Читать книгу: «Смута»

“Нет ничего труднее национальных характеристик. Они легко даются чужому и всегда отзываются вульгарностью для “своего”, имеющего хотя бы смутный опыт глубины и сложности национальной жизни.” Георгий Федотов

Самозванцы в России возникали тогда, когда появлялась нелегитимная власть. Так было при Борисе Годунове¹, который стал первым выборным царём. Несмотря на то, что “де юре” он был легитимен – его выбрал Земской собор (одним из ранних официальных источников по истории Земского собора 1598 г. является так называемое «Соборное определение об избрании царем Бориса Федоровича Годунова»), “де факто” он был “ненастоящим” царём для многих. Также было и при Екатерине Великой², захватившей власть благодаря государственному перевороту и насильственной смерти Петра III (Петр III Федорович (1728-1762) – император с 1761 года по 1762 год. Сын герцога Голштейн-Готторпского Карла Фридриха и цесаревны Анны Петровны (1708-1728), внук императора Петра I (1672-1725). До принятия православия носил имя Карл-Петр-Ульрих. Родоначальник Голштейн-Готторпской линии дома Романовых на российском престоле, правившей до 1917 года).

Некоторые историки полагают, что Смута³ в России началась чуть ли не с момента смерти Ивана Грозного⁴ в 1584 году (на троне остался недееспособный и бездетный Фёдор Иоаннович⁵), а затем развивалась поэтапно. Иные началом Смуты считают 1605 год после смерти Бориса Годунова. Скорее всего это пошло со дня смерти Царя Фёдора в январе 1598 года, поскольку пресеклась Рюрикова⁶ династия московских государей, но Романовы⁷ всё равно относили себя к Рюриковичам, что весьма условно, ибо родство Романовых и Ивана Грозного не кровное – “седьмая вода на киселе”. С подачи Патриарха Филарета⁸, Романовы сделали всё для того, чтобы переписать историю, начиная с правления Ивана Грозного. Современный историк Солодкин⁹ характеризует Смуту как Гражданскую войну. Даль¹⁰ же объясняет это понятие как “раздор между народом и властью”.

Платонов¹¹ полагает начало Великой Смуты сразу после смерти Грозного и делит её на три периода. Первый он назвал династическим, второй – социальным и третий – национальным. К первому периоду он относит время до царя Василия Шуйского¹² включительно. Второй период характеризует как междоусобную борьбу общественных классов и вмешательством иноземных правительств. Третий период – борьба московских людей с иноземцами до создания национального правительства с М. Ф. Романовым¹³ во главе.

Скрынников¹⁴ считает, что первая попытка русского общества преодолеть Смуту закончилась неудачей, поскольку народ не смог смириться с мыслью о выбранном царе, а русская родовая элита предала страну. Наш современник Боханов¹⁵ относит начало Смуты к концу правления Бориса Годунова, когда на западных окраинах страны появилась опасность в лице самозванца¹⁶, присвоившего себе имя сына царя Иоанна Грозного4 – Дмитрия¹⁷, и соглашается с Карамзиным¹⁸, что нелюбовь к Годунову, была вызвана национальным предательством русской родовой элиты. Боханов также считает, вызвана национальным предательством русской родовой элиты. Боханов также считает, возлагая основную вину на боярство, что свержение с престола законного правопреемника сына Бориса Годунова – Царя Фёдора Борисовича Годунова¹⁹ и убийство его и матери – Царицы Марии Григорьевны²⁰ послужили началом Смуты.

Великая Смута закончилась венчанием на царство молодого Михаила Романова. Наконец-то Романовы добились своего.

Гришка Отрепьев

Ещё при жизни Бориса Годунова1 с 1600 года в народе поползли слухи о том, что царевич Дмитрий18 жив. В Москве шептали про неведомого человека16, называвшего себя царевичем Димитрием. В Польше появился человек, выдавший себя за чудесно спасшегося царевича. Считается, что первым самозванцем был монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев16. Самозванца выпестовала польская шляхта и католическая Церковь. Дворянство мечтало вернуть земли, входящие состав Польши 100 лет тому назад, которые и были возвращены к моменту правления Годунова. Католикам было важно распространить католичество в Московии. Скрынников14, как и Погодин²¹ считает, что главную роль в создании Лжедмитрия I сыграли иезуиты.

Если эти слухи прежде и носились, то как-то неопределенно, то в начале 1604 г. в Москве уже достоверно знали, что человек, называющийся этим именем, появился в Польше. Бояре едва ли не с января 1604 года мечтали о воцарении Самозванца. В народе заговорили, что агенты Годунова промахнулись и в Угличе, зарезали подставного ребенка, а настоящий царевич жив и идет из Литвы добывать прародительский престол. Кем только не представляли Лжедмитрия, даже незаконнорожденным сыном князя Андрея Курбского²². Были и другие версии. Кто-то считал его итальянцем. Споры о том, кем был этот человек, не утихают по сей день. Власть твердила, что это был бывший холоп бояр Романовых7, беглый монах-расстрига Григорий Отрепьев. Но многие люди говорили, что Господь наконец-то услышал их молитвы и законный наследник Ивана Грозного возвращается на отеческий престол, чтобы покарать узурпатора и цареубийцу Бориса Годунова.

“В лета 7111 (1603) попущением божиим и наветом вражиим за грехи наша восташа некий юноша именем Гришка, роду детей боярских Отрепьевых, от града Галича и прииде в Костромской уезд, во обитель живоначальные Троицы на Железной Борок, ко Иякову святому. И в том манастыре постризается, и пребыша ту три лета. И оттоле иде к Москве в Чюдов манастырь. И ту пребываша и безмолвоваше года два, и дьяконского чину сподобляетца. И после того почал бражничать и многия грехи творить. И злего безчиния из манастыря выбили вон. И он опять прииде на свое обещание к Троице на Железной Борок и, побыв мало, прииде опять на Москву и нача бити челом патриарху Иеву²³, чтобы его пожаловал, велел ему быти у собя, книги писати. И патриарх Иев пожаловал, велел ему жити у собя, и в книгохранительницу ходити, и книги чести, и святых отец жития составляти, и почал его больма жаловати. И познаша его многие от вельмож: бояре и дворяне, и стольники, и чашники за ево книжное сказательство. И сказаше про него патриарх Иев всем властей: митропалитом и архиепискупом, и епискупом. И рече ему Варлам, митропалит ростовский: “Что, господине патриарх Иев, такова вора похваляешь: второй будет Арей еретик”. И не по многих днех познаша его еретичество, что во многие книги отческие плевел сеет. И изымаша его, и даша за пристава, и от приставов утече. И прииде к царице Марфе²⁴ в манастырь на Выксу с товарищем своим, с некоим старцом, в роздранных в худых ризах. А сказаша приставом, что пришли святому месту помолитца и к царице для милостыни. И добились того, что царица их к себе пустила. И неведамо каким вражиим наветом прельстил царицу и сказал ей воровство свое. И она ему дала крест злат с мощьми и с камением драгим сына своего благовернаго царевича Дмитрея Ивановича углецкого. И оттоле Гришка Рострига поиде в северские грады и попущением божиим, наветом вражиим, скиня с себя иноческий образ и оболкся в мирское одеяние, и нача мяса ясти и мъногия грехи творити”. [16]

Кем был в действительности самозванец, сейчас никто не знает. Некоторые считали его побочным отпрыском Стефана Батория²⁵, другие – уроженцем Западной Руси. Наиболее вероятным предположением было то, что он принадлежал к семье небогатого служилого рода Отрепьевых-Нелидовых. У галицкого боярского сына Богдана и его жены Варвары подрастал отрок Юрий. Существует версия, что он был побочным ребенком какого-то очень знатного и влиятельного человека. Но имя настоящего отца не было известно Юрию, поскольку хранителя этого секрета, Богдана Отрепьева, внезапно убил в Москве какой-то литовец. Юрий же, зная о своем положении в семье Отрепьевых, мог только строить предположения об истинных своих родителях. Мальчик с детства был обучен грамоте и обнаруживал хорошие умственные способности. Некоторое время он служил в доме бояр Романовых и у князя Бориса Черкасского. (Борис Камбулатович Черкасский (Хорошай-мурза, ум.25 апреля 1601) – кабардинский служилый князь, московский воевода, боярин (1592), сын великого князя-валия Кабарды Камбулата Идаровича Черкасского (ум. 1589)). https://ru.wikipedia.org/wiki/Черкасский,_Борис_Камбулатович), а затем принял монашество. Потом, под влиянием какой-то личной угрозы, Юрий исчез из Москвы и начал скитаться по монастырям. В 1595 году в Успенском монастыре города Хлынова он принял постриг с именем Григорий. Его странствия продолжались ещё несколько лет, пока он не осел в келье своего деда Замятни Отрепьева, постриженного к тому времени в Чудовом монастыре Московского Кремля.

Погодин, ссылаясь на “Церковную историю” Митрополита Платона, полагает, что Лжедмитрий – “засланный казачок”, мог быть и Отрепьевым “изъятым” из России в раннем возрасте. Он был доставлен в Польшу через Галицию, там воспитывался и обучился грамоте, а потом вновь внедрён в Россию. Некоторые историки отмечают, что он великолепно владел родным языком и не мог иметь западное воспитание. В принципе, если он был возвращён в Россию и, будучи русским по рождению, вполне мог хорошо владеть русским языком, тем более что много лет скитался по монастырям. Федосеев²⁶, ссылаясь на Бестужева-Рюмина²⁷, сообщил, что первые известия о самозванце получали с разных сторон: в Ивангороде было перехвачено письмо о предполагаемом походе на Москву, Семен Годунов²⁸, настигнутый казаками у Саратова, получил от них весть о Димитрии. Там его и заметил Патриарх Иов, оценивший грамотность и умение брата Григория составлять каноны чудотворцам. Патриарх стал брать его с собой в Боярскую думу и к царскому двору, где молодой монах мог ознакомиться с придворными порядками. Находясь при патриаршем дворе, Григорий пристрастился к астрологии, принимал у себя звездочётов и гадателей, которые и предсказали ему тридцатичетырехлетнее царствование на московском престоле. Слова их упали на подготовленную почву. Слыша о своем внешнем сходстве с царевичем Дмитрием и внимая предсказаниям гадателей, Григорий не смог сдержать распиравшего его честолюбия, что вскоре стало известно даже Борису Годунову, который распорядился отправить «чернокнижника» на Соловки. Спасаясь от ареста, Отрепьев сбежал в Новгород-Северский, а потом в Киев и Острог.

Несмотря на то, что об Отрепьеве существует не много достоверных данных, историки пришли к некоторому единому мнению. В Великий пост 1602 года, в самый разгар голода (Великий голод – массовый голод, охвативший большую часть европейской территории Русского царства во время правления Бориса Годунова и продолжавшийся с 1601 по 1603 годы. https://ru.wikipedia.org/wiki/Великий_голод_(1601—1603), уйдя через границу Речи Посполитой²⁹, Отрепьев появился монахом у князя Острожского³⁰. Осенью перебрался к протестанту пану Гойскому, где, работая на господской кухне для собственного пропитания, параллельно изучал латинский и польский языки, знакомился с учениями анабаптистов³¹. Весной 1603 года Отрепьев исчез. Исследователи предполагают, что Григорий ездил договариваться о совместных действиях с запорожскими казаками. В этой поездке он выучился верховой езде и превосходному владению оружием. Там он и заявил впервые о том, что на самом деле он – младший сын Ивана Грозного, царевич Дмитрий Иванович Угличский. С запорожскими казаками были близки паны Свирские и воевода города Остра Михаил Ратомский, который доложил о царевиче князю Адаму Вишневецкому³² – тот владел огромными землями, простирающимися до русской границы, и терпел всякие неудобства от неурегулированности пограничного вопроса. Здесь-то и началось восхождение новой звезды на политическом небосклоне Европы.

“И прииде из северских градов в Киев ко князю Адаму Вишневецкому, и ту у него стал пребывати, и сказался царевичем Дмитреем углецким, и крест с мощьми ему показал, и сказал вражием умышлением, как его бог ублюл на Углече, а в его место бутто убили попова сына. И князь Адам Вишневецкой поехал х королю в Литву и ево взял с собою. Король его распрашивал, и он ему сказал то же. И король ево вельми почтил и одарил, а воинских людей и казны не дал. И он, умысля, прельстил великого пана сердомирскаго воеводу Юрья Мнишка и назвал его себе отцом, и зговорил у него за дочерь женится, за девку панью Марину, и запись ему на себя дал своею рукою; а сердомирской ему на собя против запись дал, что ему дочь своя за него дать по греческому закону, как он будет на Московском государьстве. А по их закону в Литве женился и с нею жил немалое время. Да он же, Гришка Рострига, вражиим научением разболелся и лежал неделю, не ел. И призвал к себе попа и на духу сказал, что он прямой царевич Дмитрей. И с того времяни наипаче король его учал чтить и любить, и все паны. И стал ему сердомирской помогати казною, и он стал тою казною наймовать литовских людей воинских. И пришел в северьские городы и отписал х казаком, что он царевич Дмитрей углецкой, а в его место убили попова сына. И казаки к нему пришли, и он стал силен литовскими и рускими людьми. [16] Князь Адам через брата своего Константина³³, женатого на дочери Юрия, сандомирского воеводы, ввел его к этому пану. Лжедмитрий влюбился в дочь Мнишека – Марину³⁴. Юрий Мнишек³⁵ надеялся с помощью Отрепьева решить свои материальные проблемы. Молодых тайно обручили и Гришку ввели в свет. Отрепьева принимают в домах местной шляхты, какой-то московит опознает в нем царевича Дмитрия, что повышает его ставки. За помощь в овладении московским престолом и за «руку» Марины Мнишек Григорий обещает выплатить миллион злотых будущему тестю и уступить ему в потомственное владение Смоленское и Северское княжества, а своей жене он обязуется отдать в полное владение Великий Новгород и Псков. В подтверждение летописец привёл “Перевод с польсково письма с утверженнаго Ростриги, (подлинник утерян) “Мы, Дмитрей Иванович, божиею милостию царевич всеа Русии … и отчинник. Помнячи себе перваго жития не тем обычаем, как иные манархи и предки наши, но как иные люди християнские за презрение господа бога всемогущаго, от которого живет начало и конец, а  живот и  смерть бывает от него же, усмотрели есмя и улюбили себе, будучи в королевстве да в Польском в дому честнем великого роду, жития честнаго и поборного, приятеля и товарища, с которым бы мне за помочью божиею в милости, в любве житие свое проводити, ясневельможную панну Марину с Великих Кончин Мнишковну, воеводинку сердомирскую, старостинку львовскую и самборскую, дочь ясневельможного пана Юрья Мнишка, человека великие доброты и любви, и для того есмя взял его себе за отца. И о том мы его просили, чтоб он к нам всегда был любителей и дочь бы свою панну Марину за нас дал. А что топерьво мы есть не на государьствах своих, и топере до часу, а как, даст бог, буду на своих государьствах жити, и ему б попомнити свое слово прямое вместе с панною с Мариною за присягою, а яз помню свою присягу. И нам бы то прямо обема дрьжати и любовь бы была промеж нами. А на том мы писанием своим укрепляемся. А впредь воля святые троицы. Даю ему слово свое царьское прямое, что женюся на панне Марине, а не женюся, и яз проклятство на собя даю. А кой час доступлю государьств отчины московские, и яз пану отцу, его милости, дам десятьсот тысяч золотых польских, такоже панье  Марине, жене нашей, ис казны нашей московской на подъем для того дальнего проезду, к наряду клейнитов и сребра, и бархатов, и золотые дам. И посланников милостива пана и панны Марины, не издержав, отпускати их и жалавати, и дарить нашим царьским жалованьем. На том на всем слово свое царьское даем. Да другое то: как вступим на наш царьский престол отца нашего, и мы тотчас послов своих пошлем до наяснейшаго короля польского, извещаючи ему, бьючи челом, чтоб то наше дело, которое ныне меж нас, было ему ведомо и поволил бы то нам зделати без убытка. Третьее то: той же презжереченной панне, жене нашей, дам два великий государьства: Великий Новгород да Псков со всеми уезды и з думными людьми, и з дворяны, и з детьми боярскими, и с попы, и со всеми приходы, и с пригородки, и с месты, и с селы,  и со всяким владеньем, и с невольностью, со всем с тем, как мы и отец наш теми государьствы владели  и указывали. А мне в тех в обоих государьствах, в Новегороде и во Пскове, ничим не владети и в них ни во что не вступатца. Тем нашим писанием укрепляем и даруем ей, панне, то за тем своим словом прямо. А как за помочью божиею с нею венчаемся, и то мы все, что в нынешнем письме написано, отдадим ей и в канцлире нашие и то во веки напишем и печать свою царьскую приложим. А будет у нашей жены по грехом с нами детей не будет, и те оба государьства ей приказати наместником своим владети, ими и судити, и вольно ей будет своим служивым людем поместья и вотч[и]ны давати, и купити, и продавати. Также вольно ей, как ся ей полюбит, что в своих прямых удельных государьствах монастыри и костела, и игумены, и бискупы, и попы латынские, и школы поставляти и наполняти, как впредь жити. А самой жити с нами, а попы свои себе держати, сколько ей надобе, также набожество свои римские веры дерьжати безо всякие заборы, яко же и мы сами божиею милостию с великою трудностию то прияли есмя и станем о том накрепко промышляти, чтобы все государьство Московское в одну веру римскую всех привести и костелы б римьские устроити.  А тово, боже, нам не дай, и будет те наши речи в государьствах наших не полюбятся, и в год того не зделаем, ино будет вольно пану отцу и панне Марине со мною розвестися, или пожалуют больше тово подождут до другово году. А яз в те поры в том во всем даю на собя запись своею рукою крестным целованием, что мне то все зделати по сему письму, и целую крест и присягаю  на том на всем при святцом чину, при попех, что мне все по сей записи здержати крепко, и всех руских людей в веру латынскую привести. Писан в Санборе месеца майя в 25 день лета 16[04]. А на исподи писано: Дмитрей царевич рукою своею”. [16]

Среди запорожского и донского казачества идёт вербовка желающих принять участие в новой военно-политической авантюре. У Мнишека он начал набирать рать из шляхты, вошел в сношения с запорожцами и донцами. Когда он приехал в Краков, его окружили иезуиты. Прежде Мнишек говорил ему, что без помощи ксендзов он ничего не сможет добиться. В конце апреля 1604 года Самозванец явился из Кракова в Самбор. Он тайно принял католичество, обещая Папе Римскому когда-нибудь ввести унию³⁶ и в Московском государстве, и был представлен королю Сигизмунду III³⁷. Открыто поддержать Самозванца Сигизмунд не мог, так как зависел от сейма, и это было бы нарушением договора о перемирии, но выделил ему денежное содержание и разрешил «искать помощи у его польско-литовских подданных для добывания себе престола». (https://knigi-online.pro/book/istoriya-smutnogo-vremeni-v-rossii-ot-borisa-godunova-do-mikhaila-romanova/reader?page=17)

Для Лжедмитрия открылась возможность гласно готовиться к походу на Москву. Он вербовал войска и готовил через своих агентов умы пограничного населения к восстанию против Бориса за истинного царевича. Его грамоты – "прелестные письма" давно уже распространялись в Московском государстве. Литовские люди провозили их через границу в мешках с хлебом, прятали в лодках, "листы тайные ношивали" и те московские люди, которые часто "хоживали" через границу скрытым образом. Сношения самборского претендента с московскими областями привлекали к нему выходцев из Московии. К Самозванцу ещё до похода его на Бориса съехались "из розных городов" до двух сотен московитов. Посылал Самозванец и на Дон извещать о себе казаков. С такой целью ездил некто Свирский, переписывающийся с Мнишеком и служивший Самозванцу. Мнишек набрал тысячи три, явились запорожцы и донцы с атаманом Корелою³⁸. На Русь пошли всего около 17000 человек. От казаков с Дона пришли к Самозванцу сначала ходоки и застали его ещё в Кракове, затем вблизи Львова и Самбора к нему явилось казацкое посольство и привело к Самозванцу посланного Борисом на Дон дворянина Петра Хрущёва. Это было в самом начале его похода. Насчитывая в своих рядах до десяти тысяч человек, казаки обещали присоединиться к Самозванцу всей массой. Часть их, тысячи две, встретила Самозванца еще на правом берегу Днепра, остальные образовали особый отряд, действовавший восточнее. Другая часть представляла собою небольшой, немногим больше тысячи человек, отряд польской шляхетской конницы, навербованной Мнишеком вопреки предостережениям Замойского³⁹.

Московские выходцы и донские казаки составляли один отряд. Конница имела правильное устройство, делилась на роты и находилась под командою избранных "рыцарством" гетмана и полковников. Наконец, Самозванец имел полное основание рассчитывать на помощь и со стороны запорожского казачества. Большая часть запорожцев пришла в его лагерь значительно позже начала кампании. Царь Борис не спешил с оглашением личности самозванца поскольку не был уверен в тождестве Отрепьева с Лжедмитрием и дабы удостовериться в этом приказал привезти мать Димитрия и тайно допрашивал: жив ли её сын или нет? – отметил Костомаров⁴⁰. «Я не знаю», – ответила Марфа. Тогда царица, жена20 Бориса1, пришла в такую ярость, что швырнула Марфе горящую свечу в лицо. «Мне говорили», – сказала Марфа, – что сына моего тайно увезли без моего ведома, а те, что так говорили, уже умерли». [6] Её отвезли в заключение, где и содержали с большой строгостью.

Борис при первом упоминании о самозванце, прямо сказал боярам, что это дело их рук и им было выгодно дать ему возможность бежать в Литву в то самое время, когда обрушились опалы на романовский кружок.

В августе или по другим данным 16 (26) октября 1604 года, с небольшим – до пяти тысяч человек, войском из поляков и казаков Лжедмитрий выступил к границе Московского государства. Города сдавались ему один за другим. Служилые люди переходили к нему на службу. Взбунтовалась Южная Россия. Все готовились к измене. Тем временем войско Лжедмитрия уже добилось первых успехов. Пограничный Моравский острог отворил ему ворота без боя. Начиная с Моровска, сдавались северские города. Жители Северской земли – Чернигов и Путивль прислали к «царевичу» закованных в цепи царских воевод. «Дмитрий Иванович» демонстрировал милость, освобождая пленных и прощая им службу узурпатору «по неведению». Царское же войско, отправленное в Северскую землю, жестоко и без особого разбора расправлялось с населением уездов, перешедших на сторону Лжедмитрия, чем царь Борис ещё больше отвращал от себя собственных подданных.

Борис Годунов, узнав от своих осведомителей о начале похода, в конце сентября 1604 г. отправил в Речь Посполитую29 своего посланника Постника Огарева с требованием выдачи «вора». Борис заявлял королю и всей Польше, что называющий себя Димитрием – есть никто иной, как Гришка Отрепьев. На сейме Ян Замойский осуждал Мнишека и Вишневецких, подавших помощь претенденту, говорил, что со стороны короля поддерживать его и из-за него нарушать мир с московским государем бесчестно и доказывал, что называющему себя Димитрию верить не следует. “Этот Димитрий называет себя сыном царя Ивана”, – говорил Замойский. – “Об этом сыне у нас был слух, что его умертвили. Он же говорит, что на место его умертвили другого! … Да если бы пришлось возводить кого-нибудь на московский престол, то и кроме Димитрия есть законные наследники – дом Владимирских князей”. [6] Право наследства приходилось на дом Шуйских (русский княжеский род, потомки суздальско-нижегородских великих князей. Рюриковичи. Род внесён в Бархатную книгу), что видно из русских летописей.

16 (26) октября 1604 года Лжедмитрий с толпой поляков и казаков вступил в Московское государство. Города сдавались ему один за другим. Служилые люди переходили к нему на службу.

В ноябре в империю Габсбургов выехал в ранге гонца переводчик Посольского приказа Ганс Англер, который обличал «нехристианское» поведение короля Польши. Он уверял императора, что самозванец не имел бы прав на русский престол, даже если бы он не был самозванцем. Царскому гонцу ответили, что самозванца легче всего найти в Московии, чем в Польше.

На всём пути следования население встречало Дмитрия хлебом – солью. Народ считал, что с воцарением на престоле сына Ивана Грозного прекратится гнев Божий на Россию. Роптали и в других городах, в том числе, и в Смоленске. Царь Борис к этому времени сильно переменился. Обычно активный, он отошел от дел, стал мнительным, окружил себя колдунами. Патриарх Иов пытался объяснить русичам запутанное дело, уверял в своей грамоте народ, что называющий себя царевичем Димитрием есть беглый монах Гришка Отрепьев. Он ссылался на свидетельство трех бродяг: чернеца Пимена, какого-то Венедикта и ярославского посадского человека иконника Степана. Пимен провожал Отрепьева вместе с товарищами Варлаамом и Мисаилом в Литву. Последние два видели его в Киеве и знают, что Гришка потом назвался царевичем. Патриарх извещал, что он с освящённым собором проклял Гришку и всех его соучастников, повелевал во всех Церквах предавать анафеме его и с ним всех тех, кто станет называть его Димитрием.

К войску претендента на московский престол присоединились запорожские и донские казаки, за счет чего силы Самозванца возросли, но он не сумел взять Новгород-Северский, одну из ключевых крепостей региона, который оборонял окольничий воевода Пётр Фёдорович Басманов⁴¹. На выручку к Басманову в середине декабря подоспела 40-тысячная царская рать под командой боярина Фёдора Ивановича Мстиславского⁴² (которому в случае победы была обещана рука царевны Ксении⁴³). В каком же отчаянии был в тот момент царь Борис, если собирался выдать столь горячо любимую дочь за своего сверстника, перешагнувшего пятидесятилетний рубеж. Сражение у стен Новгород-Северского, развернувшееся 21 (31) декабря 1604 года было проиграно, воеводу князя Мстиславского ранили, а его войско отступило. Хотя повстанцам удалось разбить Мстиславского, поляки, не получая денег, начали оставлять войско. Борис послал князя Василия Шуйского12, ранее возглавлявшего следствие в Угличе в 1591 году, но воеводы медлили. Перегруппировавшись, годуновские войска получили подкрепление под командованием боярина Шуйского. 21 (31) января 1605 года у села Добрыничи произошло новое сражение. Силы были примерно равны и составляли по двадцать тысяч человек с каждой стороны. Лжедмитрий был разгромлен, едва не попал в плен и с остатками войска бежал в Путивль. Воеводы Бориса Годунова, вместо того чтобы преследовать неприятеля, занялись осадой Рыльска, небольшой крепости Кромы, в которой держал оборону казачий атаман Андрей Корела с тремя сотнями казаков.

Враг Годунова усилился. Царь прислал выговор; "вся рать оскорбеша, и многие начаша думати, как бы царя Бориса избыти" (https://azbyka.ru/otechnik/Spravochniki/russkij-biograficheskij-slovar-tom-3/308).

“И в то же время не стало царя Бориса скорою смертию, и сын ево царевич Феодор Борисович19 прислал окольничева Петра Басманова приводити ко кресту на свое имя бояр и воеводу, и дворян, и детей боярских, и всяких служилых и жилецких людей. И многие стали крест целовать, а иные враждовати, а креста не целовати. И в то же время резанцы Ляпуновы [и] иные многие с товарищи заворовали, и бояр и воеводу переимали и перевязали и, ко кресту приведши, к вору к Гришке Ростриге в Путимль послали бити челом отто всей земли. И от того времени все почали грады к нему отступати, и крест стали целовати бояре и дворяне, и дети боярские, и всякие служилые и жилецкие люди”. [16]

На сторону Лжедмитрия перешел иностранный царский отряд под командованием лифляндского дворянина фон Розена, а Пётр Басманов открыто обратился к войскам с призывом «переходить на службу своему прирожденному государю Дмитрию Ивановичу». [28] К группе сторонников самозванца примкнули: братья Василий⁴⁴ и Иван Голицыны⁴⁵, Фёдор Шереметьев⁴⁶, Михаил Салтыков⁴⁷, братья Ляпуновы (русский древний дворянский род из рязанских бояр). Не доверяя переметнувшимся войскам, самозванец распустил большую их часть по домам, а сам двинулся на Москву. Кромы, Орел, Тула встречали его хлебом-солью. В Путивле Лжедмитрий в течение трёх месяцев укреплял свои позиции и вооружал людей. Самозванец писал Мнишеку, посылал дары крымскому хану, ждал новых сподвижников из Галиции. Деятельность царя и его приближенных сказывалась лишь в том, что ловили гонцов с грамотами от самозванца к московским жителям, жгли грамоты, а гонцов сажали в темницы, пишет Пашков⁴⁸.

“И воеводы пошли под Кромы (последнее крупное столкновение правительственных войск Бориса Годунова с повстанческой армией Лжедмитрия I). И под Кромами стояли много времяни и кровь проливали безпрестанно”. [16] “Бояре жъ поидоша изъ Радонежского острога подъ Кромы и приидоша подъ Кромы въ Великой постъ и градъ Кромы осадиша и начата бити изъ наряду (март 1605 года). Въ ту же пору стоялъ подъ Кромами Федоръ Ивановичъ Шереметевъ и бияшеся съ ними съ ворами безпрестани. Въ Кромахъ же въ ть поры сидьлъ измьнникъ Григорей Акиноьевъ да атаманъ Донской Корила з Донскими казаками. Той же Корьла и въ Литви у нево былъ. Они же отнюдъ не обратишася ни мало, бхяхуся со всею ратью; гртхъ же ради нашихъ многихъ людей побиваху изъ осаду.

Бояре же, видя ихъ крьпкостояние, и начата умышляти, какъ бы тотъ градъ зжечь и послаша ночию. Онй же, шедше, зажгоша градъ. Они же казаки изъ града побьгоша, с()доша въ острого. И какъ городъ згорь, государевы жъ люди с()доша на осыпи, они же биющесь воры безпрестани, никако не припустиша къ острогу, и имъ бысть теснота велия. Михайло жъ Салтыковъ, видя тьмъ врагомъ тесноту и не поговори з бояры, государеву рать сведе, а норовя тому окаянному Гришкь.

Грьхъ ради прииде подъ Кромы на ратныхъ людей скорбь велия, мыть. Царь же Борисъ, то слышавъ, и о томъ оскорбися и присла всяково питья и всяково зелья, кои пригодны къ бользнемъ, и отъ тово жъ имъ учини помогцъ велии”. [18]

“И прииде наперед к Манастыреву и Манастырев город взял. И Чернигов взял, и воеводу князя Ивана Татева⁴⁹. А Путимль ему здали и воеводу Михаила Салтыкова привели. И многие северские городы почали здаватца и воеводы, и дворяне, и дети боярские, и всякие служилые жилецкие люди почали к нему отъежати. А он стал жаловать великим жалованьем и прельщает всяческий, а сказывать стал, как бог избавил от смерти, а вы его место убили поповича. И царь Борис послал противу его великую рать: бояр и воевод, Мстисловского с товарищи, со многими людьми. И оне пришли в Северу и стали противу его стояти и битца безпрестанно, и кровь проливати за православную християнскую веру. И под Добрынями побили его наголову, и струп лежал на семи верстах стеншися, а в ширину на большое стрельбище. И оттоле побежа в Путимль”. [16]

“113 (1605), после велика дни в третье воскресенье, на с[вя]тыя жены мироносицы преставися царь и великий князь Борис Федорович всея Русии; а на царьстве был 7 лет не полно; а преставися скорою смертию, только успели запасными дары причастити”. [16]

13 (23) апреля 1605 года после обеда Борис Фёдорович с трудом добрался до постели и позвал докторов. Вскоре у него отнялся язык. Он скончался от апоплексического удара.

Но только смерть Бориса и измена царских воевод помогли осуществиться надеждам Лжедмитрия.

Предательство – страшная вещь. Жаль, что войско Борисово не сумело справиться с самозванцем. Впрочем, Краевский⁵⁰ отметил, что бояре мечтали о воцарении Самозванца с января 1604 года.

Боярская смута

Последствия для семьи Бориса1 стали очевидными сразу после смерти Царя.

Москва присягнула Фёдору Борисовичу Годунову19, царице Марии Григорьевне20 и царевне Ксении43, но все понимали, что Борис не оставил своим наследникам достойного и верного окружения. Годунов был царём легитимным, поэтому Фёдор стал законным наследником.

Главным воеводой выбрали способнейшего Петра Басманова41, который уже 7 (17) мая 1605 года, находясь в войсках (под Кромами), предал молодого царя и страну, огласив Лжедмитрия16 московским царем. Большая часть воинов включая рязанцев, закричали: «Да здравствует же отец наш, государь Дмитрий Иоаннович!». [2] Будучи юным, Фёдор нуждался в советниках, поэтому три знатнейших князей Фёдор Мстиславский42, Василий12 и Дмитрий⁵¹ Шуйские были вынуждены оставить войско и вернуться в Москву к царю. Фёдор привлёк и Богдана Бельского⁵² для работы в Думе.

Некоторые воеводы осудив изменников попытались вернуться в Москву, но их было мало, и они попали в плен к сторонникам Лжедмитрия.

У Смита⁵³ можно прочесть, что после назначения главного воеводы царевич и Боярская Дума распорядились отправить ему “несколько тысяч рублей или марок” [21] для ведения военных действий, но воевода, получив деньги, передал их новому его государю. Самозванец якобы счёл, что эти деньги предназначены ему и ответил: "Ему было бы желательно, чтобы ведали лица, приславшие (хотя и не непосредственно) ему эти деньги, что он, доселе терпеливо сносив узурпацию тирана, столь долго восседавшего на его троне, но наконец, при помощи своих иноземных друзей уже много успев в достижении своего законного права, теперь не имеет более надобности оказывать ободрение тем благородным сердцам, которые вместе с ним борются за правое дело, равно как признает неподобающим государю воспользоваться деньгами, идущими от его противника, при том жо через руки тех, которые не могли бы не краснея показаться на глаза теперешнему своему повелителю. Когда же он явится, чтобы принять корону и царство (что уже вскоре должно совершиться, как и сам он уверен и в чем уверяет и их), то он, несомненно, найдет эти деньги в такой же мере возросшими, в какой возростет его царская честь и их чувство привязанности к нему." [21] и выдал им свободный пропуск на обратный проезд.

Слухи о самозванце всё более и более раздражали любопытство уличной черни, она стала обнаруживать беспокойство и волновалась, громко выражая желание видеть мать царевича Димитрия17, инокиню Марфу24, говорила о необходимости возвратить в Москву "старых вельмож" – Нагих⁵⁴, знакомых с событиями 1591 года. Народ желал иметь точные сведения о действительной судьбе углицкого царевича, а правительство не решалось их дать, опасаясь, что лица, близкие к углицкому делу, могут извратить его обстоятельства в пользу самозванца, если станут говорить о деле с толпой. Лишь одного Василия Шуйского выпустили к толпе. Тот рассказал людям, что настоящего царевича похоронили в Угличе, а взявший себе его имя – самозванец, но в частных разговорах князь Василий говорил противоположное. Когда участники битвы из-под Кром сообщили об измене войска и бояр, про слова Шуйского не вспомнили. Военные были деморализованы, и их страх заразил москвичей, которые боялись бедноты и жаждали пограбить московских богачей. Этот внутренний враг, толпившийся на московских площадях и рынках, для общественных верхов казался даже страшнее наступавшего на Москву неведомого победителя. Неопределенность положения тяготила особенно потому, что от победителя не было вестей. Грамоты Самозванца не доходили до населения, ибо их успевало перехватывать правительство Годуновых.

Со смертью Бориса неизбежна была реакция в поведении бояр-княжат, которые считали, что во главе боярской партии в деле восстановления и оживления старых боярских преданий должны были стать старейшие, наиболее родовитые семьи. Такими были из Рюриковичей князья Шуйские, а из Гедиминовичей (правящая династия Великого княжества Литовского и общее название княжеских родов Литвы, Белоруссии, Польши, России и Украины, восходящих к родоначальнику Гедимину) – князья Голицыны. Ещё при старой династии Шуйские почитались первыми из "принцев крови" в Москве и были выше "по отечеству" не только остальных Рюриковичей, но и Гедиминовичей.

“На Москве же бояре и все люди нарекоша на царство царевича Федора Борисовича и крестъ ему целоваше. Подъ Кромы жъ въ полки послаша ко кресту приводить Новгородцково митрополита Исидора да боляръ: князь Михаила Петровича Катырева-Ростовского⁵⁵ да Петра Басманова41 того жъ Петра послаша для веры. Царица жъ и царевичъ ему говориша, чтобъ и мне служить также, что царю Борису, отцу его. Онъ же, Петръ, отвиша къ нимъ льстивыми словесы, что хотилъ имъ правду дилати. Онъ же, Петръ, всю злую биду содия. Бояромъ же, князь Федору Ивановичи Мстисловскому да князь Василью Ивановичю да князь Дмитрею Ивановичи Шуйскимъ, повелйша быти къ Москви. Съ тими же бояры, что взяша ихъ къ Москви, и все дило испортися подъ Кромами.

Прииде подъ Кромы Новгородцкой митрополитъ Исидоръ з бояры и начаша приводити ко кресту всехъ ратныхъ людей. Кои жъ, помня православную крестьянскую виру, по государи своемъ плакаху и крестъ циловаху съ правдою; кои же не хотяху видити въ Московъскомъ государьстви добра, ти же о такой погибели радовахуся. Посли же тово крестново цилованья вскори совищася на злую свою погибель и забылъ крестное циловаше Петръ Басмановъ. Ему же бысть той мысли совитникъ князь Василей Голицынъ з братомъ, со княземъ Иваномъ, да Михайло Салтыковъ47; да съ ними же въ совити городъ Резань Тула, Кашира, Олексинъ. И забыша свое обищание и крестное цилование, царевичю Федору изминиша, начаша бояръ имати: поимаша Ивана Годунова⁵⁶ и связаша. Для же своего лукавства князь Василей Голицынъ и себя повели связать, хотя у людей утаити, а у Бога не утаити ничто же. Бояря жъ и ратные люди, кои помня свои дни, покинувъ свое все стяжаше, душею да тьломъ побигоша: князь Михайло Петровичъ Катыревъ да князь Ондрей Андреевичъ Телятевской⁵⁷ прибигоша къ Москви. Царица же и царевичъ всехъ тихъ, кои съ ними ратные люди прибежали, пожаловали.” [18]

Военные действия приостановились и уже 17 (27) апреля 1605 года под Кромы прибыли Митрополит новгородский Исидор и бояре: князь Катырев-Ростовский и воевода Басманов, числившийся первым щёголем среди дворян. Их послали из Москвы к войску для приведения его к присяге на верность нареченному царю Фёдору Борисовичу. Войско присягнуло, но в нём тотчас же, началась замятня. Участь государства и годуновской династии была решена. Басманов, по сути, одурачил Боярскую Думу. По мнению Смита, он обожал “царевича Дмитрия”, которого считал героем, “превосходным воином, обладающим инициативой и политическим смыслом, и прекрасным ученым, так как, по рассказам, он получил весьма хорошее образование и много странствовал по свету; который, далее, в одинаковой мере и владел иностранными языками, и знал науку государственного управления…” [21]  Басманов якобы видел в Дмитрии “все величие его особы и сравнив его юность с его же маститою знатностью” [21] , вполне справедливого, в меру доброго и борющегося со своими недостатками. Смит мог и заблуждаться относительно истинных намерений Басманова, но скорее всего он (Басманов), будучи предупреждённый князем Василием Голицыным о раскладе сил в подчиненном ему войске, “в котором многие и сами были уже готовы передаться, в том числе все состоявшие на службе иностранцы, как-то англичане, шотландцы, французы, голландцы и фламандцы” [21] , предпочёл и сам предать своего законного монарха и чувство долга.

Менее, чем через месяц воевода Пётр Басманов подбил к мятежу царские войска под Кромами и 7 (17) мая 1605 года они присягнули «царевичу Дмитрию Ивановичу».

Князь Иван Голицын с войском в Путивле низко кланялся Самозванцу, призывая его вступить в Россию. Некоторые бояре прозрели и, как сообщают летописцы, распознали Лжедмитрия, но уже не смели говорить, а только молчали. 19 (29) мая Самозванец пошел на Москву. На пути его встретили Михаил Салтыков, Василий Голицын, Пётр Шереметьев⁵⁸ и Пётр Басманов. Лжедмитрий осторожно шел за войсками. Его всем миром, в том числе и военные гарнизоны, встречали с дарами. Сдавали города и крепости.

Первое же знакомство с его личностью в Туле в мае 1605 года показалось боярам очень неприятным. К Самозванцу привезли "повинную" от Москвы бояре князья Воротынский⁵⁹ и Телятевский и с ними "всяких чинов люди". Столичное посольство было принято новым царем одновременно с ново пришедшими донскими казаками. Царь позвал казаков к руке "преже московских боляр", а казаки при этом "лаяли и позорили" их. После такого публичного бесчестья Самозванец ещё раз призвал к себе бояр и сам их бранил "наказываше и лаяше, якоже прямый царский Сын" (https://kniga-online.com/books/nauchnye-i-nauchno-populjarnye-knigi/istorija/page-59-186587-ruslan-skrynnikov-socialno-politicheskaya-borba-v.html), показывая своё к ним отношение. Некоторых же из них, даже самого преданного Телятевского, отправил за что-то в тюрьму.

Фёдор Годунов, продолжая оставаться царем, находился в заблуждении поддерживаемый своими родственниками – влиятельными членами Боярской Думы, тем не менее, ясно понимал, что конец его и его семьи близок. Через своих близких хорошего рода и мудрых людей он обратился к простому народу Московской слободы уже удалившимися за первые городские ворота царскими грамотами. Город тогда был на осадном положении, в его стенах происходила усобица, осадное орудие находилось в 200 верстах. Однако, и здесь он был предан своими посланцами, ибо на вопросы народа: о сути поручения, “к кому они присланы и … от кого?”, ответили, “что они посланы их прямым и законным государем Димитрием Ивановичем к сыну похитителя престола и к некоторым думным боярам; что народ, в знак повиновения своему законному государю, должен их в городе оберегать, проводив их, под своею охраной, на главную улицу, где они и удовлетворять народное любопытство, прочитав им столь близко всех их касающиеся грамоты, и что к своему счастию они тогда узнают с какою свирепостью и низостью действовали Годуновы, и как, по произволению Божию, их прямой государь оказался жив и требует от них повиновения, и что тот, кто ими правил в последние годы, был лишь похитителем престола, каковым остается и его сын наследник.” [21]

Ужасная судьба ждала царя Фёдора, его мать и сестру. Буйные мятежники вломились во дворец. Царя Фёдора стащили с престола, его мать упала к ногам мятежников и слезно молила не о царстве для сына, а только о его жизни. У матери вырвали детей и развели их по особым палатам. Царица Мария сразу же была удавлена. Юный Фёдор, от природы наделенный необычайной силой, долго боролся с четырьмя убийцами, но силы были неравны – юного царя тоже задушили. Ксения была несчастнее матери и брата. Гнусный Григорий Отрепьев слышал о её красоте и велел князю Мосальскому⁶⁰ взять Ксению к себе в дом. Царевне Ксении была уготована роль наложницы Самозванца, а затем монахини под именем Ольга.

1 (11) июня 1605 года восставшие москвичи свергли правительство Годуновых. Лжедмитрий узнал о гибели Годуновых, будучи в Серпухове. Имя Дмитрия уже гремело на берегах Оки.

Скрынников14 писал, что первая попытка русского общества преодолеть Смуту закончилась неудачей, поскольку народ не смог смириться с мыслью о выбранном царе. Боханов15 также считает, возлагая основную вину на боярство, что свержение с престола законного правопреемника сына Бориса Годунова – Царя Фёдора Борисовича Годунова и убийства его и матери – Царицы Марии Григорьевны послужили началом Смуты.

Лжедмитрий I

30 мая (9 июня) 1605 года Самозванец16 разбил лагерь под Тулой. Слава Лжедмитрию гремела не только на Оке, о нём говорили, как о Дмитрии Донском (Дми́трий Ива́нович Донско́й, 12 октября 1350 – 19 мая 1389, князь Московский (с 1359 года), великий князь Владимирский и князь Новгородский (с 1363 года). Сын князя Ивана II Красного и его второй жены, княгини Александры. Прозван «Донским» за победу в Куликовской битве. В правление князя Дмитрия Донского Московское княжество стало одним из главных центров объединения русских земель, а Великое княжество Владимирское стало наследственной собственностью московских князей, хотя при этом из-под его влияния ушли Тверское и Смоленское княжества. Были одержаны значительные военные победы над Золотой Ордой. Также был построен белокаменный Московский Кремль) или о завоевателе Казани – Иоанне IV4. Народ, радуясь и ликуя, теснился к его коню, целуя ноги самозванца! Отрепьев только шёл к столице, а Красная площадь уже бурлила. Лжедмитрий расположился лагерем в окрестностях Тулы. Привезли к нему закованного в цепи Астраханского воеводу. Доставили и Михаила Сабурова (? – †1607, московский дворянин и воевода, во времена правления Фёдора Ивановича и Смутное время. Брат Евдокии Богдановны Сабуровой, первая жена (с 1571) царевича Ивана Ивановича, невестка Ивана IV Васильевича Грозного), ближайшего родственника царя Фёдора5. Только небольшая горстка воинов и горожан Орла не захотела изменить присяге.

“Поиде той Рострига съ Тулы и проде въ Серпуховъ, а изъ Серпухова прииде на рьку Московку. Тутъ же на рьки на Московкь всрьтоша его со всьмъ царскимъ чиномъ и власти приидоша и всякихъ чиновъ люди. Съ Москвы жъ рьки поиде къ Москвъ и проде въ село Коломенское и ста тутъ. Дню жъ тогда бывшу велми красну, мнози жъ людие видиша ту: надъ Москвою, надъ градомъ и надъ посадомъ, стояше тма, окромъ жъ града нигде не видяху. А ис Коломенского жъ поиде Рострига къ Москви, съ Москвы жъ его встритоша чисто всяме люди, со кресты жъ его дожидахуся на Лобномъ мьстъ. Онъ же Рострига сниде съ коня и проде ко крестомъ и начатъ пьти молебная, а ти Латыне Литва сидяху и трубяху въ трубы и бияху въ бубны. Съ Лобново жъ мьста поиде во градъ въ царсюе хоромы и начатъ пировати многие дни съ тою Литвою и съ своими советники. Людае же Московские многие ево окаяннаго опознаху и плакахуся о своемъ согрьшении и не можаху что содьлати кромь рыдания и слезъ. “ [14]

Народ жадно ловил вести об его успехах, однако, верховная власть всё ещё дремала в кремлёвских палатах. Только через три недели после известий о сдаче армии самозванцу, московские люди впервые услышали обращение к ним нового царя. Его грамоту гонцы Пушкин⁶¹ и Плещеев⁶² успели разгласить 1 (11) июня 1605 года в подмосковном большом и богатом Красном селе, похожем на город. Толпа красносельцев проводила гонцов в саму Москву и с ней не смогла справиться годуновская полиция. Народные массы слушали их грамоту на Красной площади и склонились на сторону нового царя. А в этот же день в Москве восставшие москвичи при поддержке бояр свергли правительство Годуновых.

Смит53 в своём “Путешествии …” привёл грамоту Димитрия, которую громко прочитали присланные им бояре. В грамоте Самозванец пенял народу, что тот проигнорировал прямые доказательства, касавшиеся “признания его ими за своего законного государя, как сына покойного царя Ивана Васильевича и единственного брата блаженной памяти самодержца Феодора Ивановича” [21], “они не только оказались столь надменными, что не ответили на его государевы письма, но даже имели дерзновение задержать его посланцев, и таким образом явно показали себя столько же настоящими ехиднами в отношении всего царства, удерживая его в неведении, сколько и изменниками своему истинному и прямому государю, лишая свободы его посланных; а своим молчанием явив ему явное доказательство своей виновности, вместе с тем предоставляли ему время и возможность покорить и погубить весь народ (еслибы только он не был прирожденным государем и не дорожил, как родная мать, жизнью своих возлюбленных чад).” [21]. Далее он указал “на приверженность к нему и на ежедневный переход на его сторону многих из знатных людей; между тем как они, недостойные и неразумные советники короны (ослепленные почестями и пристрастием) спокойно предавались сну, доверяя собственной силе и забыв то общее правило, что когда члены разъединены и изувечены, то необходимо страдают от этого и сердце и голова. Не смотря на все это, он (в глубине своей совести уверенный в справедливости своего царственного титула, но в то же время будучи исполнен терпения и смирения вследствие испытанных им великих невзгод и несчастий) решился, по своей царской мудрости и милосердию, снова написать настоящие (но наверное уже последние) грамоты, требуя в них мира и возвещая милость; и ему было бы приятно, еслиб и они в той же мере желали, чтоб он – в чем сам он отнюдь не сомневается – в скорости достиг власти, единственно с целью общего блага для государства и народа, в какой он, с своей стороны, желает вступить на царство без дальнейшего пролития крови своих подданных. С этою-то целью он отправил к ним ныне лиц знатного происхождения, как-то князя Федора Ивановича Мстиславского42 и князя Димитрия Ивановича Шуйского51, и поручил им лишить его врогов занимаемым ими мест и заключить в неволю Годуновых и иных, пока он не объявит дальнейшей своей воли, с тем чтоб истребить этих чудовищных кровопийц и изменников, после того как им будет получен ответ от москвичей; также поручено им опросить его прежних посланных, которые должны быть предъявлены народу и которые – как он имеет причины думать – были подвергнуты истязаниям, если не избиению; вместе с этим, если они теперь изъявят ему покорность, как своему законному государю и повелителю, то они обретут в нем снисходительного и милостивого владыку, – в противном же случае, столь же сурового, сколько и справедливого мстителя за их разные злокозненности против него, чей меч безпрерывно обнажен на отмщение всем им. Между тем им самим хорошо известно, какие победы одержал он над ними, когда они пытались вступить в бой с его войском, что их в такой степени смутило и опечалило; но теперь, когда их главнейшие и храбрейшие военачальники и предводительствуемые ими силы достались в его руки, никто на свете не убедит его, что они еще осмелятся открыто выступать против него, будучи в душе все (за исключением ничтожного числа самых негодных людей) истинными его верноподданными. Всеми этими доводами он желал бы убедить их, от мала до велика, переменить свой взгляд на него, так как иначе он твердо решился безповоротно действовать таким образом, чтобы навести на них страх и ужас, как это ни противоречит его природе и настроении) его царственного духа.” [21]

3 (13) июня 1605 года Москва (находившийся в Красном Селе народ) присягнула Лжедмитрию, а лучшие люди столицы тотчас же подались к нему в Тулу с повинной. В их числе были: Иоанн Воротынский59, Андрей Телятевский57, Пётр Шереметьев58, думный дьякон Власьев⁶³. Для одних – новый царь был божиим судом над домом Бориса, для других – выходом из кризиса, а для третьих – поводом к наказанию своих врагов, "сильных" людей с их произволом и возможность припомнить им свои обиды чтобы направить наболевшую злобу.

“Ти же, кои изменили подъ Кромами, поциловавша крестъ, и послаша съ повинною къ тому вору въ Путимль князь Ивана Голицына45 съ товарищи. Они же приидоша въ Путимль. Онъ же Гришка имъ радъ бысть. Мнози же приидоша ту и узнаша его окоянного и начаша о своемъ согришеши плакати и пособити нихто никому не умиша. Онъ же собрався со всеми людьми, и поиде х Кромамъ. Бояря жъ ево, кои изменили подъ Кромами, въеритоша. Онъ же ихъ пожалова, самъ же потомъ поиде къ Москви. И слыщаху же то по городомъ, воеводъ всехъ переимаху и къ нему всехъ приведоша. Приидоша жъ подъ Орилъ и, кои стояху за правду, не хотяху на дьяволскую прелесть прельститися. Они же ему оклеветанны быша, тихъ же повели переимати и розослати по темницамъ. Ивана жъ Годунова56 послаша въ тюрму, а иныхъ по инымъ городомъ разослаша. И начать думати, какъ бы ему послати къ Москви. Ту же бысть дияволомъ научены Наумъ Плешеевъ да Гаврило Пушкинъ. Ти же у нево вора на то назвахуся. Онъ же ихъ пожаловалъ и отпусти ихъ къ Москви, повели имъ приити подъ Москву въ село Красное. И они же тако и сотвориша.

Ти же мужики Красносельцы ихъ прияша и ради, имъ быша. Прииде же висть къ царевичю, что ти мужики изменили и хотяху быти въ городе. Онъ же повеле послати ихъ имати, и противъ Божие десницы нихто не можетъ стояти: ничто же успеваху. Те же послании не доидоша Краснове села: испужався, назадъ воротишася. Те же вражьи посланницы Красноселцы, собрався, и придоша во градъ на Лобное место. Многее жъ и служивые люди къ нимъ приставаша: иные своею охотою, а иные и страха ради смертного, видя такое прогневанее. Боляря жъ придоша къ патриарху23 и возвестиша ему злый советъ Московскихъ людей. Патреархъ же Иевъ, столпъ непоколебимой, со слезами моляше, укрепляя ихъ, и ничто жъ успеваше. Меромъ же приидоша во градъ и боляръ взяша и поведоша на Лобное место и прочтоша его окоянного дьявольские прелестные грамоты и воззопиша вси единогласно и здраваху ему Ростриге на государство. Поидоша жъ во градъ, царицу20 жъ и царевича19 и царевну42 поимаша и сведоша ихъ на старой дворъ царя Бориса1 и дата ихъ за приставы. Годуновыхъ и Сабуровыхъ и Вельяминовыхъ переимаху и всехъ поведоша за приставы. Домы же ихъ все розграбиша меромъ: не токмо животы пограбили, но и хоромы розломаша и въ селехъ ихъ и въ поместьях и въ вотчинахъ также пограбиша. Те же ево посланницы, Гаврило Пушкинъ и Наумъ Плещьевъ, послаша къ нему съ сеунчомъ. Онъ же окаянный, то слышавъ, возрадовася и поиде на Тулу вскоре”. [14]

На несколько дней Самозванец остановился в селе Коломенском по дороге на Москву. 16 (26) июня 1605 года Москва была в ожидании. Гонцы самозванца Наум Плещеев и Гавриил Пушкин прибыли в Москву 20 (30) июня. Московиты пришли к Лобному месту с тем, чтобы услышать грамоту Димитрия не только к знатным, но и ко всем горожанам, в которой самозванец прощал им неведение в своём чудесном спасении и о том, что прощает им неведение.

Народ, с жадностью слушал новости о успехах Самозванца, а бояре ещё дремали в кремлёвских палатах. Патриарх остался в Кремле, умоляя бояр действовать. Пашков48 отметил, что знатнейшие бояре Фёдор Мстиславский42, Василий Шуйский12, Богдан Бельский52 и другие думные советники, выйдя к гражданам из Кремля, велели взять людей Лжедмитрия, но народ воспротивился и закричал: «Время Годуновых миновало! Да здравствует царь Дмитрий! Гибель племени Годуновых!» [15]

Перед тем, как занять Москву Самозванец отправил грамоту папе римскому дабы заручиться его поддержкой, в которой обещал радеть о Московском государстве и привести его “в латынскую веру”, а также просил от папы благословления на женитьбу на дочери Мнишека35 – Марине34. “И на том ему Рострига челом бьет, что он Рострига, во всем том крепок и неподвижим, на чом душю свою дал папе и литовскому королю…, что он, вор Рострига, хочет во всем в Московском государьстве латынскую веру укрепити. И как сядет на Московском государьстве, ему было, вору, в[с]коре во всем государьстве латынскую веру укрепити и самому быть крепко в той же латынской вере”. [16]

“Да папа же писал х кардиналу краковскому,  а в грамоте пишет, что он, папа, его, кардинала, укрепляет и благословляет на свадьбу к любительным детем своим, Ростригу Гришку с воеводинскою сердомирскою на обручение благословил, а он, папа, своим сердечным хотением также благословляет, и что он, кардинал, любительную ево дочь, воеводинскую сердомирскую, укреплял и делал ей, чтоб накрепко латынскую веру удерьжала и всем прямым с[е]рдцем промышляла с мужем своим вместе, чтоб Московское государьство, а людей своих подданных к латынской вере привести; и подлинно он, папа, начается, что оне по ся места тем делом промышляют. А буде кардинал ево в том не станет слушати, и он его проклинает. А он, папа, начается, что московские люди в латынской вере будут, только их станет приводить, а не все любовию и волею, надобе и неволею и жесточью. А хто станет крепко приводить, а не все любовью, а хто станет за веру их, и тово б убивати не ужасался”. [16]

Из своего военного лагеря, ставшем царским двором, Дмитрий рассылал свои царские грамоты по городам и селениям, в которых призывал дворян к присяге его царскому величеству, что повсюду исполнялось. Он умудрился отправить письмо от 8 (18) июня 7113 (1605) года даже к Английскому послу через английского агента английского посольства – Джона Мерика (ещё находившегося в пределах России в 2,000 милях от его лагеря), где сообщал: “… После того как, по неизреченной милости и всеблагому провидению Всемогущего Бога, из всесильной руки Его мы, благополучно и с полного согласия всех наших возлюбленных подданных и к немалому удивлению всего мира, получили и приобщили к нашей власти, соответственно нашему праву и царскому нашему достоинству, трон и церковный престол, достояние нашего августейшего родителя Ивана Васильевича1 и нашего всеблагороднейшего брата Феодора Ивановича, блаженной и преславной памяти самодержцев, мы, вспоминая дружбу и приязнь, впервые заключенные преславным и возлюбленным родителем нашим Иваном Васильевичем со всеми христианскими государями, в особенности же с всеблагороднейшей королевой Английской⁶⁴, приняли наше царское решение пребывать отныне в более тесном союзе и дружбе с славным королем Иаковом⁶⁵, чем кто-либо из наших предшественников состоял в таковых со всеми прочими государями. С этою целию решили мы благоприятствовать английским купцам и всем его подданным больше, чем кто-либо из наших предшественников, и в виду сего мы намерены, вслед за нашим коронованием, отправить нашего посланника к его знатнейшему величеству. А затем, имеешь ты, Джон сын Вильямов, по получении настоящего нашего письма и по окончании своих торговых дел в нашем городе Архангельске, вернуться в великий и славный наш город Москву с тем, чтобы предстать пред наши светлые царские очи. В виду чего отдали мы приказ как относительно надобных для тебя ямских лошадей, так и твоего представления к нашему посольскому дьяку Афанасию Ивановичу Власьеву".  [21]

Отрепьев пошёл к столице лишь после того, как получил известие о гибели жены и сына Годунова. Смущает разночтение у историков. Во многих трудах говорится, что Самозванец въехал в Москву 1 (10) июня 1605 года, а Соловьёв⁶⁶ писал, что он въехал в столицу 20 (30) июня под звон колоколов всех церквей и бесчисленном множестве народа, который падал на колена пред новым царем и кричал: “"Дай господи, тебе, господарь, здоровья! Ты наше солнышко праведное!" [22] Димитрий отвечал на эти крики: "Дай бог и вам здоровья! Встаньте и молитесь за меня богу!". [22] Карамзин18 отметил торжественный и пышный въезд Лжедмитрия в Москву с духовенством, крестами, в сопровождении 60 бояр и князей, литовской дружины с немцами, казаками и стрельцами под звон колоколов, труб и гром барабанов. Народ падал ниц с восклицанием: "Здравствуй отец наш, Государь и Великий Князь Димитрий Иоаннович, спасенный Богом для нашего благоденствия! Сияй и красуйся, о солнце России!" [1]

Существует легенда о сильной буре во время проезда Самозванца по мосту через Москворецкие ворота на площадь. Народ счёл её дурным предзнаменованием и крестясь, приговаривал: Помилуй нас бог! Помилуй нас бог!

“И не по многом времени пришел сам рострига Гришка Отрепьев к Москве лета 7113 (1605) июля в 18 день, в четверг, а с ним многия бояре и дворяне, и дети боярские, и литва, и немцы, и казаки. И пришел в город-Китай и ссел с лошади у Лобного места, по царьскому обычью. И встретили его митропалиты, архиепискупы и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь причет церьковный со кресты и с образы, по царьскому же чину, и благословляли его. А потриарха Иева согнал, а поставил Игнатия⁶⁷. И оттоле пошел со кресты в Большой город, в Пречистую богородицу соборную, и молебна слушал, и к образом прикладывался по царьскому чину. И оттоле пошел к Благовещению и там молебна же слушал. И оттоле пошел в хоромы. И почал жити в полатах, а Борисовские хоромы велел сломати и отдал Мстисловскому. А царица Марфа24 ещо в то время к Москве не бывала”. [16]

Богдан Бельский с боярами и дьяками, снял с груди образ Св. Николая на Лобном месте, поцеловал его и поклялся московитам, что Государь есть настоящий Иоаннов сын, убеждал их любить и верно служить ему. Князь Василий Шуйский перед народом не подтвердил клятвы Бельского, но стал говорить некоторым о новом царе, что он – самозванец в уверенности, что об этом станет известно. Басманов41 донёс о слухах царю. Кроме того, поляки сообщили о намерениях Шуйского поджечь польский посольский двор и 23 июня (3 июля) 1605 года его с братьями взяли под стражу и по решению Лжедмитрия отдали на суд собору, состоящему из всех сословий. По свидетельству летописцев Шуйский не отказывался от своих слов, но и под пытками “не назвал никого из соумышленников”. Его приговорили к смертной казни, а его братьев – к ссылке “в пригороды Галицкие; имение их описали, домы опустошили”. [1] В день исполнения приговора 25 июня (5 июля) 1605 года уже на плахе Лобного места в присутствии народа запыхавшийся гонец зачитал Царский указ о помиловании Шуйского.

“Видяху же многие люди на православную христьянъскую вьру гонеше, боляринъ князь Василей Ивановичъ Шуйской з братею начата помышляти, чтобъ православная христьянъская вьра до конца не разорилася. Онъ же той Гришка увьда ихъ и повелъ поимати и повелъ собрати соборъ и объяви про нихъ, яко «умышляютъ на меня». На томъ же соборь ни власти, яи изъ бояръ, ни ис простыхъ людей нихто жъ имъ пособствующе, всь на нихъ же кричаху. Онъ же Рострига виде то, яко нихто имъ не помогаетъ, повелъ ихъ посадити въ темницу; старьйшаго жъ брата ихъ, князь Василья, повель казнити, и едва упроси ево царица Марфа и боляре. Онъ же отъ казни ихъ свобода и розосла ихъ по градомъ въ Галицие пригороды по темницамъ.

Людие же Московски видяху надъ собою гонение и, другъ з другомъ глаголюще, а другъ на друга клеветаху. Онъ же окаянной наипаче яряшеся на православныхъ християнъ: многихъ поимавъ и розными пытками пыташе; иные же, не стерпьвъ пытокъ, на себя говоряху, а иные же крьпяхуся, а иные и впрямъ ево Ростригу обличаху. Онъ же Гришка розсылаше ихъ по темницамъ, Петра Тургьнева, выведъ на Пожаръ, отськоша главу ему, и многия бьды дьлаше, яко и языкъ человьчь не можаше изрещи его злодьйскаго жития.“ [14]

Историки так и не сошлись в едином мнении кто способствовал помилованию Шуйского.

Тогда же распространились вполне достоверные слухи в Москве не только от галичан, но и близких Отрепьева: дяди, брата, которые узнали его, и не хотели молчать. Дядю – Смирного-Отрепьева сослали в Сибирь, схватили Петра Никитича Тургенева и купца Фёдора Калачника, возмущавших народ против лжецаря. Тургенев всенародно объявил: "Ты не сын царя Иоанна, а Гришка Отрепьев, беглый из Железноборовского монастыря, я тебя знаю!" (https://ru.rodovid.org/wk/Запись:353582), а Калачник, даже на плахе называл царя самозванцем и расстригой. Их публично казнили 25 июля (4 августа) 1605 года на Лобном месте к удовольствию толпы. Справедливые и ложные доносы не прекращались, как и во времена Бориса. Лжедмитрий не жалел даже своих старых приятелей, удалив “многих Чудовских Иноков в другие, пустынные Обители, хотя … оставил в покое Крутицкого Митрополита Пафнутия⁶⁸, который с первого взгляда узнал в нем Диакона Григория, быв в его время Архимандритом сего монастыря, но … лицемерным или бессовестным изъявлением усердия к самозванцу спас себя от гонения”. [1] За слово о расстриге “пытали, казнили, душили в темницах, лишали имения, ссылали.” [1] Столица притихла, а Дмитрий “снова окружил себя иноплеменниками: выбрал 300 Немцев в свои телохранители, разделил их на три особенные дружины под начальством Капитанов …” [1] Лжедмитрий ежедневно веселился, забавляясь музыкой, плясками и зернью. Его окружение во всём старалось не уступать царю. Новый царь праздновал во дворце, а московиты пили и веселились на площадях. Ближние люди советовали Лжедмитрию без промедления венчаться на Царство, для чего был нужен Патриарх.

“Той же Рострига начать думати, яко бы изобрать на престолъ такова жъ окаянново, какъ и самъ, на патрияршество. Отъ папесная (патреяршество) вьры бояшеся взять вскоре и взявъ съ Рязани архиепискупа Игнатия, а преже былъ Кипръскимъ архиепискупомъ въ Грекахъ и пришелъ къ Москвь при царь Федорь. Царь же Борисъ не позна въ немъ окаянномъ ерести, посла его на Рязань. И поставиша его на Москвь въ патрьярхи, онъ же Игнатей его еретика и вьнчалъ царьскимъ вьнцомъ въ оной церкви Пречистыя Богородицы.” [18]

Первым из русских Архиереев в Туле торжественно признал Самозванца царём рязанский Архиепископ грек Игнатий, прежде бывший Архиепископом Кипрским, изгнанный турками в царствование Фёдора Иоанновича. Его то и возвели в Патриархи 24 июня (4 июля) 1605 года. Повсюду были разосланы “известия о восшествии Димитрия на престол и возведении Игнатия” [2] в патриаршее достоинство взамен изгнанного Иова.

Окончательно утвердить нового царя на престоле могла лишь мать – царица Марфа. Царица-инокиня жила в Выксинской Пустыни лишь в пятистах верстах от Москвы, но они ещё не виделись. У неё было лишь два выбора: муки и смерть в случае упрямства или царская жизнь со всеми удовольствиями, о которых она со слезами вспоминала 13 лет. Великий мечник (новый титул, учрежденный Лжедмитрием), князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский⁶⁹ привёз её в Москву 18 (28) июля 1605 года. Царь встретил Марфу в селе Тайнинском, где они наедине в шатре, “раскинутом близ большой дороги” долго говорили. Марфа выбрала второе. “мнимые сын и мать вышли из шатра, изъявляя радость и любовь; нежно обнимали друг друга и произвели в сердцах многих зрителей восторг умиления. Лжедимитрий посадил Марфу в великолепную колесницу; а сам с открытою головою шел несколько верст пешком, окруженный всеми Боярами; наконец сел на коня, ускакал вперед и принял Царицу в Иоанновых палатах, где она жила до того времени, как изготовили ей прекрасные комнаты в Вознесенском девичьем монастыре с особенною Царскою услугою.” [1] Царь ежедневно виделся с ней, удаляя от неё всех сомнительных людей, дабы она никому не могла проговориться. Царица Марфа всенародно признала Лжедмитрия родным сыном.

“Прьиде же къ Москвь царя Ивана Васильевича царица, царевича Дмитрея мать. Онъ же, окаянной, встрьти еь въ Танинскомъ. Тово же убо не вьдяше никто же, яко страха ли ради смертного, или для своего хотьшя назва себь ево Гришку прямымъ сыномъ своимъ, царевичемъ Димитриемъ. Онъ же прииде съ нею къ Москвь и устрой ю въ Вознесенскомъ монастырь и имьяше ю, яко прямою материю.” [14] “И как приехала, и он ее встретил в Танинском и к Москве ехал вместе, и у колымаги многое время шел пеш. И на Москве зделал ей хоромы в Вознесенском манастыре близ Фроловских ворот. А бояр женил многих: Мстисловского, Федора Шереметева46, Ивана Романова⁷⁰, и сам у них в отцово место был. И того же времяни вскоре послал в Литву к сердомирскому и к жене своей великую казну: золотые и деньги, и жемчюг, и каменья, и суды серебряныя, и камки, и бархаты, и всяково узорочья без числа. Марфа искусно представляла нежную мать, народ плакал, видя, как почтительный сын шел пешком подле кареты материнской”. [16]

В Соборной церкви Успения Кремля Лжедмитрий позволил себе непристойность, когда вслед за духовенством ввел в неё многих иноверцев, чем осквернил храм. По разным источникам коронация Лжедмитрия, крайне изумившая присутствующих, состоялась 21 (31) июля или 30 июля (9 августа) 1605 года, ибо после обряда венчания на латинском языке его приветствовал иезуит Николай Черниковский. Иноверцы посещали православные церкви и не уважали святыни. Самозванец не соблюдал обряды и народ считал его еретиком, полагая что он уничтожит православие в государстве. Шуйские были в ссылке.

Как всегда, были объявлены многие милости ранее сосланным, которым даже заплатили долги ещё Грозного, и удвоено жалованье служилым людям. Он всячески оказывал своё благоволение к названной своей родне: вернул из ссылки и возвысил Нагих54. Братьев и дядей своей мнимой матери Марфы Фёдоровны провёл в думу. Мнимый дядя царя, боярин и воевода Михаил Федорович Нагой⁷¹, получил звание Великого конюшего, брат его и три племянника, двое Шереметевых, двое князей Голицыных, Долгорукий⁷², Татев49, Куракин⁷³, Кашин, Иван Николаевич Романов стали боярами. Романовы были возвращены из мест заточения, им было пожаловано боярство. Тела умерших в ссылке Нагих и Романовых вынули из могил и с честью перезахоронили в Москве рядом с их предками,

Старец сийский Филарет8 с весны 1606 года стал Ростовским Митрополитом. Он наконец смог увидеть свою бывшую супругу и сына. “С того времени Инокиня Марфа⁷⁴ и юный Михаил13, отданный ей на воспитание, жили в Епархии Филаретовой близ Костромы в монастыре Св. Ипатия”. [1]

В уверенности, что Москва успокоилась и что самозванцу согласно предсказанию, предстоит властвовать 34 года, он вернул Шуйских с титулами и имуществом через шесть месяцев ссылки. В блистательном венце героя-мученика, прославив себя неустрашимою твердостью в обличении самозванца, Василий Шуйский честолюбивый, лукавый и смелый, отметил Карамзин, имел как никто из бояр столько власти над народными умами. После письменного обязательства в верности Лжедмитрию, он снова приблизился к царю.

Самозванец ещё в Польше признавался, что ему покровительствовал большой дьяк Щелкалов⁷⁵, который был произведен в окольничие.

C некоторых Борисовых родственников была снята опала, их назначили воеводами в Сибири и в других дальних областях, но 74 семейства родственников и приверженцев бывшего царя сослали.

Любовь большинства к царю всегда была присуща в России, где, впрочем, были и недовольные по разным причинам. Некоторые стрельцы стали распускать о самозванце дурные слухи, о чём не замедлил донести ему Басманов, но тот, как и в деле Шуйского отдал их на решение собора. До суда дело не дошло, ибо стрелецкий голова Григорий Микулин⁷⁶ переусердствовал и по его приказу стрельцы изрубили на куски семерых обличённых стрельцов. Другого обличителя – дьяка Тимофея Осипова, который попостившись и причастись св. тайн, во дворце перед всеми сказал Лжедмитрию: "Ты воистину Гришка Отрепьев, расстрига, а не цесарь непобедимый, не царев сын Димитрий, но греху раб и еретик" [22], казнили, и народ не взбунтовался. Не менее бесстрашным оказался и обласканный Лжедмитрием, знаменитый слепец, так называемый Царь Симеон (Симеóн Бекбулáтович, в монашестве Стефан, умер 5 (15) января 1616, касимовский хан в 1567—1573 годах, сын Бек-Булат султана, правнук Ахмат-хана, правившего Большой Ордой. Вместе с отцом перешёл на службу к Ивану IV Васильевичу Грозному. Участвовал в Ливонских походах 1570-х годов. В 1575 году Иван настоял на именовании Симеона «великим князем всея Руси» (1575—76), хотя, в сущности, политического веса Симеон не имел и оставался лишь подставным лицом. C 1576 года – великий князь Тверской), отметил Карамзин. Будучи ревностным христианином и узнав, что Лжедмитрий склоняется к латинской вере, всенародно изъявил негодование, убеждал истинных сынов церкви умереть за её святые уставы. Симеона постригли в Соловецком монастыре.

С воцарением Самозванца, не обеспечивалась дальнейшая судьба престола, и не водворялся порядок в государстве. Боярство не могло примириться с его властью, поскольку отдавало себе отчёт в его происхождении. Возмущали московитов еретики с их наглым поведением. Гермоген казанский⁷⁷, Феодосий астраханский⁷⁸, знатный "первострадалец" князь Василий Шуйский и "муж благочестив образом и нравом" Тимофей Осипов⁷⁹, считавшиеся мучениками, отстаивали православные обычаи и обряды перед самозванцем.

Соловьёв написал, что при общении с приближёнными Лжедмитрий позволял им делать замечания на счет его образа жизни до определённого предела, но мог простить обидчика если у того появлялись заступники.

Грубый, дурно воспитанный легкомысленный и вспыльчивый Лжедмитрий был надменен, безрассуден и неосторожен, как охарактеризовал его Карамзин18. Он удивлял бояр острым и живым умом в государственных делах, но не был политиком, оскорбляя их насмешками, упрекая невежеством, считая, что россияне должны учиться у иноземцев, путешествовать, образовываться и тогда они станут людьми. Даже в Тайных царских Секретарей держал двух ляхов Бучинских. Подверженный всему иноземному, Лжедмитрий подражал им “в одежде и в прическе, в походке и в телодвижениях; ел телятину, которая считалась у нас заповедным, грешным яством; не мог терпеть бани и никогда не ложился спать после обеда (как издревле делали все Россияне от Венценосца до мещанина) …” [1] Вместо дневного сна он один или с другом гулял по Москве, посещал художников, золотарей и аптекарей, что было недопустимым для царя. Лжедмитрий “любил ездить верхом на диких бешеных жеребцах и собственною рукою, в присутствии двора и народа, бить медведей; сам испытывал новые пушки и стрелял из них в цель с редкою меткостию; сам учил воинов, строил, брал приступом земляные крепости, кидался в свалку и терпел, что иногда толкали его небережно, сшибали с ног, давили – то есть, хвалился искусством всадника, зверолова, пушкаря, бойца …” [1] Забывал он о достоинстве Монарха и тогда, когда “за малейшую вину, ошибку, неловкость, выходил из себя и бивал, палкою, знатнейших воинских чиновников – а низость в Государе противнее самой жестокости для народа.” [1]

Сластолюбие Лжедмитрия не знало пределов и возмущало нравственные чувства народа. Он “бесчестил жен и девиц, двор, семейства и святые обители дерзостию разврата и не устыдился дела гнуснейшего из всех его преступлений: убив мать20 и брата19 Ксении43, взял ее себе в наложницы”. [1]

Однако, к государственным делам Самозванец относился иначе, ежедневно присутствуя в Думе, изменил её состав, введя кроме Патриарха, четырёх Митрополитов, семь Архиепископов и трёх Епископов, был красноречив и часто предлагал дельные решения, до которых не могли додуматься бояре. Согласно уставу Польского королевства, назвал всех 70 думцев сенаторами. На советы поляков о строгости относительно подозрительных людей отвечал, что пролитию христианской крови противопоставляет раздавать награды. Он подтвердил духовенству старые льготные грамоты и дал новые, послал на 300 рублей соболей во Львов для строительства православной церкви, продолжил печатание священных книг в Москве, выбрал Архимандрита владимирского Рождественского монастыря своим духовником. Он отказал Папе в окатоличивании Московии. Кроме того, Самозванец “отменил многие торговые и судные пошлины; строго запретил всякое мздоимство и наказал многих судей бессовестных; обнародовал, что в каждую Среду и Субботу будет сам принимать челобитные от жалобщиков на Красном крыльце. Он издал также достопамятный закон о крестьянах и холопах: указал всех беглых возвратить их отчинникам и помещикам, кроме тех, которые ушли во время голода, бывшего в Борисово Царствование, … объявил свободными слуг, лишенных воли насилием, без крепостей, внесенных в Государственные книги. … отпустил своих иноземных телохранителей и всех Ляхов, дав каждому из них в награду за верную службу по сороку злотых, деньгами и мехами …” [1] Однако поляки остались в Москве, роскошествовали и буйствовали, избивая встречных на улицах. Истратив все деньги, поляки обратились к царю, но тот им отказал, и они были вынуждены вернуться в Польшу. При царе осталось лишь несколько его старых приятелей – поляков для сношений с Польшей (братья Бучинские), и ливонцы – царские телохранители, ещё служившие у Бориса.

“Милости нового царя достигли и отдаленных остяков: притесненные верхотурскими сборщиками ясака, остяки просили царя, чтобы велел собирать с них ясак по-прежнему из Перми Великой; Лжедимитрий … освободил их … от сборщиков, приказал им самим отвозить ясак в Верхотурье.” [22]

Ещё в 1605 году Лжедмитрий письмом объявил Карлу IX⁸⁰ шведскому о своем воцарении, в котором увещевал возвратить похищенный престол Сигизмунду с угрозой начать войну при отказе. Он хотел показать своё расположение к союзу с Польшей, но фактически заботился лишь о целостности и чести Московии.

В августе 1605 года посланник Сигизмунда37 Александр Гонсевский⁸¹ приехал в Москву

“поздравить Лжедимитрия с восшествием на престол сообщил ему, что будто Борис Годунов жив и скрывается в Англии” [22] и что король готов поспешить на помощь Лжедимитрию при необходимости. Кроме того Гонсевский передал требование Сигизмунда, чтобы царь посадил бы в заключение Густава⁸² шведского, поскольку тот может стать соперником Сигизмунда и притязать на шведский престол, а также отослать “к нему шведских послов, которые приедут в Москву от Карла IX, требовал отпуска и уплаты жалованья польским ратным людям, служившим Димитрию; для польских купцов требовал свободной торговли в Московском государстве; просил позволения Хрипуновым, отъехавшим в Польшу при Годунове, возвратиться в отечество, наконец, просил разыскать о сношениях виленского посадника Голшаницы с Годуновым. В королевской грамоте Димитрий не был назван царем”. [22]  Лжедмитрий ответил: "… Карлу шведскому пошлем суровую грамоту, но подождем еще, в каких отношениях будем сами находиться с королем, потому что сокращение наших титулов, сделанное его величеством, возбуждает в душе нашей подозрение насчет его искренней приязни. Густава хотим держать у себя не как князя или королевича шведского, но как человека ученого. Если Карл шведский пришлет гонцов в Москву, то я дам знать королю, с какими предложениями они приехали, а потом уже будем сноситься с королем… Ратных людей, которые нам служили, как прежде не задерживали, так и теперь всех отпускаем свободно. Свободную торговлю купцам польским повсюду в государстве нашем позволим и от обид их будем оборонять. Хрипуновым, по желанию королевскому, позволяем возвратиться на родину и обещаем нашу благосклонность. О Голшанице прикажем разведать и дадим знать королю с гонцом нашим". [22] Он не хотел отказываться в угоду королю от царского титула, но ещё хотел именоваться цесарем или императором, со словом непобедимый.

Самозванец пировал с боярами на их свадьбах, которые могли сами выбирать невест и жениться. Будучи довольно старым, знатнейший вельможа Князь Мстиславский, женился на двоюродной сестре царицы-Инокини Марфы, которые поспешили составить заговор против царя. Он решил, наконец, исполнить свой обет и предложить руку и царский венец Марине. Он не прерывал связи с Сендомирским Воеводой и писал ему отовсюду, уведомляя обо всех своих делах.

Лжедмитрий не считал нужным извещать о своём решении бояр (он советовался лишь с ляхами) и в сентябре 1605 года отправил Афанасия Власьева в Краков с грамотами к Сигизмунду и от Царицы-Инокини Марфы к отцу невесты. Власьев должен был уговорить “Сигизмунда к войне с турками и испросить согласие его на отъезд Марины в Москву” [22], а секретарь – шляхтич Ян Бучинский⁸³ поехал для переговоров с Мнишеком. Царь опасался, что поведение жены иноверки произведёт неприятное впечатление на народ, и дабы сгладить это впечатление, “домогался у Мнишка, чтоб тот выпросил у легата позволение Марине причаститься у обедни из рук Патриарха, потому что без этого она не будет коронована, чтоб ей позволено было ходить в греческую церковь, хотя втайне может оставаться католичкою, чтоб в субботу ела мясо, а в середу постилась по обычаю русскому, чтоб голову убирала также по-русски.” [22]

10 (21) ноября 1605 года по приезде с многочисленной дружиной в Краков Великий Посол Царский, Афанасий Власьев был представлен Сигизмунду, который сообщил “о счастливом воцарении Иоаннова сына, о славе низвергнуть Державу Оттоманскую, завоевать Грецию, Иерусалим, Вифлеем и Вифанию, а после о намерении Димитрия разделить престол с Мариною, из благодарности за важные услуги, оказанные ему, во дни его несгоды и печали, знаменитым ее родителем.” [1]

Соловьёв написал, что сначала Сигизмунд сказал Власьеву, что государь его может вступить в брак, более сообразный с его величием, ибо он хотел женить Лжедмитрия на своей сестре или на княжне трансильванской, но получив от царицы Марфы, через какого-то шведа известие, что царь московский не её сын – передумал. “Сигизмунд немедленно объявил об этом известии Мнишку, который хотя, по-видимому, не обратил на него внимания, однако из медленности, с какою он сбирался в путь и ехал в Москву, можно заключить, что он чего-то опасался, ждал подтверждения своих опасений.” [22]

12 (22) ноября 1605 года (по Соловьёву – 10 (20 ноября)) совершилось торжественное обручение с Мариной, на котором Власьев был в качестве жениха. Присутствовали: Сигизмунд c сыном Владиславом⁸⁴, сестра – Шведская королевна Анна. Марина в белой одежде, унизанной драгоценностями, блистала красотой, с короной на голове. Сигизмунд сказал, что её отец благословил дочь на брак и царство, а литовский канцлер Сапега⁸⁵ произнёс длинную речь, "достоинства, воспитание и знатный род Марины, вольной Дворянки Государства вольного, – честность Димитрия в исполнении данного им обета, счастие России иметь законного, отечественного Венценосца, вместо иноземного или похитителя, и видеть искреннюю дружбу между Сигизмундом и Царем, который без сомнения не будет примером неблагодарности, зная, чем обязан Королю и Королевству Польскому". [1] Кардинал и знатнейшие духовные сановники пропели молитву, все преклонили колена. Власьев из благоговения к царской избраннице, не хотел голой рукой взять перстень невесты. Он вынул царский перстень с одним большим алмазом из ящика через платок и вручил Кардиналу. За великолепным столом Сандомирского воеводы Марина сидела рядом с Королём, “принимая от Российских чиновников дары своего жениха: богатый образ Св. Троицы, благословение Царицы-Инокини Марфы; перо из рубинов; чашу гиацинтовую; золотой корабль, осыпанный многими драгоценными каменьями; золотого быка, пеликана и павлина; какие-то удивительные часы с флейтами и трубами; с лишком три пуда жемчугу, 640 редких соболей, кипы бархатов, парчей, штофов, атласов, и проч. и проч.” [1] Власьев не хотел садиться за стол с Мариной, ни пить, ни есть, а после обеда уклонился от чести танцевать с ней вместе с царственными особами со словами: "дерзну ли коснуться Ее Величества!" [1] Естественно негодование Власьева, считавшего оскорбительными плач будущей супруги московского венценосца при прощании с Сигизмундом. Кроме того, Марина упала в ноги Королю, но ему ответили, что в Кракове Сигизмунд ещё её Государь. Власьев немедленно отправил Самозванцу перстень невесты и её портрет, а сам задержался в Кракове на празднование Сигизмундова бракосочетания с Австрийской Эрцгерцогиней, и только 8 (18 декабря) 1605 года выехал в Слоним, где долго ждал Мнишека с Мариной с тем, чтобы ехать с ними в Россию.

Сандомирский воевода не спешил с отъездом, поскольку не был доволен одними дарами, ибо в своё время он содержал самозванца, требовал деньги, хотя из Москвы он уже получил значительные суммы (в январе 1606 года секретарь Лжедмитрия “Ян Бучинский привез из Москвы 200 тысяч злотых Мнишку, сверх ста тысяч, отданных Лжедимитрием Сигизмунду в уплату суммы, которую занял у него Воевода Сендомирский на ополчение 1604 года.” [1]) Карамзин указал, что самозванец прислал 5000 червонцев в дар невесте, и сверх того 5000 рублей и 13000 талеров на её путешествие до пределов России, чтобы расплатиться с долгами до отъезда из Кракова.

Сигизмунд надеялся, отметил Соловьёв, что Лжедмитрий отдаст всё Московское войско в его распоряжение и тогда он легко справится с турками, крымцами и шведами и начнёт торговать с Персией и Индией. Желая союза с Польшей, Лжедмитрий хотел выгоды не столько для Польши, сколько для себя, ибо не хотел, чтобы московский народ смотрел на него как на слугу Сигизмунда. Хотелось ему и отнять у Польши Западную Россию и присоединить к Восточной. Тем не менее, он позволил литовским купцам приезжать в Смоленск и даже в Москву со своими товарами и торговать с государевыми людьми. Сигизмунд был недоволен. Чтобы не раздражать Сигизмунда, пока Марина оставалась в Польше, Лжедмитрий просил папского посланника, графа Рангони⁸⁶, уверить короля, “ … что он не забыл его благодеяний, почитает его не столько братом, сколько отцом, и согласен исполнить все его желания, но что касается до титулов, то никогда не откажется от своего требования … царь держит его (Густава) и ждет, что велит сделать с ним Сигизмунд.” [22] По мнению Соловьёва, царь льстил королю лишь для того, чтобы как можно скорее выманить из Польши Марину: "Мы хотели, – велел сказать Лжедимитрий Сигизмунду, – отправить наших великих послов на большой сейм, но теперь отсрочили это посольство, потому что прежде хотим поговорить о вечном мире с вельможным паном Юрием Мнишком". [1]

Римский двор был весьма внимателен к отношениям Лжедмитрия и Польши в силу своей крайней заинтересованности в выполнении Лжедмитрием его прежних обязательств относительно введения католицизма на Руси. Нунций Рангони писал к царю с просьбой поздравить новоизбранного папу Павла V. Лжедмитрий “отправил к новому папе поздравительное письмо, … извещая о счастливом окончании борьбы своей с Годуновым, … он не хочет проводить время в праздности, но будет всеми силами заботиться о благе христианства; для этого он намерен соединить свои войска с императорскими против турок и просить папу убедить императора не заключать мира с последними. О введении католицизма между своими подданными ни слова, и, хотя пишет, … в наказе, данном последнему (иезуиту Лавицкому), также ничего не говорится о введении католицизма, … (а) только о желании царя, чтобы папа склонил императора и короля польского к войне с турками, чтобы папа склонил также Сигизмунда дать Димитрию императорский титул, наконец, чтобы папа возвел в кардиналы приятеля Димитриева, Рангони”. [22]

Рим использовал все свои возможности для ублажения самозванца, но тот потребовал, чтобы Марина, оставаясь католичкой, держала это в тайне, исполняя греческие обряды, “ходила в русскую церковь, постилась в дни, предписанные православием”. [22] Однако Дмитрий не согласился с увещаниями нунция Рангони. Павел V был обеспокоен тем, что окружение и телохранители Дмитрия были протестантами, но надеялся на влияние ярых католиков Мишеков и на кротость московского народа, не заражённого ересями.

Несмотря на лесть и всевозможные обещания, членам папского двора не удалось уговорить самозванца, который сам принял католичество, к объединению церквей, впрочем, вряд ли у него это бы получилось, но обещал обеспечить безопасность его миссионеров на их пути в Персию через Россию.

Мнишек “тревожился худою молвою о будущем зяте. … В Кракове знали … о негодовании Россиян, и многие не верили ни Царскому происхождению Лжедимитрия, ни долговременности его счастия; говорили о том всенародно, предостерегали Короля и Мнишка.” [1] Ещё одной из причин медлительности была связь Лжедимитрия с дочерью Годунова Ксенией. По требованию Мнишеков Ксению постригли под именем Ольги и сослали “в пустыне на Белеозере, близ монастыря Кириллова.” [1]

“А дочь ее царевну Аксению, ругавши, велел постричь у князя Владиыера Масальского на дворе и велел ей сослать на Белоозеро, к Воскресенью Христову в девич монастырь в Горы. А Годуновых всех и весь их род, и другов их велел розослати по дальним городом. А Семена Годунова28 велел задавити”. [16]

Великородных бояр возмущала его слабость к иноземцам, особенно к католикам, а хуже всего для них было приближение к престолу мнимой незнатной родни. Здесь вполне можно понять самозванца, он не мог в самом начале своего царствования игнорировать ”свою родню”. Ещё более возмущали не только бояр, но и всех москвичей своевольные и разгульные поляки, которыми новый царь наводнил Москву. Польский гетман Жолкевский⁸⁷, известный персонаж Смутного времени, в своих записках описал сцену, разыгравшаяся в Кракове, в самом начале 1606 года. От Лжедмитрия туда приехал посол Безобразов⁸⁸ с известием о новом царе на московском престоле. “Справив посольство по чину, Безобразов мигнул канцлеру в знак того, что желает поговорить с ним наедине”. [12] От имени Шуйского и Голицына44 он пожаловался, что король дал им в цари человека низкого и легкомысленного, жестокого, “распутного мота, недостойного занимать московский престол и не умеющего прилично обращаться с боярами” [12] , и что они не знают, как от него избавиться и что было бы лучше “признать своим царем королевича Владислава”. [12] Несмотря на то, что большинство московских жителей ещё оставалось вполне лояльным к Лжедмитрию, Шуйский с князьями Василием Голицыным и Иваном Куракиным ещё до свадьбы царя начали подготовку заговора. Сначала они решили убить расстригу, а затем – кто из них будет царём. Шуйский стал подбирать сообщников из народа и привлёк на свою сторону восемнадцатитысячный отряд новгородского и псковского войска, стоявший под Москвой и назначенный к походу на Крым, отметил Соловьёв. Шуйский объявил заговорщикам об опасности, грозившей Москве от ополячившегося царя и сознался, что признал самозванца истинным Димитрием только для того, чтоб освободиться от Годунова в предположении, что тот станет защитником православной веры и старых обычаев, но обманулся и “царь любит только иноземцев, презирает святую веру, оскверняет храмы божии, выгоняет священников из домов, которые отдает иноверцам, наконец, женится на польке поганой". [22] Я, продолжил Шуйский, опять готов на всё, если вы поможете. “… каждый сотник должен объявить своей сотне, что царь самозванец и умышляет зло с поляками; пусть ратные люди советуются с гражданами, как промышлять делом в такой беде; если будут все заодно, то бояться нечего: за нас будет несколько сот тысяч, за него – пять тысяч поляков, которые живут не в сборе, а в разных местах". [22] Будучи трезвыми, заговорщики помалкивали, но спьяну – всячески поносили “царя еретика и поганую царицу”. [22]

Однако, бояре не решались поднять народ на Лжедмитрия и на поляков одновременно. Они условились “по первому набату броситься во дворец с криком: "Поляки бьют государя!" – окружить Лжедимитрия как будто для защиты и убить его; положено было ворваться в то же время в домы поляков, отмеченные накануне русскими буквами, и перебить ненавистных гостей… " [22] Немцев решили не трогать в силу их равнодушия и честности наёмников, которые будут верны новому боярскому царю.

В ночь на 8 (18) января случилась тревога во дворце самозванца. По слухам, переполох

был вызван покушением на жизнь самозванца со стороны Шерефединова⁸⁹.

Телохранители захватили одного из заговорщиков и привели во дворец, но бояре сказали Лжедмитрию, что не стоит обращать внимания на пьяный бред, да и легко будет задавить любой мятеж. Через три дня доносов сряду он приказал наказывать доносчиков. Заговорщики воспользовались приготовлениями к воинской потехе Дмитрия – приступу к деревянному городку за Сретенскими воротами и “распустили слух, что царь во время потехи хочет истребить всех бояр, а потом уже без труда поделится с Польшею московскими областями и введет латынство”. [22] По ночам толпы стали бродить по улицам, ругая поляков, приставали к ним и дело доходило до драк. Однажды даже осадили дом князя Вишневецкого четырехтысячной толпой. Лжедмитрий расценивал эти эксцессы как закономерные столкновения двух враждебных народов.

На Великий пост 3 (13) марта 1606 года московские стрельцы "поговорили" про самозванца, что он разоряет их веру, и стали думать к кому бы им пристать. "мысль быти в служилых людях в стрельцах, якобы им к кому было пристать". (https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Georgievskij/istorija-smutnogo-vremeni-v-ocherkah-i-rasskazah/34)

Наконец Власьев вернулся в Самбор и Мнишеки отправились в Москву с необычайной пышностью и огромной свитой из двух тысяч человек и такого же количества лошадей. На границе невесту встречали московские царедворцы, а за местечком Красным – Михайло Нагой, мнимый дядя Лжедмитриев и князь Василий Мосальский60. Далее Марину повезли в великолепных санях “на двенадцати белых конях, украшенных серебряным орлом; возницы были в парчовой одежде, в черных лисьих шапках; впереди ехало двенадцать знатных всадников, которые служили путеводителями.” [1] Несмотря на весеннюю распутицу, дороги были исправлены, построены новые мосты и дома для ночлегов. Везде жители встречали невесту с хлебом и солью и ценными дарами в Смоленске, Дорогобуже, Вязьме, священники с иконами, а сановники вручали письма от жениха с дарами более богатейшими, писал Карамзин. Ляхи вели себя нескромно, грубили населению и у берегов Угры вспомнили, что тут была древняя граница Литвы, надеясь на её возврат. Мнишек с сыном и князем Вишневецким32 оставил дочь в Вязьме, а сам появился в Москве 24 апреля (4 мая) 1606 года для предварительных переговоров с царём относительно брака. Марина дня четыре жила в Вязьме, в бывшем дворце Годунова, окружённом валом.