Читать книгу: «Интерпретатор»

Name: Интерпретатор
Author: Вера Орловская
ISBN: 978-5-00165-932-7

Шрифт:

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

* * *

«Я похож на человека, который проспал полжизни, а теперь пытается узнать, кем он был, пока спал».
Дэниел Киз

1.

«Люди никогда не видят то, существование чего им кажется невозможным».
Терри Пратчетт

Вчера вечером, перед тем как лечь спать, он забыл закрыть шторы, хотя всегда делал это уже автоматически: обычное движение – одно из многих, совершаемых нами без всякой мысли, просто на каком-то физическом уровне. Если такие моменты попытаться отслеживать, то окажется, что человек довольно примитивное существо, ведь большее из того, что он делает, является всего лишь привычкой, дрессировкой своего собственного тела. А философы несколько преувеличивают его значимость: «Человек – это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости», как сказал Кьеркегор. Кирилл старался не слишком углубляться в это, считая, что жизнь на самом деле гораздо проще устроена. Но проснувшись утром, он удивился: первым, явившимся перед его глазами, был снег, падающий большими белыми хлопьями – снег, за которым ничего другого не было, не существовало как будто более ничего, кроме этой картины в окне. И если бы не болтающиеся по краям окна шторы… И к тому же, если не перемещать свое внимание на какие-то предметы, а, не отводя взгляда, смотреть только перед собой, то можно было бы решить, что ты проснулся в каком-то другом мире, о котором тебе ничего неизвестно. А ему и не хотелось отводить взгляд, словно это снежное падение завораживало его. И эта абсолютная тишина движения снежных потоков погружала в такой покой, какого он не испытывал никогда раньше. Просто дышать и быть: не вставать, не спешить, ничего не хотеть – всё уже случилось. Я проснулся: я сплю, – подумал он, или эта мысль пришла к нему оттуда, где берет свое начало этот бесконечный снег. Ведь должно же быть начало? А если в бесконечном мире нет ни начала, ни конца? И только здесь – в нашей реальности существуют такие понятия. Они заданы, вроде некой точки отсчета, будто для того, чтобы оттолкнуться ногой от берега и уплыть в эту жизнь, где тебе суждено было появиться и существовать в определенном пространстве, огороженном от других пространств, но ты предназначен именно этому или оно предназначено тебе. И невозможно за него выйти. Ни-ког-да.

Он вспомнил, как недавно прочитал у Колриджа: «Что если вы заснули и увидели сон, и что если в этом сне вы полетели на небеса и там сорвали прекрасный неземной цветок, а когда проснулись, этот цветок был у вас в руке? Что тогда?». В то время эта фраза вызвала в нем совсем другие чувства: он усмехнулся и сказал: «Бред какой-то, но с точки зрения литературы – красиво, конечно». Почему же сейчас его так поразила эта мысль? Что случилось такого необычного за одну ночь? Ничего. Зазвонил будильник, и он открыл глаза, и больше не закрывал их, как ему казалось. Конечно это так, иначе не приходили бы подобные мысли, потому что во сне я не думаю, – говорил он, будто убеждал в этом самого себя. Но все происходило только в его голове, а весь он уже находился под плещущими потоками, стремительно падающими из душа на его тело и обнимающими своим теплом. Он стоял под струями, как под струнами, играющими на его коже мелодию воды. Это ласковое прикосновение полностью пробуждало ото сна. И заряжало той энергией, в которой была сила природы, заключенная в металлические трубы, как будто в органные, резонирующие на доступной им высоте, когда через них проходит сжатый воздух, называемый музыкантами ветром. И эта льющаяся музыка вырывалась из своего заключения каждый раз, когда он поворачивал кран. Он бы мог стоять так очень долго, обтекаемый ею со всех сторон, впитывающий ее посредством своих пор, находящихся не только на коже, но и глубже – там, где брало начало течение всей его жизни, растекаясь по тонким ручейкам вен и кровеносных сосудов, по нервным окончаниям, позволяющим ему чувствовать все, что происходит в нем, с ним и за очерченными пределами его тела. Однако внутреннее ощущение времени торопило его двигаться по жизни в определенном ритме, из которого выйти было невозможно, будто в нем была заложена некая программа, созданная самой природой еще при его рождении. Так ему казалось, и он не знал, откуда возникло подобное понимание. Кирилл повернул кран в обратную сторону, и все вернулось в прежнее состояние: поток исчез, оставляя лишь капли на коже, и то на короткое время, пока их не стерли махровым полотенцем одним махом. Затем он прошел на кухню, энергичными движениями вытирая на ходу волосы, одновременно высушивая их. В общем: всё было, как всегда, пока пространство ограничивалось его квартирой. Но во дворе начинался «о дивный новый мир»¹. Он не сразу узрел свою машину: пришлось повозиться, сметая снег с лобового стекла и соскребая его у самой дверцы, потому что она никак не хотела открываться. Но даже сесть в нее и поехать, было еще не решением проблемы, а всего лишь намерением, потому что на работу он опоздал, проторчав в пробке. И хотя операций сегодня у него не было, Кирилл все равно нервничал, испытывая некое нетерпение, когда приходилось останавливать машину и ждать до того момента, пока длинная вереница авто наконец двинется с места. Он выбивал пальцами ритм знакомой мелодии, и это немного успокаивало его. Да, учась в институте, Кирилл был барабанщиком в музыкальной группе – в джаз-банде, как говорили студенты. Ему нравилось чувствовать ритм, входить в него и какое-то время жить в нем. Это как будто настраивало его на определенную вибрацию – на звучание внутри – на музыку души, как, с несвойственной ему поэтичностью, называл он подобное состояние. И эта музыка говорила о нем гораздо больше, чем он сам думал о себе в те редкие минуты, когда вообще думал о том, каково его, так сказать, глубинное содержание. Внутренний мир в ту пору воспринимался им исключительно как то, что он наблюдал в анатомичке. Весь этот «ливер» (на студенческом жаргоне), имея в виду органы, был для него абсолютно ясен, и сам человек представлялся не таким уж сложноустроенным, в физическом смысле, а скорее беспомощным, уязвимым и смертным, к сожалению, порой внезапно смертным. Поначалу осознание этого угнетало его, а потом он понял, что иначе нельзя: природа иначе не может. И еще он решил, что слишком тонкая психическая организация противопоказана хирургам, ибо мешает делать дело, то есть, спасать жизнь – такую хрупкую и непредсказуемую, даже если ты все сделал правильно, а человек все равно «ушел». Со временем, уже оперируя самостоятельно, он не мог привыкнуть к тому, что безнадежный больной – вдруг выживал, а вполне себе несложный пациент – нет, словно кто- то вырывал его у тебя из рук, в буквальном смысле – из пальцев, держащих скальпель. Интуитивно это виделось как борьба с кем-то неизвестным, имеющим свои планы в отношении человека, лежащего на операционном столе. Был ли Кирилл по- настоящему верующим? Наверное, нет, потому что неизбежно имел дело исключительно с телом, а где там находилась душа, он так и не видел никогда, делая разрез. Но помимо практического – сугубо прикладного опыта, имеющего чисто профессиональное значение, иногда в нем что-то начинало вибрировать: нечто похожее на сопротивление той самой материальной реальности, которую он воспринимал, как данность, не требующую никаких доказательств. Тогда почему же это все-таки происходило с ним? Он не понимал. Может быть, видя, как умирают люди, он еще больше хотел жить, и боялся в глубине души этого небытия, прикидывал ситуацию лично к себе самому? Нет, это было неосознанно, на каком-то подсознательном уровне, потому что думать о подобной абстракции он себе не позволял, как не позволял никаких посторонних эмоций, отвлекающих его от операции. Это было просто его работой, о которой он не любил говорить за стенами клиники. И в свободное от медицины время Кирилл жил обычной жизнью мужчины сорока с небольшим лет: неженатого, симпатичного, судя по вниманию женщин, и довольно умного, как считал он сам. Любимым занятием было: слушать музыку, играть в шахматы, путешествовать, любить женщин и смотреть сны. Да, именно так: не спать, а смотреть сны. Но это появилось у него недавно, потому как раньше ему казалось, будто он вообще не видит снов или не запоминает их, что, по его мнению, означало одно и то же.

Теперь сны для него стали чем-то более значимым. Он как будто внезапно осознал, что это – часть его самого, или лучше сказать так: тот мир, который он видит во сне, принадлежит только ему одному. Кирилл удивился, когда узнал, что треть своей жизни мы просто спим, а на самом деле находимся в неподвижном состоянии, словно отключены от внешнего мира. Это напоминает состояние человека в коме. Получалось, что оно похоже на очень продолжительный сон. Ему всегда было интересно: что видят эти люди, в каких снах они пребывают в то время. Но многие из них, приходя в сознание, ничего не помнили, так же как он когда-то не помнил своих снов. Треть своей жизни мы погружены в самих себя, обращены вовнутрь, и перед нами проходят какие-то картины, похожие на видения. Кто мы в этот момент: просто зрители или участники того, что происходит с нами там? Кирилл часто видел себя во сне, правильнее сказать: понимал, что это – он. Но то был какой-то другой мир, в котором можно было вести себя иным образом, как будто там не действовали ни законы физики, ни правила логики. Вернее, они не совпадали с теми, которые существуют в дневном мире. С некоторых пор он для себя так и определял эти два состояния собственного бытия: «дневная» и «ночная» реальность. Он все более убеждался в том, что сон – это просто особый вид реальности, потому что стал чувствовать себя в нем: не только видеть некие картины и образы, а ощущать, словно все это было продолжением его обычной жизни, только она была другой. Именно к этому долгое время он не мог привыкнуть, считая всё, что происходило в его сознании, связанное со сновидениями, неким отклонением от нормы. Наверное, на какой-то момент в нем «включался» врач, и Кирилл пытался анализировать свое состояние, словно ему необходимо было поставить диагноз. Тогда он переставал доверять самому себе – своим собственным ощущениям и чувствам, которые охватывали его во время сна. Ведь просыпаясь, он вновь попадал в привычный для него мир, и все становилось на свои места, как мебель в его квартире: она находилась там, где он ее когда-то поставил. Кирилл успокаивался и продолжал убеждать себя в том, что не существует никакого другого мира, кроме того, в котором он когда-то родился. На самом деле он просто боялся думать об этом, иначе тогда бы пришлось слишком многое объяснять себе из того, что для него все еще оставалось непостижимым. К тому же всякое сомнение расшатывало бы почву под ногами, на которой он твердо и уверенно стоял многие годы, воспринимая этот дневной мир, как единственно возможный.

Но так было не всегда, ибо этот возможный мир одно время он считал для себя невыносимым и бессмысленным, словно они шли с ним рядом, не соприкасаясь друг с другом, как две параллельные прямые. Ему было 23 года, но казалось, что он уже все знал о нем и не хотел знать ничего большего. Что стало причиной? В том-то и дело, что причины не существовало. Просто однажды проснувшись, он вдруг понял, что времени, в том смысле какое оно имело для него раньше, как будто нет. Искривленное пространство: вдох-выдох – покорное существование моего собственного тела, – думал он, – физиология и более ничего. Сердце – всего лишь механизм – что-то вроде часов, которые идут: тик-так, тик-так… Чего ждать? Может быть того момента, когда ждать уже будет нечего? Он хотел записывать свои ощущения, но даже это было лень ему делать. Я не жил, я наблюдал, – мог бы он сказать тогда о себе. Спонтанное движение, маршрут которого был не определен. Было ли это безразличием к миру? Нет, просто я не утруждал себя выделением чего- то одного конкретного от другого – все являлось равнозначным, все было одинаковым для меня. Я и не спал, и не жил, а находился как будто в полудреме, иногда замечая что-то: некий свет или темноту сквозь ресницы. Сам себе я казался абсолютно свободным, потому что был, как будто от всего отделен: высшая форма свободы по моему мнению. Я смотрел на людей, но словно не видел их. Может быть, меня тоже не видели – не замечали, словно я был прозрачен, как и все они для меня самого, может быть, мы даже проходили сквозь друг друга. Я наблюдал за перемещением теней, будучи и сам такой же тенью. Да, я все замечал, но не принимал значимость чего-либо: все мгновения казались мне одинаковыми, и ничего нового не могло произойти, как будто я уже прибыл к месту своего назначения и никуда не иду. Я – человек, сидящий в каком-то месте (неважно – в каком), закинув ногу за ногу, держащий в уголках губ погасшую сигарету, не знающий – что делаю здесь, и какой сейчас день. Может быть, я спал наяву? Мне ничего не было нужно: всего уже было достаточно. Разве изменится этот тротуар, по которому я иду утром, потому что должен идти в это время в институт, а потом идти из него обратно? Я не испытывая никакого противоречия своим действиям, потому что на глубинном уровне оно состоялось еще раньше, когда я понял, что мое представление о том, что человек рожден для удовольствия этой жизнью – неверно. Почему изначально возник в моей голове этот посыл, было не известно. Я сравнивал картинку, возникающую в моем воображении, и она не совпадала с тем, что я наблюдал в реальности: ожидания рушились. И меня это напрягало, и создавало мои страдания, а страдать я не хотел. Вначале я суетился, бегая от одних картинок к другим, словно пытаясь зафиксировать их на месте. Ведь я верил, что знаю, как должно быть по-настоящему, то есть, правильно, потому что я не просто мечтал об этом, но и совершал какие-то действия, которые по логике должны были реализовываться в те самые удовольствия жизни, которые мне, казалось, были обещаны. Кем? Кто вложил в меня эту мысль? И я старался, очень старался, но ничего не получалось – зеро. Понимая, что переделать этот мир я не смогу, я встал в позу мирского отшельника. Я считал, что дело не во мне самом, а в том, что все здесь неправильно: ни люди, ни события – все против меня. Я просто плыл по течению. Желание чего-то большего казалось мне губительным, потому что тогда это сделало бы меня несвободным, то есть, зависимым от этого мира, который сможет творить со мной все что захочет, что вздумается ему в какую-то минуту, если я только поддамся ему, уступлю, подойду ближе, вступив с ним в контакт. Я не знал, как с этим жить. Я был зажат в себе. И сам был похож на этот окаменевший город, который не отпускал меня. Сжечь мосты между собой и миром? Странное дело, что в такие моменты я был утонченно внимателен к мелочам: мог рассматривать часами тени на потолке в своей комнате или какой-нибудь предмет, видимый тысячу раз, но казавшийся мне новым. Значит, это все-таки не было безразличием, бесчувствием? Внутри меня шла какая-то борьба, смысла которой я не понимал. Черно- белое кино: два цвета или отсутствие цвета. Меня привлекали деревья, лишенные листвы, они казались мне более откровенными, истинными в этой откровенности, обнаженности, угловатости, минимализме, лишенном столько ненужного, яркого и вульгарного в своей броскости кричащей и выкрикивающей что-то вам в лицо, то, что было ненужным вовсе в этот момент. Я тогда не знал, что борюсь не с миром, а со своим представлением о нем, возникшим в моем воображении, которое я принимал за настоящее, за единственную верную реальность, которая должна воплощаться по щелчку моего пальца, а не по каким-то неведомым мне вселенским законам. Я не знал тогда, что многие сломались сразу на этом, и больше не пытались искать другие пути, и, дойдя до некой наклонной плоскости, начинали скользить по ней вниз уже по инерции.

Но однажды я проснулся. Не то, чтобы внезапно прозрел, осознал, нет, просто моя безучастность больше не имела смысла как будто: ничего не происходило, мир не перевернулся. Время вынесло мне приговор – я не смог победить его. И только спустя какое-то время, я понял, что это был переход: болезненный, но необходимый, чтобы подняться на следующую ступень и оттуда увидеть все иначе. Но тогда я еще не знал этого, и какое-то время входил в свое новое состояние осторожно, как входишь в холодную озерную воду на рассвете. Удивительно, как я сумел не вылететь из института, живя, будто на автопилоте, не выходя из себя самого, но ухитряясь обманывать других, что ничего не происходит, а по сути, спал.

Да, человек проводит во сне 24 года или 27 лет. Эта нехитрая арифметика способна изумить того, кто никогда об этом не задумывался раньше. Но Кирилл предпочитал знать ту реальность, в которой существовал. Как сказал писатель: «Истинное мужество состоит в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду»².

Огорчало немного, что такое большое количество времени уходило вроде бы в никуда. Но утешало то, что когда человек спит, его мозг продолжает работать: ищет решения каких-то вопросов, которые не давали покоя днем, а иногда ты даже засыпаешь в раздумьях и мыслях об этом, переходя незаметно на другой уровень, который все называют сном. Казалось, он знал о сне всё, ну, или почти всё: и о фазах – медленной и быстрой, и о том, что вначале, как правило, идет медленная, а перед пробуждением преобладает фаза быстрого сна. Известно ему было и то, что длительность каждой из них составляет 80-100 минут, и что существует 4–6 циклов, которые сопровождают весь наш сон. Но, несмотря на то, что сновидений может быть несколько за одну ночь, запоминаются они только в быстрой фазе. Значит, сны обязательно снятся, – думал он, – просто поймать сновидения бывает нелегко. Однако сама возможность их существования обусловлена не верой, а простой физиологией. Это – все равно как возможность дышать, пить, есть и так далее по списку, где перечислено всё, на что способно живое существо, и что, по сути, как раз делает его живым. Для него, как врача, было важно знать, какое значение для человека имеет сон. Кое-что он слышал от своего знакомого психотерапевта Ильи, с которым учился когда-то, но в отличие от Кирилла, он специализировался в другой сфере – в психиатрии. В дальнейшем Илья решил, что психотерапевт более популярен в массах, чем психиатр, более востребован, а это дает возможность зарабатывать больше денег, и поэтому он занялся частной практикой. Илья, в том числе, лечил бессонницу, и утверждал, что сон необходим человеку, потому что в это время происходит регенерация клеток, укрепляется иммунитет и обрабатывается полученная в течение дня информация. Насчет регенерации Кирилл не был уверен, потому что не видел это своими глазами, а как хирург он верил только тому, что можно было увидеть или хотя бы пропальпировать, но спорить с Ильей не стал. Сомнений в том, что в сновидениях участвует психика, у него не было, потому как самая важная функция ее – это выживание человека, а сны, безусловно, помогают нам выжить. Никто бы не смог протянуть без сна долгое время. И все-таки его интересовали больше сами сновидения. Именно от Ильи он узнал, что спустя 5 минут после пробуждения, половина информации стирается, а через 10 минут уже невозможно что-либо вспомнить. Не хотелось бы с этим соглашаться, потому что его проснувшаяся способность запоминать свои сны вселяла в него надежду, что со временем он поймет нечто интересное и доселе неизведанное. Однако его занимал и другой факт: оказалось, что слепые от рождения люди тоже видят сны. Ну, как видят? Они, конечно, не могут видеть картинки, потому что не знают, что это такое, ибо мир для них пуст, как будто погружен в непроглядную ночь, в которой не существует предметов и даже силуэтов их. Но зато они слышат в своих снах звуки, а так же обоняют всевозможные запахи, и каким-то образом ловят другие ощущения. Это кажется странным, но возможно правы те художники, которые считают, что каждый цвет имеет свое звучание. И как раз «слышание» слепыми людьми звуков во сне является подтверждением этому феномену. Таким образом, невидящие переводят в звуки картины, недоступные их зрительному восприятию. Но Илья все-таки не мог ответить ему на все вопросы, которые возникали у него. А утверждение о том, что сон – это важнейшая форма рефлексии, услышанное им от Ильи, вконец убедило, что ищет он не там. К тому же, Кирилл не мог согласиться с теми доводами, будто сновидение – это процесс саморегуляции психики, средство налаживания связи между сознанием и подсознанием (второе нравилось ему больше), но все равно – это была работа бессознательного, и всего-то лишь. Для него такое утверждение являлось вообще ни о чем, потому что никто вразумительно не смог бы объяснить ему: что такое – это самое бессознательное. А для начала нужно было хотя бы знать о нем что-то более конкретное, чем этот набор слов, нанизанных друг за другом на тонкую ниточку, способную порваться в любой момент под тяжестью настоящей реальности и непонимания всей глубины того, что происходит, когда ты закрываешь глаза и остаешься наедине с самим собой. Обсуждать с кем-либо подобные вопросы он не хотел, ему казалось, что это было слишком личным, а значит – неприкосновенным.

Кирилл привык к одиночеству, оно не тяготило его, напротив было желанным не только по той причине, что после операций и ночных дежурств хотелось отдохнуть и просто выспаться. Была и другая, по его мнению, более важная причина – это необходимость внутреннего покоя, доходящего до той благостной пустоты, когда тебе не нужно что-то решать и обдумывать, а тем более объяснять кому-то, кто оказался рядом с тобой, почему тебя вполне устраивает такая жизнь. Пустота звенящая – это несыгранная симфония, неслышимая, но несущая в себе чувство гармонии, словно ты находишься внутри музыки, которая еще не рождена Вселенной, и она носит ее в себе, беременная ею. Он не стал бы даже пытаться рассказать кому-то о своих ощущениях, потому что об этом рассказать невозможно, как невозможно выразить словами: что такое вечер где-нибудь на берегу реки вдали от всех, когда ты один, и вода, и звезды, и неожиданный плеск рыбы, и более – ничего. Это не картинка, это – состояние. С годами Кирилл понимал, что для него значило то или другое состояние. Вероятно, поэтому он перестал подпускать людей слишком близко к себе (не в физическом, а в душевном плане). Может быть, это случилось потому, что однажды он пережил настоящую глубокую привязанность, а когда его бросили, эта привязанность оставалась в нем еще долго, словно оттиск: не зачеркнуть, не соскоблить, не вырвать из сердца. Были и менее болезненные потери, например, бывших друзей, все еще здравствующих, но уже далеких от него, тех, кого он когда-то считал на сто процентов своими. Теперь он понимал, что ему просто так казалось, а на самом деле человек с тобой только на какое-то время, пока у него или у тебя не изменится что-то в жизни или не поменяется что-то внутри, и вы не разбежитесь по разным мирам в этой расширяющейся Вселенной. Он перестал повторять подобные ошибки: не обольщался, не прирастал, не удерживал. И женщина, входившая в его дом, не оставалась в нем надолго. Он не хотел этого, ему казалось, что всё изменялось в его доме от ее присутствия. Кирилл не мог объяснить ей, почему не готов к таким отношениям, которые предполагали совместное проживание в одном пространстве. Именно так: не в квартире, а в пространстве. Ему даже больше нравилось приходить к ней, чем приводить к себе. Он был, как улитка или черепаха, составляющая единое целое со своим домом, неотделим от него, словно врос всей своей кожей: там жило не просто его тело, но его мысли, чувства, настроения, воспоминания и нечеткий набросок будущего, которое рисовалось им самим в тихие вечера под легкий шепот ветра за окном.

Девушка, с которой он недавно расстался, обозвала его раком- отшельником, и ушла, громко хлопнув дверью. Это были не самые обидные слова, слышанные им о себе, к чему он уже привык и реагировал спокойнее – без особых потрясений, потому что понимал: все они по-своему были правы, это он не отвечал их ожиданиям, ведь люди ищут в других исключительно себя, им по большому счету не нужен никто другой. И спасаясь от одиночества, они часто сталкиваются с одиночеством другого человека, и он не способен помочь им, так как не может помочь даже себе самому. Посмотри в зеркало и скажи себе: «Здравствуй, друг мой, я люблю тебя таким, кем ты являешься на самом деле». Он не врал себе, что уже достойно удивления. Но на какое-то время после подобных сцен расставания с женщиной, Кирилл оставался один, не пытаясь заводить нового романа, заранее предполагая, чем все может завершиться. Поэтому продолжал сохранять свое пространство, не являясь при этом отшельником. Те люди, которые общались с ним на работе или его немногочисленные друзья не смогли бы сказать, что он был нелюдим и замкнут. Напротив Кирилл производил впечатление человека открытого, раскованного и веселого, когда оказывался в кругу людей знакомых и не очень знакомых ему. Как в нем всё это уживалось вместе трудно сказать. К тому же он каким-то непостижимым образом притягивал к себе женщин, производил на них неизгладимое впечатление (как шутили его друзья). Слишком чувствительные и романтические особы видели в нем образ загадочного и непредсказуемого мужчины. И это было правдой, как правдой было и то, что Кирилл даже не прилагал никаких усилий к тому, чтобы привлечь их внимание к себе, все получалось как-то само собой. Харизма? Обаяние? Что еще? Внешность играла опосредованную роль, хотя брюнет с голубыми глазами – это уже хорошо, как считают многие женщины. Но здесь все-таки было нечто другое, притягивающее слабый пол. Хотя, сложно сказать, что именно они считывали в нем. Ему казалось, что на него западали женщины особого типа: те, кто не ищет легких путей, которых интересуют мужчины, не обращающие на них внимания. И происходит это исключительно из духа противоречия, из желания, чтобы все было по их воле. А этот остроумный доктор почему-то проявляет к ним лишь стандартную вежливость и не более того. Им было нестерпимо интересно: почему? Так на свою беду они поддавались собственному любопытству, не понимая, что это временное помутнение сознания не приведет к серьезным отношениям. И если некую загадочность, соединенную с легкой брутальностью, вроде легкой небритости, создающих вместе ту самую коктейльную смесь, от которой женщины хмелели, еще можно было как-то объяснить, оправдывая их слабость перед его мужским обаянием, но как было понять, каким образом в этом человеке, на вид рассудительном и, казалось, продумывающим все ходы заранее, вырывалась, как черт из табакерки, та самая непредсказуемость, которая никак не вписывалась в целостность создаваемого образа. Единственным оправданием служило то, что этот образ создавался не самим Кириллом, а теми, кто видел его так и никак иначе.

В чем же заключалась эта непредсказуемость? Он как будто был ведом некой силой, название которой не знал, а только чувствовал ее присутствие, хотя не смог бы объяснить, что именно убеждало его в этом. Кому-то могло казаться, что он порой действовал спонтанно, не раздумывая, но на самом деле все происходило по-другому. Слишком просто было бы свалить всё на интуицию, потому что никто толком не знает, как она работает: слов об этом сказано много, но все они не попадали в цель, как бы метко не целились. Они ничего не объясняли, и к этому явлению стало меньше доверия. Ведь слова от частого употребления просто стираются: теряют свою смысловую плотность – становятся тенью. Поэтому Кирилл продолжал называть это силой, не уточняя, не конкретизируя ее, уподобляясь древним магам, которые считали, что невозможно сложные вещи объяснить простым языком. Однако он замечал, что даже в своей работе в какие-то критические моменты, когда казалось, ничего нельзя уже сделать, к нему приходило понимание того, как нужно действовать. Это было неожиданно для него самого, и, тем не менее, давало нужный результат и спасало жизнь человеку. Он потом пытался прокрутить в голове ход операции, чтобы объяснить себе, как это у него вышло. Ведь он должен был сделать то, что обычно делается, но в данном случае финал был бы предрешен, ибо уже ничего нельзя было исправить, как только сказать: «Мы его теряем», а у него получилось. Почему? Ответа нет. У него было странное чувство, что в тот момент руки как будто сами делали нужные движения, а он лишь подчинялся им. Да, такое случалось в его практике. И никто почему-то не сомневался, что Версильев придумает, вырулит, и поэтому самое трудное доверяли ему, хотя в клинике были и другие хорошие и даже классные хирурги. А Кирилл, словно сам искал сложные случаи, чтобы доказать себе или кому-то, о ком он только догадывался и даже не верил до конца в его существование, исключая те минуты, когда случалось чудо за операционным столом. Он никому не говорил, что это – чудо. И брался за еще более сложные операции. Может быть для того, чтобы испытать то особое состояние, как будто ты стоишь на краю обрыва и знаешь о том, что любой маленький камешек, выскользнувший из-под ноги, может нарушить твое равновесие, и ты упадешь вниз. Или не упадешь. Таким образом, вся жизнь его состояла из преодоления какой-то преграды, через которую он должен пройти, перепрыгнуть, переплыть, перелететь – как угодно. И ему это нравилось, нет, не само препятствие, а ощущение победы. По-другому он себя не представлял. А в этом был смысл. Кириллу всегда нужен был тот самый смысл. Иначе не понятно – зачем всё. Его учитель, профессор, недавно ушедший из жизни, говорил ему: «У тебя, Версильев, все заключено в твоей фамилии: и вера, и сила». Раньше никто этого не замечал, да и сам он никогда не думал так, считая, что способен на большее, но пока еще не созрел.

Он не любил ничего лишнего в своей жизни: того, что не могло подтолкнуть его к чему-то новому, а известное и проговоренное сто раз ему было неинтересно. И тогда он спрашивал у рассказчика: «Зачем мне нужна эта информация?», чем иногда обижал собеседника, знавшего его не слишком хорошо, но люди знакомые с ним долгое время, относились к этому, как к известной уже странности, думая, что просто в тот момент Кирилл думал о своем и не хотел отвлекаться на что-то другое. Ожидать от него особой тактичности не приходилось: он всегда говорил и делал то, что считал нужным, и объяснял что-либо только тогда, когда ему был необходим совет или другое мнение в дополнение к его собственным мыслям. А если в этом не было смысла, потому что он сам уже все давно решил, то прямо заявлял это, таким нехитрым образом заставляя человека замолчать, тем самым наживая себе недоброжелателей, что, казалось, не слишком заботило его. На самом же деле он как будто готовил место в своем мозгу для новых идей, для чего-то значительного, и многие вещи отметал за ненадобностью, то есть, относился к любой информации избирательно. И только в часы дружеских вечеринок под алкогольным градусом он отдавался всеобщему веселью и становился бесшабашным, не обращая, опять же, никакого внимания на то, что о нем кто-то может подумать неправильно. Плевать он хотел на это, будучи уверенным в разнообразии человеческих представлений об окружаемом мире, и не считая, что его собственное представление – хуже, чем любое другое. В этом смысле он был совершенно свободным человеком, и позволял каждому быть тем, кем он есть, не претендуя на признание своей исключительности. Но с грустью констатировал, что людям приятнее следить за тем, чтобы никто не выбивался из шеренги, идя в одном строю.

В нем жили как будто два человека, и было загадкой: как им живется вместе. Сам же Кирилл никогда не задумывался над этим. «Я не думаю эту жизнь, я живу её» – говорил он, и всем почему-то становилось смешно то ли из-за неуклюжести самой фразы, то ли еще от чего, но именно так он чувствовал, и такие слова выражали лучше всего его состояние на тот момент. Он считал, что жизнь штука многообразная, и нужно попробовать всё. В ранней юности он постиг эту науку даже в излишке, но опираясь на другой свой постулат: «Себя нужно прощать, так как в то время ты иначе поступить не мог», Кирилл продолжал свой путь в неизведанное, предполагая, что человек слишком мало знает об этом мире, чтобы строить железобетонные планы, вроде плотин, будучи до конца уверенным в том, что ничто не разрушит их. Смешно.

Можно ли было назвать Кирилла пессимистом, исходя из подобных заключений? Нет, скорее информированным оптимистом, потому что любой хирург по-другому не выжил бы. Так шутил Кирилл, когда женщины иногда называли его циником. И только одна из них сказала однажды, что обожает его за такую внутреннюю честность, ибо в основном люди врут даже самим себе, потому что так жить легче. Вот с ней надо было остаться, – думал иногда Кирилл, но войти в одну и ту же реку, как известно от древнего грека, невозможно. Наташа уже давно вышла замуж и уехала на Север со своим полярником. Таких женщин нельзя терять. Да что теперь об этом? Одни потери…

Он шел по заснеженным улицам города, уже украшенным горящими разноцветными лампочками, лучи от которых пересекались между собой, составляя нити паутин. А он в тот момент был самым главным пауком, который держал все эти нити и управлял ими по своему желанию. Вот бы так всегда, – думал Кирилл.

Он видел себя, идущим по Невскому проспекту, и на минуту ему вдруг показалось, что вокруг никого нет: город в сияющей пустоте тих, вернее – беззвучен. А он идет, идет, но при этом остается на одном и том же месте. Или это сам город движется мимо него, а он стоит и всё. Какие-то фонари идут стройными рядами по обе стороны дороги, какие-то люди в странных одеждах, как будто актеры только что сошедшие со сцены, где давали «Чайку» Чехова, какие-то чайки над Невой. Почему не над морем? Хотя, какая разница? Какие-то экипажи (из Мосфильма?). Снимают кино? Снимают покрывало Изиды, обнажая реальность. Какая-то старая дама, нет, не старуха, а именно дама, подходит ближе. Он не знаком с ней, никогда не видел раньше. Говорит что-то. Что она говорит? И кому?

– Вы не знаете, кто купил доходный дом княгини Яшвиль? Раньше им владел капитан гвардии Романов: сдавал в нем комнаты и квартиры, а потом он перешел княгине Яшвиль. Как? Вы не знаете Наталью Григорьевну Яшвиль? Это же известный княжеский род грузинского происхождения. Ко времени владения домом, она была уже вдовой полковника лейб-гвардии Царскосельского гусарского полка. Он является потомком того самого князя Владимира Яшвиля, который участвовал в убийстве императора Павла, об этом все знают. А княгиня Наталья Григорьевна оказалась одна с двумя маленькими детьми, хотя муж ей кое-что оставил, и даже имение в Малороссии, но совершенно расстроенное. Кстати, оно когда-то принадлежало Раевским. Ну, знаете, они были друзьями Пушкина?

Дама говорила, не прерывая свою речь ни на минуту. Невозможно было вставить даже слово.

– Потом доходный дом купил купец 1-й гильдии Меркурьев. Но это уже было во время войны, но еще до переворота. А сама княгиня уехала из России. Говорили, что в Прагу. Вы понимаете, о каком доме я говорю? Там еще башенки со всех сторон: тот, что в Солдатском переулке, он появился уже очень давно между 23-м и 25-м домом.

– Кто появился? – подумал Кирилл.

– Переулок Солдатский, – ответила дама. Название это как- то стихийно возникло, потому что рядом располагались солдатские казармы Преображенского полка. А вы не знаете, что случилось с княгиней? Я слышала, что она умерла в Праге в 38-м или в 39-м году.

Кириллу показалось, что дама смотрит куда-то в сторону. Но тогда к кому она обращается? Он считал, что к нему, потому что никого другого не видел больше.

– Значит, вы не знаете, кто теперь является владельцем доходного дома?

– Нет, я не знаю. Я ничего не знаю, – сказал он, понимая, что говорит в пустоту, потому что никакой дамы уже не было, а мимо проплывала, как движущаяся лента в аэропорту Пулково – площадь Восстания и Солдатский переулок. Все движется – время не стоит на месте. Я не могу это остановить, и мне остается только наблюдать, как все уходит, уходит, уходит… Куда? Сколько времени так продолжается: сколько минут, часов, лет?

Вдруг яркий луч ударил ему в глаза. И он проснулся. Это солнце проникло между полосами штор, и свет его был необычайно теплым. Но только Кирилл собрался поваляться еще в постели, с удовольствием потянувшись, как зазвонил телефон. Значит, я проснулся в том же мире, где уснул, – пошутил он, нащупывая рукой мобильник. В трубке взбудораженный голос коллеги сообщил ему о том, что он заболел, и попросил подежурить сегодня за него:

– Операции я перенес. Правда, у Кулешовой сложный случай. Ты имеешь свободное окно? Может, возьмешь ее?

– Хочешь, чтобы я отдувался за тебя, если что-то пойдет не так?

– У тебя, Кирилл, все тип-топ будет. Я же уверен в тебе больше, чем в себе самом.

– Льстец и зануда. Ладно, я посмотрю ее. Если все так плохо, то, может быть, возьму. Но ты не расслабляйся надолго. Я не стану резать всех твоих пациентов. Давай сам.

Кирилл закончил разговор и подумал: такое утро чудное начиналось и так быстро закончилось. Нужно было ехать в клинику, покидая этот благостный уют теплой постели. Нужно было выходить в мир, где тебя ожидает неизвестно что, даже если в голове твоей все расписано по часам и минутам, но Кирилл всегда оставлял место для непредвиденного, и редко ошибался, ибо часто случалось то, чего не ждал, как сегодня с этим телефонным звонком. Он не любил оперировать чужих больных, которых не знал. Своих пациентов он наблюдал и тщательно изучал каждого, прикидывая, как лучше сделать, особенно, если предстояла операция. Они, эти люди, становились со временем для него понятными, что ли. Правда иногда приходилось оперировать и по ночам, когда это случалось на дежурстве: привозили какого-нибудь бедолагу по «скорой», и нужно было срочно спасать его. Но это – форс-мажор, вроде полевой хирургии. Выбирать не приходилось, хотя ему и не нравилось, потому что в такой ситуации не до творчества. Странно так говорить, но для Кирилла сама операция была подобна творению. Конечно, он не мнил себя Творцом – Господом Богом, но иногда получалось, что человек как будто заново рождался, не зная даже о том, что стоял на краю пропасти, которую все называют смертью. А для Кирилла падение человека в нее всегда было страшным поражением, опустошением, потерей, будто туда в пропасть вместе с ушедшим больным уходила часть его силы – той, которая и вела по жизни, и давала ту энергию, что вселяла в него уверенность в своей миссии спасателя. Высокопарно звучит, конечно, но ему нравилось это слово – «спасатель» больше, чем слово «хирург»: он его лучше чувствовал. Именно так, потому что не любил тех слов, которые казались ему набором букв или звуков. Он же все хотел ощутить, почувствовать, познать как бы изнутри. Ведь за словами стоял реальный, живой мир, который можно было потрогать, вдохнуть его запах, услышать и узнать суть, а не просто образ, заключенный в слове. Но он никогда не говорил об этом ни с кем, понимая, что другой человек, возможно, видит этот мир по-своему, и не понять им друг друга до конца. По этой причине он до сих пор не был женат, а может и не поэтому. Честно говоря, он не пытался объяснить себе, что не так у него с женщинами, вернее, почему он не подпускает их слишком близко к себе: в более глубоком, глубинном смысле. И не то, что б ему не хотелось этого, просто он не верил, что такое возможно, особенно после одной неудачной попытки опровергнуть свое собственное убеждение.

Всё случилось тогда как-то неожиданно, будто наваждение: он даже не успел сообразить, что с ним произошло, но точно понимал – такого еще не было. Нормальный человек сказал бы себе самому, что он влюбился. Но Кирилл употреблял это слово в другом контексте, и оно означало несколько иное: более легкое, легковесное, приятное, необременительное и не сковывающее его собственную волю, как в этом случае. Да, он сопротивлялся этому чувству, но не мог ничего с собой поделать: его что-то притягивало к этой женщине, и то было даже не физическое влечение, вернее, не столько физическое, а нечто манящее: тайна, неизвестность, загадка, которую он непременно хотел разгадать. Ему казалось, что на этот раз он встретил свою незнакомку, и теперь все будет по-другому, не так, как обычно. У него даже изменилась походка, он шел, чуть касаясь земли – легко, воздушно как-то. И, конечно, он боялся потерять эту женщину, отпустить ее, выпустить из своих рук. Кирилл волновался, когда не видел ее то время – до вечера, казавшимся ему таким долгим, что он постоянно смотрел на часы, не имея раньше такой привычки. Они стали жить вместе в одной квартире, в одной постели, в едином пространстве, которое он до этого момента так оберегал от посторонних. И вот она вошла на его территорию, обживаясь там довольно быстро, наполняя ее собой. Вначале это было интересно, необычно. Кириллу пришлось потесниться, то есть, несколько сжать свое доселе свободное существование, возможно, достаточно эгоистичное, но это было его личное пространство, его потаенный мир, особенный, как у любого другого человека. Так он думал раньше. Теперь же нужно было делиться этим с женщиной, которую он, по сути, не знал, потому что сделать это оказалось невозможным за столь короткое время. Их роман был стремительным, и кто из них двоих стремился к такому бурному развитию событий уже трудно сказать. Мужчина в 40 лет – холостяк со стажем, но Кирилл, обалдевший от столь внезапного изменения своей жизни, думал, что подобную привычку легко можно исправить, если любишь. Тогда он считал именно так, забыв о том, что человек видит всего лишь отражение себя самого в другом, как в зеркале, поставленном перед ним. И если в тебе нет каких- то качеств, то ты не представляешь их в своем визави, и очень удивляешься, когда они обнаруживаются в нем, потому что не готов к этому. Принять что-либо, не свойственное тебе самому: твоим мыслям, привычкам, твоим взглядам, убеждениям, твоему отношению к миру – слишком сложно, как бы ты не притворялся и не изображал легкость такого принятия, делая вид, что этого можно не замечать, как нечто незначительное, потому что у тебя есть главное. Но все это возможно игнорировать только какое-то время. И если ты не способен чего-то принять всем своим существом, то рано или поздно тебе придется сделать выбор или продолжать терпеть, смириться, уговорить как-то себя, а по сути – изменить самому себе. Когда отношения носят поверхностный характер, вы соприкасаетесь только теми точками, которые схожи у вас между собой, вы совпадаете в чем- то, ведь если нет никакого совпадения, то отношения вообще невозможны. Кирилл привык воспринимать отношение с женщиной как дополнение к своей жизни, оставаясь при этом тем же, кем был до того момента. И, получая то, что ему недоставало, старался по возможности быть благодарным, уделяя внимание своей партнерше, хотя он никогда не называл так свою женщину, считая, что у него с ней – роман, а не спорт и не бизнес, чтобы так называть человека близкого, пусть и не на веки вечные. А время здесь ни при чем: оно само по себе – вещь непостоянная, то есть, движется по каким-то неведомым законам: то ускоряется, то замедляется, в зависимости от того, что чувствуем мы в данный момент. Что-то проходит мимо, а что-то остается в душе, независимо от того, насколько долго этот человек был рядом с тобой. Семейная жизнь как раз пугала его тем, что там время как будто останавливается: каждый день одно и то же, и он думал, что не смог бы так жить. Да и не верил он в такой идеальный союз, потому что люди сами далеко не идеальны, включая его. Однако почему-то изменил своим правилам, встретив Аллу. И считал, что необходимо находить хорошее в этом человеке, то есть, не фокусироваться на том, что не нравилось. В конце концов, у него тоже могут быть свои «тараканы» в голове, главное – чтобы эти сущности подружились между собой. Он пытался шутить, как делал это всегда в непонятных ситуациях, полагая, что излишняя серьезность в решении вопросов может увести в депрессию. Но в этом случае всё было иначе. Может быть, для кого-то она стала бы идеальной женой, потому что в ней, казалось, не было недостатков: она с готовностью занималась хозяйством, все мыла и чистила до блеска. Он часто заставал ее с тряпкой в руке, когда она что-то терла на полу или на мебели, найдя где-то пыль. Кирилл и подумать не мог, что в его квартире столько пыли и всего такого, что нужно менять, вплоть до мелочей. Ей не нравилось всё. Даже его сковородка, с которой он в бытность своего одинокого существования поедал яичницу, не заморачиваясь перекладыванием еды в тарелку. Но и тарелки ей тоже не нравились, и его люстра, его полотенце, его слегка ободранный поднос, к которому он привык, так как вообще любил старые вещи, как будто прирастал к ним. Она же наоборот хотела это выбросить, изменить, обновить, сделать по-своему. И когда он однажды пришел после ночного дежурства домой, то обнаружил, что на окне висят другие шторы. Почему-то именно это пробило его сильней всего, ведь она даже не спросила, не посоветовалась с ним, считая, как обычно, что ей виднее. Эта черта характера Аллы вначале настораживала его, а потом стала раздражать. Как и ее желание что- то переставлять с места на место, считая, что так удобнее убирать в квартире, и что некоторый «хлам» вообще не нужен, потому что в доме должно быть чисто. На этом она была повернута, как считал Кирилл. Одним словом для себя самого он определил бы всё это так: она была правильной до тошноты. Несколько физиологическое определение, зато верное, к тому же он врач, и физиология для него вещь обычная.

Но ее излишнее старание создавало некую суету, и это было не просто внешним мельтешением, но залезало уже вовнутрь, источая кроме запаха надоевшего куриного супа, удушливый вкус чего-то прокисшего и застоявшегося, хотя все было вымыто и вычищено. А то, что он чувствовал, являлось лишь его внутренним ощущением, от которого, однако, он уже не мог отмахнуться, как делал вначале их совместного проживания. Он не понимал, как сочетались в этой женщине внешняя беззащитность и даже некая жертвенность с таким навязчивым напором. И как раз именно жертвенность раздражала его больше всего: ее желание угодить ему, доходящее до предела разумного, как считал он, может быть потому, что не привык к такому излишнему вниманию к себе, полагая, что дома он может спокойно отдохнуть от всего и от всех. Ее забота казалось ему поддельной, словно происходила она от желания обратить внимание на себя саму, и как раз в тот момент, как только он хотел просто расслабиться и побыть в одиночестве. Она являлась перед глазами с предложением принести чай, или с вопросом, не помыть ли яблочко или, даже не спрашивая, приносила уже очищенное и нарезанное дольками то самое яблочко. Ему этого было не нужно. К тому же в любом человеке он искал существо самодостаточное, равноправное, равнозвучное, что ли, которое вызывало бы интерес у него или хотя бы любопытство. Может быть, таким способом она хочет привязать меня? – думал он, ворочаясь без сна в постели, в то время как Алла, с чувством выполненного долга, спокойно спала рядом. Он смотрел на спящую женщину и вспоминал о том времени, когда вся кровать принадлежала ему одному. Как объяснить ей, что он хочет жить по-другому, как раньше? Но последнюю фразу Кирилл боялся произнести даже мысленно. Наверное, именно потому, что это было правдой, которую он не решался признать, считая, что ведет себя, как эгоист, не привыкший думать о другом человеке. Так сказала ему одна из его бывших знакомых, и это почему-то тогда задело его. Ведь он считал свою профессию, а соответственно и свою жизнь, подчиненную ей, направленной на спасение других людей. Но в личной жизни все выходило как-то наперекосяк: то ли ему не хватало терпения, то ли те, кто был рядом с ним, не хотели принимать его таким, каким он был. Трудно сказать в таком случае, кто являлся большим эгоистом, ведь он не требовал к себе такого уж внимания, напротив, хотел бы, чтобы его оставили в покое. Алла не понимала, почему он раздражался, и обижалась на это, говоря, что она старается изо всех сил, а никто этого не ценит. Хотелось крикнуть ей, что не нужно «изо всех сил». Да, ее было слишком много: с заботой, с разговорами о болезнях и неприятностях, случавшихся не только с ней, но и с ее знакомыми, которых он даже не знал. Все они были как назло больными и несчастными. Беспросветно несчастными. Она тащила в его дом весь этот негатив с каким- то упоением, словно эта сторона жизни притягивала ее или она сама притягивала к себе все то, от чего Кирилл всегда пытался уходить, когда жил один. А если происходило что-то подобное, он быстро забывал о нем, и жил дальше, оставляя все это в прошлом, не прокручивая вновь раз за разом, не зацикливаясь, как делала она. Что тебе нужно, Кирилл, чего не хватает? – спрашивал он себя, глядя на обидевшуюся в очередной раз Аллу. В такие моменты они не разговаривали друг с другом. Но это, как ни странно, нисколько его не напрягало, наоборот он был даже рад этой наступившей вдруг тишине. Можно было спокойно подумать о чем-нибудь приятном, а не о том – все ли правильно он сделал, потому как ловил себя на мысли, что ей удалось каким-то образом заставить его подчиниться ее правилам, которые он считал дурацкими, мелкими, ненужными, но почему-то выполнял их. Чтобы не вызывать ее недовольства? Нет. Чтобы не вступать с ней в разговор ни о чем. Да, ему просто не хотелось с ней разговаривать. Он все уже знал наперед: что скажет она и что ответит он сам. Ничего нового. Когда Алла рассказывала о своей работе, то всегда жаловалась на сослуживцев и на своего начальника. Получалось, что все они были несправедливы к ней, неправы, а она – невинная жертва. Да, есть такой психотип личности – жертва. Он слышал об этом и даже испытывал сострадание к таким людям, настолько не любивших самих себя. Но не мог представить себе, насколько ужасно жить с ними рядом. Ты сам – вечно виноват перед таким человеком, и так считает не только жертва, но и тебе чаще и чаще начинает казаться, что ты виноват уже в том, что чувствуешь себя хорошо и даже бываешь весел порой. Его стало угнетать все это. И, слушая ее рассказы о себе несчастной, он думал о том, что она просто бесит и начальника, и тех, кто с ней работает или сталкивается по жизни. Да, наконец-то он начинал понимать, почему иногда ему хочется наорать на нее, и он еле сдерживается, чтобы не сделать этого. Раньше ему всё было предельно ясно само по себе, спонтанно: хороший человек, положительный, правильный, так сказать, не может вызывать раздражение у нормального человека. Не должен. Значит, я ненормальный? – приходила теперь в голову мысль, которую он считал чужой – не своей собственной, словно навязанной ему извне.

Что же такого отталкивающего в Алле? – думал он. Ведь вначале я совсем не чувствовал этого. Может быть, со мной что-то не так, и по этой причине я воспринимаю ее таким образом? Но ведь другие тоже замечали это нечто – неопределенное, но сильнодействующее вещество вроде невидимой энергии, исходившей от нее, как от красивого, но ядовитого цветка исходит удушливый аромат. Но как можно это объяснить ей? Какие конкретные претензии, не считая его эмоций, у него к этой женщине? Да, он искал причину, чтобы расстаться с Аллой – такой безупречной на первый взгляд. Сравнение ее с красивым ядовитым цветком лучше всего выражало то, как он чувствовал ее сейчас. Этот образ возник не сразу, вначале она была для него другим цветком – наполненным жизнью, утонченно-нежным созданием природы. Почему он тогда видел это? Иллюзия победила реальность? Да, я увидел то, что хотел узреть в своих мечтах, то, что рисовало мне мое воображение, не находя в действительности живого воплощения этого в какой-нибудь конкретной женщине, – говорил он сам себе, словно пытаясь оправдаться перед собой, а может быть и перед Аллой, поверившей в его любовь. Как легко мы произносим это слово, – думал он, понимая всю пустоту и бесполезность оценки своего прошлого, которое невозможно переписать по-другому. У времени нет черновика: все пишется сразу и только начисто. А жизнь – это то, что происходит сейчас, в эту самую минуту, когда он пьет третью чашку кофе за вечер, зная, что не сможет уснуть, убежать в сон, словно в другой мир, где ничего этого не существует. Где нет Аллы. Когда же она поймет, что все кончено, и уйдет сама? – спрашивал он себя. Но эта женщина и не думала уходить. Он молча прокручивал в голове разные варианты своего возможного будущего, но уже без нее. Мысль – материальна, как выяснил он на своем опыте, потому что однажды его потаенное желание, выраженное в словах, но остававшееся только в мыслях, вырвалось наружу – вслух. Он даже испугался сам того, что произнес, удивился себе, можно сказать. Но еще более был удивлен реакции Аллы. Она улыбнулась, как будто приняла все сказанное им за шутку:

– Что же ты будешь делать без меня, если я уйду? Ты же обрастешь пылью, паутиной, и умрешь с голоду.

– Ну, как-то же я жил раньше? – спросил он.

– Разве это жизнь – в одиночестве? И дом на что был похож без женской руки?

– Он был похож на мой дом. Мне нравился мой старый поднос и мой любимый плед, моя люстра и мой кривой светильник у кровати. Мне все нравилось, представь себе. И самое главное – я вполне был доволен собой. Мне нравилось быть таким, какой есть. Кирилл сказал то, что давно хотел высказать, и теперь у него появилась надежда, что в его жизни, наконец, что-то изменится. Но он ужаснулся тому, как глубоко она вросла в это пространство: пустила корни, разрослась, оплетая все своими щупальцами, обвилась вокруг него, словно желала добраться до его горла и задушить в своих цепких объятиях. Это видение возникло в голове, как картина – четко и страшно. Интуитивно он стал отстраняться от Аллы все дальше и дальше, закрываться от нее так, как будто его жизни угрожала опасность.

Именно в это время ему начали сниться сны очень явные, ощутимые до реальности, наполненные глубоким содержанием. В этих снах все было иначе, и, может быть, поэтому ему нравилось там. В них он успокаивался, словно набирался сил, становясь тем, кем был на самом деле – свободным и самодостаточным. А проснувшись, шел на работу, где занимался своим привычным делом, которое приносило пользу другим людям и ему самому, возвращая его к жизни, как он возвращал к ней больного. Да, он тоже был болен, но исцелить себя мог только сам.

Дома он словно перестал слышать Аллу: отключался от ее слов, воспринимая только голос, как некий звуковой шум. И однажды сказал ей просто и спокойно:

– Я не могу больше с тобой жить. Я не хочу тебя видеть.

И всё закончилось. Он снова был один, не ощущая никакого сожаления о том болезненном состоянии, в которое втянул себя, думая, что станет счастливым. А разве ты был несчастлив до этого? – спрашивал он себя. Но все познается в сравнении, эту гениальную мысль никто не может оспорить. И понимая, что сделал все правильно, он дал себе слово, что больше никогда не станет совершать таких опытов над собой. Чужой человек не должен находиться рядом – это же так понятно, как дважды два. Две взаимоисключаемые величины, – думал Кирилл в тот момент и удивлялся тому, что не заметил этого сразу. Видимо, я был уверен в том, что хорошо разбираюсь в людях, но оказалось: человек гораздо сложней устроен, чем я предполагал до этого, – думал он. Человек многообразен, но нам он может представить какой- нибудь один свой образ, а остальные находятся скрытыми до какого- то момента или случайно проглядываемые сквозь пелену тумана, незамеченные нами. А когда туман развеется, оттуда может выйти нечто такое, чего ты никак не ожидал увидеть. Часто мы ругаем себя за свои поступки, за несдержанность, за ошибки, не понимая того, что это вовсе не ошибки и не случайность. Так было нужно. А для чего это было нужно – мы узнаем позже или сразу, – думал Кирилл. У него теперь было масса времени подумать обо всем: я должен был это пережить, осознать всю пустоту подобных отношений, научивших меня еще сильнее ценить свое душевное состояние внутреннего покоя, что дается не так просто. Но для этого в первую очередь необходимо уметь различать чуждое, несущее в себе разрушение для выстроенного, выстраданного мной мира, в котором я могу быть счастлив, определяя счастье как возможность двигаться дальше, а не стоять на месте, будто упавший с горы камень. Ты же хотел быть на вершине, а оказался внизу, вот так вдруг обрушившись к подножию. Ты потерял свою силу, и любой встречный ветер оказался способным сбить тебя с ног, закружить в вихре убегающего времени. И, не замечая этого, ты продолжал жить по инерции, будто впереди у тебя была вечность, и можно никуда не спешить и ничего не желать более того, что имеешь. Что это было? Бессмысленная трата жизненного ресурса – энергии, данной тебе для чего-то, ибо сила всегда приходит к тому, кто в ней нуждается. Но не затем, чтобы растрачивать ее впустую по мелочам, кичась тем, как ты велик по сравнению с другими, а только для того, чтобы преодолевая тот самый встречный ветер, ты шел сквозь него и делал то, что тебе предназначено делать в этом мире. И все это только для того, чтобы подняться еще на одну маленькую ступень выше себя самого – того, кем ты был когда-то, может быть и не так давно, но дело не в скорости движения, а в намерении идти, потому что иногда человек умирает раньше своей физической смерти. Кирилл видел таких людей. Нет, это были не призраки, не фантомы: они ходили, дышали, даже разговаривали, но им было просто все равно, куда идти и что делать, они как будто спускали на ветер свое время, как карточный игрок спускает деньги, а проигрывает, по сути, свою жизнь. Что ж, каждый выбирает то, что ему близко и что совпадает с его представлением о том, какой должна быть та самая жизнь. Но кто сказал ему, что об этом вообще думают? Просто живут по привычке, как делал и сам он довольно часто, по крайней мере, раньше, когда еще не чувствовал этого. Всё было именно так. И он считал тогда, что это нормально.

Несмотря на свою профессию, Кирилл со временем начал сомневаться в том, что человек – это плоть и кровь, и более ничего: физиологическая машина, которую, если она сломалась, можно или нельзя починить. Вот и вся история жизни, как история болезни. Но что-то мешало ему остановиться на обычной физиологии. Он допускал, что существует нечто выше этого, а именно – то, что запускает весь этот механизм, и отключает его в какой-то момент. Но ведь я исправляю поломку, как хирург, – спорил он со своим внутренним голосом, убеждающим его посмотреть на мир иначе.

– Тебе просто позволяют это делать. Ты лишь на какое-то время отодвигаешь неизбежное, вмешиваясь своей силой, своей энергией, своим мастерством, своим скальпелем.

– Кто это сказал? – спрашивал он себя. Кто так решил?

Но ответа не было. Он выключил свет и погрузился в ночь, словно уплывал куда-то по мягкой, темной воде: теплой, спокойной и гладкой – без единой складочки. Легко.

2.

«– Надо ли обращать внимание на сны? Можно ли их толковать?
– На все надо обращать внимание, ибо все можно толковать».
Герман Гессе

На острове Кос в храме бога медицины Асклепия обучался Гиппократ, считавшийся потомком этого бога, хотя сам Асклепий (в римском варианте – Эскулап) познавал искусство врачевания у кентавра Хирона, который был мудр и необычайно добр, в отличие от других кентавров, слывших пьяницами, и к тому же не питавших любви к людям. Хирон жил на горе Пелион, что находится на юго-востоке Фессалии. Что же касается существования самого Асклепия, то это подтверждает Тацит в «Анналах», где пишет о том, что Асклепий путешествовал по всей Греции и лечил людей, а на острове Кос создал свою школу, в которой обучал врачеванию. И многие считали, что он мог не только исцелять, но даже воскрешать из мертвых, и что секрет подобного чуда заключался в крови Горгоны, а кровь ее передала ему сама богиня войны Афина. О том, что он умел возвращать людей к жизни, говорил и Ферекид – один из семи особо почитаемых древнегреческих мудрецов, утверждавший, что Асклепий воскресил всех жителей Дельф, ибо именно там находился храм его отца Аполлона. Матерью же Асклепия была Коронида – одна из самых прекрасных нимф. А сам он считался отцом знаменитого врача и хирурга Махаона, который сражался в Троянской войне на стороне ахейцев и исцелял раненных воинов. Вот и у Гомера Агамемнон говорит о нем:

«Шествуй, Талфибий, и к нам призови Махаона мужа
Смертного, рати врача; Асклепия мудрого сына…»

Известна история о том, как Асклепий впервые воскресил живое существо, но это, как ни странно, не имело ничего общего с кровью Горгоны. Эта версия события, скорее всего, появилась из народной легенды, которая передавалась из уст в уста на протяжении веков, делая образ бога близким и понятным для обычного человека. Миф это или правда теперь никто не может сказать, как и то, был ли он богом или просто хорошим целителем, оставшимся в памяти людей благодаря своему необыкновенному дару.

Однажды Асклепий шел, опираясь, как обычно, на свой посох, и вдруг вокруг этого посоха обвилась змея, которая напугала его. От страха, что она ядовита, и может его ужалить, он убил ее. Но тут же появилась другая змея, и во рту у нее была какая-то неизвестная ему трава. Асклепий взял эту траву и с ее помощью оживил убитую им змею, пожалев уже о том, что подверг ее смерти. Ведь он был врачом, дело которого – спасать, а не лишать жизни. Случилось это на острове Крит, и трава та была критской. Считалось, что используя именно ее, он воскресил сына царя Миноса. Известно так же, что Зевс разгневался на него за это, ибо только ему было подвластно лишать или даровать жизнь. Однако вскоре он сменил гнев на милость, оживив Асклепия, и закрепив за ним это право – совершать воскрешение. Но образ змеи все равно остался в памяти, и, наверное, поэтому его представляли в виде змеи, так как считалось, что она имела уникальную возможность возрождаться, меняя свою кожу. Так, по крайней мере, думали древние греки. С тех времен символом Асклепия стала змея и чаша, что до сих пор является так же и символом медицины, хотя не очень многие знают об истоках этого неизменного атрибута. Его корни – из тех времен, когда потомок Асклепия Гиппократ жил и лечил людей на острове Кос в 460 году до нашей эры, а еще раньше отец его Аристотель был лекарем у Македонского царя. Так передавалось искусство врачевания от отца к сыну, беря свое начало от самого бога. А места, в которых лечили людей, и где происходило обучение искусству врачевания, стали называть асклепионами. В Древней Греции таких храмов медицины, где можно было получить подобные знания на практике, насчитывалось до 300. Но более выдающийся из них был на острове Кос, а так же известен храм в городе Эпидавре, что находится в 150-ти километрах от Афин в сторону северо-востока. Теперь это руины, но на останках Эпидавра еще уцелели три мраморные плиты из тех времен. Сохранились даже имена около семидесяти пациентов, и даже их истории болезни, а так же медицинские инструменты, которыми совершались различные манипуляции, включая хирургические. Такие храмы строились в определенных местах, где, казалось, сама природа помогала больным. Хороша для этого была кипарисовая роща, воздух которой был лечебным, а минеральный источник, находившийся рядом, делал это место притягательным для тех, кто искал исцеления. Здесь же, кроме этого, имелась баня и гимнастический стадион, так как древние греки считали физические упражнения обязательными для здоровья. Но большое внимание уделялось как раз духовному развитию, поэтому там была библиотека и театр, который сохранился до наших дней лучше всего. А у подножия с целебной водой находился Акрополь Пергама, от которого шла дорога, и вдоль нее тянулась колоннада с перекрытиями. Сам же Пергам являлся долгое время столицей Пергамского царства. Это был большой, красивый город, с улицами до 10 метров в ширину, выложенных камнем. Но главной улицей считалась та самая дорога, что начиналась у южных ворот и вела к акрополю. По левой стороне ее находилось святилище Афины, к которому с северной стороны примыкала Пергамская библиотека, известная во всей Греции. Спустившись же из святилища Афины на 25 метров вниз можно было попасть на террасу, где имелся Большой алтарь Зевса. Именно в Пергаме родился Гален, ставший личным врачом римского императора Марка Аврелия, но еще до того находившийся в школе гладиаторов у Верховного жреца Азии, и говорили, что с помощью Галена смертность гладиаторов снизилась в 12 раз за всю историю гладиаторских боев.

Кирилл видел эти места во сне, вернее, в нескольких снах, которые продолжались какое-то время и шли подряд каждую ночь. Он даже записывал эти сновидения, чтобы ничего не упустить, так как память – вещь ненадежная. А свою рукопись, как называл это он, потому что действительно писал от руки, полагая, что тайну доверять компьютеру нельзя, Кирилл именовал так: «Ночь в храме Асклепия». Пожалуй, это было наиболее точное название, потому что все увиденное и пережитое там, он хотел сохранить в своих воспоминаниях, возвращаясь к ним всякий раз, чтобы попытаться понять, что же случилось с ним на самом деле в этом удивительном месте, о котором раньше ему ничего не было известно. Его рукопись предназначалось только ему, но если бы он хотел написать об этом книгу, используя тоже название, то не стал бы интерпретировать свои сновидения. Это была бы книга-загадка, а не разгадка, каковым является сонник. В ней было бы больше вопросов, чем ответов, потому что он хотел бы вызвать интерес к сновидениям, как и к этому миру, который кажется привычным до такой степени, что человек теряет к нему интерес и уходит в виртуальный, не понимая, что этот – более фантастический, чем принято о нем думать. А сны являются продолжением его, как считал Кирилл, и в них так много странного, что впору считать их виртуальной реальностью, которая круче той – компьютерной, искусственно созданной, и являющейся, по сути, всего лишь игрой в жизнь. А мир сновидений позволял увидеть человека глубже, словно заглянуть в глубокий колодец, на дне которого плавают звезды, отражаясь в его воде, потому что сон – это выход за рамки нашего представления о себе, как считал Юнг.

Кириллу казалось, что его сновидение о храме Асклепия было настолько явственным, словно все виделось им наяву, и происходило прямо сейчас перед его глазами. Похоже, что время играло им, определяя в какие-то временные отрезки и в такие места, где он никогда не был. Или все на самом деле случалось с ним? Но когда? Он был уверен, что ничего не мог знать об этом, если даже предположить, что существует некая генетическая память, что само по себе нереально, ибо никаких научных доказательств этому не существовало. Однако он помнил подробности, о которых мог знать только тот, кто был там. Например, откуда-то ему было известно, что сам храм возведен архитектором Феодотом. И что здание строили из пороса и мрамора. К тому же, он своими глазами видел внутри храма статую Асклепия, которая вся была из слоновой кости и золота. Да, это он хорошо запомнил: бог Асклепий сидел на троне, и одной рукой держал скипетр, а другая рука его лежала на голове змеи. Пол был устлан черно-белыми мраморными плитами, и в одной из плит находилась копилка, которая была встроена в фундамент для того, чтобы в нее через пасть бронзового змея бросали дар для бога. Всё это было похоже на то, будто перед ним прокручивают кадры какого-то фильма, однако, он не просто видел, но ощущал даже запахи, что вообще казалось невероятным для того, кто видит сон. Как можно было запомнить такие подробности, он не понимал сам.

Его путешествие в мир сна, где как будто хранилось все, что когда-то происходило на этой земле, объяснить можно было только тем, что его подсознание принадлежит не только ему одному, а существует нечто общее для всех, вроде архетипа, о котором говорил Юнг. И он же считал, что сон является отражением этого коллективного бессознательного. Именно об этом думал Кирилл, говоря о едином подсознании. Можно назвать это информационным полем, что современному человеку привычней, но понятнее от этого точно не станет. Кирилл полагал, что подобные знания могут приходить оттуда именно через сон. А каким образом еще? Может быть, через творчество? Когда уже запущен процесс творения, и то, что называется вдохновением, правильнее было бы называть считыванием информации непосредственно из источника: безграничного, вечного – Всевышнего. Никто не знает, как на самом деле мы связаны между собой, и как с нами связанно все в этом мире, созданное возможно из одной живой клетки, из которой рождались звезды, океаны, деревья, птицы, звери и люди, как из одной клетки рождаются клеточки органов, создающие плод, который станет потом человеком. Как врачу ему были более понятны такие аналогии, но распространить их на весь мир, рожденный, якобы, таким образом, даже для него было слишком смелым шагом. Хотя он и считал, что парадоксально мыслить – это значит немного отклоняться от курса и лететь в неизвестность, что позволить себе может не каждый, но только так появляется что-то новое. А иначе человечество остановилось бы в своем развитии. Однако никто не смог бы поверить тому, что он способен заглянуть в тонкую щель между мирами, находясь в пограничном состоянии, как называл сон Аристотель. И в этом он был согласен с ним, не принимая другое его утверждение о том, что сон – это физический феномен, а видения во сне, якобы возникают в результате отражения на внутренней поверхности век исходящих из глаз лучей света. Кириллу, как хирургу это казалось невероятным, как и описываемое им некое прозрачное тело, которое находится между глазами и воспринимаемой вещью, и является определяющим звеном в отношении видящего и видимого. Хотя, ход мысли был интересным, потому что связь между теми понятиями – это Космос – единство – соединение – взаимодействие всего со всем. Он и сам задумывался над этим, но не умел выразить словами, так же как не мог объяснить, что значили для него сновидения. Он просто жил в этих двух состояниях, надеясь, что когда-нибудь сможет понять смысл того, что хочет ему сказать этот странный мир снов, в который он погружался, словно нырял на самую глубину, задержав дыхание, еще не зная того, что будет дальше…

А потом приходило осознание того, что мир опять изменился, как это случалось каждый раз, когда наступало утро, и через трещину в шторах пробивался свет нового солнца. Почему он назвал трещиной то, что было всего лишь просветом между двумя шторами? В первые минуты после пробуждения эта реальность имела как будто большую плотность по сравнению с тем ощущением легкости и невесомости, которую он испытывал во сне. Да, если исходить именно из внутреннего ощущения, наш мир – тяжелее и в физическом смысле и, может быть, это как-то отражается и на отношение к нему в целом. Когда мы говорим, что жизнь тяжелая, мы же не имеем в виду ее вес в килограммах или тоннах, но все равно говорим именно так.

Кирилл хорошо понимал разницу между этими двумя реальностями: дневной и ночной, и воспринимал как данность те физические законы, которые существуют и там, и здесь, где он просыпался. Да, они настолько отличались, что их невозможно было даже сравнивать между собой: только принимать все, как есть. И он ничего не имел против того, что на утренней пробежке, отталкиваясь от земли, чувствовал некую пружинистость в ногах: это доставляло удовольствие. Его тело: сильное и все еще молодое, принадлежало ему, в отличие от восприятия себя в ночном мире, где ему ничего не принадлежало, да и сам он как будто не был там своим. Именно это Кирилл чувствовал всегда, что и помогало понимать, где именно он находится в данный момент.

Утренний воздух, еще не согревшийся в полной мере, источал аромат морской свежести, хотя море было далеко от того места, где он бежал, сняв майку, чтобы принимать кожей чуть влажные прикосновения ветра, летящего следом за ним и даже обгоняющего его на финише, которым считалась дверь парадной. А дальше были поспешные сборы на работу, и шумный город, обнаруживший вдруг такое количество машин, что казалось – они занимают все свободное пространство, зрительно отодвигая бесконечную цепь зданий, прижавшихся друг к другу. Это – Петербург, город, любимый Кириллом, с которым он никогда не сравнивал другие города, в которых бывал, включая европейские (красивые и по-своему интересные), но неповторимым всегда оставался только Питер, как неповторимым бывает родной человек. В этом смысле Кирилл был счастлив: он как будто внутренне совпадал с этим городом, и считал, что у него с ним взаимная любовь. Он не хотел бы жить где-нибудь еще, если бы предложили на выбор. И дело не только в понятии Родины, скорее – в единении тебя с тем пространством, которое ты считаешь своим. Все остальное ощущалось как бы со стороны: ты мог восхищаться, любоваться, оценивать степень комфорта, погоду, окружающих тебя людей, даже иметь желание вернуться в то место снова, и порой ностальгировать, но это было связано исключительно с тем, что ты там испытывал, какие хорошие моменты вписались в твою память. Ты на самом деле скучал по этому, и хотел вернуть это. Но бывало так, что возвращаясь туда, ты разочаровывался вдруг, хотя в городе самом ничего не поменялось. И в том было различие с Петербургом: сюда ты мог приехать в любую погоду, промокнуть под дождем, замерзнуть от мороза, потому что был легко одет, возвращаясь из какой-нибудь теплой страны. Ты мог долго искать свой чемодан, почему-то не попавший на ленту, а какая-то тетка, которую ты нечаянно задел, могла наорать на тебя или какой-то частник в аэропорту попытался заломить цену за проезд, и ты потратил кучу времени, пока нашел машину, с которой определился еще в самолете, подлетая к городу. Что на это мог сказать ты? Только одно: «Ну, здравствуй, Питер…». Кирилл ничего не ждал от него, как ждал от других прекрасных и разных городов. Он просто жил в нем, а правильнее сказать – жил им. И все, что здесь происходило: радовало или огорчало, успокаивало или злило – не имело никакого значения, то есть, не в силах было изменить его отношения к этому городу. Потому что это являлось обычной жизнью, в которой бывает все. А город всего лишь отражал ее, как небо отражается в Неве, и какое небо – такого цвета и вода в ней. В общем, Питер был одним из того немногого, что он воспринимал своим.

Своей для него была и работа: он не мог представить себя никем другим, когда завязывал повязки на бахилах или тщательно мыл руки перед операцией, словно полируя до блеска кожную поверхность. И так – каждый день: ты подходишь к операционному столу, сгибаешь руки в локтях и поднимаешь их пальцами вверх. Такая стойка. Он как-то спросил у Артема, с которым работал вместе ни один год:

– Тебе не кажется, что это похоже на позу молящегося человека? Такая бессловесная – немая молитва.

– Да, что-то в этом есть такое, – ответил он.

А может так делали древние врачи – потомки Гиппократа? Или адепты бога Асклепия, совершая свой ритуал перед тем, как начать священнодействие, касаясь тела человека, нарушая скальпелем целостность его кожи – разрезая живую ткань? Но об этом он не стал говорить Артему, только подумал сам. Хотя с Артемом можно было поговорить о многом, потому что он умел слушать, вернее, внимать, и казалось, ему интересно все. К тому же они были давно знакомы, и многое знали друг о друге. У Артема отец был грузин, а мама русская, и какое-то время, начиная с рождения, он жил в Тбилиси, потом учился в Петербурге, и остался здесь, но часто ездил в Грузию А сегодня он сообщил Кириллу радость, что теперь ему не нужна виза, чтобы поехать туда. И хорошо, что отношения между странами стали улучшаться.

– Я рад, что грузины оказались умнее и не повелись на давление гегемона, – ответил Кирилл.

– У меня знакомый есть в высших кругах, так он рассказал, что эти борцы за демократию вообще никого за людей не считают: прямым текстом говорят, что грузины должны второй фронт открыть и воевать с русскими, а за это их возьмут и туда, и сюда. Короче, за горло они только могут взять. Прямым текстом лепят. Приятель спросил у этого деятеля:

– Сколько времени продержится армия грузинская против русских?

– Дня 4.

– Нас всего около четырех миллионов.

– Ну, всех не убьют, уйдете в горы и будете оттуда продолжать воевать.

– Ты представляешь, Кирилл? Какого хрена грузины должны умирать? Нравится украинцам продаваться своим хозяевам – пусть делают, что хотят, а мы повторять этот бред не будем. В России около половины миллиона грузин живет, по негласным подсчетам. Кому плохо от того? Только этим упырям, которые хотят все вокруг России разжечь, чтобы пылало.

– Ты прав. Теперь вот к Молдавии подбираются. Я одного не понимаю, Артем, неужели народ правда верит в то, что кто-то хочет их осчастливить просто так, а не купить? Главное – играют на тонких струнах души – на свободе. Всем же ее не хватает: только кликни – побегут. Парадокс, что все считают виновником в ее отсутствии либо одного человека, либо нацию какую-то. Но ведь рядом с тем человеком множество других людей имеется, которые эту свободу представляют иначе и поддерживают его (не все же только из-за страха). Если взять худшее – сталинские репрессии, то, как писал Довлатов: «…а кто были те 4 миллиона людей, написавших доносы?». Не все так однозначно. В самом человеке это есть: я лучше, я достоин лучшего, в отличие от соседа. Вот и вся свобода. Не понимаю, почему нужно искать причину. Хочешь жить в другой стране – живи, нет, нужно свою страну изгадить словами всякими и деяниями. Понятно же, что твои представления о свободе связаны с чем-то конкретным, чего тебе не хватает здесь, как, например, ездить на машине с 16 лет, как в Америке, или с бизнесом там не такие глобальные проблемы, но к чему приплетать сюда свободу, демократию и прочее. Везде свои плюсы и минусы. Свобода не бывает абсолютной, как и все в этом мире. Каждый выбирает, что для него важнее. Мне из многого того добра ничего и даром не надо.

– Мне тоже. Я приезжаю в Тбилиси, от одного запаха приправ дурею, и все меня знают как будто. В Питер возвращаюсь – тоже родина, видимо две половинки генетически срослись.

Они говорили об этом буквально перед тем, когда собирались идти в операционную, но сейчас молчали: то ли думали, то ли молились, как умели. Возможно, что так и было. В то же время такая поза хирурга это еще и готовность номер один, и возможность сосредоточиться (у кого как). А потом – старт. И полетели: скальпель, зажим, другие разные слова, с завершающим словом «шьем». И выдох – долгий, успокаивающий.

А когда заканчивается день, ты снова попадаешь в машинный рой, и тут – как повезет, но в любом случае окажешься дома. И заполнишь свой вечер тем, что выберешь по настроению. Или уйдешь из дома прогуляться, или завалишься в гости к кому- нибудь в качестве сюрприза, особенно интересно, если этот сюрприз все-таки обрадует. А может быть, просто устроишься на диване с книгой и незаметно перестанешь концентрироваться на тексте, и это будет означать, что ты уснул.

…И на этот раз снова была Древняя Греция и храм Асклепия. Кирилл медленно шел по каменным плитам, стараясь запомнить все как можно лучше. Он чувствовал необычный подъем внутри, как сейчас сказали бы, особую энергетику, исходящую, казалось, от самих стен храма, которую он впитывал в себя, называя ее жизненной энергией, что само по себе не требовало уже никаких объяснений. Ему казалось, как будто воздух становится плотнее, и вот-вот может приподнять его и удержать над землей. Нужно идти вперед и ни в чем не сомневаться, – говорил он себе, ибо сомнения делают нас слабее. И мы теряем свою силу не потому, что больны, а наоборот: больны, потому что теряем свою силу.

Он был, словно путешественник, попавший сюда совершенно случайно, и ничего не знающий об этом месте, где происходит какая-то жизнь, далекая от той, которая была известна ему. Эти мраморные ступени, эти тяжелые колонны, эти, будто из одного монолита здания, уходящие на такую высоту, что невозможно было представить, кто и как возводил их. Особенно впечатляло его само святилище, под которым с западной стороны портика находился дополнительный этаж. Кирилл спускался туда по наружной лестнице, обнесенной подпорными стенами. Это место называлось «абатон». Именно там люди, пришедшие за исцелением, проводили ночь. И сам он тоже побывал в нем, как будто кто-то перенес его туда неизвестным образом через века, промелькнувшие, как минуты.

Кирилл думал о том, почему именно ему дано было все это увидеть? Может быть, есть какая-то связь с тем, что я – врач, а значит потомок Асклепия, через самого Гиппократа, клятву которому давал, приступая к врачеванию после учебы в медицинском институте? Но кто из студентов задумывался тогда, по какой причине столько времени этот ритуал повторяется из года в год? И Кирилл тоже никогда не думал об этом. Но сейчас свои сны он не мог воспринимать иначе как откровение, данное ему. Сны сами выбирают нас, – считал он, описывая в своей рукописи то, что увидел, пребывая в состоянии сна. Ему врезались в память слова, которые прозвучали там, хотя он не мог вспомнить того, кто их произносил: «Исцеление человека лежит через его духовное возрождение». Сам же он так никогда не думал, по привычке разделяя тело и дух. Но процесс исцеления в храме происходил удивительным образом, потому что подобное врачевание было абсолютно неизвестно современной медицине. Да и выглядело бы это сейчас, по меньшей мере, странно, – считал он, погружаясь в ту ночную реальность, которая была похожа на какой-то другой мир, о котором он знал только то, что это называется сном. Но для чего нам снятся сны? Есть ли в них вообще какой-то смысл, кроме того, что меняются картинки, иногда как будто никак несвязанные между собой? Именно поэтому у Кирилла возникло желание интерпретировать их, так как он не верил в случайность и хаотичность подобной информации, а то, что это была именно информация, он не сомневался. Легче всего пренебречь тем, чего мы не понимаем, – считал он. И смотрел свой сон с продолжением. Он уже и не помнил, когда именно все началось. Но проснувшись утром, каждый раз думал, что это было последнее сновидение о той истории, свидетелем которой он стал.

А сон возвращался к нему опять, начинаясь с того места, где как будто была поставлена точка, но путь продолжался. И это был путь к храму, являясь частью самого ритуала, как теперь понимал он. К тому же, идти туда нужно только пешком, откуда б ты не шел, и сколько бы времени тебе не пришлось затратить на это. А когда, наконец, цель была достигнута, необходимо было принести жертву, и только после этого, уже лежа на шкуре того жертвенного животного, больной погружался в храмовый сон. Это было лечением при помощи сновидения. Греки же называли такое сакральное действо Enkoimesis. Инкубация. Своеобразная терапия, как позже объяснял сам себе Кирилл, будучи все-таки врачом, и желающий понять, как это связано в первую очередь с медициной. Итак, в абатоне – в крытых галереях, проходящих вдоль стены храма, страждущие готовились увидеть свой вещий сон, перед этим произнеся молитву богу Асклепию и попросив его явиться для того, чтобы исцелить их. Иногда Асклепий давал им во сне конкретные рекомендации, но мог и просто посоветовать искать причину болезни в плохих поступках, в образе жизни, а может быть в чертах характера данного человека. Ведь все взаимосвязано, как считали древние. И театр, и музыка, и погружение в тишину – все считалось необходимым для того, чтобы привести мысли в определенное состояние – подобное очищению. И как раз для достижения этого существовали разные способы. Возможно, были использованы и какие-то одурманивающие курения, как считал Кирилл, судя по своему собственному состоянию, когда он очнулся от сна. А может быть, при хирургических операциях они использовали сон как анестезию, в которой присутствовали снотворные вещества, подобные опиуму? Да, он не мог не думать об этом, как и о том, что дело было не только в медикаментозном влиянии. Инкубация – это нечто большее, чем просто медицинская техника, одна из многих. Он не мог понять, что именно позволяло человеку испытать четвертое состояние сознания, которое отличается от сна со сновидениями и от сна без сновидений. Оно так же было отличным от обычного бодрствования, находясь за пределами этих трех, если верить индийской традиции. Самое интересное, что оно соответствует представлениям современной нейрофизиологии. Так что же это на самом деле? – спрашивал он себя. Сон как дверь в бессознательное? И он пытался ухватиться за эту мысль и понять ее до конца, но у него никак не получалось, словно туман упал перед ним, не давая разглядеть, что там вдали. Да, Кингсли описывает это как «самосознание» и сравнивает с состоянием самадхи, которое достигают продвинутые йоги. А здесь жрецы в данном случае выступают в роли проводника по лабиринтам сновидений. Кстати, это искусство передавалось по наследству, как было известно ему, он уже не помнил, откуда.

Но вначале пациент должен был увидеть сон, во время которого к нему приходил сам бог Асклепий и сообщал, чем он болен, и объяснял, как следует лечить ту или иную болезнь. А сновидец после пробуждения рассказывал свой сон жрецу, и тот уже интерпретировал его образы в виде диагноза, ведь больной был обычным человеком, и не всегда мог понять, о чем говорил Асклепий.

Однако попасть в Храм сна оказалось не так просто, как понял Кирилл, потому что требовалось основательно подготовиться к этому. И кроме естественного омовения следовал многодневный пост, который длился от нескольких дней до нескольких месяцев, в зависимости от того, насколько был нечист в духовном плане человек.

Для Кирилла все казалось необычным, когда он шел по храму в комнату сна, стараясь все запомнить как можно точнее. Странным он посчитал и то, что жрецы содержали в клетках змей, и они же были изображены на стенах храма. А неядовитым змеям даже разрешалось ползать по всему пространству в пределах этого места. Их не боялись, напротив, пришедшие за исцелением люди, считали, что если змея прикоснется к ним, то они станут здоровыми. Так называемый, храм сна был заполнен змеями, которые находились повсюду, и было страшно нечаянно наступить на них. Но больше всего Кирилла поразило даже не это, а сама подготовка к лечению. В Святилище звучала музыка: играли на арфе и на лире, словно ты попадал в мир звуков, наполняясь ими до края. Он понимал, что это тоже было необходимо для очищения, а правильнее сказать: музыку использовали для введения пациентов в нужное психическое состояние, подобное внутреннему освобождению от всего мирского, чтобы таким образом вернуть человеку целостность, потерянную им, из-за чего и случилась болезнь, как считали храмовые целители. Для Кирилла все это было откровением: целитель и врач – это будто две разные профессии, как сказали бы сейчас. Целитель делает человека цельным, то есть, духовное и физическое входят в соединение друг с другом, и больной исцеляется. Да, Асклепий, будучи сыном самого бога Аполлона, приходил к страждущим во сне и касался рукой больного места, как утверждали сновидцы. Может быть, этот храмовый сон являлся своего рода гипнозом, – думал Кирилл, оставаясь все же человеком своего времени и пытаясь найти логическое объяснение тому, что не имело ничего общего с логикой, так как не подчинялось законам материального мира. Но вместе с тем в лечении использовались и методы знакомые ему, такие как кровопускание, массаж, грязевые ванны, а так же, неиспользуемые ныне в медицинской практике, такие как: втирание в кожу благовоний, что заменяют нам всевозможные мази. А самым интересным для него, как хирурга, было то, что в то время проводились сложные операции, например, удаление катаракты. Найденные медицинские инструменты: ланцеты, ножи, зонды, пинцеты и всевозможные иглы, не давали усомниться в том, что они умели многое. Да, храмовые лекари лечили не только медом и молоком, травами и водолечением. Гиппократ, например, пытался лечить даже эпилепсию. Однако там считалось, что прежде чем оздоровлять физическое тело, необходимо было исцелить душевные травмы, что само по себе было для Кирилла открытием. Значит, эту храмовую медицину можно было бы назвать клиникой неврозов, в своем роде, – думал он, понимая, как это далеко от того, чему учили его.

Он хотел запомнить все, что видел и унести с собой, не растеряв по пути ничего, словно именно для этого он был послан сюда, чтобы узнать сокрытые временем тайны. Хотя он так и не смог понять, откуда узнал, например, о том, что находившийся там источник, существует и сейчас, и что в жаркое время он пересыхает? Кто сообщил ему о том, что придворный врач Марка Аврелия Гален использовал его для лечения своего подопечного? Об этом Кирилл не мог знать до своего путешествия в это удивительное сновидение, в котором он, подойдя к вратам храма, прочитал: «Каждый, кто входит в священный Храм, должен быть чист. Чистота – это никаких мыслей, кроме как о священном». Почему же мне была дана возможность прикоснуться к этому миру, мне – человеку, не достигшему той духовной чистоты, о которой было написано на вратах Храма? – думал он, входя в маленькую комнату для сна, куда не проникал свет. Он находился там один, проводя отведенное ему время под непрестанное пение неизвестных ему гимнов и под шуршание змей, ползающих рядом. Он не помнил, сколько дней провел в комнате. Казалось, что это был один непрерывный день или одна непрерывная ночь, хотя он не мог судить, когда заканчивался день, и начиналась ночь, так как все время находился в темноте. И только в последний вечер, как почему-то решил он наугад, зажглись светильники. В этот момент он очнулся, то есть, проснулся в своем сне, и был уверен, что узрел бога, но почему-то в виде некой расплывчатой фигуры похожей на тень. Некоторые пациенты говорили, что они видели его в образе ребенка или старика, или даже какого-то животного. Наверное, это зависело от самого человека, может быть от его готовности увидеть что-то конкретное. Кирилл хотел спросить об этом у жреца, которому рассказывал свой сон, но не успел, так же он не успел услышать, как его сновидение интерпретировал жрец, потому что проснулся как раз в этот момент. И уже здесь – в своей квартире, где было темно из-за опущенных штор, как в храме Асклепия.

Ему было жаль, что он не услышал того, что мог поведать жрец. И теперь пытался сам интерпретировать свой сон. Асклепий в виде тени? А что такое тень? Может быть это то, что мы не принимаем в себе самих и даже отвергаем? И значит, не так уж не прав был Фрейд, говоря о подавленных чувствах, эмоциях… Тень состоит из всего того, что когда-то было мной вытеснено из сознания и загнано глубоко внутрь. К тому же, мое отношение к религии и божеству, пусть даже и к древнему, такому как Асклепий, не позволило мне увидеть больше. Мне было дано узреть лишь его тень. Или это была моя собственная тень, которая блуждала там, пока я спал? Кирилл не знал еще, как объяснить себе это, перебирая разные варианты, связанные с образом тени. Слишком все было необычно для его рационального ума, слишком запутано. Как ни странно, но ему казалось, что теперь он понимал об этом меньше, чем когда-либо, как будто знания не делают нас мудрее, а лишь приоткрывают бесконечность нашего незнания.

О своих странных сновидениях Кирилл никому не мог рассказать, потому что не надеялся быть понятым. А может быть он в глубине души сомневался в собственной адекватности, так как почему-то был уверен, что подобных снов не видит никто, по крайней мере, из его знакомых. Получалось, что автоматически он уже исключал себя из общего числа нормальных людей, не задумываясь над тем, что само по себе это уводит его куда-то в другую сторону от обычной, привычной жизни. Он не думал об этом. Или боялся думать? Мало ли что снится людям? – говорил он себе в минуты сомнений, словно успокаивая самого себя тем, что ничего необычного не происходит. В конце концов, в его жизни ничего не изменилось, что могло бы настораживать и наводить на мысль о том, будто с ним что-то происходит не так.

В клинике ему присвоили титул «лучший хирург года». Он с иронией относился к самой процедуре, казавшейся ему абсурдной. Кирилл не понимал, зачем это было нужно, и не чувствовал в связи с этим никакого внутреннего удовлетворения, потому как все, что он делал было естественным для него, ибо ничего другого он делать не умел. Это все равно, что гордиться тем, какого цвета у тебя глаза или волосы, данные от рождения. Так он считал. Но было необходимо как-то эмоционально отреагировать, ведь другие от него этого ждали. Ну, что ж: поблагодарил за оказанную честь и сказал дежурные слова о том, что это общее дело, и так далее. Но на душе было почему-то противно. Ведь он считал себя «спасателем», а это не требует никаких поощрений, потому что ты есть то, что ты делаешь. Он не мог отделить свое дело от себя. К тому же, самолюбование отсутствовало в нем напрочь. Поэтому всеобщее признание ничего не изменило ни в его работе, ни в его отношении к ней.

Сегодняшний день выдался напряженным, как впрочем, любой операционный день, когда нужно быть сосредоточенным на том, что делаешь, и не позволять себе отвлекаться на посторонние мысли, хотя очень хотелось поразмышлять о том, что снилось этой ночью, интерпретировать свое сновидение, что вошло у него уже в привычку. Но было не до того. Все должно делаться четко, и только короткие слова, обращенные к операционной сестре, нарушали стерильную тишину операционной. Отлаженный ритм движений, и, кажется, что даже дыхание становится общим, особенно, если возникает нештатная ситуация, которая случается практически при любой операции, как бы хорошо ты не готовился к ней. Да, эти неизбежные риски существуют всегда, потому что нельзя всего предвидеть. И устаешь больше от таких неожиданностей, чем от физического напряжения, когда стоишь по нескольку часов за операционным столом. А потом ты, наконец, отдыхаешь в ординаторской. У Кирилла были свои привычки расслабляться: он ложился на диван и приподнимал ноги на подлокотник. Обязательно закрывал глаза, а лучше, чтобы в комнате вообще было темно. Он не засыпал при этом, потому что в голове все равно крутились разные мысли, которые не отпускали его, особенно если что-то не получилось, не говоря уже о том случае, когда пациент был потерян, что у него случалось крайне редко. Но как это ни печально звучит, у любого хирурга есть свое маленькое кладбище. Сказанная самими врачами фраза, была ненавистной для Кирилла. Он бесился, когда слышал ее, потому что склонен был всегда винить себя, даже если было очевидно, что его вины в этом нет, и умом он прекрасно понимал это, а все равно болезненно воспринимал случившееся, как бы оправдывающееся словами: «Мы сделали всё возможное». Он так и не научился за все время своей медицинской практики думать иначе и воспринимать спокойнее. У кого-то это получалось. У него – нет. Он еще долгое время прокручивал в голове каждый момент, чуть ли не каждое свое движение, что первое время доводило его даже до бессонницы, с чем он тогда смирился, как с состоянием естественным.

Теперь же его сны имели какой-то дополнительный смысл, не являясь просто отдыхом для тела и для нервной системы в целом. Он воспринимал их как некую очень запутанную картину своей внутренней жизни, довольно драматической, если говорить языком театра. Почему именно театра? Потому что в каком-то роде он был зрителем этой пьесы – этого сновидения. Он уже понимал в то время, что парадокс человеческого существования состоит в нашем отношении к происходящему, для понимания которого необходимо узнать вначале что-то очень важное о самом себе, спрятанное глубоко внутри. И главное – это понять от чего мы бежим, пытаясь как можно дальше убежать. А сон в этом случае бросает нас в запутанные лабиринты наших страхов, которых мы не хотели бы замечать, опуская их еще глубже – на самое дно своего подсознания. Он понял, почему долгое время не запоминал своих снов. Это была всего лишь ловушка, в которую он сам себя загонял для того, чтобы продолжать как можно дольше не знать правду о себе. Как изобретательна наша психика, – думал он сейчас, словно для него открылось то, чего он не знал. Как врач он понимал, что такая отстраненность – всего лишь защита психики от того, что она считает опасным для человека. Мы сами убеждаем ее в этом, чтобы забыть о своих нерешенных проблемах, обидах, потерях и обо всем, что принимаем близко к сердцу. Боимся, что осознав это до конца, мы рухнем под непосильным грузом, навсегда потеряв тот позитивный образ самого себя, отчасти придуманный нами, ибо он освобождает от многого, чего мы не хотим принять. Так думал Кирилл. Вот и Фромм считал, что причина не обращать внимания на свои сны, тем самым обесценивая их значение, состоит в том, что мы считаем себя реалистами. Но это происходит потому, что современный человек не видит ничего за пределами той самой реальности, которая подвластна его контролю. Вот оно в чем дело! – заключил Кирилл. Контроль. Конечно, нам так спокойнее, когда все под контролем. Еще одна ловушка сознания. Как точно Фромм выразился: «Сон это микроскоп, через который мы наблюдаем события, скрытые в нашей душе». Да, но почему мне снился сон из далекого времени, в котором я не мог присутствовать, потому что это было много веков назад? – спрашивал он себя. Откуда могло прийти подобное ко мне? – думал он, потому что это никаким образом не связывалось ни с его сознанием, ни с подсознанием, ведь нельзя помнить того, чего не было.

Его сны иногда были настолько живыми, что он начинал путаться, считая их реальностью и ощущая себя самого реальным там. И только проснувшись от звука мобильника, понимал, что был где-то в другом месте. И если пребывание в нем вызывало приятные ощущения и воспоминания, то он с сожалением думал в тот момент: как жаль, что сон не может материализоваться. Но его не покидала мысль о том, что в своих снах он как будто был другим, чем в дневной жизни. Нет, он вполне узнавал себя там, но только внешне. Это было сходство похожее на копию, на двух близнецов, ведь их внешняя идентичность совсем не означает, что мысли, характер и может быть даже отношение к жизни обязательно должны совпадать только потому, что близнецы возникли из одной и той же клетки. Мир, окружающий нас, воспринимается разными людьми по-своему, в зависимости от того на какую частоту настроен человек. Как утверждал Эйнштейн: «Всё в мире является энергией». И он же полагал, что если настроиться на энергетическую частоту той реальности, которую вам хочется создать для себя, то вы получите именно то, на что настроена ваша частота. «Это – не философия. Это – физика», – утверждал он, объясняя, таким образом, свою необычную мысль, к которой пришел, опровергая этим утверждение о том, что все мы реалисты, а значит – ничего подобного существовать не может. Мысль известного физика глубока, но до конца Кирилл не мог понять, как не в теории, а на практике такое возможно, а именно: что нужно делать, чтобы создать реальность комфортную для себя путем настройки на нужную частоту. Фантастика, – считал он, но все равно думал об этом, как школьник, желающий решить заданную задачку. Он даже пытался представить процесс создания, получалось что- то похожее на программирование самого себя. Хорошо физику размышлять так, воспринимая человека как биологическую программу с энным количеством клеток (он где-то читал, что их 50 триллионов). Следуя Эйнштейну, логично считать мозг компьютером, который управляет всем этим, а значит, может изменять программу, которая была бы наиболее правильной для данного человека. Получается, что мы отличаемся друг от друга только программой, заложенной в нас. Кем заложенной, не нами ли самими? – думал он, – и почему мы тупо следуем ей, даже если она ведет нас к болезни или неудачам, не в силах сопротивляться, полагая, что от нас ничего не зависит. И все задумано на каком-то высшем уровне, а мы всего лишь исполнители, возомнившие себя творцами своей жизни. Ему не нравилась такая картина мира, но он не был Эйнштейном, чтобы даже теоретически рассматривать другой вариант. К тому же, он еще не встречал никого из тех счастливчиков, который мог бы, как радиоприемник настраиваться на любую, выбранную им частоту. А если я и есть приемник, чего возможно просто не осознаю, – думал он, понимая, что в этом есть некая привлекательность и одновременно обреченность, ибо если ты что-то имеешь, но не знаешь, как этим пользоваться, как с этим обращаться, то это – бесполезная вещь. К тому же, где уверенность в правильности твоего выбора, чтобы тратить время, отмеренной тебе жизни? А ведь нам приходится постоянно делать выбор, даже не замечая, что именно таким образом вся жизнь проходит за этим занятием. Правда, есть фаталисты, считающие, что все предопределенно заранее, вплоть до последней минуты, до последнего вздоха. Это было бы обидно, – считал Кирилл, допивая кофе в маленьком кафе, находящемся напротив клиники. Он, конечно, мог его выпить и на работе, где стоял необходимый для этого агрегат, но ему нравилось делать это именно здесь, отдаленно от всего привычного и всеобщего, что делало его немного другим, как будто окружающая среда создает наше отношение к миру, а может быть к жизни и к себе самому. Но это было уже слишком глубоко даже для Кирилла, хотя он именно так и полагал. Что-то я зациклился на этом слове «другим»: и по поводу сна своего сегодня утром, и сейчас. Это называется раздвоением личности, – поставил он сам себе диагноз, иронизируя по поводу своих потуг разобраться во всем этом. И попросил девушку принести ему еще чашечку кофе. Девушка была красивой: тонкой и хрупкой, как весенний молодой побег веточки. Он это давно заметил, и, может быть, поэтому любил бывать здесь, не признаваясь себе в том, что хотел бы познакомиться с ней поближе. Нет, не сейчас – решил он, вспомнив об Алле, свобода от которой далась ему так тяжело, хотя он уже совсем не думал о ней: ни хорошо, ни плохо – никак. Ему было просто приятно смотреть на девушку, которую, судя по надписи на бейджике, звали Викторией, то есть, победой, и он не сомневался даже, что она легко могла бы победить его напускное безразличие, его старательный самообман, потому что женщину не обманешь, когда она видит, как ты смотришь на нее. В твоем взгляде она считывает то, что ты хотел бы скрыть. Наивно полагать, что можно не заметить огонь, пылающий в твоей крови. Природа не умеет лгать, только наш изворотливый, извращенный ум способен на такое.

А за окном уже пели птицы. Так хорошо, что город пробуждается от зимы, – думал он, ловя себя на том, что в его жизни слишком многое теперь связано со снами, даже речь его изобилует словами, так или иначе перекликающимися с ними, как этот глагол «пробуждается», то есть, просыпается от сна. Почему бы не сказать, что просто наступила весна? Как я жил без этого всего сорок лет? – спрашивал он себя, уже привыкнув вести диалог с самим собой по принципу: почему бы не поговорить с умным человеком. Да, раньше он жил иначе, не в смысле работы, жилья, привычек, а в смысле ощущения самой жизни. Словно что-то случилось с ним, а он не сразу заметил это, вернее – не сразу осознал, что мир вокруг него как будто изменился. Нет, все по-прежнему стояло на своих местах, но он видел это иначе: не сквозь запотевшее стекло, а после того, как его кто-то протер мягкой тканью. Это трудно было бы объяснить кому-то, да он и не собирался ничего объяснять, воспринимая действительность такой, как виделась она теперь: обновленная реальность, будто сняли повязку с глаз и ты понял, что прозрел, а на самом деле просто увидел то, на что раньше не обращал внимания. Поменялось что-то в нем самом. Поменялась программа? Будто кто-то переключил тумблер или нажал кнопку «перезагрузить». Не слишком ли я увлекся, перекладывая на кого-то всю ответственность за свою безответственную жизнь и совершаемые мной поступки? – думал он, разглядывая людей сквозь большое стекло кафе. Они проплывали мимо в бесконечном потоке, как движутся атомы, как идет дождь, как летит снег, как уходит время – всё движется, ничего не стоит на месте, даже я, сидящий на стуле, все равно двигаюсь вместе с Землей, относительно других небесных тел. Да и сам я – небесное тело. Тело, погруженное в этот мир. И мне он, несомненно, нравится, особенно сегодня. Но в разные моменты жизни мы можем видеть одни и те же вещи по-разному, в зависимости от того, что или кто окружает нас. Или? Или вместе с нами меняется и сам мир? Мы выходим из прошлого, стремительно пробегаем настоящее и устремляемся в будущее. Это – иллюзия, что время линейно: просто так проще думать. Нами выбирается то, что удобнее для нас, потому что мы не слишком стремимся знать истинное состояние вещей, если к тому же нет никакой гарантии того, что явившаяся нам вдруг правда, сделает нас при этом счастливее, чем мы есть сейчас. Тогда зачем? Да, зачем тебе, Кирилл, загоняться вообще этими вопросами? Что ты хочешь узнать об этом мире такого, чего не знают другие? Иногда ему казалось, что он стремится к невозможному: как в работе своей, так и вообще по жизни. Это похоже на некий идеал, вроде маяка в море, мерцающего впереди, но где- то очень далеко. Он искал это даже в своих снах, которые все больше и больше становились похожими на какую-то вторую жизнь, которую он проживал параллельно с первой. Но они не пересекались ни в одной точке. И чем дальше, тем отчетливее он это понимал. Однако воспринимал всё без страха, это было естественным состоянием его мира, его маленькой вселенной: как день и ночь – две стороны суток, две стороны человека – его неотъемлемые две части, две стороны человеческой сущности, белое и черное, инь и ян, огонь и лед. Можно продолжать до бесконечности эти аналогии, ибо бесконечность – это то, что присуще человеку изначально, ведь он знает только свое рождение, а смерти не знает, так как на тот момент его присутствие невозможно. И значит он – вечен. Наверное, такие мысли возникли у Кирилла в силу его профессии хирурга. Но так ему казалось, и это давало повод жить полной жизнью, ничего не откладывая на потом. Кто-то бы нашел некое несоответствие в его мыслях, ведь если человек вечен, то зачем тогда спешить. А Кирилл именно спешил жить. И когда кто-нибудь говорил ему об этом, он отшучивался, что это всё от жадности. Да, я хочу всего и много, и быстро, – говорил он, чем еще больше удивлял собеседника, потому что среди хирургов существовало не малое количество циников, и он об этом знал, но имел свое отношение ко всему. Кирилл считал, что цинизм – это маска, защита от страха открыться или быть внезапно открытым кем-то, боязнь признаться себе в чем-то. Он никого не осуждал за это, но и не верил, что тот, кто позиционировал себя как конченный циник, является им в полной мере. Нет, он просто несчастный, запутавшийся человек, достаточно слабый, чтобы признаться в этом. Ведь всё, что мы делаем или то, что мы говорим, это всего лишь отражение того, кем мы являемся в данный момент времени, то есть, на какой частоте мы находимся, если верить Эйнштейну. Кирилл поймал себя на том, что за сегодняшний день он уже дважды вспомнил о нем, словно эта информация пробивается в его сознание с какой-то неведомой для него целью. А может быть все, что мы видим, это всего лишь вихрь информации, который проходит через наше сознание?

Странным кажется то, что и физика, в лице Эйнштейна, и Будда говорят об одном и том же, когда дело касается энергии. В буддизме считается, что человек уходит из этого мира вместе со всеми своими желаниями, воспоминаниями, как будто перепрыгивает, подобно энергетическим волнам, в другую жизнь. В физике это называют «квантовым скачком», – скачок чистой энергии, в которой нет ни капли какого-либо материального вещества. Кирилл в юности интересовался физикой и даже выбирал между медициной и ею. Он искал в ней то, что верующий человек ищет в Боге. Но в последнее время стал вдруг понимать, что это просто разные способы познания мира, и что вполне возможно они могут сойтись в какой-то одной точке. По крайней мере, квантовая физика не опровергает этого. И каким- то образом вписались сюда его сновидения. Он еще не понимал до конца, какую информацию на самом деле они хотят передать ему, но пришел к тому, что сновидения – это восприятие того, что выходит за границы возможного той реальности, в которой мы существуем. Получалось так, что засыпая и просыпаясь, мы как будто перемещаемся из одного пространства в другое. Именно это он и называл «дневной» и «ночной» жизнью, чтобы хоть как-то объяснить себе этот странный переход. Иногда ему казалось, что правы были те, кто считал, будто всё – есть сон: явь – сновидение наяву, а сон – сновидение во сне. Наверное, поэтому ему нравились такие писатели, как Хаксли или Уилсон, призывающие шагнуть за грань повседневного опыта и погрузиться в неверную и тонкую игру галлюцинаций. Да, свобода спящего безгранична, но он понимал, что об этом, проснувшись, лучше забыть. Здесь этого не существует, не может быть той свободы. И лучше всего это чувствуешь, когда, независимо от того в каком месте пребывает в данный момент твое сознание, а значит – твои мысли, ты должен выйти из своего внутреннего пространства. А далее: сесть в машину и ехать в направлении клиники, где тебе уже будет ни до чего, кроме конкретных людей, которым необходима твоя помощь. Ведь ты – спасатель или так, по крайней мере, позиционируешь себя сам. Обязан соответствовать. Кирилл нисколько не сопротивлялся такому положению вещей. Он четко разделял и различал эти две составляющие стороны своей жизни.

И сегодня у него был непростой день, к тому же намечалось ночное дежурство, и неизвестно будет ли оно спокойным, но уж точно, что о полноценном сне мечтать не приходилось. В такие дни он практически отключал мобильный телефон, таким образом, отключая себя от той жизни, что происходила за окном ординаторской и операционной. Иногда между операциями остается мало времени для отдыха, и тогда, как у спортсмена, включалось второе дыхание, как шутил он, говоря своим помощникам: «Ну, что – пошли на второй круг?». Он привык уже к таким нагрузкам, научившись со временем отдыхать на ходу, как он называл тот перерыв, когда можно было перекусить или просто выпить чаю, а употребление кофе он переносил на ночь, если оставался на дежурство. Но когда приходил домой, у него получалось быстро переключаться на другую волну, где тело его расслаблялось до такой степени, что он терял его из виду, переставая контролировать все, что с ним происходило как будто автоматически. Физическое состояние уже не имело значения, так как он становился невесомой мыслью о себе самом. И эта мысль постепенно растекалась в некое светлое пятно, расширяясь до бесконечности пустоты, в которой не было ничего и одновременно заключалось все, потому что она являлась как бы границей. А за ней возникал другой мир, следующий за тем, из которого он выпал в состояние свободного полета, а за этим миром существовал еще другой, а за ним третий, и так они вложены друг в друга, что кажется, будто это один единственный мир.

Этот мир и я вместе с ним – лишь сон Бога, – подумал он, переходя из света в тень. Неужели эта дремучая тьма мне только снится? Или я спал раньше, а теперь напротив проснулся? Его мысли путались при переходе из одного состояния в другое, как будто из одной реальности в другую. Да, сон – это такая же реальность, но не похожая на ту, к которой я привязан своей пуповиной, как был когда-то привязан к своей матери. И та – материнская реальность просто досталась мне по наследству, не я выбирал ее. А то, что мне снится – это всё я. И все мои сны всегда только обо мне самом. Эта мысль была последней ниточкой, связывающей его с дневной жизнью. Дальше – ночь. И погружение в нее до самого дна, хотя дна не существовало.

3.

«Жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями»
В. Набоков

Бог Гипнос живет в пещере, откуда вытекает река Лета, и где встречаются день с ночью. Кровать его сделана из черного дерева, и сама пещера внутри тоже черная, потому что ни света, ни звука, ни движения там нет. Все спит. Но перед пещерой – на входе в нее растет великое множество маков, словно всполохи пылающих огней, видимых даже издалека. По словам Гомера, Гипнос находится на острове Лемнос, называемом островом сновидений, для которых имеются врата: одни из слоновой кости, через них выходят сновидения лживые, пустые, а другие – врата роговые, то есть, сделанные из рога, и они выпускают в мир сновидения правдивые, истинные.

Кирилл считал, что подобные описания лишь подтверждают наличие особого языка снов, который может быть метафорическим, мистическим или мифическим. Один ученый утверждал даже, что сон – это личный миф, а миф – это сон цивилизации³. В любом случае каждый понимает его по-своему.

Раньше, например, считали, что загипнотизированный человек впадает в состояние сна, но на самом деле это не так. Гипнотический транс является измененным состоянием сознания, и оно не имеет ничего общего со сном. А говорят так для простоты, чтобы долго не объяснять, что происходит в момент гипноза, да и сложно это объяснить в двух словах. Но раз уж он вспомнил о гипнозе, то ниточка мысли привела его к началу, из которого она протянулась до наших дней.

Сын Гипноса – Морфей имел много сестер и братьев (об этом говорил Овидий). А Филостаратус описывал Морфея так: он был в белом и черном плаще с короной цвета слоновой кости, полной черных и белых снов – приятных и кошмарных. Что касается кошмаров, то этот вопрос возникал у Кирилла всякий раз, когда он сам видел их, просыпаясь от страха в холодном поту, и долго пытаясь уснуть, что иногда не получалось вовсе, и приходилось вставать, идти на кухню, чтобы выпить воды и немного успокоиться. Все его сны всегда были эмоционально окрашены, и если представить себе, что любая эмоция имеет свой собственный цвет, то получится абстрактная живопись. Но перед ним возникали не просто картины, а некая жизнь, в которой он существовал и чувствовал все, что может чувствовать человек в реальной жизни. Спектр эмоций у спящего человека весьма широк, однако страх превосходит их все вместе взятые. И происходит это потому, что еще на заре появления человека он был необходим ему для выживания, и эта, заложенная в генах программа, до сих пор срабатывает в нас, даже порой без надобности, не помогая, а напротив вводя в болезненное состояние. Кирилл знал об этом как врач теоретически, а как обычный человек – практически. Эта сильная эмоция особенно доставала его в момент сна, когда невозможно было ее контролировать. Во сне никогда нельзя убежать от того, кого боишься. И каждый раз ты не готов отреагировать как-то иначе, если этот страх предстает в образе монстра-чудовища, догоняющего тебя, и вот-вот готового уже схватить сзади, дотянувшись до твоего горла. Ты слышишь за спиной его дыхание и его запах, похожий на болотные испарения. Он так же знал, что в этот момент нужно остановиться, повернуться к нему лицом и распахнуть свои объятия преследователю, то есть, таким образом вступить с ним в контакт. Кирилл не помнил, откуда услышал об этом, как и о том, что все кошмары приходят из прошлого, в котором человек что-то оставил неразрешенным. А по его мнению многие из этих страхов тянутся из детства, когда психика наиболее восприимчива, и реакции на какие-то события слишком сильны, чтобы не оставить след в подсознании, и хотя со временем они были вытеснены чем-то другим, но не забыты. Впрочем, у Фрейда многое объясняется именно с этих позиций. Но Кирилл был больше сконцентрирован на том, как сновидения пытаются рассказать нам о чем-то, возможно, важном, и ему казалось, что они и сами стараются быть понятыми. Он, считал себя способным интерпретировать их, то есть, переводить на привычный язык, но не обольщался, что все получится сразу, и говорил о себе самом, когда у него не получалось: «фиговый ты интерпретатор, Кирилл», однако не сдавался в попытке найти путь к своим сновидениям. Он часто думал о феномене бега во сне: почему никогда нельзя убежать? И в голову приходило очевидное, лежащее на поверхности: с точки зрения медицины бег физически невозможен там, потому что в этой фазе сновидения происходит паралич мышц, о чем человек даже не знает, но его подсознание фиксирует, что это реально невозможно. И просыпаясь от кошмарного сна, Кирилл каждый раз говорил себе: «Как хорошо, что я проснулся именно здесь, где ничего подобного со мной не может случиться». Оно, конечно, так, но никто не знает, что произойдет здесь, хотя он в тот момент об этом не думал.

А сегодня ночью ему снился какой-то незнакомый город, в котором было совсем темно, и только некоторые балконы домов слегка освещались, поэтому он, хотя и с трудом, мог разглядеть, что на одном из них за небольшим столом сидели люди, а в руках каждого из них был бокал с красным вином. Лица он видел нечетко. Что они праздновали? Однако ему показалось, что вид у них был печальный. Значит, это не праздник, – решил он, проходя мимо этого балкона. Он шел среди домов, утопающих в полной тишине: ни машин, ни прохожих, что его почему- то нисколько не удивляло, как вообще не удивляло ничего. Он как будто не чувствовал себя здесь чужим, и принимал все происходящее, как естественное течение жизни, в которой оказался совсем неслучайно, потому что ничего случайного не бывает, в чем он был уверен, и более всего эта уверенность возникала у него в этом пространстве, которое было соткано из его снов. Кириллу казалось, что многое он уже видел раньше, но не мог вспомнить, когда и где именно это было. Так происходило с ним потому, что место могло измениться до неузнаваемости, к чему, конечно, привыкнуть сложно, но по-другому здесь не бывает. Это в дневном мире нам кажется, что от нас многое зависит, и ошибочность такой мысли заключается в том, что мы уверены, будто любая, выстроенная нами конструкция поведет себя известным образом, забывая о том, что механике подвластны только неживые предметы, а все живое не подчиняется ей. Впрочем, так же, как и нашим желаниям. Именно это он осознал в ночном мире, и, перенеся эту мысль в дневную реальность, удивился тому, что не ошибся. Но когда ночь уводила его за собой, он уже не думал об этом, потому что там от твоих мыслей вообще ничего не зависит, то есть, ты не можешь просто размышлять о чем-то абстрактном, так сказать, рефлексировать по поводу чего-то, философствовать отвлеченно. Твоя мысль здесь как бы материализуется и становится сразу действием, которое ты совершаешь, лишь подумав о нем. А если хочешь остаться в покое, останови свои мысли – просто будь, слившись с окружающей средой, как гусеница, похожая ни лист, висящий на дереве, составляет с ним одно целое. К этому нужно привыкнуть, и быть всегда начеку, это в дневном мире можно думать об одном, говорить о другом, а делать третье. Здесь ты отвечаешь не только за свои слова, но и за свои мысли. Хотя, утверждение о том, что мысль материальна, в дневной реальности не доходит до сознания то ли потому, что ее повторяют всуе, то ли потому, что никто не верит в это по-настоящему, воспринимая поверхностно как-то, и она проходит мимо, словно летящие в небе облака, никого не затрагивая при этом. Концентрация сознания – это не про наш мир. А там, куда он отправляется каждую ночь – всё иначе. Вот только что он блуждал по городу, и вдруг решил, что ему нужно на железнодорожный вокзал. И почти сразу оказался там. Но как обычно происходило с ним, когда видел этот сон, он опять опоздал на свой поезд. Всё повторяется: стоит ему выйти на перрон, как поезд начинает движение, а он изо всех сил бежит за ним, но тщетно. И снова – пустой вокзал, из которого он пытается выбраться, но вокруг – полуразрушенные стены, словно случилось землетрясение или война: стены, стены, стены… И неизвестно, куда идти. В руках его оказывается мобильный телефон, и он пытается кому-то звонить, но никто не отвечает. Не у кого даже спросить, как выйти отсюда. Ни души. Он совершенно один – никого не видно ни поблизости, ни дальше – никого на всем пространстве: вселенское одиночество. И глубокое переживание по этому поводу погружает его в полное неприятие того места, куда он попал и неприятие себя самого – такого беспомощного и ненужного никому. Именно это он чувствует, мучительно пытаясь уйти оттуда. И уходит – просыпается.

Этот сон повторялся часто и с какой-то математической периодичностью, он даже хотел вычислить ее, однако ничего не получилось. Кирилл старался интерпретировать свое сновидение, но, по всей видимости, не совсем правильно понял информацию, переданную ему, потому что сон продолжал сниться снова и снова. Он спрашивал себя: почему я не могу никому дозвониться там? И однажды понял, что стараясь выбраться из того места, он толком не знал, куда именно хотел бы идти, если бы ему удалось это сделать – выйти из лабиринта, который как будто удерживал его, и только пробуждение разрывало этот порочный круг повторяющегося сновидения. Колесо сансары. Интерпретируя свой сон, Кирилл вдруг понял, в чем причина: он не выстраивал своего будущего, а будущее – это то, о чем мы думаем сейчас, притягивая его своими мыслями к себе. По крайней мере, подобная интерпретация казалась ему логичной с точки зрения той реальности, в которой он просыпался. Стоп! – сказал он себе в этот момент, – как раз дело в ночной реальности. Это там мысль сразу переходит в действие, словно дает импульс материальному воплощению, а если ты не подумал ни о чем конкретном, то ничего и не может произойти: ты не мыслишь, куда хочешь двигаться дальше, и движения нет, потому что нет образа, за которым идет картинка, как проект твоего будущего. Значит, пока я не придумал свое будущее, мне приходится оставаться все время в прошлом, то есть, моей последней мыслью был вокзал: он воплотился, а дальше – пространство не получило никакой мысли, которая, как триггер, запустила бы материализацию моего движения в какое-то конкретное место. Да, во всем была своя логика. И ее он не всегда воспринимал, не понимая физических законов, существующих там, как, например, перемещение в пространстве с такой скоростью, которую трудно себе представить, а именно – со скоростью мысли: только подумал, и уже в той точке, в которую собрался попасть. Но уверены ли мы до конца, что в дневном мире мысль не создает нашу реальность? Может быть не так быстро, поэтому нам кажется, что материальный мир живет сам по себе, и мы никак не можем влиять на него, а по сути, влиять на свою жизнь, словно кто-то без нашего ведома готовит нам всевозможные события, а мы только принимаем то, что приходит: и хорошее, и плохое – как получается. Впервые он нашел некоторое соединение между, казалось бы, несовместимыми вещами: словно тонкий, качающийся мостик, перекинутый между двумя берегами горной реки. И Кирилл стал внимательнее относиться к странностям, кажущимися таковыми здесь, хотя там он их не считал такими, будто в тот момент целиком принадлежал тому миру. И только проснувшись, пытался понять, как будто переводил с одного языка на другой некий запутанный и сложный текст. Но в результате останавливался на том, что сравнивать можно что-то принадлежащее к подобному, а не синее с круглым. И закрывал глаза, чтобы вернуться туда снова и попытаться осознать это еще раз, будучи более сконцентрированным на своих ощущениях.

Он шел наугад, потому что как такового направления не существовало: ты, будто сам создавал то место, в которое тебе хотелось бы попасть. Нужно было только постоянно держать этот образ в голове, представлять его реальным до мелочей и точным до подробностей. Ты словно рисовал свою картину и потом жил в ней. Да, у него был там свой дом, но если он забывал что-то, попадая туда в следующий раз, можно было чего-то не увидеть в нем, потерять навсегда, и обнаружить некоторые изменения, которые он сам и мог создать, только забыл об этом. Там всё менялось очень быстро, как бывает во сне. Конечно, Кирилл называл это сном, а как по-другому он мог называть, оставаясь тем, кем он являлся, проснувшись в своей квартире, в своем городе. Или тогда он должен был признать, что всё видимое им вокруг – иллюзия. Как по Фрейду – метод свободных ассоциаций, то есть, изучение бессознательного, в процессе которого, испытуемый индивидуум говорит спонтанно обо всем, что в данный момент приходит ему в голову, невзирая на то насколько это может казаться абсурдным.

Кирилл хорошо усвоил, по каким признакам можно считать, что ты находишься во сне. Это было обязательным условием для того, чтобы оставаться нормальным человеком, в его понимании. Да, во всем существуют свои правила, и состояние сна не исключение. Первым из таких правил является отсутствие контроля над своими действиями, то есть, ты просто наблюдаешь, будто смотришь какой-то фильм, иногда – сериал, как случалось у него со сновидениями, которые уносили его в Древнюю Грецию – в храм Асклепия. Затем – наличие необычных ситуаций, невозможных в реальности. Но прежде всего отличием сна от действительности было нарушение логики и законов физики. Именно оттуда исходила та самая необычность происходящего. Казалось, что все было оторвано от всякой почвы, будто парящее в пространстве, которое в свою очередь тоже ни к чему не было привязано, потому что там не имело значение, где верх, а где низ (наверное, для того, чтобы не отвлекать внимание от главного). Что при этом являлось главным, определял сам сновидец, ведь сон предназначался исключительно ему. Так считал Кирилл. Но чтобы не запутаться среди этих параллельных миров, необходимо было четко понимать, где ты находишься в данный момент. Подтверждением того, что это сон, являлось так же и внезапное появление каких-то персонажей, взявшихся, будто ниоткуда. Ну, и необычным было само восприятие всего этого с точки зрения эмоций, которые могли быть слишком яркими и даже несколько преувеличенными. Отличием от бодрствования было и отсутствие связи между ситуациями, например, неожиданная смена места действия, да и вообще – этой связи не существует ни в чем. Всё происходит будто само по себе. Может поэтому во сне не запоминаются какие-то детали? Слишком быстро все меняется. Да, это Кириллу казалось самым необычным, и оно выражалось в ощущении времени, то есть, в его сжатии, когда все происходит как по щелчку пальцев, или, напротив – в его расширении. Тогда тебе кажется, что это похоже на замедленный кадр, который проплывает перед тобой тягуче, медленно. И в том, и в другом случае выглядело это странно. Но какие-то вещи особенно впечатляли его, например, ощущение смены реальности, потому как сами сновидения казались ему настолько настоящими, что пробуждаясь, он иногда впадал в некую прострацию, в психический шок от того, что вокруг все выглядело не так, каким было только что. И требовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и ощутить почву под ногами. Проще конечно считать, что сны – это всего лишь иллюзии, но для Кирилла такой вариант не годился и не являлся чем-то само собой разумеющимся. Он называл свои сновидения путешествиями, куда отправлялся каждую ночь, как в неизвестное пространство, в котором существовала некая своя жизнь. Но невозможность найти точки пересечения ее с той реальностью, где он находился большую часть времени, не давала ему успокоиться. Хотя, следуя логике, он понимал, что всё правильно: есть сон, а есть явь. Но здесь как раз можно было запутаться и с легкостью угадить в сети даосизма, в котором уравнение сна и реальности разрешается таким образом: к жизни нужно относиться как ко сну, но и ко сну необходимо тоже относиться как к реальности. Для него было понятнее объяснение с точки зрения физики. В частности Нильс Бор в квантовой механике сформулировал свой знаменитый и замечательный закон дополнительности, гласивший: для того, чтобы объективно и адекватно описать какой-нибудь объект действительности, требуется одно условие: необходимо, чтобы он был описан в двух противоположных системах описания. Кириллу казалось, что как раз сон и явь – есть те самые противоположные системы. Он знал, что когда человек видит сны, активным является правое полушарие мозга, отвечающее за образное мышление. Именно на языке образов сны разговаривают с человеком, надеясь, что он ему понятен, но мы, в отличие от наших предков, разучились мыслить образами. Однако если предположить, что мы живем одновременно в двух мирах: во внешнем и внутреннем, то многое становится понятнее. Внешний мир человек познает с помощью органов чувств: пяти или шести (у кого как получается). А то, что мы познаем без них, представляет собой наш внутренний, психический мир, наше сознание. Проявляется этот мир у всех по-разному. Для кого- то – это интенсивная мыслительная активность, а для других – творческие грезы вроде придумывания каких-то сюжетов, а по сути – новых миров, кажущихся кому-то такими же реальными, как и тот, в котором он живет. Правда некоторые реалисты и материалисты утверждают, что все это мешает и отвлекает от насущных проблем. А скептики и циники от медицины скажут, что препарат амитриптилина по 1 таблетке каждые 8 часов создадут вам полную иллюзию грез наяву. То есть, они считают таких людей элементарно больными. Но Кирилл был уверен, что все сложнее и от этого интересней. Для него это было задачей с множественными неизвестными, и он не торопился найти ответ. Ему нравился сам процесс познания, ибо жизнь дана именно для этого, иначе она теряет смысл в том высшем понимании, о котором мы редко задумываемся, потому что все время спешим получить то, что желаем. А желаний – великое множество, и пока все их осуществишь, вполне возможно, что не останется времени для того, чтобы подумать о чем-нибудь другом.

Для него дневная жизнь, то есть, сознательная, дополнялась ночной стороной, которая представляла собой сон, но кто-то воспринимает ее как фантазию, иллюзию. Однако у Луны тоже две стороны, и одна из них – невидима, следует ли считать, что ее не существует? Так и со сновидениями, в которых происходят иногда странные вещи. Варианты этого различны, а суть одна: инсайд – озарение – пронзительное попадание прямо в яблочко – внезапное прозрение. Но в идеале подобное случается не так часто, как хотелось бы. Остальное время уходит на то, чтобы просто выживать в реальном мире. Может показаться, что Кирилл был оторван от него и зациклен на своих снах, но на самом деле сновидения являлись для него чем-то вроде творчества, отдушины. Он как будто расширял границы той реальности, в которой материалистическое восприятие действительности считается единственно возможным, исходя из физических законов этого мира. У Кирилла каким-то образом получалось существовать как бы в двух измерениях. Сомневался он только в одном: являлось ли это все-таки способностью создавать новые миры или всего лишь способностью их видеть во сне. Тогда возникал другой вопрос: кто же их создавал, если не он сам?

Да, везде существуют свои правила, в том числе и в тех мирах, о которых мы ничего не знаем. Но в меньшей степени эти правила касались сновидцев и сталкеров, то есть, людей, имеющих большой опыт на пути познания сновидений. Себя же самого он считал не столь продвинутым адептом, а находящемся в начале этого пути, хотя природная скромность, а точнее сказать – непомерная предвзятость к себе не способствует объективному отношению к своим способностям. Но отличия сновидца от сталкера он понимал достаточно хорошо, как ему казалось. Первый – это человек, который способен не только путешествовать в своих снах, но еще изменять, происходящее вокруг: как бы переписывать сценарий сновидений, а по сути – действовать там осознанно, потому что для него мир снов – это особая реальность: ключевое слово – реальность. И сами сновидцы остаются не просто наблюдателями, но участниками, способными анализировать, исследовать то, что видят, или, как называл это Кирилл, интерпретировать. Он предполагал, что возможен контакт сновидца со своей душой, и то, что она рассказывает ему о будущих событиях, которые произойдут в его жизни. А почему бы нет, если слово душа заменить другим понятием, более подходящим для человека с научным складом ума? Можно сказать и так: функция сна – открывать портал для связи со сверхъестественным. Или, как сказал Галилей о сне: «скинуть помеху материи». В любом случае это некое переходное состояние, – думал Кирилл. Но при этом сновидец прекрасно осознает то, что находится во сне. Кому-то из них удается получать информацию из своего подсознания, недоступную в состоянии бодрствования. Таким образом, расширяя сознание, сновидец раздвигает границы внутреннего мира, и, утончаясь, они, в конце концов, размываются вовсе. Тогда ему открывается то, что раньше он не мог увидеть в силу своей внешней закрытости, приучившей его выхватывать своим зрением только то, что было ему необходимо для определенных целей, которые он выбирал сам. Да, мы выбираем тот мир, который нам по какой-то причине близок, может быть, всего лишь на данном этапе. И с этим ничего не поделаешь, пока ты не захочешь что-то изменить в своей жизни. А для этого приходиться что-то изменять в себе самом. И на это не каждый способен решиться. Но сновидец выбирает именно этот путь, и, становясь более чувствительным к тому, что окружает его, он начинает видеть цвета ярче, более чутко слышать звуки и замечать такие детали, которые раньше не заметил бы вовсе. Это и есть – искусство сновидения. Но некоторые сновидцы по своей природе прирожденные сталкеры. Отличия между теми и другими существуют, но основной критерий, по которому возможно определить, кто есть кто – это время самого сна. Например, сталкеры не остаются в осознанном сновидении больше 15-ти минут (обычно это длится 3–5 минут). Порой они испытывают сложности в том, чтобы войти туда. А иногда их просто выкидывает оттуда, и это тоже говорит о том, что он не сновидец, для которого все окружающее – есть сон, грубо говоря – всё есть глюк. И получается, в его интерпретации, что и сама жизнь – это некий наркотик, вызывающий иллюзию реальности. А для сталкера напротив всё является сверхреальным, даже сон. Он больше верит тому, что чувствует, и доверяет своим ощущениям, в отличие от сновидца, который не убирает полностью свой контроль, но даже при наличии внутреннего контроля, он способен взаимодействовать с персонажами своих ярких сновидений, а также испытывать глубокие переживания, такие как страх, радость, счастье. Он может физически чувствовать боль, холод или жару, и после пробуждения продолжает ощущать влияние своего сновидения на настроение и на свое поведение, как будто сон еще продолжается. Кирилл не мог определить себя ни к одной из двух категорий, потому что в его случае что-то было от сновидца, а что-то от сталкера, однако в целом у него не получалось полностью отклониться ни в ту, ни в другую сторону. А может он останавливал свое внимание каждый раз на чем-то одном, не понимая, что не существует этого одного, исходя хотя бы из версии, что мир, как и сам человек – многомерен. Кирилл же ориентировался на то, что было понятным для него и совпадало с его представлениями о реальности. Он давно выучил, что в ней возможно, а что нет. Конечно, у каждого из людей существуют личные границы, за которые он боится выходить, как за красные флажки. Но в своих мыслях Кирилл все равно представлял, как это может или могло бы быть: то ли догадывался о чем-то, предполагая даже самое невероятное в своих фантазиях, то ли какую-то информацию получал из своих снов, забывая со временем об этом. Да и часто ли мы задумываемся над тем, откуда пришла к нам та или иная мысль?

Но Кирилл не мог не заметить того, что часто умные мысли приходили к нему после пробуждения. Да, он знал, что Менделееву приснилась его таблица, знал и о других случаях таких ночных прозрений. Однако с собой никак не связывал это, оставаясь на всякий случай реалистом не по вере своей, а скорее из осторожности отклониться слишком резко в противоположную сторону, где было больше неизвестного и необъяснимого, а он любил ясность. К тому же не забывал о заветах Нильса Бора – о его двух системах описания чего-либо.

С таких позиций он подходил и к понятию двойника. Он четко представлял, что это – нечто большее, чем сам человек – его высшее «Я», с точки зрения философии. И что оно находится внутри человека или одновременно и внутри, и вовне. Если обратиться к магии, так сказать, абстрагируясь от материализма, то там это называется именно двойником. А в христианской религии – это Ангел-Хранитель, по сути – посредник между человеком и Духом. И в том, и в другом случае всё сходится: если обобщить, то это – помощник. Но для чего вообще он нужен? Кирилл, как ни покажется парадоксальным, снова связывал это с физикой, а точнее – с энергией: он каким-то шестым чувством, интуитивно понимал, что нельзя общаться непосредственно с Духом (в христианской лексике), по причине слишком высоко-вибрационной энергии, которая просто может разрушить человека. В его представлении логично выстраивалась такая структура: Личность – Двойник – Дух. Но Кирилл не собирался спорить с Создателем, не понимая до конца всей сложности законов Вселенной. И даже не претендовал на подобное знание, представляя, на какой ступени развития он находится сам в этой системе координат высшего порядка.

Однажды ему приснился сон, хотя, он думал, что не спит, и до сих пор не уверен – в каком именно состоянии находился тогда. Вначале ему показалось, что пол возле кровати, на которой он лежал, стал светиться, вернее, та часть пола, которая была рядом с кроватью, выглядела светлее остального, и этот свет немного вибрировал. Кирилл закрыл глаза, подумав, что это как-то связано с его усталостью, и что ему все почудилось. Но не захотел открывать глаза, чтобы проверить – так ли на самом деле. Неизвестно сколько прошло времени до того момента, когда перед ним возник человек, который назвал себя его тенью, отделившейся от тела несколько веков тому назад, когда сон отделился от реальности, хотя когда-то это было одно непрерывное состояние человека.

– Оно и сейчас такое же, – сказал он, но люди теперь вынуждены следовать только одному варианту происходящего. Это и есть потеря рая, проклятие, наказание человека – не знать истинной картины мира, известной Всевышнему.

И только прозвучали эти слова, и только Кирилл хотел спросить, как же эта тень нашла его, и где она находится, что он ее никогда не видит, как зазвонил мобильник. Он сел на постели, и стал смотреть на то место, где видел свет на полу, но там ничего не было. Да, человек точно стоит ближе к животному по шкале вселенского разума, – подумал он, – однако от нас многое зависит, ибо есть два пути на выбор: эволюционировать или деградировать, а другого не дано. Наблюдая за тем, как с этим справляется современное человечество, он не испытывал ни малейшего оптимизма, склоняясь к последнему варианту, и предрекал закат разума в полной степени, если не произойдет что-то невероятное: не потекут реки вспять и небеса не падут на землю. У него было впечатление, что некоторая часть человечества элементарно занимается саморазрушением, а с точки зрения психологии и даже психиатрии – это сильно смахивало на нежелание жить. Иначе, зачем нужно было бы разрушать заложенный в генах код, а, по сути, программу на продолжение рода и воспроизведение себе подобных? Только критическая ситуация могла выбросить из ствола мирового дерева тупиковую ветвь развития, которая никуда не ведет, и достигнув какого-то уровня, уничтожит саму себя. Патология. Безумие. Массовый психоз, накрывающий иногда человечество, о чем свидетельствует история, и то, что настигает мир сейчас. Он имел в виду этот нарастающий тренд на искусственных созданий, которых сама природа отторгнет рано или поздно за ненадобностью. Любое сумасшествие, возведенное в норму, губительно для человеческого рода. У Кирилла не было никаких сомнений по этому поводу, лишь одно сожаление. Европа начала с Ренессанса, а заканчивает вырождением, – думал он, испытывая тяжелые чувства, которые тут же пытался заглушить, словно выпить обезболивающий препарат: «Мир вернется к себе. Мир придет в себя. У него нет другого выхода, чтобы сохраниться». А все эти слова о свободе личности и о праве делать со своим телом все, что захочется, исходя из этой самой свободы, он считал отмазкой, которая маскировала слабость и зависимость человека от навязанной ему программы. Он, конечно, не способен осознать ее в силу той самой деградации, на путь которой ступил однажды, посчитав, что он-то как раз круче других – веривших природе и Господу Богу. Он сам себе – творец. Но это не просто ошибка, это – вызов нормальности. А по большому счету – отрицание себя самого, как создания мыслящего и духовного. Такие игры для Кирилла были непонятны, потому что есть вещи в этом мире, с которыми нельзя играть, так как это опасно для жизни. Ребенок тоже считает себя свободным, когда хватается за спички. Благо есть родители, способные остановить его. Но сумасшедшего остановить нельзя, потому что он живет уже в другом мире, а в логике того мира, все, что он делает – нормально. Возможно Россия – это новый ковчег, где смогут спастись те, кто еще не отвернулся от Бога, – думал Кирилл, хотя раньше он и сам не слишком верил в Его существование, но размышление о свободе личности заставило его задуматься над тем, существуют ли какие-то внутренние, моральные границы для нее.

Наверное, не случайно Кирилла отнесло от размышлений о двойнике в эту опасную тему свободы, которую каждый понимает по-своему. Но для него вся эта гендерная неразбериха имела довольно простое объяснение. Известно, что в человеке находится и мужское, и женское начало, не в равной степени, конечно, а по гендерному признаку: если ты женщина, то логично, что в тебе присутствует по большей части женское начало, а если мужчина, то – мужское, и это выражено в твоем физическом теле. Но с психикой всё немного сложнее, потому что она иногда слетает с катушек и уводит за собой гормоны, или это происходит в обратном порядке, трудно сказать. Кирилл все-таки имел в виду здорового, в этом смысле, человека, говоря о двойственности. Главное – не впадать в психоз по поводу этого естественного свойства, и не делать вывода, что ты – не такой, как нужно. Все дети в игре случайно обнаруживают и свою разность с другими, и свою похожесть, им это просто интересно, как все, что их окружает в новом мире. И если в дореволюционной России малышей любого пола до трех лет одевали в платьица, то это вовсе не значило, что из них делали девочек. Некоторые мальчики любят играть в куклы, а девочки – в машинки, и это тоже ровным счетом ничего не значит, кроме того, что дети в своей психике находят и то, и другое, им интересно быть разными, как интересно повторять что-то за взрослыми, копировать других людей, как бы примеряя к себе всевозможные образы. Со временем эта двойственность сглаживается, а в возрасте, когда пол заявляет о себе достаточно громко, все эти детские игры и эксперименты заканчиваются, и природа берет свое. Безумием является то, что на западе уже разрешают менять пол в детском возрасте, не понимая, что ребенок еще только начинает познавать мир, включая себя самого в его систему, пытаясь лучше понять существ, имеющихся здесь, сближая себя с ними. Поэтому может сказать, что он котик или медведь и даже птичка, или какой-нибудь предмет. Он так познает мир: на ощупь, на вкус, на причастность себя самого к нему. Так просыпается в нем его собственное «Я», так проявляется человек: существо и физическое по своей природе, и духовное одновременно. А то, что происходит в свободном от разума мире, уничтожает личность, оставляя человеку всего лишь тело, с которым можно делать всё, что угодно: душа как бы исключается за ненадобностью, а тело превращается в биоробота без нее. И то, что раньше считалось патологией, например, гермафродит, становится нормой, и даже страшнее – становится высшим проявлением свободы, вроде как исключительностью, и пропагандируется это именно из этих позиций. Но он смотрел на все это еще и с точки зрения врача, понимая, что у природы тоже бывают сбои, которые могут изменить что-то. Подобные патологии встречались во все времена. Да, поломки бывают в человеческом организме, но в большой мере это пропаганда определенного образа жизни. И такое отклонение не является чем-то новым, ибо это было одной из причин падения Римской империи. Конечно, ее разрушили варвары – дикие племена, но вначале она стала гнить изнутри: там было все – от однополой любви до педофилии и кровосмешения – всё, что только могла придумать извращенная фантазия, подпираемая той самой свободой без границ, за которую сейчас ратуют те, кто пытается убедить всех, что это – верх человеческой цивилизации. Кирилл считал, что это – самый низ, ниже которого уже падать невозможно. И если ребенку с детства говорить о том, что все так и должно быть, то он поверит в это. Зачем в том свободном мире называют нормальных детей «неопределившимися», предлагая ребенку выбрать – кто он: мальчик или девочка? Зачем ему выбирать, если природа сама выбрала за него по факту его рождения в этом теле, заложив гендерное качество еще в эмбрион, и уже на УЗИ в небольшой срок беременности можно увидеть – кто это: мальчик или девочка. Все остальное от лукавого. Может быть, у кого-то табуированные мозгом границы более размыты в силу каких-то психических причин, но природа все-таки наложила табу в своем коде, чтобы не нарушать основную функцию существования – продолжение рода. Любые другие варианты – это добровольная кастрация, а по сути – самоуничтожение вида, в данном случае – человеческого. И, конечно, внешнее давление на психику является той самой программой, которая запускается с определенной целью, находя лазейки, через которые можно пробраться и надавить на нужные точки, а вернее, комплексы. Например, человек, не представляющий из себя ничего ценного, как личность, стремится почувствовать себя не таким, как все: стать круче других.

1.Название книги Олдоса Хаксли.

2.С. Довлатов.

3.Саломон Резник из Аргентины.

Бесплатный фрагмент закончился.