Читать книгу: «Данлин»

Самоцветная Империя

Память журавля

– Расскажите мне о них, – неспешно произнес Катоно Тэн.

Голос его звучал совершенно ровно и невыразительно. Лицо тоже казалось маской, на которой навечно застыло выражение вежливого отстраненного интереса. Даже одежда не блистала привычными для Самоцветной Империи красками: неяркая ткань, отсутствие узоров. Одно-единственное украшение на запястье – обязательный для магов серебряный знак, браслет с жемчугом и алмазом.

«Неужели он действительно… – подумала Аой. – Никогда бы не поверила».

Она чуть заметно покачала головой. Неважно. Она позвала Катоно не за его внешность. А может, он просто уже ко всему привык, с долгоживущими-шентей так бывает.

– С кого начать? – спросила она. Собеседник не ответил, на лице не дрогнул ни один мускул. Над его головой висела картина с серебристой ивой над озером: казалось, в нарисованном дереве куда больше чувств, чем в живом человеке.

Аой подавила легкое раздражение. Невольно прикоснулась к серебряной броши в виде журавля, которой ткань лазурного платья была заколота у горла. Она хотела начать в подобающем для разговора с гостями стиле, но сами по себе вырвались иные слова.

– Они все подарили мне эту брошь, – сказала Аой. – Мне было пятнадцать лет, и я очень любила журавлей. Всегда смотрела, как они летят по небу, иногда даже слишком долго смотрела, забывая о занятиях. Конечно, все заметили. И решили…

Она оборвала фразу. Снова погладила холодный металл, с усилием протолкнула слова сквозь комок в горле:

– Сестра все придумала. Старший брат достал руду, когда отправился в поездку. Средний выделил из нее серебро…

Аой снова запнулась, сморгнув слезы и вспоминая, как ее впервые начали учить искусству волшебства.

Семья Масанори славилась равно искусными ювелирами и магами. Чаще всего в ней учились стихийным искусствам Пяти Князей, нередко – Воплощению. Многие говорили, что еще через пару поколений семья войдет в число самых известных волшебных родов государства.

Сбудется ли такое предсказание сейчас, когда она осталась одна?

Белая Чума косой прошлась по южным областям Империи и собрала богатую жатву. В числе жертв оказалась и семья Масанори. Аой до сих пор не знала, как выжила сама. Благословение предков? Стойкость, подаренная кровной магией и путем Князя Земли? Просто удача?

Ответ один и тот же: она выжила. Все остальные – нет.

Совершив похоронные обряды и вступив в права наследства, Аой постепенно наполнила опустевший дом жизнью. Кто-то из прежних слуг выжил, многих пришлось нанимать заново. Нельзя ни на кого пожаловаться, все исполнительны и внимательны.

Но нет тех, кого знала с детства. Уже нет.

– Мать придумала, как именно он должен выглядеть, – Аой снова с силой прижала пальцы к фигурке журавля. – И изобразила. А отец его сделал. Вы знаете…

Конечно, он знал. Мало кто в этих местах не слышал имя Масанори, не видел созданные ими узоры на металле и камни, погруженные в золото и серебро.

Аой вздохнула, постаралась взять себя в руки.

– Отец сделал, – повторила она. – И подарили они тоже все вместе. Я думала, я сама взлечу…

Катоно смотрел спокойно и бесстрастно, не задавал вопросов и не просил продолжать. Аой снова кольнуло раздражение, но она сосредоточилась на собственной силе, призвала кровь успокоиться. Переплела пальцы, ощутив металл холодного кольца, ее собственного знака мага.

– А первый в жизни подарок я получила от старшего брата, – сказала она и поправилась: – Первый, который я помню. Он очень гордился тем, что обогнал всех, и не раз об этом напоминал. Зато потом ему так и не удалось быть первым, всегда кто-то успевал раньше.

Аой с трудом улыбнулась. Оглянулась вокруг, и неожиданно для себя самой сменила тему.

– Этот дом уже много поколений принадлежит нашей семье. Но при жизни деда случился пожар. Потом именно отец многое тут перестроил, и уже наше поколение тоже изменило…

– Покажите, Масанори ланши, – неожиданно сказал Катоно.

– Что? – слегка растерялась Аой.

– Дом и след семьи, – лаконично ответил Катоно. Через миг Аой поняла и кивнула. Поднялась, зашелестев платьем, Катоно встал следом. Проходя сквозь темные деревянные арки дверей, он ступал совершенно бесшумно; ни одна полированная половица не скрипнула под ногами.

Через пару минут Аой мысленно поблагодарила собеседника. Он словно знал, что так ей будет легче.

Каждая комната вызывала воспоминания, а те – облекались словами. Подставка для меча, инструменты, кисти, пологи, старые кровати и столы. Написанные матерью картины. Резьба на окнах, идея среднего брата. Неумело, но с энтузиазмом вышитые сестрой узоры.

Казалось, сам дом отзывался, вовремя являя детали, обретавшие плоть в словах. Царапина на темном дереве стола, случайно оставленная инструментом отца. Тонкий силуэт горы на белой перегородке, начертанный матерью. Тихо позванивающие от малейшего движения воздуха серебряные колокольчики, созданные братьями.

Аой почти забыла о том, что Катоно Тэн следует за ней безмолвной тенью. Она переходила из комнаты в комнату, вспоминала и говорила, говорила и говорила. Даже не пыталась как-то построить речь. Просто вспоминала и рассказывала, ощущая, как дрожит голос, как слезы просятся на глаза, но разом чувствуя и странное облегчение.

А потом, на втором этаже, в просторной комнате с чистыми стенами, она резко остановилась.

Двери слева вели в ее собственную комнату и в комнату родителей. А впереди была полуоткрыта дверь в кабинет отца. Теперь – ее собственный.

Аой видела разложенные на столе бумаги и приготовленные письменные принадлежности. Она знала, что рано или поздно ей придется переступить порог, сесть за стол и заняться делами.

И каждый раз, как она об этом думала, ее пробирал холод. Это значило, что она окончательно займет место ушедших. Окончательно расстанется со своей семьей.

Она не могла даже подойти к двери кабинета.

– Назовите мне имена, – проронил Катоно.

Аой вздрогнула. Медленно повернулась к нему – неужели уже время, уже хватит? Встретила все тот же бесстрастный взгляд. Прикрыла глаза, потом снова подняла веки. И медленно произнесла:

– Масанори Вэньян.

Старший брат. Веселая улыбка, тяжелый бронзовый браслет на левом запястье. Частые поездки и подарки. Частые чернильные пятна на руках после переговоров. Размытая тень от быстрых ударов меча во время тренировок.

– Масанори… Асано.

Средний брат. Серьезный взгляд, ирония с непроницаемым лицом. Рассудительные слова и терпеливый взгляд. Запах металла и гибкие сильные пальцы, воля, менявшая камень и сталь.

– Маса… Масанори Нин.

Младшая сестра. Живые глаза, любопытство и быстрые, легкие движения. Звонкий смех и лукавая улыбка. Поворот головы и фырканье, способные заменить тысячу слов. Кошки и собаки, льнувшие к ее рукам.

Катоно Тэн по-прежнему смотрел на нее, не меняя выражения лица. Застыл статуей, будто высеченной из гранита Восточной Стены.

Аой стиснула зубы, пытаясь сдержать чувства, пытаясь назвать последние имена спокойным тоном. Не получилось. И с первыми-то не получилось.

– Масанори Кайто! – вырвался у нее крик вместе со слезами. – Масанори Цзяо!

Отец и мать. Лица над тобой. Большие ладони, в которые доверчиво ложатся пальцы. Объяснения и уроки. Ласковое прикосновение к плечу, снимающее усталость. Истории и рассказы, советы, помощь, вечера вместе, поездки к Белому источнику и в храм Алой Ивы, терпение и понимание, умение выслушать и согласиться или объяснить, когда неправа, мимолетные взгляды друг на друга, тепло, проскальзывающее в каждом касании, незримая и ощутимая связь…

– Хватит, Масанори ланши, – сказал Катоно.

Аой поняла, что пол под ногами дрожит в такт биению сердца, отзываясь на ненаправленную силу Земли. На миг кольнул стыд, но через миг она поняла, что Катоно даже не собирался делать выговор.

Его слова были именно тем, чем прозвучали. Ему хватило рассказанного, и он просил не мешать, дать приступить к работе.

Аой отступила назад, коснувшись броши. Катоно неспешно осмотрелся, переводя глаза с одной стены на другую, словно проникая взглядом под чистую поверхность.

А потом он поднял руки, и воздух задрожал от силы творимого волшебства.

Потом, обдумывая случившееся, Масанори Аой пыталась подобрать слова для того, что увидела на лице Катоно Тэна, того, как оно изменилось. Она сумела найти лишь странное определение.

«Сосредоточенное счастье».

Предельное внимание, полное погружение в свою задачу, в понимание того, что и как надо сделать. И невыразимые словами счастье и радость от того, что он это делает, что он осознает и творит. Свет в глазах, проступающий сквозь лицо и читающийся в каждом движении, свет, возжигаемый лишь тем, чему человек посвятил жизнь и душу.

Но эти слова Аой нашла позже. Сейчас же она с ослепительной ясностью поняла, почему Катоно Тэн одевается и ведет себя именно так. Ничто в его одежде, голосе и лице не влияло на рассказ заказчика. Ничто не подталкивало собеседника к выбору тех или иных слов. Ничто, кроме воли говорящего, не определяло то, что он скажет об ушедших.

Знание, полученное с предельной чистотой. Важнейший ход, когда речь идет об именах тех, кого больше нет.

И о Воплощении их образов, сплетенных из имен и воспоминаний.

Сила хлынула из кончиков пальцев Катоно Тэна, заплясала тысячами невидимых кисточек на чистых стенах. Полуоформленные образы возникали, менялись, пропадали, появлялись снова, вертелись в круговороте моментально сменяющих друг друга идей и впечатлений.

Аой застыла на месте, даже не пытаясь уследить за меняющимися силуэтами и красками. Она знала, что происходит, даже не владея ни Именованием, ни Воплощением.

Ведь для этого она и оплатила визит Катоно Тэна. Одного из немногих магов-художников Империи. И единственного, кто творил исключительно посмертные портреты, рискуя и опираясь на имена ушедших.

Аой не знала, сколько они простояли так: погрузившийся в свое волшебство художник и безмолвная хозяйка дома. В какой-то миг у нее закружилась голова от сотен образов, она закрыла глаза и лишь вслушивалась в шелест чужой магии.

А потом все стихло.

– Они здесь, – сказал Катоно.

Аой медленно открыла глаза и задохнулась.

Много позже она будет гадать, что именно Катоно понял из ее рассказов, что – удачно угадал, а что – уловил чувствами Именователя. Но эти раздумья, опять же, придут потом.

А сейчас она смотрела на свою семью.

Вэньян улыбался со стены, бросив ладонь на рукоять меча и помахивая свитком с печатью. Достанешь, сестричка? Угадаешь, за чем я ездил в столицу области?

Асано смотрел с серьезной заботой, забросив за спину безупречно заплетенную косу. Ну что же ты снова ничего теплого не накинула? Знаю про твои Искусства, но осторожных предкам и беречь не надо.

Нин сидела, чинно сложив руки на коленях, но глаза лукаво искрились. А спорим, я дольше по-придворному просижу, пусть и маленькая? Спорим, а?

Трое младших на одной стене. И двое старших на другой.

Родители стояли вместе, и казалось, что серебро в волосах отца плавно продолжается паутинкой узора на платье матери. А свет, игравший на ее коже, был точно таким же, как и наполнявший почти готовое ожерелье в отцовских руках.

Они смотрели на своих детей с едва заметными улыбками, и Аой видела, что вот еще миг – и Кайто с Цзяо поглядят друг на друга, поцелуются взглядами. Как всегда. Как было.

Аой медленно двинулась с места. Коснулась руки отца, вздрогнула, ощутив тепло. Провела кончиками пальцев по протянутой к ней ладони матери. Отошла к противоположной стене, снова протянула руку. Темные волосы сестры. Руки братьев.

Прощайте. И здравствуйте. Снова и снова.

– Они именно такие, какими были, – сказала Аой вслух.

– Нет, – покачал головой Катоно.

Слово прозвучало неожиданно ярко, с чувством. Аой взглянула на него с удивлением, но тут же поняла: работа завершена, художнику больше не надо отстраняться от разговора.

– Они такие, какими вы их помните, – продолжил художник. – Это лишь одна грань того, какими они были.

– Верно, – спокойно согласилась Аой. – Но иной у меня нет. И все, кто жил в этом доме, заслуживают памяти любящего человека.

Щека Катоно Тэна слегка дернулась. Аой бы и не заметила, не будь движение мышц на ранее бесстрастном лице столь внезапным.

– Вы не согласны? – спросила она.

– Есть иные мнения, – Катоно чуть заметно пожал плечами. – Есть люди, которым важно, чтобы кого-то помнили только так, как они хотят. Любовь к этому не имеет никакого отношения. Желание сохранить добрую память – тоже.

Он снова дернул щекой.

– От таких заказов я всегда отказываюсь.

Аой медленно кивнула. Потом задумалась, пытаясь поймать очень странное ощущение, дать ему имя. Медленно обвела взглядом стены, с которых смотрела ее семья.

– Подождите минуту, Катоно таншен, – попросила она и быстро удалилась в свою комнату. Там остановилась перед зеркалом и несколько секунд смотрела на себя. Потом прикрыла глаза, твердо кивнула и потянулась к шкатулке с украшениями.

Когда Аой вернулась, ее платье было заколото брошью со сложным узором. А серебряного журавля она молча протянула художнику.

– Но она же вам дорога, – удивленно сказал Катоно, чуть-чуть приподняв брови.

– Дорога, – согласилась Аой и оглянулась на стены с лицами родных. – Но сейчас именно она породила мои слова, а те – картины. Мне теперь…

Она закончила фразу неловким жестом. Сама не была уверена, какими словами выразить то, что чувствовала.

Художник понял, и молча взял брошь. Она странно смотрелась на крепкой мужской ладони, выделялась светлой вспышкой на коже.

– Я всегда хотела путешествовать, – со вздохом сказала Аой. – Теперь на это не будет времени.

Она снова поглядела на брошь. И добавила:

– Но журавль должен лететь. Это правильно.

Катоно Тэн внимательно посмотрел ей в глаза. Потом медленно достал из рукава кусочек шелка, завернул в него брошь.

И улыбнулся.

Аой на миг задохнулась: улыбка вспыхнула неожиданно, исчезла так же быстро, но осталась в памяти. Словно она стояла перед суровой крепостью, а потом кто-то внутри зажег золотые фонари, наполнив мир вокруг теплым мягким светом.

– Я благодарю вас, Масанори ланши, – поклонился Катоно. – Мне было очень приятно здесь работать.

– Я благодарю вас, Катоно таншен, – эхом отозвалась Аой с подобающим поклоном. – Вы всегда будете желанным гостем в этом доме.

Она ненавязчиво выделила слово «гость». Катоно уловил оттенок и серьезно кивнул.

Он покинул дом через несколько минут, подобающим образом попрощавшись с хозяйкой. Аой же бестрепетно переступила порог кабинета. Села за стол, задумчиво посмотрела на бумаги, заключавшие в себе дела семьи. Предстояло еще очень много работы.

Но теперь она знала: стоит ей сделать несколько шагов – и она по-прежнему сможет посмотреть в глаза тем, кто всегда ей помогал. И одна мысль об этом вливала силы потоком полноводнее Старой Реки.

Аой решительно пододвинула ближайший свиток и коснулась кисти.

На лице главы рода Масанори играла задумчивая улыбка.

Семьдесят шесть лет спустя Катоно Тэн снова будет сидеть под картиной с изображением серебристой ивы и слушать рассказ о Масанори Аой, уже давно получившей прозвище Феникс Масанори. На этот раз с ним будут говорить многие люди, и художнику потребуется больше времени, чтобы создать образ, сотворенный ее именем. Воплощенный портрет будет заключать в себе частичку памяти каждого из домочадцев, отражать все грани того, какой она осталась в их памяти.

И ее платье будет заколото брошью в виде журавля.

Равновесие

– Не давай огню колыхаться. Держи его ровно.

Танзин стиснул зубы, удерживая колыхающееся пламя над раскрытой ладонью. Он чувствовал жар, ощущал, как огненная сила рвется на свободу, но терпел, не давал вспышке взлететь, превратившись в вихрь. Выплеснуть ее, дать испепелить что угодно? Просто. Но сейчас нужно не это.

Немного помогало умиротворение, царившее в этом месте. Ровное журчание воды, стекавшей в небольшое озеро со скалы. Шелковистая трава под ногами. Мерный шелест безмятежного леса вокруг.

Как можно нарушить эту благодать ударом огня?

– Хватит, – прозвучал голос позади, и Танзин с облегчением сжал пальцы, развеивая пламя. Он медленно вдохнул и выдохнул, потом повернулся к учителю.

Сегодня Цзиньлун облекся в тело из гладкого дерева, переплетенных листьев и огня, горящего между рогами без жара и дыма. Дракон возлежал на берегу озера, задумчиво вороша траву гибким тяжелым хвостом.

Танзин знал, что этот облик – и близко не его настоящий. Древний дракон создавал себе тело из всего, что можно было найти в Фанлиньских горах, и лишь от его настроения зависело, притянет ли могучий дух струящуюся воду, несокрушимый камень или, как сейчас, дерево.

– У тебя все лучше получается работать с огнем, – сказал Цзиньлун, и по телу Танзина прокатилась волна облегчения. Он поклонился в ответ: дракон не раздавал похвалы просто так, и подобная сдержанная фраза была равна восторгу человека.

– С ним тяжелее всего, – честно признал он. – Огонь норовит вырваться из-под контроля, словно желает нечто поджечь…

– Нет никакого «словно», – Цзиньлун улегся, вытянув лапы и скрыв когти в траве. – Сущность огня – поджигать, и это желание сокрыто даже в самой маленькой искре. Точно так же, как желание воды – течь, дерева – расти, воздуха – быть в движении, а земли – в спокойствии.

– Но ведь земля тоже движется, – удивился Танзин.

Пасть дракона чуть заметно приоткрылась в улыбке.

– Я сказал «в спокойствии», а не «в неподвижности».

Танзин, помедлив, кивнул. Над, казалось бы, простыми фразами Цзиньлуна он размышлял много и долго. И вроде всего год прошел, как он сумел добиться ученичества у Древнейшего, но познал уже многое. Иногда Танзин задумывался, не вливает ли дракон в него частичку своей природной силы, обостряя понимание? Той силы, что древнее всех Искусств, и потому остается незамеченной?

Ответа не было. А Цзиньлун предпочитал изъясняться загадками, говоря о чем угодно, исключая сами занятия.

– Попробуй теперь с водой, – предложил дракон. – Помни, что я говорил.

Танзин кивнул, шагнул к озеру и прикрыл глаза.

Вода отзывалась куда лучше. Повинуясь плавным движениям рук Танзина, струи поднимались из озера, следовали за перетекавшим из стойки в стойку человеком. Он чувствовал, как поток стремится вперед, готовый коснуться, хлестнуть, опутать – и направлял иначе, заставляя стелиться над землей, еле заметно трогать кончики травинок.

Получалось. Хорошо получалось, Танзин и сам это понимал.

Цзиньлун внимательно наблюдал за движениями ученика, пару раз указал, как поправить положение руки. Посоветовал следить за движением самой силы воды, вести ее более мягко.

– Вам не скучно на это смотреть? – повинуясь внезапному порыву, спросил Танзин. Может, это и было неуважительно, но еще при знакомстве дракон велел следовать тому, что подсказывает сердце, отучаться от жесткой дисциплины.

– Нет, отчего же? – слегка удивился Цзиньлун. – Есть чему поучиться.

– Поучиться? – вода плеснулась у ладоней Танзина, едва не обрушившись обратно в озеро, но он не утратил контроль. – Вам?!

Не удержавшись, он даже оглянулся на разлегшегося в траве наставника.

– Ты не понимаешь идеи, да? – сотканный из трав длинный язык дракона мелькнул меж деревянных челюстей. – Да, я более сведущ, чем ты, глупо отрицать. Но ты – человек, а я – нет. Ты с самого начала работаешь со стихиями не так, как я. И ты – человек, ранее мне не знакомый. Этих малых отличий хватает, чтобы привносить что-то новое. Чтобы мне самому учиться новому. В конце концов, мы познаем новое, лишь обретая учеников; именно поэтому я редко отказываю тем, кто смог меня найти.

Танзин кивнул, задумавшись. Водяные струи перетекали между пальцами, свиваясь спиралями в такт движениям рук и создавая мерцающие под светом солнца скульптуры.

– Хватит, – сказал Цзиньлун. – Теперь земля.

Шагая по тропе меж высоких шелестящих деревьев, Танзин чувствовал в мышцах приятную усталость. С каждым разом работа со стихиями получалась все лучше и лучше, краткие объяснения Цзиньлуна падали в душу и разум, словно зерна в плодородную почву, и успешно всходили.

Он до сих пор иногда изумлялся себе: сумел-таки поверить в старые легенды, забрался в горы, отыскал одно из старейших существ на земле. Или нашел именно потому, что искал, потому что было нужно? Пару фраз дракона можно было так истолковать.

Танзин, улыбаясь, покачал головой. Какая разница? Удивительнее то, что жители местных деревень веками живут рядом с драконом и давно не видят в этом ничего необычного. В каждом местном поселении стояли статуи Цзиньлуна; разные, смотря по тому, в каком теле он к ним приходил.

Дракон не покровительствовал деревням, не защищал, но всегда отвечал на вопросы тех, кто мог до него дойти, и делился мудростью. А жители взамен не ссорились и привечали учеников Древнейшего; отчего-то он считал это равноценной платой.

Поэтому, хоть Танзин и обитал в горном лесу, но регулярно спускался в деревню, где даже своей хижиной обзавелся. В частности, сейчас нужно было новую сумку взять, старая совсем обветшала. К стыду Танзина, сам он нормально шить так и не выучился. Раньше не требовалось, находились подчиненные; потом руки уже совсем к иным ремеслам привыкли. А вот старая Ан шила вещи дольше, чем он сам на свете жил, и получалось у нее не хуже, чем у столичных мастеров. Вот и обещала, а сумка-то нужна. Потерять ряд памятных вещей было бы обидно; сам он так и не смог оставить их в деревне, всегда брал в горное жилище.

Ступая по тропе, он чувствовал рядом незримое присутствие Цзиньлуна. С того момента, как он произнес слова ученичества, между ними установилась крепкая связь; дракон далеко не всегда наблюдал за человеком, но мог посмотреть в любую секунду. Никогда не комментировал, никогда не вмешивался, но всегда мог потом привести в пример любой поступок Танзина, придав ему неожиданную окраску. Взять хотя б тот случай, когда он помог паре деревенских подновить крышу (не очень умело, но старательно), а Цзиньлун потом выплавил из этой помощи изящную метафору. В тот день Танзин по-новому посмотрел на стихию Дерева, осознав, как именно переплетаются ветви по человеческой воле.

Впереди уже виднелись дома, и Танзин ускорил шаг. О, кто-то уже на окраине?

– Танзин таншен! – прозвучал звонкий голос, когда он подошел ближе. Навстречу выскочил Вэй, внук старейшины; глаза мальчика расширились, в них билась тревога.

Что случилось? Ученик дракона приходил в деревню дважды в неделю, но никогда еще не видел веселого Вэя таким.

– Там… там… – запыхавшись, мальчик попытался справиться с собой. – Лесники прибежали! К дедушке Фаню! Говорят, разбойники близко!

Разбойники?!

Танзин еще не успел обдумать эту мысль, когда с другого конца деревни донесся испуганный крик. Даже не думая, он сорвался с места, пролетел мимо Вэя, рванулся на звук.

Мимо промелькнули низкие дома, где-то справа – небольшое поле. Приходя в деревню, Танзин старался помогать местным: и по велению сердца, и по совету наставника. Он знал здесь каждый дом и прекрасно понимал, что может сотворить с мирным поселением озверевшая банда, уже видел такое. И помнил, как преследовать разбойников, загубленные которыми жизни уже не вернуть.

Когда Танзин примчался к месту, там уже оказалась немалая часть жителей. Поднимавшаяся с равнин тропа заворачивала у оврага, у самой деревни расширялась, и как раз этот пятачок заполонили разбойники. На первый взгляд – с дюжину человек, все при оружии. Впереди – высокий мужчина, угрожающе машет цепом, бритая голова в царапинах от лезвия. Старейшина Фань отступал, бледнея.

Что-то странное было в банде, как подсказывал опыт. Что-то, чему Танзин еще не мог подобрать названия, но время стремительно утекало.

А его самого еще никто толком не заметил.

Огонь сжигает.

Пальцы Танзина сжались. Он сделал шаг вперед, впечатав ступню в землю, подметив, что трое разбойников стоят очень близко друг к другу, еще четверо – как раз у края обрыва…

Земля спокойна.

Он медленно расслабил руки. И, ступая уже легче, вышел вперед, протолкнувшись меж испуганных жителей, чувствуя на себе далекий пристальный взгляд дракона.

– Не стоит махать оружием, – миролюбиво сказал Танзин. – Давайте поговорим.

На нем скрестились десятки взглядов, что разбойников, что жителей деревни. Но вторые благоразумно промолчали, первые же опешили.

– О чем?! – первым опомнился главарь, воинственно взмахнув цепом. – Добро давайте, а то!..

Танзин окинул бандитов быстрым взглядом, теперь понимая, что именно ему показалось странным. Залатанная одежда. Нет никаких украшений, награбленных у путников. Оружие – цепы, тесаки мясников, топоры лесорубов. Никаких луков, копий или грубо сделанных мечей – обычного арсенала разбойников.

Мысли замелькали стремительно, одна за другой. Присутствие Цзиньлуна сияющим плащом лежало на плечах.

Воздух движется.

– Как давно это случилось? – спросил Танзин.

– Чего? – опешил главарь.

– Как давно ваша деревня разорилась? Или попала под какое бедствие?

Главарь отшатнулся, глаза его расширились. За спиной Танзин услышал шепот жителей деревни.

– Да полгода как, – бросил кто-то из разбойников.

– Рот закрой! – рявкнул главарь, оглянувшись и неловко махнув цепом.

Как раз отвлекся: шаг вперед, удар в горло, перехват цепа, обрушить его на голову рядом стоящему, выплеск огня в лица еще двух, сбить камнями с ног троих…

Нет.

– Вы не разбойники на самом-то деле, – сказал Танзин. – Вы крестьяне, люди честного труда. Только вы лишились своего дома, и сейчас вам надо хоть как-то кормить семьи, что остались неподалеку. Верно? Именно потому вы пришли сюда, зная, что это хорошо живущая деревня, а не напали на торговцев со стражей. Так? И требуете в первую очередь еду и вещи, а не деньги, с которыми еще до лавок дойти надо. Верно?

От каждого вопроса главарь дергался. Рука с цепом опустилась, шепот позади Танзина становился все громче. Разбойники уставились на ученика дракона широкими глазами, словно увидев за ним наставника.

Вода течет.

– Вы из северных провинций, – уверенно сказал Танзин. – Там все поселения привыкли полагаться только на себя, потому и не просили помощи. Вам это даже не пришло в голову, даже когда перебрались в более изобильные края?

Цеп уткнулся в землю; главарь опустил голову.

– Да кто б стал? – буркнул он.

– Стали бы, – заверил Танзин. – Правда, Фань таншен?

– Ну а отчего же не? – старейшина деревни рассудительно погладил бороду. – Людям в беде помогать надо.

Танзин, даже не оборачиваясь, знал, что Фань сейчас смотрит на разбойников по-новому, подмечает, кто как держит топор, кто насколько крепок. И хозяйственный огонек в глазах старейшины разгорается все ярче.

«Я горжусь тобой», – мысль Цзиньлуна коснулась разума Танзина. Тот едва не оступился: столь редко Древнейший хвалил прямо. А говорил издали вообще впервые.

– Что, люди добрые, подсобим дом потерявшим? – обратился старейшина к односельчанам. Те одобрительно зашумели; краткий разговор растопил испуг и вражду.

– Правда? – с надеждой вскинул голову главарь.

– Правда-правда, – кивнул Фань. – А идите-ка сюда, странники несчастные, рассказывайте, кто там у вас еще на что горазд…

Танзин, улыбнувшись, незаметно ускользнул в сторону.

Дерево растет.

Старая Ан, как всегда, не подвела, справилась отменно. Поблагодарив ее, Танзин ушел в свою хижину, вытряхнул вещи из старой сумки, принялся складывать в новую. Сперва одежду, потом – знаки, наверх пойдут книги.

– Вот вы где, Танзин таншен! – в хижину ворвался Вэй. – Меня только отпустили, я этим не-разбойникам показывал, где жить! Вот как вы так поняли, что они, и…

Мальчик осекся, увидев кучку вещей, которые Танзин еще не успел переложить. Широко раскрытыми глазами он уставился на блестящий медальон, лежавший сверху.

Танзин знал, что Вэй узнал его. Не мог не узнать – как и любой житель Империи, от высшей знати до крестьянина из самой глухой деревни.

Серебряный диск с вкрапленными в него хрусталем, сапфиром, рубином, топазом и изумрудом. Знак «пять», выгравированный на металле, переплетенный с камнями.

Знак познавшего все пять ветвей стихийного Искусства. Знак мастера.

– Вы… – растерянно протянул Вэй. – Вы… не ученик?

– Отчего же? – улыбнулся Танзин. – Ученик Цзиньлуна, сам знаешь.

Мальчик перевел взгляд на лежавшие рядом иные знаки – кольца, браслеты, заколки. Их он вряд ли узнал, но не мог не понять, к чему они относятся, просто по изображенным на них коням и волкам.

Армейские награды. Свидетельства заслуг в боях и войнах.

– Да, – сказал Танзин, не дожидаясь, пока Вэй окончательно осознает увиденное. – Я боевой маг. Отправился в армию сразу после обучения, побывал во всех войнах и сражениях за последние двадцать лет.

– Так вы же могли эту банду снести за миг! – изумился Вэй.

– Мог, – подтвердил Танзин, нисколько не лукавя. Да, их было больше, но для мастера стихий дюжина обычных людей – не проблема. Ему уже доводилось выходить на бой с целыми вражескими отрядами.

– Но… – Вэй растерянно заморгал. Его понимание мира рушилось, он не мог осознать, отчего могучий волшебник не стер банду в порошок.

Танзин вздохнул.

– Цзиньлун сказал, что он гордится мной. И я собой горжусь. Я не применил стихийные силы, я сдержался, понял и уговорил их. Именно чтобы освоить это мастерство, я и пришел в горы, отыскал дракона и учусь у него.

Он плавно поднял руки, быстро сменил несколько стоек: вспышка пламени, взмывающий камешек, грациозный поток воды, порыв ветра, изгибающаяся ветвь.

– Мне не нужно учиться владеть стихиями – это я умею. Мне не нужно учиться сокрушать ими и убивать с их помощью – этим я овладел в совершенстве. Но только этим и овладел.

Танзин остановился и пристально взглянул на мальчика.

– Я пришел учиться тому, как не сокрушать. Как не убивать. Как направлять силу стихий для созидания, исцеления и заботы. Никто из смертных мастеров не знал, как переучивать матерого воина, вроде меня. Но Цзиньлун – не смертный. Он знает.

– Вы учитесь с самого начала… – медленно сказал Вэй; в глазах его засветилось понимание.

– С самого, – кивнул Танзин.

В памяти всплыли уроки дракона, то, как он заново познавал каждую стихию. Прежде ему всегда требовалось мгновенно направить удар в цель, захватить, раздавить или же создать преграду на пути чужого удара. Сейчас он учился другому. Тот же огонь, с которым тяжелее всего: не метнуть его, не хлестнуть пламенем, а держать ровное горение свечи или костра. Упражнение, о котором он уже и позабыл, а теперь – вспомнил.

Тяжело. Трудно не призывать на помощь прежний опыт. Но – необходимо.

– Снова пройти весь путь, – продолжил Танзин вслух, – пусть и быстрее, чем необученный. Познать иную сторону стихий. Стать из воина…