Читать книгу: «Подарок Морены»

Святослава

Зима в том году выдалась суровая, да на диво красивая. Снег лёг на землю пушистым, глубоким одеялом – ступишь, и нога проваливается едва ли не по колено. А то и выше, ежели в сугроб угодишь. Деревья стояли в серебряных шубах, ветви клонились до самой земли, словно кланяясь Зиме и прося у неё пощады. Иней на них сверкал, переливался на солнце, будто кто-то рассыпал по лесу драгоценные камни. А мороз рисовал на окнах такие узоры, что и не отвести взгляд: ледяные папоротники, цветы невиданные, словно застывшие сады в сказочном царстве. Сидишь у печки, смотришь на стёкла и чудится тебе, что вот-вот оживут те ледяные листья, шевельнутся, зашелестят.

В маленькой избе на окраине села, что притаилась у самого леса, жила девочка по имени Святослава. Одиннадцать зим ей было от роду, но глаза у неё смотрели старше. Не той беспечной детской радостью, что светится у сверстников, а какой-то тихой, затаённой печалью. В них читалась усталость, которую не всякий взрослый снесёт, и глубокая, спокойная мудрость, словно прожила она уже целый век.

Сиротой Святослава осталась рано. Отец – охотник, почитай, лучший в селе – ушёл однажды в лес на лося и не вернулся. Искали его всем миром, обошли все тропы, облазили овраги – ни следа, ни косточки. Будто сам лес проглотил его и не захотел отдавать. Мать долго горевала, день ото дня таяла, как свеча восковая, а через год и вовсе угасла от тоски. Осталась у Святославы только бабушка – старенькая, согбенная, с руками дрожащими, как осенние листья на ветру. Жили они вдвоём: бабушка тихонько молилась по углам да перебирала сухие травы, а Святослава с малых лет привыкла всё делать сама.

Каждое утро она вставала затемно, ещё до того, как петухи пропоют. Сначала печь растопит – щепочки одна к одной уложит, чтобы огонь разгорелся ровно, без дыма, ласково. Потом воды принесёт – вёдра тяжёлые, коромысло в плечи врезается, руки краснеют от холода, а она не жалуется, только тихонько напевает себе под нос какую-то старую, бабушкину песню. Потом бабушку умоет, кашу сварит, травяной отвар заварит – от кашля старушечьего, от ломоты в костях, от бессонницы ночной. И всегда одним и тем же, ласковым голосом:

– Спи, бабуля, – шептала она, поправляя одеяло из овечьей шерсти, что сама же и вычесала, и спряла, и связала долгими зимними вечерами. – Я всё сделаю. Не вставай рано, побереги силы.

Бабушка только вздыхала в ответ и гладила внучку по голове:

– Светик ты мой, Святославушка… Не заслужила я такую заботу. Молодая ты ещё, тебе бы с подружками играть, в снежки бегать, а ты со мной, старой, маешься.

– Заслужила, – твёрдо отвечала девочка, и голос её звучал не по-детски серьёзно. – Ты меня вырастила, теперь мой черёд заботу проявить. А играть… – она чуть запиналась, опускала глаза. – Играть мне не с кем.

И правда, не ладилось у Святославы со сверстниками . Слишком уж разнилась она от них, слишком тиха была, слишком задумчива. Пока другие ребятишки бегали гурьбой, снежки лепили, крепости строили, Святослава сидела у окна или вязала, или с бабушкой разговаривала о травах, о лесных приметах, о старых поверьях. Потому и прозвали её «ведьминой внучкой», а то и хуже.

Бывало, только выйдет она за ворота в тулупчике своём стареньком, платок поправит, чтобы не спадал, а там уже ребятня злая соберется. Мальчишки в разноцветных тулупах, девчата в платках ярких – смеются, перешёптываются, пальцами показывают. Сначала просто глядели косо, потом начали обидными словами перекидываться.

– Смотрите, идёт! – выкрикнет кто-нибудь из мальчишек, самый смелый. – Опять со своей старухой возиться будет! Небось, зелья варят!

– Ведьмина внучка! – подхватит девичий голос, и тут же побежит по толпе шушуканье, смешки. – По ночам, поди, с волками воет, на метле летает!

– А может, она и есть ведьма! – добавит кто-то, и все засмеются грубо, недобро.

Святослава в такие минуты лишь молча опускала голову, платок плотнее натягивала на плечи и быстрее шагала прочь. Прочь от села, прочь от смеха злого, прочь от глаз колючих, которые жалили сильнее зимнего ветра. Она давно уже не плакала – слёзы кончились, выплакала всё в первые годы после смерти матери. Теперь только сердце сжималось в тугой комок, а в груди разрасталась глухая, щемящая боль.

Зато в лесу она всегда находила покой. Лес встречал её тишиной – не той пугающей, мёртвой, а доброй, задумчивой. Здесь не было издевок, насмешек, перешёптываний за спиной. Здесь только сосны вековые стояли, словно стражи, ветвями кивали, будто узнавали свою. Да снег хрустел под валенками мягко, приветливо, отзываясь на каждый шаг знакомым, родным скрипом.

Святослава знала в этом лесу каждый след, каждый куст, каждый камень. Знала, где искать сухие ветки для растопки, где прячутся зайцы от метели, где медведь берлогу устроил и спит до весны. И была у неё тропа особая, которую никто, кроме неё, не знал и не топтал. Тропа эта вела в самую глубь леса, туда, куда даже взрослые мужики редко захаживали – боялись, плутали. А она не боялась. Лес её любил и защищал.

Путь её всегда был один и тот же: мимо старого дуба с дуплом, где белка орехи прячет, через замёрзший ручей, что летом журчал на разные голоса, а зимой спал под толстым слоем льда, и дальше, дальше, к заветной поляне. Скрыта она была от посторонних глаз надёжно: со всех сторон обступали её старые ели, такие старые, что их ветви сплелись в живую, непроходимую стену. Если не знать тропинки узкой, что вилась меж корней, ни за что не пробраться.

Посреди поляны лежал камень. Плоский, широкий, весь покрытый седым, пушистым мхом. По краям его за многие годы вырезаны были какие-то знаки – не то письмена, не то узоры, сейчас уже почти стёртые, но ещё угадываемые, если приглядеться. Говаривали старики, что ещё прадеды их здесь требы клали, богам родным поклонялись, просили урожая, удачи на охоте, здоровья. Место это считалось святым, только вот со временем забыли о нём люди, перестали ходить, и только Святослава, сама того не зная, вернула камню его значение.

Каждый раз, когда на душе становилось особенно тяжело, девочка приходила сюда. Брала с собой скромные дары, что могла припасти: медовую лепёшку, испечённую своими руками, ленту, сотканную из ниток, крашенных луковой шелухой да ромашкой, горсть зерна от прошлогоднего урожая, а иногда просто горсточку сушёных ягод, что собирала летом в лесу.

Сегодня она пришла после очередной травли. В узелке лежали лепёшка, лента алая и зерно.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снег в розово-золотистые тона, отчего вся поляна казалась залитой тёплым, призрачным светом. Длинные тени от елей ложились на снег синими полосами, указывая путь к дому. В воздухе стояла та особенная тишина, которая бывает только в зимнем лесу перед сумерками, когда всё замирает в ожидании ночи.