови, а вся группа молчала, и я ощутил напряжение в воздухе, как будто единственная помеха в этой аудитории – я.

– Господин Шульц, это мое последнее предупреждение. Если вы продолжите в том же духе, то я буду вынуждена обратиться в деканат для обсуждения вашего отчисления.

Отчисление… Все преподаватели пугают студентов им, но на самом деле им все равно, как учащиеся усвоили материал. Нужные баллы рисуются по щелчку пальцев или за крупную сумму, вложенную в обертку из-под шоколадки.

– Простите, профессор Майер.

Расплываться в извинениях было бессмысленно, да к тому же она все равно после занятий пожалуется в деканат. Этой стерве только и нужно, что жаловаться на всех, кто ей неугоден. Уж лучше бы мужика себе завела или по крайней мере купила бы игрушку для взрослых для снятия напряжения.

– Так, на чем мы остановились?..

Было сложно справиться с сонливостью, приходилось подпирать щеку рукой. В сон я проваливался чаще, чем профессор Майер делала паузы между фразами. И как только пара закончилась, я первым встал из-за парты и направился к выходу.

– Господин Шульц, задержитесь, – остановила меня преподавательница, дотронувшись до моего плеча, когда я уже был практически за дверью.

Мне хотелось побыстрее свалить из универа, но пришлось выполнить ее приказ. Она подошла к своему столу и, усевшись за него, сложила руки в замок. Я уже заранее знал, что меня будут отчитывать за успеваемость, ведь она была практически на нуле. Я не тупой, как считают все окружающие, просто в какой-то момент потерял интерес к некоторым предметам.

– Господин Шульц, у вас очень плохие баллы за тесты.

– Я знаю.

– Еще пара таких результатов, и вы вылетите из университета так быстро, что не успеете сказать слово «мама».

Дальше я ее не слушал, просто кивал, как болванчик, чтобы она побыстрее отстала от меня. В голове свистел ветер, как в трубе, отчего голова постепенно начинала болеть. После того как профессор отчитала меня, я направился к выходу.

Но и там меня поджидала подлость. Декан позвала меня в свой кабинет, и я сразу же почувствовал, что дело пахнет дрянью.

– Я опять в чем-то провинился?

– Вроде бы никакие инциденты с вашим участием до меня не доходили, – ответила декан, поправляя очки и усаживаясь за свой чистый, идеальный стол.

Перед ней лежала папка с моими документами, и тут было два варианта: отчисление или еще какая-то гадость, которую на меня повесят.

– Тогда зачем вы меня вызвали?

– Я хотела бы поговорить о вашей успеваемости, господин Шульц.

Ее голос разрезал воздух, как нож. Она открыла папку, и я увидел свои баллы, аккуратно выстроенные в ряд, как солдаты на параде. Красные буквы, словно кровь, выделялись на белом фоне.

– Ваши результаты, мягко говоря, оставляют желать лучшего, – продолжала она, глядя на меня поверх очков.

Ее взгляд был холодным, как лед, но я уже давно перестал чувствовать его остроту. Я сидел сгорбившись в кресле и смотрел куда-то в сторону, за ее плечо, где на стене висела картина, посвященная какому-то важному университетскому событию. Люди на ней улыбались, но их улыбки казались мне фальшивыми, как маски. Как и все групповые фото на память. Все это ложь.

– Господин Шульц, вы меня слушаете?

Голос декана стал резче, но я лишь кивнул, не в силах заставить себя сосредоточиться на ее словах.

– Вы понимаете, что такие результаты неприемлемы для нашего университета?

– Я понимаю.

На самом деле я не понимал ничего – ни ее слов, ни того, почему я все еще здесь, в этом кабинете, в этом мире. Она говорила еще что-то о дисциплине, о требованиях, о репутации, но ее слова растворялись в тумане, который окутал мои мысли.

– Если вы не улучшите свои показатели, мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о вашем отчислении, – прозвучали ее слова как приговор, но для меня это уже не имело значения.

– Хорошо, – ответил я, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается.

Декан посмотрела на меня с подозрением, как будто ожидая, что я начну оправдываться, обещать непременно подтянуть оценки, заверять, что не заставлю ее краснеть перед комиссией и никоим образом не подорву имидж университета. Но это была бы откровенная, бессмысленная ложь.

Я просто сидел, глядя в пустоту, и вспоминал, как отец всегда говорил, что главное – не сдаваться.

– Господин Шульц, у вас есть потенциал. Но вы должны взять себя в руки…

Тон декана стал мягче, но я не мог понять, это искренне или просто еще одна попытка достучаться до меня. Я кивнул, но в голове был только один вопрос: «Зачем?»

– Спасибо, – поблагодарил я ее, вставая.

Мои ноги были как ватные, усталость накрывала, но я сделал шаг к двери.

– Господин Шульц, если вам нужна помощь, вы всегда можете обратиться к нам.

Ее лицо было серьезным, но зачем ей нянчиться с таким, как я? Я просто поправил рюкзак на плече и вышел из кабинета, оставив ее сидеть за идеально чистым столом.

* * *

Ближе к вечеру, когда я дремал на диване, уткнувшись лицом в подушку, зазвонил телефон. Звонок пробился сквозь полусон, как назойливый жужжащий шмель. Я протянул руку, нащупал аппарат и, не глядя, поднес его к уху.

– Да? – пробормотал я хриплым от сна голосом.

– Halo⁸, – произнесла Лу.

Ее голос звучал как всегда мягко, но с легкой ноткой беспокойства. Я приподнялся на локте, пытаясь стряхнуть с себя остатки дремоты.

– Что-то случилось?

Лу в последние дни звонила, а не писала, как обычно. Это было странно. Она всегда предпочитала сообщения – короткие, лаконичные, без лишних слов. Я никак не мог привыкнуть к ее звонкам, хотя понимал, что привыкать тут не к чему.

– Нет, Ганс, – выдохнула она, и я услышал, как ее дыхание слегка дрогнуло.

Я сел, потирая щеку ладонью, чтобы разбудить себя.

– Я позвонила, чтобы сообщить, что похоронная церемония начнется в десять утра.

Тяжелое и неловкое молчание повисло в воздухе. Я должен был что-нибудь сказать, но слова застряли где-то в горле, как комок, который невозможно проглотить. Откашлявшись, я наконец выдавил:

– Спасибо.

– Не за что, Ганс.

Лу произнесла это шепотом, а потом первой сбросила звонок. А я еще несколько секунд сидел с телефоном возле уха, словно ожидая, что она добавит что-то еще. Но в трубке была только густая и безжизненная тишина. Наконец я опустил телефон на диван и закрыл глаза.

Название кладбища «Friedwälder», где должна была состояться церемония, означает «лес покоя». Звучит как что-то из сказки. Это тихое уединенное место, где деревья шепчутся с ветром, а земля хранит память о тех, кто ушел. Но для меня это было просто место, где я должен сказать последнее «прощай».

Я встал и подошел к окну. Закат уже окрасил небо в теплые оттенки оранжевого и розового, но я не видел красоты. Все, что я чувствовал, – это пустота, разливающаяся внутри, как холодная вода, заполняя каждый уголок.

Послезавтра. Послезавтра я должен буду стоять там, среди деревьев, и слушать слова, которые не вернут его. Послезавтра я должен буду смотреть на гроб, зная, что он больше никогда не улыбнется, не похлопает меня по плечу, не скажет: «Все будет хорошо, сынок».

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

– Папа… – прошептал я в пустоту комнаты.

Но ответа не последовало. Только тишина, которая звучала громче любого слова.

Я стоял у окна до тех пор, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом и тьма не окутала все вокруг.

Завтра будет новый день. Но мне он уже казался таким же пустым, как и этот.

* * *

Ночью перед похоронами я чувствовал себя ужасно. Ворочался в кровати, никак не мог найти подходящее положение. Все внутренности болели, казалось, их что-то сдавливает под прессом.

Встав без будильника около шести утра, я решил выйти на пробежку. Бегал я часто, практически каждое утро, но в последнюю неделю забросил это дело. Нацепив спортивный костюм и взяв бутылку воды, я побежал в ближайший сквер, надел наушники и включил зубодробительную музыку, чтобы сосредоточиться и отбросить тяжелые мысли.

Но получалось у меня это, мягко говоря, плохо. Холодный ветер бил в лицо, словно пытался вырвать из меня последние остатки спокойствия. Каждый шаг по асфальту отдавался в висках, будто я бежал не по земле, а по собственной памяти, каждая трещина на дороге напоминала о чем-то давно забытом. Музыка в наушниках гремела, но она не заглушала голоса, звенящие в голове.

Я бежал, пока ноги не стали ватными, а дыхание – прерывистым, затем остановился у старого дуба и оперся руками о колени. Мир уходил из-под ног.

Отец всегда был против моих побегов из дома. А сейчас я чувствовал, что пытаюсь убежать от самого себя, боясь посмотреть своему страху в лицо, чтобы раз и навсегда побороть его.

Тучи стали сгущаться над Мюнхеном, и мне пришлось бежать обратно, чтобы не попасть под дождь.

Вернувшись домой, я принял душ и надел черный костюм и галстук, который отец подарил мне на совершеннолетие. Он был немного тесноват, но я не стал его менять. Он был слишком дорог мне, хотя я старался не показывать эту свою привязанность на людях.

Перед выходом я взглянул на себя в зеркало. Оттуда на меня посмотрело бледное лицо с темными кругами под глазами – как будто я сам на пороге смерти. Коротко стриженные волосы, втянутые щеки, а пустые серые глаза – совершенно безжизненные.

– Na ja, аlter… Siehst ja mies aus,⁹ – прохрипел я, потирая щеку.

* * *

Дорога на кладбище заняла около часа. Я ехал на машине, которую отец подарил мне на шестнадцатилетие. Она уже тогда не была новая, скрипела на каждом повороте, будто жалуясь на свою судьбу. Нужно было бы купить новую, но я никак не мог сделать это. Мне казалось, что, если я разберу ее на части, то предам своего отца, который вложил немало усилий, чтобы она появилась у меня…

Впрочем, кого я обманываю? Эта тачка несколько лет гнила в гараже, а потом отец отремонтировал ее и подарил мне (Марии-Луизе, к слову, купили новую и перевязали гламурным розовым бантом). Я решил, что, как только будет шанс заменить тачку, я это сделаю при первой возможности.

Время до кладбища тянулось мучительно. Я даже не включил радио – отдал предпочтение тишине. Но даже в этой тишине было слишком шумно.

Как только въехал на территорию кладбища, я завернул к церкви. Там стояли Мария-Луиза с Софией, а еще Лия, Теодор и Финн. Других людей я не узнавал, наверное, это были папины друзья с работы. Припарковав тачку, я еще минутку посидел, а после вышел, взял цветы из багажника и, с грохотом захлопнув его, направился ко всем присутствующим.

Когда Мария-Луиза меня увидела, в ее глазах мелькнул огонек облегчения – она была рада видеть меня. Лу была затянута в черное платье, слишком строгое для ее хрупких плеч.

– Halo, – сказал я всем.

– Halo, – первой ответила Лу.

Теодор одарил меня не особо добрым взглядом. Пришлось первым протянуть ему руку. Тео не стал противиться и протянул ее в ответ. А вот Финн смотрел на меня так, будто я тут был лишний. С ним тоже пришлось поздороваться ради приличия.

– Сочувствую утрате, старик, – сказал Тео.

Его слова были лишь формальностью. В любой другой ситуации Теодор бы промолчал или съязвил. Он до сих пор не мог простить меня.

– Ганс, это очень грустно…

Лия, девушка и сводная сестра Теодора, на которую я положил глаз полгода назад, обняла меня. Я не стал противиться и делать вид, что мне это по барабану, ведь это похороны моего отца.

– Сочувствую тебе.

– Danke¹⁰, – ответил я.

Теодор по-прежнему буравил меня злобным взглядом. Я даже видел, как в его венах закипает кровь оттого, что Лия обнимает меня. Но к Лии я ничего не чувствовал.

Полгода назад, когда Лия появилась в жизни этой компашки, я думал, что отыграюсь. Тогда я не знал, что она сводная Теодора. Их родители, как и наши с Марией-Луизой, решили пожениться. Вот только в нашем случае мы были детьми и пережили эту новость менее болезненно, чем Теодор и Лия.

Их ненависть пестрила ярким водопадом, и при каждой возможности Теодор демонстрировал всем, насколько сильно Лия сломала его жизнь. А потом в какой-то момент они поняли, что это не ненависть, а самая настоящая любовь. Тогда я решил подкатить к Лии, но Теодор взбесился и разбил мне нос. Я отправился на больничную койку, правда, оставив и на его лице отличные фингалы¹¹. Я сбился со счета, сколько раз мы с Теодором дрались, хотя раньше мы были друзья не разлей вода. Эти воспоминания я хранил глубоко внутри себя. Даже как-то дал себе слово, что ни в коем случае, никогда не погружусь в них вновь.

Следом я поздоровался с несколькими рослыми мужчинами в костюмах, и они также выразили свое соболезнование. Стоя среди тех, кто раньше был мне семьей и друзьями, я чувствовал себя чужим. Я понимал, что мне здесь не место, но хотел проводить отца. Это был мой долг. И желание. Все общались между собой, что-то обсуждали. Лу и София всплакнули, и Финн и Лия сразу же бросились успокаивать их. А я стоял сам по себе, как будто все то, что происходит сегодня, меня не касается. Так и стоял с букетом красных роз, ожидая, когда начнется церемония погребения.

Во время прощания все замирали около деревянного гроба на долю секунды, а потом отходили. Сначала подошла София, потом Лу, далее Лия, Финн и Теодор, а следом – друзья с работы. В конце, как брошенный ребенок, подошел я. Я даже не знал, какую речь нужно было подготовить. Язык прилип к нёбу, и я не смог произнести ни единого слова. Но мысленно я просил прощения у отца за то, что так мало времени проводил с ним.

Наконец гроб понесли в печь, и началось сжигание. Сколько оно длилось, не знаю. Я замер у печи, сжимая в руках букет красных роз, будто вырванных из грудины, бросил его на черный металл, где уже гнили венки с фальшивыми соболезнованиями. Окно крематория, огромное и слепое, поглощало свет. В отражении мелькали силуэты чужих людей, а огня видно не было. Лишь пепельная тьма, в которой растворилось все – его смех, наши рыбалки на рассвете, запах табака на старой куртке…

– Ганс?

Голос Марии-Луизы вонзился в спину лезвием. Я обернулся, ощущая, как ноги будто вязнут в смоле. Она стояла, прижимая к груди черную шаль – призрак в кружевах траура. Ее волосы рассыпались водопадом по плечам. «Мы похожи», – подумал я.

– Ja?¹² – хрипло отозвался я, нащупав и сжав в кармане фотографию отца.

Снимок старый, был сделан до того, как Лу и София появились в нашем доме.

– Ты поедешь к нам… домой на поминки?

Она сделала паузу перед словом «домой», будто пробовала его на вкус. Мой желудок сжался. За спиной Лу София бросала косые взгляды, точно такие же, как Финн и Теодор. Они ждали, чтобы я ответил «нет».

– Я буду там лишним, – прошептал я, и фраза сорвалась в кашель.

Горло сдавило воспоминанием: дверной звонок в три ночи, чемодан на мокром асфальте, тень Марии-Луизы за шторой на втором этаже. Она тогда не вышла. Не попрощалась.

Мария-Лу шагнула ближе, и запах ее духов – горький миндаль с ноткой жасмина – смешался с запахом тления, идущим от печи. Ее холодные пальцы вцепились в мою ладонь. Я автоматически сжал их… и вдруг – вспышка: мы дети, я тащу ее из пруда, она откашливает воду, цепляясь ногтями за мою рубашку. В ладонях – тот же ледяной ужас.

– Пожалуйста…

Ее губы дрожали, будто она говорила сквозь стекло аквариума. В обычный день я бы огрызнулся, развернулся и направился к выходу… Но сегодня все иначе. Смерть стерла границы, оставив лишь зыбкий пепел между нами.

Лу и я – как два кремня, высекающие огонь даже при мимолетном соприкосновении. Искра раздора вспыхивает между нами стремительнее, чем загораются звезды в сумеречном небе. Ее язвительные шутки о моей «идеальной» семье, мое раздражение от ее вечного сарказма…

Сегодня я жаждал тишины – той густой, ватной тишины, которая хоронит под собой даже эхо былых обид. Из меня почти уже вырвалось ледяное «нет», но тут…

– Ты мне нужен…

Мария-Луиза замолчала, но ее глаза завершили фразу за нее. Они были зеленые, как у отца, всегда полные уверенности, но сейчас казались расплавленными, как воск на поминальной свече. В них отражался немой крик, наполненный одиночеством и виной. Мой язык произнес «да» прежде, чем разум успел воспротивиться. Лу вздохнула, и ее ресницы слегка дрогнули – возможно, это была благодарность. Благодарность за наше молчаливое перемирие и за то, что сегодня мы проводили в последний путь двух отцов: ее, который променял кровь на любовь, и моего, который предпочел чужую дочь родному сыну. Мы стояли, связанные не кровью, а болью, которая наконец нашла выход через трещину в стене, которую возвели мы сами между друг другом. Лу не отпускала мою руку, а я, вопреки всему, и не хотел, чтобы она это делала.

– Тогда встретимся дома?

– Ja, – быстро ответил я, и Лу отпустила мою руку.

Ее след на моей коже горел, словно клеймо. Я смотрел, как она исчезает в толпе, но не мог пошевелиться.

Возможно, ее боль – это все, что мне осталось в наследство от отца.

* * *

Дом стоял как немой страж на фоне свинцового неба, его кирпичные стены, обвитые плющом, казались темнее, чем сохранилось в памяти.

В прихожей витал тяжелый запах гвоздик и воска – смерть пахнет неестественной чистотой. Голоса в гостиной смешивались в густой гул. София, застывшая в черном кружевном платье, кивнула с порога, ее взгляд скользнул по мне, как по чужому. Мария-Луиза стояла у буфета, обхватив бокал, словно якорь. Ее темные волосы, собранные в небрежный пучок, чернели в свете люстры – единственном пятне в этой монохромной реальности.

– Ты опоздал на час, – шепнул Финн, ее парень, проходя мимо меня с подносом с канапе.

Его голос прозвучал как шипение проколотой шины.

Никто не был рад моему появлению. Казалось, даже сам дом против меня. Время текло вязко, словно патока. Старшие коллеги отца, чьи имена я не захотел запоминать, травили анекдоты и офисные байки, приправляя их фальшиво скорбными вздохами.

Один из них обратился ко мне, сделав глоток вина:

– Ганс, а ты что планируешь делать дальше?

Он был средних лет, с сединой, пробивающейся в аккуратной бороде, и подтянутым телом, словно выточенным из камня. Он был вторым по значимости в компании (конечно, после моего отца). Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, будто пытаясь найти слабое место.

Я пожал плечами.

– Пока попытаюсь не вылететь из университета, а дальше посмотрим.

– Максимилиан всегда был человеком ответственным, – продолжил мужчина голосом, похожим на холодный ветер, пронизывающий до костей. – Интересно, в кого ты такой? – спросил он не столько с любопытством, сколько с презрением.

– Наверное, в свою мать, – откашлявшись, прохрипел Теодор.

Ярость забурлила во мне, словно лава. В воздухе разлилось напряжение, плотное, как смог, и кончики моих пальцев начали леденеть. Казалось, что сегодня весь мир ополчился против меня. Никто не имеет права осуждать мою мать за то, что она когда-то отказалась от своих родительских прав, оставив меня одного. Никто не имеет права осуждать меня за то, что я вырос таким, жестким и колючим, зная, что любое прикосновение может быть ударом в спину. Но они все равно пытались задеть меня, надеясь, что это поможет мне стать лучше. Каждое их слово и осуждающий взгляд лишь укрепляли стену, которую я возводил вокруг себя на протяжении многих лет. Они думали, что смогут сломить меня, пробить мою броню, но ошиблись. Я стал таким, каким они хотели видеть меня, – холодным, расчетливым и безжалостным. И в этом их заслуга.

– Повтори? – потребовал я у Теодора, подняв на него глаза.

– Я говорю, что ты похож на свою мать. Ты такой же безответственный и несерьезный во всем, – произнес Теодор так спокойно, так уверенно, будто просто констатировал факт.

Его слова, словно нож, вонзились мне в самое сердце, и внутри меня все сжалось. Мы все были на грани. Нервы натянулись, как струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. У каждого из нас были свои демоны, свои причины для срыва, но Теодор… Он перешел черту.

Я отшатнулся, будто его слова – не просто звуки, а физические удары. Локоть задел вазу с хризантемами, она упала и разбилась. Стекло рассыпалось, как звезды, упавшие с неба, – красиво и безнадежно.

– Все, успокоились! – вмешался кто-то из мужчин, но его голос был далек, как эхо из другого мира.

Мне было плевать.

– Да что ты вообще знаешь о том, как расти без матери?.. – вырвалось у меня хрипло, будто я кричал, хотя я даже не повышал тон.

Теодор, лукаво улыбнувшись, отвернулся. Он знает, что такое материнская любовь, знает, каково это, когда тебя обнимают, и что значит быть нужным и любимым. А я вот знаю только пустоту, которая осталась после нее. И которую я ношу в себе, как открытую рану, которую никто не может зашить.

– Ты думаешь, это смешно? – продолжал я, чувствуя, как гнев поднимается из глубины, как лава, готовая все сжечь на своем пути. – Ты думаешь, что твое замечание делает тебя крутым? Ты знаешь, каково это – каждый день видеть черты матери в зеркале и каждый день ненавидеть себя за то, что ты все больше становишься похож на нее, бросившую тебя, как ненужную вещь?

– Не делай драму, старина. Твой отец бы не оценил твоего стремления стать похожим на мать, которой было наплевать на своего же ребенка.

Я не смог сдержаться и ударил Теодора. Мой кулак с силой врезался ему в челюсть, и парень отлетел на стол. Послышались женский крик и звон разбитой посуды. Я задыхался, в ушах стучало: «Беги, беги, беги! Тебе здесь не место!» Финн и другие мужчины стали разнимать нас, но мы настолько сильно вцепились друг в друга, что не могли отступить.

– Хватит, Ганс! – громко крикнула София, и я остановился.

Руки сжимали воротничок рубашки Теодора. Из его носа текла тонкая струйка крови, а в глазах мерцала насмешка, будто он хотел, чтобы я сорвался на глазах у всех. Что ж, ему это удалось.

Я отпустил Теодора и уселся на свой стул. София произнесла, едва сдерживая слезы:

– Я не позволю тебе, Ганс, превратить поминки Максимилиана в цирковое представление.

Во взглядах гостей читалось презрение. Я говорил Марии-Луизе, что буду лишним, что мне не место в этом доме, рядом с этими людьми. И, кажется, я ошибся насчет того, что нерушимая граница моей стены дала трещину.

– Простите, – единственное, что я смог сказать, встав из-за стола.

– Ганс! – прозвучал за моей спиной голос Марии-Луизы, словно тонкая нить, пытающаяся удержать меня.

Но я не обернулся. Я шел вперед, шаг за шагом, к своей комнате, к тому, что осталось от меня в этом доме. Фотографии, кубки, пыльные воспоминания – все, что могло стать моим спасательным кругом в этом море равнодушия.

– Ганс, постой!

– Я говорил тебе, что буду здесь лишним, – вырвалось у меня хрипло и резко.

Я ворвался в комнату, словно ураган, сметающий все на своем пути. Мария-Луиза замерла на пороге, не решаясь переступить его. Ее глаза, полные печали, смотрели на меня, но я не мог остановиться. Я рылся в ящиках в поисках портфеля или чего-то, что могло бы стать вместилищем для моего прошлого.

– Ганс, мы все на грани, не злись…

Ее голос был мягким, как шелк, но я знал, что это лишь маска, прикрывающая усталость и раздражение. Как же не злиться? Я чужой здесь! Они терпели меня только из уважения к Максимилиану, и теперь, когда он ушел, я стал никем, пустым местом.

Я нашел старую спортивную сумку, потрепанную временем, и начал бросать в нее все, что попадалось под руку, – фотографии, кубки, мелочи, которые когда-то что-то значили для меня. Что-то с глухим стуком падало на паркет, что-то исчезало в сумке, словно поглощаемое бездной. Спиной я чувствовал взгляд сводной, тяжелый и печальный, будто она наблюдала, как я разрушаю последние мосты между нами.

Удивительно, как быстро все рушится, как легко превратить жизнь в хаос, когда ты больше не веришь в то, что что-то имеет значение.

– Теодор заслужил это, – снова донесся до меня ее голос, но на этот раз в нем была нотка отчаяния. – Ему не следовало давить на тебя.

– Ты пришла защищать его?

– Нет, – твердо ответила Лу и наконец-то перешагнула порог комнаты. – Я никого не защищаю, Ганс. Я просто хочу, чтобы…

Я обернулся и встретился с Лу взглядом. Чего она хочет от меня? Чтобы я остался? Чтобы терпел нападки со стороны тех, к кому до сегодняшнего дня я пытался хранить хоть капельку уважения?

– Чего ты хочешь?

– Чтобы все было как раньше…

– Не будет как раньше, Лу, ты это знаешь.

Сводная замолчала. Я не смог смотреть ей в глаза, потому что знал, что поддамся ей. Соглашусь не со всеми ее словами, но все равно уступлю ей. А я этого не хотел. С меня хватит быть грушей для битья и жилеткой для слез. Я продолжил собирать вещи как ни в чем не бывало.

– Ганс…

– Что еще, Лу?

Мой ответ был наполнен злостью, но я не специально. Мне правда сейчас было паршиво. Сил еще и на успокоение Лу мне бы не хватило. Она высасывала из меня радость, как дементор – из Гарри Поттера. А мне хотелось почувствовать себя счастливым, а не удрученным, пусть и на долю секунды.

– Просто знай, что я хотела бы стать твоим другом.

– Ты правда веришь в то, что говоришь?

Лу не совсем уверенно кивнула.

– Я понимаю, что сейчас не время…

– Сейчас ой как не время, Лу. Я зол! – фыркнул я в ответ и перешел к шкафу – там где-то были крутые бейсболки, и я хотел забрать их с собой.

– Подумай об этом, – проронила сводная, как бы давая понять, что она хочет разрушить стену между нами, перенести границы ненависти в прошлое, попробовать что-то новое.

Это меня пугало. Я остановился, обернулся, но Лу уже ушла, оставив меня одного.

Думаю, сегодня я тоже перегнул палку, чуть ли не оттолкнув Лу. Но как прежде уже не будет, мы повзрослели. Для чего Лу хочет сблизиться со мной? Что ей это даст? Ничего, только еще больший контроль надо мной.

* * *

Последняя молния сумки прозвенела с тихим приговором. Я замер на пороге, будто коридор внезапно стал пропастью. Сквозь приоткрытую дверь в комнату Лу просочился знакомый шлейф – жасмин, растерзанный горьковатым миндалем. Лу любит все напитки с миндалем, даже миндальное молоко, от которого меня воротит до сих пор. Не помню, как ноги переступили через порог. Будто невидимые нити впились в запястья и повели меня сквозь ароматный туман.

Комната дышала временем. Те же обои с выцветшими ромашками, где мы когда-то углем рисовали драконов, трещина на потолке, похожая на карту забытого королевства. Даже плюшевый лис у окна все так же подмигивал стеклянным глазом.

Я всегда питал слабость к Лу – подсознательно, конечно. Мирился с тем, что она моя сводная, моя малая, та, кого хочется защищать и для кого хочется быть примерным братом. Все это я прятал глубоко в сердце, и не дай бог Лу бы об этом узнала. Но я смирился. В том числе с тем, что я ей не нужен.

Я провел пальцами по комоду. Здесь, под слоем старых школьных тетрадей, мы когда-то прятали «секретные» записки.

Вдруг ладонь наткнулась на шероховатый уголок.

Список.

Бумага пахла ее духами. Буквы выстраивались, как муравьи в макабре. «Список дел, который я, Мария-Луиза, должна сделать до смерти».

Горло сжалось, будто кто-то запустил в него ледяную гальку. Пункты мелькали, как вспышки камеры: «сделать татуировку», «построить горку высотой с Эйфелеву башню»… А между пунктами… я! «Не забывать поздравлять», «подарить то, что он давно хотел»…

Каждое слово прожигало, превращаясь в дымчатые кольца памяти. Вот Лу, семилетняя, спит, прижав ко лбу «Хроники Нарнии», а я осторожно вынимаю книгу из цепких пальчиков. А вот она протягивает мне миндальное печенье с виноватой улыбкой: «Я знаю, ты ненавидишь миндаль, но вдруг…»

Рука дрожала, а лист бумаги напоминал шелестящий лист осеннего клена.

Шестнадцать упоминаний. Шестнадцать гвоздей в крышке гроба, в котором я похоронил надежду…

Внезапно за спиной скрипнула половица.

– Ганс?

Ее голос обжег сильнее, чем спирт – порезы. Обернувшись, я машинально прижал список к груди, будто пытаясь спрятать собственное сердце – глупый жест. Лу стояла в дверях, прикусив нижнюю губу. В ее глазах метались осколки страха, надежды, стыда и чего-то еще.

– Это… – начал я, но язык прилип к нёбу.

Вместо слов я протянул ей бумагу, будто это разряженный пистолет. Она не взяла ее. Глаза оттенка незрелой сливы вдруг наполнились блеском, который я помнил с тех самых ночей в шалаше, когда мы загадывали желания на падающие звезды и клялись найти волшебный шкаф.

– Ты прочитал пункт про примирение, – не спрашивала, а констатировала она. – Я не хотела, чтобы ты его увидел… ну… список.

Пальцы Лу сжали ткань черного платья так, что побелели костяшки.

– Но оставила его на самом видном месте, зная, что я его увижу, ведь так?

Лу промолчала. Ее губы дрогнули, будто ловя невидимую нить между нами – ту самую, которая когда-то связывала наши пальцы в детской клятве. Сейчас на миг она стала похожа на ту девчонку из шалаша на заднем дворе – растрепанную, упрямую, вечно жующую миндальные конфеты, которые она носила в кармане пижамы.

– Мне было страшно, – выдохнула она наконец. – Как будто, если я скажу это вслух, ты исчезнешь. Как тогда, когда собрал вещи и ушел из дома.

Сердце упало куда-то в пятки. Я сделал шаг, и пол скрипнул, словно предупреждая о чем-то. Дыхание Марии-Луизы смешалось с моим – сладковатый миндаль против горького кофе.

– Лу, мы…

Голос предательски сломался. Руки сами потянулись к ней, но движение вышло резким, будто я стремлюсь поймать падающую вазу. Ладонь шлепнулась ей на плечо, пальцы впились в тонкую ткань платья. Сумка с грохотом упала на пол. Сводная вздрогнула, но не отстранилась.

– Мы уже не дети, – прошептала она, и в этом «мы» прозвучало что-то опасное, как вспышка молнии за окном.

А потом все смешалось. Ее ладони уперлись мне в грудь – не отталкивая, а будто проверяя, настоящий ли я. Лоб коснулся моего подбородка. Запах жасмина ударил в виски, и я, споткнувшись о собственные разбитые мечты, прижал сводную к комоду. Старый лис упал с подоконника с глухим стуком, но мы уже не услышали этого, потому что губы Лу впились в мои.

Поцелуй возник сам собой, нежданно, как дождь посреди засухи. Ее губы оказались мягче, чем я представлял, и солонее, потому что по щеке Лу стекали слезы (или это были мои слезы?). Рука, все еще сжимавшая список, разжалась, и бумага медленно спланировала на пол, подхваченная сквозняком.

– Мы… Это неправильно, – пробормотал я, но она прикрыла мне рот пальцами, повторив жест из далекого прошлого, когда мы прятались в гардеробе, играя с отцом в прятки.

– Не сейчас, – сказала Лу, и в ее глазах горел тот самый фонарик из детского шалаша, пробивающий тьму. – Просто… не исчезай, Ганс.

Я не мог сообразить, что сейчас было. Почему я позволил слабости взять верх надо мной?

Я вышел из комнаты, прикусив губу до крови. Ее привкус – жасмин, соль и что-то металлическое – въелся в язык, как клеймо. Сумка с вещами била по колену на каждом шагу, словно пытаясь вернуть меня обратно.

В гостиной перешептывались родственники, обнявшиеся у портрета отца с лицом, застывшим в вечном упреке. Я прошел мимо, не поднимая глаз. Пусть думают, что я бегу от горя. Это даже правда.

Машина встретила меня ледяным сиденьем. Руки сами вцепились в руль, но ключ долго не попадал в зажигание – дрожали руки.

Я поднял взгляд на окно сводной. Лу стояла, прижав ладонь к стеклу. Я нажал на газ, и ее силуэт начал растворяться в рыжем отсвете заката.

Дорога домой превратилась в петлю из фонарей и черных пятен сомнений. Сводная сестра. Запрет. Эти слова стучали, как в таксометре. Но где-то между третьим поворотом и съездом на трассу всплыло другое – ее смех, когда я в десять лет упал с велосипеда, пытаясь впечатлить ее. «Ты же мой рыцарь, а рыцари не плачут!» – сказала она тогда, вытирая мне щеку подолом своего платья.

* * *

Всю ночь я проворочался в постели, как раненый зверь. Рассвет застал меня во время пробежки в парке, где мы когда-то ловили головастиков, ожидая отца после конференции. Туман висел над прудом, как забытые обещания. Легкие горели, но ее аромат не выветривался – миндаль въелся в кожу глубже татуировки.

В понедельник университетская парковка встретила ледяным ветром. Я заметил машину Лу сразу. Сегодня она почему-то приехала на старом зеленом «Фольксвагене», на бампере которого все еще красовалась наклейка с драконом из нашего детского шалаша, правда, уже потертая временем. И почему она ее не содрала?

Лу стояла у капота, кутаясь в плащ оттенка грозового неба. Сердце ушло в пятки, когда наши взгляды столкнулись. Я хотел отвести глаза, но сводная вовсю пялилась на меня.

Она чаще опаздывала в универ, чем приезжала заранее. Почему?..

Сидеть в тачке было бессмысленно, поэтому я взял ключи и портфель и вышел на улицу. Лу как будто ждала меня. Она встала ровно, словно подумала, что я подойду к ней. Что ж, мне в любом случае пришлось бы пройти мимо нее, поэтому я немного сбавил шаг, хотя не представлял, что я ей скажу.

– Привет, – поздоровалась она первой.

– Привет.

Я потрогал ключи в кармане, будто ища среди них тот, который откроет дверь в прошлую неделю. Внезапно Лу шагнула вперед, и весь мир исчез, осталась лишь дрожь ее ресниц. Ее рука метнулась к моему воротнику и поправила его с наигранной небрежностью.

– Теперь приличный вид.

Голос Лу сорвался на фальцет. Она пахла иначе, не миндалем, а чем-то острым, как осенний ветер. В глазах не осталось и следа от привычной колючей стены. Сейчас она смотрела на меня так, будто я тот самый фонарик из детского шалаша, внезапно оживший в кромешной тьме.

– Послушай, я… – начал я, и она втянула воздух, будто готовясь к удару.

– Поцелуй был лишним, – выпалила Лу, сжимая рукав плаща так, что побелели костяшки.

Ее зрачки расширились, как у кошки, поймавшей солнечный зайчик.

– Да, – кивнул я, хотя язык тут же вспомнил тепло ее губ.

– Случайность. Гормоны. Стресс, – сыпала она оправданиями, но нога невольно шагнула ко мне, сокращая дистанцию до опасной.

Она лгала. В ее взгляде читалось то же, что и в пункте пятом ее списка: «Перестать бояться». Рука сама потянулась к ее локтю, но я резко отдернул ее и поправил ремень портфеля.

– Забудем, – бросил я, чеканя каждую букву, словно забивая гвоздь в крышку гроба.

– Забудем, – эхом отозвалась Лу, но губы ее дрогнули, будто хотели сказать другое слово.

Я сделал шаг в сторону, и она резко вдохнула – порывисто, сдавленно. Я посмотрел на нее. Она стояла, сжимая в руках ключи, на которых болтался брелок с драконом, точь-в-точь с таким, как наклейка на ее машине.

– Ганс…

Мое имя прозвучало так, как будто треснуло стекло.

И тут на парковку с визгом въехала группа студентов и заполнила ее смехом и шумом. Лу отпрянула от меня, и ее лицо мгновенно приняло безразличное выражение.

– У меня лекция, – пробормотала она, швырнув в меня последний взгляд – смесь боли и надежды.

Я так и остался стоять на парковке, глядя, как Лу отдаляется все больше и больше.

Глава 4
Мария-Луиза

Университетский коридор гудел, как растревоженный улей. Я шла, уткнувшись в экран телефона. Как будто сообщения могут спасти от реальности…

Внутри лавой растекались переживание и осознание того, что мы поцеловались с Гансом. Почему? Что между нами произошло? Я не могла найти внятный ответ в своей голове и уж тем более – в глазах Ганса.

Когда завернула за угол, я остановилась и вздрогнула. Ганс стоял у аудитории 307, прислонившись к стене так же, как в пятнадцать лет прислонялся к косяку моей комнаты, когда просил помочь с алгеброй. Его пальцы нервно перебирали страницы конспекта – те же пальцы, что впивались мне в спину вчера. Я замерла, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. Ганс поднял взгляд, и мир сосредоточился на трещине на стене позади него, на капле пота на виске, на едва заметном шраме над бровью, оставшемся после нашей детской драки на заднем дворе. Ноги сами понесли меня к нему, хотя я больше всего хотела развернуться и убежать прочь, скрывая стыдливость. Ганс вел себя как обычно, отстраненно и сдержанно. Но теперь я видела в его взгляде нечто похожее на мольбу о помощи, отчего сердце внутри странно екало. Но этот взгляд… Сводный смотрел так, будто пытался прожечь во мне дыру.

– Ганс… – сорвалось с моих губ прежде, чем я успела подумать.

– Да?

Я не могла сказать ничего внятного, только мычала и запиналась. Слова не хотели выходить наружу, словно боялись, что меня осудят. Но кто? Ганс сам поцеловал меня (правда же?), я сама до сих пор испытывала необъяснимые чувства и к нему, и к себе, и ко всему миру. Что же тогда произошло?..

– Лу!

Финн появился словно из-под земли и обвил мою талию рукой. Его ладонь жгла кожу сквозь свитер.

– Ты же не забыла, что мы с тобой сегодня… – он не договорил – заметил, как я смотрю на Ганса. – О, братец присоединится? – фальшиво улыбнулся Финн, сжав мой бок так, что у меня сбилось дыхание. – Или вы опять играете в «сводные секретики»?

Ганс резко выпрямился. Конспекты рассыпались по полу, белые листы захлопали как раненые чайки.

– Тебя это не касается, – прорычал он.

Но Финн уже был на взводе.

– Финн, не надо… – пробормотала я, не спуская глаз с Ганса.

Он тоже злился, я знала это, и мне меньше всего хотелось, чтобы эта злость вылилась наружу.

Финн шагнул ближе, прижимая меня к себе.

– А что касается? То, как ты пялишься на Лу? Или то, что ты всегда был папиным разочарованием, а теперь еще и сестренку приста…

Ганс рванул вперед, как пружина, его кулак с глухим стуком врезался Финну в солнечное сплетение. Тот захрипел, отпустив меня, но уже через секунду кинулся на Ганса в ответ. Они сцепились, как голодные псы: Ганс – молча, с лицом, искаженным яростью, Финн – с хриплым смехом, будто это игра.

– Прекратите!

Крик вырвался у меня из горла сам и прозвучал хрипло и словно чужой. Я втиснулась между ними, ладони уперлись в грудь Ганса. Его сердце билось, как сумасшедшее.

– Вы оба идиоты!

Финн отступил, вытирая кровь с разбитой губы. Его взгляд скользнул по мне – он что-то осознал.

– Ты переживаешь за него? – фыркнул он, хотя в голосе звучала сталь. – Ну конечно, ведь он особенный, да?

Ганс вздрогнул, будто его ударили ножом. Это слово – «особенный» – отец всегда произносил с ядом, когда Ганс проигрывал школьные олимпиады. И теперь, когда это слово произносится в момент его гнева, Ганс может съехать с катушек. Финн это прекрасно понимал, а еще он знал, как довести Ганса. И Теодор знал.

И я знала, но не хотела, чтобы Ганс чувствовал себя ущемленным и чужим. Между нами треснула стена, и я хотела разобрать ее по кирпичикам, чтобы достучаться до него.

– Финн, хватит! – прошипела я.

Но было поздно.

– Особенный, потому что мамочка сдохла, когда ты…

Удар Ганса пришелся ему в челюсть. Финн повалился на пол, опрокинув урну с мусором. Ганс стоял над ним, трясясь, с окровавленными костяшками. В его глазах я увидела того мальчика, который в двенадцать лет разбил зеркало в приступе ярости после того, как отец назвал его никчемным.

– Ганс, остановись!

Я схватила его за руку. Его кожа горела. Он резко дернулся, вырвался… и вдруг его взгляд упал на мою шею. Там, под свитером, прятался кулон в виде дракона, парный к его.

В моем списке был пункт 14: «Выбросить символы прошлого». Не выполнено.

– Извини, – выдохнул он, собирая конспекты дрожащими пальцами.

Финн поднялся, сплевывая кровь.

– Schweinehund¹³, – проворчал он, но в его ухмылке появилась трещина. – Лу, пошли.

Я стояла, разрываясь между ними. Ганс уже уходил, сутулясь, будто нес на спине все наши невысказанные слова.

– Лу!

Финн дернул меня за локоть. Я застыла, посмотрев ему в глаза.

– Du hast spaß?¹⁴

– Was ist wie?¹⁵

Я прищурилась. Не могла понять, почему Финн решил, что может вот так на ровном месте взять и обидеть Ганса. Хотя где-то глубоко внутри себя я понимала, что ничем не отличалась от Финна до смерти отца Ганса.

– Warum hast du das getan?¹⁶

– Он это заслужил!

Я хотела влепить смачную пощечину Финну, но сдержалась. Вместо этого подавила в себе приступ тревоги и грусти и, выдохнув, сказала, не узнавая собственный голос:

– Иди без меня.

Я вырвалась из его объятий и пошла за Гансом. Но Финн не отступал. Он крепко схватил меня за запястье. Не знаю, что со мной произошло, но я с размаху все-таки дала ему пощечину.

– Du bist genauso schlecht wie Hans jetzt, Finn.¹⁷

Этими словами я выстроила между мной и Финном новую стену недоверия. Я даже сбилась со счета, сколько раз мы выстраивали эти стены, чтобы потом сломать их и вновь быть вместе. Но сейчас это ощущалось по-другому.

Не дожидаясь ответа, я пошла прочь, туда, куда ушел Ганс. Дошла – нет, добежала – до шкафчиков и, открыв свой, взяла учебник. На пол упала записка. Я быстро подняла ее, но руки дрожали, когда я зашуршала бумагой.

Среди формул по квантовой физике было выведено: «Прости». Внутри все съежилось от холодной дрожи. Это был почерк Ганса.

Я машинально потянулась за своим гребаным списком и вписала в самый низ две строчки: «Перестать врать Финну» и «Перестать врать себе».

* * *

Финн не звонил. Его молчание висело в доме тяжелее, чем запах старой плесени. Я сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела, как дождь выписывает на стекле узоры, похожие на ребра Ганса, которые я нащупала сквозь рубашку, когда он наклонился, чтобы поднять разлетевшиеся листки после драки. В горле застрял ком, не слезы, а нечто более острое, словно я проглотила осколок хрустальной вазы, которую мы с Гансом разбили в семь лет, играя в мяч.

Телефон завибрировал, заставив меня вздрогнуть. Лия. Ее имя светилось на экране, как маяк в кромешной тьме, но я боялась поднести трубку к уху – вдруг она услышит, как внутри меня все трещит по швам?

– Halo! – прорвал тишину ее голос, яркий, как вспышка фотоаппарата.

Я зажмурилась.

– Привет, – выдавила я, чувствуя, как ноготь впивается в ладонь.

Тишина на другом конце была красноречивее слов. Лия всегда знала, когда я пытаюсь казаться бодрее, чем есть.

– Ты как? – наконец спросила она, и в этом «как» прозвучало все: и университетская драка, и Финн, и Ганс, и тот поцелуй в воскресенье, о котором, казалось, уже шепчутся стены.

– Не знаю, – пропищала я.

Я встала с подоконника, плюхнулась на кровать и откинулась на подушки.

– Все сложно.

– Ганс подрался с Финном? – выстрелила Лия вопросом, как снайпер.

– Nein, – фыркнула я и вспомнила, как Ганс стоял в коридоре с окровавленными костяшками.

Его взгляд тогда был такой… будто я та самая ваза, которую он пытается склеить.

– Это Финн подрался с Гансом.

Лия переваривала информацию, щелкая жвачкой, – привычка, которая всегда меня раздражала.

– Из-за чего?

Воздух внезапно стал густым, как сироп. Я представила, как говорю правду: «Из-за того, что Финн назвал его особенным. Из-за того, что я не оттолкнула Ганса тогда. Потому что мы оба сломаны, как эти дурацкие кулоны-драконы, которые мы храним до сих пор». Но вместо этого выдохнула:

– Я не знаю.

В трубке послышался смех Теодора – звонкий, беззаботный, будто его мир крутится вокруг оси из конфет и розовых облаков.

– Не переживай, – шепотом произнесла Лия, – вы с Финном помиритесь.

Я прикрыла глаза, и под веками всплыл образ Финна, вытирающего кровь с губ. Его пальцы дрожали тогда, впервые за столько лет отношений.

– В который раз? – отозвалась я, подняв палец вверх и проводя по воображаемым узорам, которых не было на потолке.

За окном дождь сливал небо и землю в серую массу, похожую на мои мысли. Лия вздохнула так, будто ей пришлось тащиться через Альпы.

– Ну, вам же не привыкать.

Я горько рассмеялась. Наша с Финном «любовь» давно превратилась в безысходную цепочку: ссора – молчание – букет роз от него – извинения от меня за то, что «спровоцировала». Но теперь… Теперь между нами стоял Ганс. И его тень была длиннее, чем коридор в доме отца, где мы когда-то играли в прятки.

– Мне кажется, это конечная. Мы больше не сойдемся.

Голос мой, должно быть, прозвучал так, будто его вырезали из старой магнитофонной ленты. Лия засопела, и я представила, как она ежится на диване Теодора, укутанная в его гигантский свитер. Они – как два идеально подогнанных кусочка пазла. А я будто потеряла половину деталей где-то между поцелуем Ганса и этим проклятым списком дел.

– Лу, ты…

Лия запнулась, и я поняла: она хочет спросить о Гансе. О том, почему его имя теперь появляется в моих сообщениях чаще, чем имя парня. Но вместо этого она сказала:

– Выспись. Завтра все покажется проще.

* * *

После звонка Лии я еще долго лежала на кровати, стараясь отключить голову. Лишние мысли, как рой ос, лишь делали больнее.

– Завтра, – прошептала я.

Завтра мне предстоит сделать выбор, который изменит все: продолжать ломать себя ради Финна или… наконец-то прислушаться к своему израненному сердцу.

Внезапный свет от телефона разрезал темноту комнаты. Сообщение от Ганса:

Придурок, 20:51

Ты права. Это больше не повторится.

Я зажмурилась, представляя его, как он сейчас сидит на краю своей кровати, держа в дрожащих пальцах окровавленный платок, и набирает эти слова, которые, как он думает, принесут облегчение. Но разве можно что-то исправить несколькими предложениями, когда между нами столько недосказанного?

Тишина в комнате стояла густая, тягучая, как смола. Я лежала, уставившись в потолок, где трещины рисуют карту забытых миров: вот здесь, над кроватью, – извилистая река страхов, а там, у люстры, – горный хребет невысказанных слов. Лунный свет пробивался сквозь жалюзи, рассекая темноту на полосы – тюремная решетка для моих мыслей.

Список лежал на тумбочке. И не просто лежал, а смотрел. Бумага, помятая в десятках карманов, пожелтевшая от прикосновений, будто впитала весь мой пот, все слезы. Я вновь протянула к нему руку, и пальцы наткнулись на холодный край рамки с фото: нам с Гансом двенадцать лет, мы стоим у озера, оба в дурацких соломенных шляпах. Он держит лягушку, я корчу гримасу. Тогда мы еще смеялись. Тогда слово «сводные» не жгло язык, как раскаленный гвоздь.

– Трусиха, – прошептала я в темноту, перекатываясь на бок.

Простыня пахла порошком, которым мать стирает все вещи, – едким, чужим. Но свитер Ганса, который я когда-то у него стащила и который сейчас обнимала, источал другие запахи: древесный дым костра, который мы разводили прошлым летом, кисловатую ноту его пота, сладковатый шлейф дешевого одеколона «Тайфун», который он упорно покупает, хотя я тысячу раз говорила, что с ним он пахнет как типичный парень из Техаса, а я таких терпеть не могу.

Я натянула свитер через голову. Слишком большой, он съехал с плеча, обнажив шрам от ожога, – тот самый, который я получила, выхватив у Ганса чашку с кипятком, когда он в девятом классе варил кофе для моей мамы. Ткань грубая, колючая, но я вжалась в нее лицом, вдыхая запах до головокружения.

Список… Он зашелестел, когда я принялась разворачивать его дрожащими руками. Чернила пятого пункта расплылись от слез, упавших на него в воскресенье.

5. Хочу помириться с Гансом, ведь я всегда была сукой с ним.

– Ты не просто сука, – пробормотала я, проводя пальцем по буквам. – Ты лгунья. И трусиха.

Потому что я могла сказать ему все еще в тот вечер, когда мы сидели на крыльце плечом к плечу…

Я резко вскочила и рванула к окну, спотыкаясь о разбросанные книги. Ноги сами понесли меня. Хотелось распахнуть его, вдохнуть ночь, выбросить эту проклятую бумагу в черную пасть улицы. Пальцы сжали подоконник так, что побелели костяшки. Внизу, в луже под фонарем, отражалась луна – кривая, разбитая, как моя решимость.

– Нет, – выдохнула я, прижимая список к груди.

Бумага хрустела, словно смеясь.

Я включила настольную лампу. Тени заплясали на стене. Два профиля: один – мой, второй… его. Я щелкнула выключателем. Темнота вернулась, но теперь она была полна призраков. Вот Гансу четырнадцать, он бьет кулаком в стену после ссоры с отцом. Вот ему шестнадцать, он крадется ко мне в комнату с пакетом льда для моего распухшего глаза (я подралась с другой девчонкой в первый и единственный раз).

– Черт, черт, черт!

Я начала бить кулаком подушку. Перья взлетали, как снег в шаре-сувенире, который Ганс подарил мне на шестнадцатилетие.

– Чтобы ты всегда могла устроить бурю, когда захочешь, – сказал он тогда.

Идиот.

* * *

Проворочавшись, не в силах уснуть, я взяла телефон. Экран ослепил. Время – 03:47. В переписке с Гансом последнее сообщение: «Ты права. Это больше не повторится».

Я ткнула в ответное поле и набрала: «Почему ты всегда убегаешь?» Стерла.

«Я ненавижу тебя». Стерла.

«Останься». Палец замер над кнопкой отправки.

Телефон внезапно завибрировал, и сердце подпрыгнуло к горлу. Но это было всего лишь уведомление о разряде батареи.

– Трусиха, – снова прошипела я себе, швыряя телефон в угол, и он ударился о стену с глухим стуком.

Список. Я снова вернулась к нему. Начала перечитывать пункты, как заклинание:

3. Не забывать поздравлять Ганса с днем рождения.

А я «забыла» в прошлом году. Специально.

7. Если наладятся отношения, подарить Гансу то, что он давно хотел.

Он хотел книгу о звездах. Ту самую, с картами созвездий, которую мы рассматривали в детстве, прижавшись головами к холодному полу библиотеки. Я купила ее год назад. Она до сих пор лежала под кроватью в оберточной бумаге с единорогами – глупыми, розовыми, как наши невысказанные мечты.

13. Раскрыть всем тайну, что мы сводные.

Я боялась этого. Всегда. Боялась, что нас осудят, что я не найду объяснений тому, почему так произошло, что у меня появились чувства к Гансу. Не хотела, чтобы в меня тыкали пальцами, не хотела всеобщего внимания.

Слезы закапали на пункт 17: «Перестать врать себе». Чернила расплылись, и слово «врать» превратилось в синее пятно.

– Хватит! – вдруг произнесла я вслух, вскочив так резко, что закружилась голова. – Хватит.

Я взяла с полки блокнот – тот самый, в кожаном переплете, который Ганс подарил мне на последний день рождения. Мы еще отметили его молчанием за семейным столом. Вырвала страницу и написала с нажимом, царапая бумагу:

Новый список для Марии-Луизы, которая больше не боится:

Отдать книгу о звездах.

Извиниться за все захлопнутые двери.

Сказать Финну правду.

Перестать красть свитеры Ганса.

…

Ручка замерла. Пятый пункт нерешительно повис в воздухе. За окном пролетела сова – черный силуэт на фоне луны.

– Жить, – выдохнула я.

И записала:

5. Научиться дышать без ощущения, что грудь перетянута колючей проволокой.

Дальше я переписала из предыдущего списка то, что и вправду хотела бы сделать. То, что дорого моему сердцу.

Я легла, прижимая новый список к лицу. Бумага пахла надеждой. Глупой, хрупкой, но надеждой.

* * *

Я проснулась от того, что кто-то бьет молотком по моим вискам. Но это был не молоток, а просто пульс, яростный и тяжелый, будто сердце пыталось вырваться из грудной клетки. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как каждая клеточка моего тела кричит от боли. Трещины на потолке плыли перед глазами, складываясь в причудливые узоры, словно кто-то нарисовал карту всех моих ошибок, и теперь она смотрела на меня с укоризной.

– Черт… – хрипло вырвалось ругательство, словно я кричала всю ночь.

Может, и кричала – во сне, в тех самых кошмарах, которые преследовали меня последние месяцы.

Я с трудом села на кровати, и мир накренился, словно пьяный матрос после долгого плавания. В зеркале напротив отразилось мое лицо – бледное, опухшее, с синяками под глазами, будто меня избили. В каком-то смысле так и было. Просто кулаки были невидимыми. Хотя менее болезненными это удары не сделало.

Мой взгляд упал на порванный список, который я нашла на полу. «Список дел, который я, Мария-Луиза, должна сделать до смерти». Я подняла его дрожащими пальцами, разгладила ладонью, словно это карта сокровищ, а не список моих несостоявшихся обещаний самой себе.

– А я, похоже, уже умерла, – прошептала я и рассмеялась.

Смех получился горьким, превратился в надрывный кашель, который, казалось, хотел вытрясти из меня последние остатки души. Кофе. Мне срочно нужен был кофе.

Но, когда я открыла холодильник, там лежала только пустая коробка из-под пиццы и банка маринованных огурцов с прошлого года. Я хлопнула дверцей, и холодильник взвыл, словно обиделся на мое разочарование.

– Ладно, ладно… – пробормотала я и принялась натягивать первое, что попалось под руку, – черные джинсы, любимый свитер, подаренный Гансом (опять его свитер, черт возьми, но это единственная вещь, которой я очень сильно дорожила), и куртку, все еще хранящую запах дыма и прошлой зимы.

Словно призрак, я бродила по дому, который когда-то был полон жизни. Каждый предмет напоминал о том, что я потеряла: фотографии на полке, книги, которые мы читали вместе, чашка с трещиной, которую я так и не смогла выбросить. В голове крутились мысли о том, что нужно что-то менять, но сил на это не было. Я чувствовала себя как старая пластинка, которая заела на одном месте и снова и снова проигрывает одну и ту же больную мелодию.

Может быть, это и правда моя смерть, только не физическая, а духовная. Может быть, я действительно умерла внутри, когда впервые позволила невидимым кулакам побить себя. Но что-то внутри меня еще сопротивлялось. Что-то шептало, что нужно встать, выйти на улицу, начать жить заново. И хотя это было похоже на попытку сдвинуть гору голыми руками, я знала, что должна попытаться.

На улице стало холоднее. Мотор заурчал со второго поворота ключа, словно недовольный ранним подъемом, коснувшимся и его. Выруливая на пустынные улицы, я наблюдала, как город медленно пробуждается, а свет фонарей причудливо переплетается с первыми лучами рассвета, рождая унылое грязно-желтое марево. Я ехала нарочито медленно, будто резкое нажатие на педаль газа могло заставить меня рассыпаться на мельчайшие осколки. В голове царил сумбур из разрозненных мыслей, словно кто-то перемешал колоду карт с моими воспоминаниями.

Ганс. Его холодное сообщение «Это больше не повторится». Список. Пункт 17: «Перестать врать себе».

Я свернула на старую дорогу, где движение было редким. Здесь все дышало запустением: разбитые тротуары, покосившиеся заборы, заброшенная колонка с оторванным краном, словно памятник чьему-то забытому прошлому.

И тут я увидела его. Ганс стоял возле этой заброшенной дороги, словно ждал меня. А рядом с ним стояли два подозрительных типа. Но мои глаза были прикованы к сводному. Его фигура была словно вырезана из тени, а лицо выражало ту же пустоту, какую я недавно видела в глазах Финна. В этот момент я поняла, что все мои попытки убежать, спрятаться, солгать были напрасны. И теперь я должна была посмотреть правде в глаза, как бы больно это ни было. Потому что пункт 17 моего списка больше не был просто словами на бумаге. Он стал моим приговором и шансом на спасение одновременно.

Ганс стоял у колонки и курил, зажав сигарету в зубах. Парней, стоящих рядом с ним, я никогда не видела в универе. Один был лысый, с татуировкой змеи на шее, второй – тощий, в косухе, с лицом, будто высеченным из камня. Они о чем-то спорили, а потом Ганс что-то резко сказал, и лысый засмеялся, хотя и недобро.

Я резко нажала на тормоз. Машина дернулась, колеса взвизгнули. Я не планировала останавливаться, но ноги уже вынесли меня из машины, прежде чем мозг успел запротестовать.

– Ганс!

Он обернулся. Его лицо сначала выразило удивление, потом – раздражение.

– Лу? Ты что здесь делаешь?

– Я могла бы спросить тебя о том же.

Я подошла к нему, ощущая, как земля буквально уходит из-под ног. Двое парней смотрели на меня как на диковинку.

– Дела, – буркнул Ганс, отводя взгляд.

– Какие дела? – Я посмотрела на лысого. – Вы кто вообще?

Тот ухмыльнулся, показывая золотой зуб.

– Друзья твоего… парня.

Слово «парня» он произнес с такой язвительностью, что у меня сжались кулаки. Я повернулась к сводному.

– Ганс, ты в курсе, что тебя хотят отчислить?

Лысый засмеялся.

– О, серьезно? Ну, тогда нам точно пора, – он хлопнул Ганса по плечу. – Без обид, братан!

Они сели в ржавую машину, и та, словно древний зверь, заурчала, выпуская клубы сизого дыма. Мотор натужно взвыл, колеса заскрежетали по асфальту, и они уехали, оставив после себя лишь запах горелой резины и тишину. Эта тишина опустилась на нас как тяжелое одеяло. Она давила на виски, звенела в ушах, делала каждый вдох тяжелее предыдущего.

Ганс затянулся, и дым от его сигареты поднялся в небо причудливыми кольцами – словно маленькие призраки наших проблем улетали прочь. Его профиль был напряжен, желчный свет раннего утра придавал коже землистый оттенок.

– Ну и зачем ты это сделала?

Его голос прозвучал глухо, почти безэмоционально, но я услышала в нем затаенную ярость.

– Что?

Мой голос дрогнул, предательски выдавая волнение. Каждое слово Ганса падало как камень в воду, создавая круги напряжения между нами.

– Ты опять влезла.

– Потому что ты…

Я сглотнула ком в горле. Страх и тревога скрутили внутренности в тугой узел.

– Ты что, опять связался с какими-то отбросами? – вырвался сам собой вопрос, острый и болезненный, как осколок стекла.

В этот момент я увидела в его глазах что-то новое, нечто темное и холодное, чего раньше там не было. Это был взгляд человека, который был уже не тем, кого я знала, и эта мысль пронзила меня, как удар молнии. Воздух между нами наэлектризовался, как перед грозой. Каждая клеточка моего тела кричала от тревоги, а пульс отбивал бешеный ритм в висках. Что-то в этой сцене было неправильным, опасным, как будто мы стояли на краю пропасти и один неверный шаг мог сбросить нас в бездну.

– Ага, так и есть, – фыркнул он, и в его голосе я услышала столько презрения, что оно могло бы разрезать воздух. – Лу, великий судья, решающий, кто отброс, а кто нет!

– Ганс!

– Что?! – Он резко бросил окурок и с такой силой раздавил его ботинком, будто хотел стереть весь мир в порошок. – Ты приехала, вломилась, спугнула их, а теперь что? Ты довольна?

Каждое его слово било меня, как пощечина. Я старалась говорить ровно, но внутри все клокотало от беспокойства.

– Ты хочешь, чтобы тебя выгнали?

– А тебе какая разница?! – взорвал утреннюю тишину его крик, и он эхом отразился от пустых стен заброшенной колонки. – Ты сама не можешь выполнить ни одного пункта из своего списка! Даже татуировку сделать, черт возьми! А хочешь командовать мною, как мама!

В его словах была такая боль, такая горечь, что у меня перехватило дыхание. Я замерла. Мои руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

– Что?.. – едва слышно прозвучал мой вопрос, хотя внутри бушевал ураган.

– Что слышала! – Он злобно ухмыльнулся, и эта ухмылка была острее любого ножа. – Весь твой список – это просто детские фантазии. Ты даже на тату не решишься, а лезешь в мою жизнь!

Он будто ударил меня в солнечное сплетение. Что-то во мне щелкнуло, лопнула последняя струна, удерживавшая меня на плаву. Изнутри поднялась волна ярости, смешанной с отчаянием и вызовом.

– Хочешь поспорить?

– О чем?

Его удивление было почти комичным, если бы ситуация не была такой серьезной.

– Что я прямо сейчас сделаю татуировку.

Он рассмеялся, но в его смехе я услышала нотки неуверенности.

– Ты? Серьезно?!

– Да.

Его скептицизм резал меня, словно бритва. Я сжала кулаки, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах.

– Лу… – начал говорить он, но я перебила его, подняв подбородок так высоко, как только могла.

– Боишься проиграть?

Его глаза сузились, превратились в две щелочки, из которых, казалось, вот-вот полыхнет пламя.

– Ладно, поехали.

Согласие прозвучало как приговор, но теперь это была моя игра, и я была готова играть до конца.

Глава 5
Ганс

Я не мог поверить своим ушам, когда Лу заявила, что хочет сделать татуировку. Ее кожа – идеальная, гладкая и нежная, словно шелк. Испортить ее навсегда чертовыми чернилами? Да она с ума сошла! Я нервно барабанил пальцами по рулю, следуя за ней. Внутри все кипело. Как она вообще до такого додумалась? Эти чернила въедаются в кожу, и ничто их потом не уберет. Поворот за поворотом, я неотрывно следил за ее машиной. Мысли в голове крутились как бешеные. Может, она просто пошутила?.. Нет, Лу не из тех, кто шутит такими вещами.

Она припарковалась у какого-то сомнительного тату-салона – у первой попавшейся забегаловки! Я тяжело вздохнул и припарковался рядом. Выйдя первым из тачки и громко хлопнув дверью, я подошел к машине Лу. Сводная волновалась. Она сильно сжала руль.

– Идем?

Я старался не раздувать пламя сомнений, хотя в глубине души понимал: если Лу передумает, я приму это без упреков. Она всегда сторонилась татуировок, хотя я замечал, как загораются ее глаза при виде парней с наколками. Когда Теодор сделал себе тату, Лу буквально пожирала его взглядом. Но сама она не решалась нарушить безупречную чистоту своей кожи.

– Идем, – решительно произнесла Лу, распахивая дверцу машины и шагая навстречу неизвестности.

Когда мы вошли в тату-салон, нас сразу окутал уютный аромат свежесваренного кофе. Лу застыла в дверях, словно наткнувшись на невидимую стену. Ее взгляд скользил по стенам, где в художественном беспорядке были развешаны эскизы и фотографии работ (довольно устрашающие, надо признать). Я видел, как она старается скрыть свою нерешительность, как напряжено ее тело. В такие моменты ее упрямство, которое я так любил, словно застывало, превращаясь в хрупкий лед. Подойдя к ней почти вплотную, я почувствовал, как учащенно бьется ее сердце.

– Если ты передумаешь… – прошептал я ей на ухо, пытаясь уловить малейшее колебание в ее реакции.

– Нет, – резко дернула головой Лу. – Я все решила.

В этот момент я не мог не улыбнуться. Ее несгибаемая воля, ее способность идти до конца, даже когда страх пытается взять верх, – это именно то, что делает Лу особенной. Даже если сомнения терзают ее душу, я знаю, что смелость ее не подведет. Она справится, и это будет еще одна ее победа над собой.

Девушка-менеджер, вся в татуировках, словно сошедшая с обложки модного журнала, подошла к нам. Ее дреды покачивались в причудливом ритме при каждом движении.

– Приветствую! Хотите татуировку или прокол?

Ее голос оказался мягким, но уверенным. Лу расправила плечи и ответила:

– Татуировку… Я хочу татуировку.

В этот момент я слегка улыбнулся – решительность Лу была заразительной. Менеджер, заметив ее настрой, улыбнулась и подмигнула:

– Первую в своей жизни?

– Да, – ответила Лу, и в ее голосе проскользнула едва заметная дрожь.

– Вы записаны?

– Нет, это спонтанное решение.

Лу застыла у стойки, как на экзамене. Ее тонкие пальцы нервно теребили край серого свитера, того самого, с маленькой дырочкой на локте, который я якобы «забыл» в ее комнате три месяца назад. Я хотел было спросить, почему она до сих пор не выкинула его, но я подавил этот порыв. Пусть носит. Мне нравится видеть его на ней.

По ту сторону стойки менеджер с длинными, покрытыми ярким лаком ногтями лениво перелистывала страницы журнала записей, громко чавкая розовой жвачкой. Каждый шелест бумаги заставлял Лу вздрагивать, словно она натянутая тетива, готовая вот-вот сорваться.

Я же вольготно раскинулся в кожаном кресле, которое недовольно постанывало под моим весом, словно укоряя за излишнюю беспечность.

– Расслабься, – небрежно бросил я, растягивая слова. – Если что, скажешь, что у тебя аллергия на чернила… Или на риск, – добавил я с ухмылкой.

Она резко обернулась, и ее глаза полыхнули ледяным пламенем, превратившись в два отточенных лезвия.

– Заткнись, – процедила Лу сквозь зубы.

В ее голосе не было привычной злости, только предательская дрожь, которую она так отчаянно пыталась скрыть. Этот дрожащий оттенок я помню слишком хорошо. Так она говорила в детстве, когда мы вместе забирались на крышу старого сарая, а ее охватывал страх высоты. «Не смотри вниз, Ганс», – шептала она тогда, вцепившись в мою рубашку мертвой хваткой.

Менеджер с грохотом захлопнула журнал, словно желая привлечь внимание всех присутствующих.

– Мастер освободится через пару минут. Хотите посмотреть эскизы? – неестественно бодро произнесла она.

Лу кивнула так поспешно, будто каждое мгновение промедления могло выдать ее волнение. Я поднялся и лениво потянулся.

– Давай, героиня, выбирай шедевр. – Я нарочито небрежно ткнул пальцем в альбом с драконами. – Этот – как у тебя на кулоне, смотри.

Она фыркнула, но ее взгляд задержался именно на этом эскизе.

– Не надо читать мои мысли, – буркнула Лу, но в ее голосе проскользнула улыбка.

– Да ты для меня как открытая книга! – усмехнулся я, поймав ее отражение в зеркале на стене.

В этом отражении мы казались совершенно разными: она – собранная, с поджатыми губами, и я – в рваной куртке, с начинающим желтеть синяком на скуле. Странная пара. Словно из разных миров, но почему-то все еще вместе.

Ее рука, потянувшаяся за стаканом воды, предательски дрогнула. Вода, словно живая, взбунтовалась, брызнула во все стороны и оставила на альбоме темное пятно, похожее на след от птичьего крыла.

– Черт! – сдавленно вырвалось у нее.

Я машинально схватил салфетку и начал вытирать разводы.

– Ну вот, теперь твой дракон плавает, – попытался пошутить я.

– Перестань!

Она резко выдернула салфетку из моих рук, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись – холодные, дрожащие, словно два испуганных мотылька. Между нами повисла тишина – осязаемая, густая, как застывающее машинное масло. Где-то за спиной монотонно жужжала тату-машинка, словно назойливая осенняя муха. Лу закрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от всего мира и собраться с силами.

– Помнишь, как мы с тобой красили забор? – неожиданно даже для себя спросил я.

Она нахмурилась, не понимая, к чему я клоню.

– При чем тут…

– Ты тогда так боялась испачкаться, что простояла целый час, выбирая кисть. А потом все равно села в ведро с краской.

Я улыбнулся, вспоминая тот день. Губы Лу тоже дрогнули – почти улыбка. Почти! Но я видел, как в ее глазах мелькнуло что-то теплое, живое, словно луч солнца пробился сквозь грозовые тучи.

– И ты меня потом отмывал бензином, – прошептала она, мысленно вернувшись в прошлое.

– А ты орала, что я садист, – усмехнулся я.

Мы погрузились в молчание. Тату-машинка отбивала ритм, похожий на размеренное, успокаивающее биение сердца.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она, не поднимая глаз, словно боялась встретиться со мной взглядом.

– Что?

– Поддерживаешь эту… дурацкую идею.

В ее голосе проскользнула горечь. Я вернулся в кресло. Холодная кожа неприятно прилипла к обнаженным предплечьям.

– Потому что ты впервые за десять лет делаешь то, что сама себе запрещала, – ответил я тихо, но твердо. – Нарушаешь свои же границы дозволенного.

Лу резко обернулась, и ее глаза расширились, будто я внезапно сорвал с нее тщательно наложенную маску.

– Это… – начала она, но слова застряли у нее в горле.

Мы знали друг друга наизусть. И это больше всего пугало.

– Готовы?

Мастер появился из-за занавески, словно фокусник из своего цилиндра. Его руки были сплошь покрыты татуировками – целая галерея мрачных шедевров: черепа с оскаленными зубами, готические розы, витиеватые надписи на неведомых мне языках. Лу подскочила так резко, будто ее ударило током.

– Да! Я… то есть мы…

Я мягко подтолкнул ее к занавеске.

– По коням! Твой дракон ждет.

Она сделала неуверенный шаг вперед, но тут же обернулась, словно притянутая невидимой нитью.

– Ты останешься?

Вопрос прозвучал тихо, почти безнадежно. Не «зайдешь со мной», не «побудешь рядом», а именно «останешься». Как тогда, в двенадцать лет, когда Лу разбила колени, катаясь на роликах. Она просила меня не уходить, пока ей накладывают повязки. Как будто это простое слово несет в себе всю тяжесть ее страхов и сомнений, всю потребность в поддержке, которую она редко показывает.

– Куда я денусь, – хмыкнул я. – Мне же нужно проследить, чтобы ты не сбежала.

Я крепко сжал ее пальцы, стараясь передать хоть немного своей уверенности, когда игла впервые впилась в ее кожу. Ее ладонь была холодной и влажной, словно запотевшее стекло бутылки в жаркий день. Лу резко втянула воздух – не от боли, а от страха, что что-то пойдет не так. Она всегда была такой: сначала прыгнет в омут с головой, а потом дрожит от мысли, что вода окажется ледяной. Я наклонился к ее уху, чтобы перекрыть монотонное жужжание тату-машинки.

– Ну что, принцесса? Еще не поздно передумать. Можешь сказать, что у тебя астма.

– Заткнись! – прошипела она сквозь сжатые зубы, но ее пальцы вцепились в мои так отчаянно, будто я единственный якорь в этом жужжащем аду.

Мастер, здоровяк с густой бородой, достающей до середины груди, усмехнулся, не отрываясь от работы. Его руки двигались с удивительной уверенностью, словно он рисовал не на живой коже, а на художественном холсте. Лу не отрывала взгляд от процесса, гипнотизируя иглу, вырисовывающую контуры ее дракона. А я смотрел на нее. На то, как она кусает губу, сдерживая рвущийся наружу крик, как мурашки бегут по ее шее, когда игла касается особенно чувствительных мест. Каждый ее вздох, каждое едва заметное вздрагивание отдавались во мне.

– А дракон-то нервный, – проворчал мастер, уловив очередную дрожь.

– Это он еще ее настоящего характера не видел, – буркнул я в ответ, и Лу тут же толкнула меня коленом, словно возражая, что она может быть сильной и непоколебимой.

* * *

Через час на ее коже расцвел маленький дракончик с изящно изогнутым хвостом. Лу рассматривала его в зеркале, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, но я видел, как ее глаза сияют, как у ребенка, нашедшего настоящий клад. В этом сиянии было нечто большее, чем простая радость от первой татуировки. Это было освобождение от оков, которые она сама себе создала.

Мы вышли на улицу, и я закурил, щурясь от яркого солнца, бьющего прямо в глаза.

– Ну, поздравляю! Теперь ты официально бунтарка.

Лу машинально поправила воротник, щурясь, словно пыталась скрыть что-то глубоко личное.

– Прям как ты? – вдруг спросила она, не глядя мне в глаза.

– Прям как я, – сухо ответил я.

– Ты же говорил, что это глупость.

Она была права. Я часто говорил Лу, что делать тату на ее гладкой коже глупо. Что это не переводной рисунок, который смоется, если чуть потереть его губкой. Это рисунок, который останется с тобой навсегда, как шрам на душе.

Лу ждала моего ответа, а я не мог подобрать правильные слова. Только смотрел на нее и чувствовал себя полным придурком. Я с силой затушил окурок и выбросил его в ближайшую урну.

– Так и есть. Но, раз уж ты начала…

Я развернулся и направился обратно в тату-салон. Лу последовала за мной. Ее шаги были неуверенными, как будто она испугалась того, что я задумал.

– Ты чего? – спросила она, когда я остановился у стойки.

– Хочу сделать такого же, – фыркнул я в ответ, стараясь, чтобы мои слова звучали небрежно. – Чисто по приколу.

Лу застыла на месте, ее глаза расширились от удивления.

– Ты серьезно?

– Я хоть раз не был серьезен в своих намерениях? – ответил я, тщательно скрывая волнение под маской сарказма.

Взгляд Лу будто кричал, что я полный придурок. Так оно и было, но мне резко захотелось сделать такую же татуировку, чтобы сводная не чувствовала себя одинокой в своем бунтарском порыве. На мне уже были татуировки – на груди, на предплечье, на талии, около запястья, – поэтому еще одна татуировка не помешала бы.

– Ты шутишь, да? – спросила она, шмыгнув за мной за шторку мастера.

– Ни капельки, – с видимым спокойствием ответил я.

Она стояла рядом, скрестив руки, пока игла впивалась в мою кожу. И, когда я непроизвольно дернулся от боли, ее пальцы легли мне на плечо – легкие, как прикосновение крыла мотылька.

– Я думала, ты не боишься боли, – произнесла она, но в ее голосе не было насмешки.

– Не боюсь, – фыркнул я в ответ, ловя ее отражение в зеркале.

Сводная улыбнулась уголками губ. Едва заметно, но улыбнулась.

* * *

Когда мастер закончил свою работу, мы вышли на улицу. Солнце, наконец-то пробившееся сквозь хмурые тучи, освещало наши новые татуировки.

– Теперь ты еще и официально прогульщица, – усмехнулся я, доставая сигарету из пачки.

Зажав ее между пальцами, я чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. Никотин наполнил легкие. Лу бросила на меня косой взгляд, ее губы скривились в недовольной гримасе.

– Ты слишком много куришь, прямо как паровоз, – заметила она, но не стала развивать тему.

Вместо этого она отвернулась и устремила взгляд вдаль, словно ища ответы на свои вопросы в бесконечной городской суете. Краем глаза я заметил, как она машинально потирает место на руке, где теперь красуется ее новая татуировка. Этот жест показался мне признаком сомнения, будто она уже начала сожалеть о своем поступке.

– Wohin geht's als nächstes?¹⁸ – внезапно спросила она тихо и неуверенно, повернувшись ко мне.

Я пожал плечами, чтобы скрыть свое беспокойство.

– На пары? – непринужденно предложил я. – Oder wir gehen ins Café und essen was Gutes.¹⁹

Лу промолчала, явно не желая принимать решение. Она остановилась, глядя на меня с каким-то странным выражением лица, словно пыталась прочесть мои мысли. Возможно, я неправильно истолковал ее действия и жесты, но мне хотелось верить, что я ошибаюсь.

– Ich möchte nicht zur Universität gehen,²⁰ – наконец едва слышно произнесла она.

Моя рука непроизвольно потянулась к ее плечу, но я вовремя остановил себя, сжал и опустил кулаки. Этот жест был лишним, мне не хотелось пугать Лу своим напором.

– Wollen Sie dann ins Café gehen?²¹

Я затушил и выбросил в урну окурок, и мы сели по машинам. Я наблюдал, как Лу аккуратно укладывает свою сумку на сиденье, как ее пальцы задумчиво скользят по кожаной обивке. В каждом ее движении чувствовалась некая задумчивость, словно она пыталась осмыслить произошедшее. Я не мог отвести от нее глаз.

Мне показалось, что за столь долгое время мы впервые начали сближаться. Это ощущение было настолько новым и непривычным, что от него кружилась голова. Сердце билось быстро-быстро, и я чувствовал, что внутри меня что-то меняется.

Рука сама сжала руль. Нет, я не злился. Точнее, злился, но не на Лу, а на себя. Злился на то, что так долго не мог найти к ней подход, что мы упустили столько времени, играя в ненависть и отчуждение. Теперь это время казалось безвозвратно потерянным, и я остро ощущал его нехватку.

Лу выехала первой, я медленно последовал за ней, внимательно наблюдая за ее машиной. Мне было интересно, бросает ли она беглые взгляды в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, не рвану ли я с места и не уеду ли в другую сторону.

О чем она сейчас думает? Больно ли ей от только что сделанной татуировки, которая, возможно, представляется ей самой большой глупостью в жизни? Я пытался представить, какие мысли роятся в ее голове. Лу всегда была такой решительной и независимой, что казалось, будто она не боится ничего и никого. Но сейчас, после того как она сделала этот шаг, нарушив свои собственные правила, я видел в ее глазах тень сомнения. Возможно, она сожалела о своем поступке или, наоборот, гордилась им. А может быть, она просто пыталась понять, что это значит для нее и для нас. Я знал, что Лу не любит показывать слабость, поэтому ее молчание и задумчивость говорили о многом.

Наконец мы доехали и вышли из машин. Воздух впился в кожу лезвиями осени, но Лу словно не замечала холода. Я поймал себя на мысли, что смотрю на нее слишком пристально, и ускорил шаг, чтобы догнать.

– Ты хоть представляешь, как будешь объяснять это матери? – спросил я, указывая на ее татуировку.

Она повернулась, и ветер подхватил и запутал ее волосы.

– Dies kann als vorübergehendes Tattoo bezeichnet werden. Ich habe es einfach mit einem Marker gezeichnet,²² – ответила она, пожимая плечами.

– Ага, и она поверит, – фыркнул я, распахивая дверь кафе.

Тепло и аромат свежей выпечки окутали нас, как уютный плед.

– Она же в прошлый раз устроила истерику из-за твоего пирсинга в носу.

– Erinnerst du dich?²³ – удивилась Лу, скидывая куртку.

– Помню, как ты ревела в саду, потому что он застрял в свитере, – ответил я с легкой усмешкой.

– Uh, Sie haben mich wie verrückt ausgelacht.²⁴

– Ну, может, чуть-чуть, – признал я, тщательно скрывая улыбку.

Мы сели у окна. Свет падал на лицо Лу, подчеркивая ее веснушки. Она всегда ненавидела их, а я, наоборот, считал, что они похожи на созвездия или тайные узоры, которые можно разгадывать часами.

Официантка принесла меню, и Лу уткнулась в него, как в учебник по квантовой физике.

– Тут даже картинок нет, – проворчала она, нахмурившись.

– Гений, составлявший меню, явно не страдает излишней фантазией, – заметил я, выхватывая листок у нее из рук. – Бери горячий шоколад с маршмеллоу.

– Du hasst Süßigkeiten…²⁵

– А ты любишь, – ответил я, подмигнув ей.

Она закатила глаза, но уголки ее губ едва заметно дрогнули.

Когда официантка, принеся заказ, отошла от нашего столика, Лу осторожно потрогала свою татуировку, словно проверяя, на месте ли дракон.

– Почему именно дракон? Почему не что-то более безобидное, например, веточка дерева? – спросил я, разминая затекшую руку.

Свежая татуировка ныла, напоминая о пальцах Лу, которые впивались в мою ладонь в салоне.

– Это, может, и глупо признать, но… – она выдержала паузу, глядя в окно, – я до сих пор люблю драконов. Мне они кажутся такими воинственными…

– Поэтично, – усмехнулся я, хотя внутри что-то екнуло. – И когда же практичная и рассудительная Мария-Луиза превратилась в мечтательницу о драконах?

Она облокотилась о стол.

– Не преувеличивай. Вспомни сам, как ты строил из себя поэта, написав стих про звезды и ржавые заборы.

Я чуть не поперхнулся кофе.

– Ты читала мои черновики?!

– Они валялись под диваном. Ты вечно все теряешь.

– Это было в четырнадцать лет, Лу!

– Ага, но все равно они лучше, чем твои нынешние опусы.

Она ухмыльнулась, и я понял – она провоцирует меня. Как всегда. Но сегодня мне вдруг захотелось поиграть по ее правилам. Я тоже облокотился о стол.

– Ладно, Шекспир, почему тогда ты решилась на это? Не списком же это обусловлено.

Ее улыбка потухла, пальцы сомкнулись вокруг чашки, будто ища опору.

– Потому что…

Она замолчала, глядя на пенку в чашке. Ее взгляд стал задумчивым и немного печальным.

– Потому что я устала быть идеальной.

– Ты? Идеальная? – Я не смог удержаться от смеха, но он прозвучал немного натянуто. – Лу, ты в семь лет украла у отца виски и напоила соседского кота.

– И ты меня сдал!

Ее голос был полон возмущения, но в глазах мелькнули озорные искорки.

– Зато кот потом три дня спал на моей кровати, – пожал я плечами.

Сводная наконец рассмеялась, звонко и беззаботно, как в детстве. Этот смех был словно глоток свежего воздуха. Внезапно все вокруг стало проще: шум кофемашины, крики бариста… Даже моя татуировка перестала ныть.

Лу внезапно положила свою руку на мою. Ее пальцы были холодными и слегка дрожали.

– Знаешь, что меня раздражает? Что ты всегда знаешь, как вывести меня из себя.

Я перевернул ладонь и поймал ее пальцы в свои.

– Это взаимно. Помнишь, как ты разбила мою гитару?

Ее глаза сверкнули.

– Ты разрисовал мой дневник!

– А ты написала в нем, что я «тупой баран с лицом гориллы».

Щеки Лу порозовели от смущения.

– Это было в пятом классе!

– Зато честно, – усмехнулся я, чувствуя, как ее рука постепенно согревается в моей.

Она вдруг перегнулась через стол и так сильно приблизилась, что я смог разглядеть золотые искорки в ее зрачках.

– А если я скажу, что ты все еще баран? – игриво, но с ноткой вызова спросила она.

– Тогда я напомню, что ты до сих пор боишься темноты, – ответил я, стараясь сохранять серьезное выражение лица.

Она отпрянула, но ее пальцы продолжали крепко держать мою руку.

– Это нечестно, – возразила Лу, но в ее голосе не было злости, скорее легкая обида.

– Любовь – нечестная, Лу, – случайно сорвалось с моих губ, и между нами сразу повисло напряжение.

Мы замолчали, словно кто-то внезапно выключил звук вокруг нас. Ее взгляд упал на наши сплетенные руки, а затем медленно поднялся к моим глазам.

– Ганс… – прошептала она, и в этом простом имени прозвучало столько эмоций, что у меня перехватило дыхание.