Читать книгу: «Цифровые бесы»

ЦИФРОВЫЕ БЕСЫ

роман

«Мы веруем, что бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней... Вот эти-то свиньи и есть мы» — из черновых записей к «Бесам»

«Если алгоритм знает тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, — кто в таком случае молится, а кто отвечает на молитву?» — из манифеста «Институт общественного согласия», внутренний документ, не для печати

«Даждь ми зрети моя прегрешения» — молитва Ефрема Сирина

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЭПИДЕМИЯ ОЧЕВИДНОГО

Глава 1. Арсений

Первое, что примечательно в деле подростка, толкнувшего старуху под поезд на станции «Автозаводская», — это не сам поступок, а то, с каким спокойствием он его после объяснил. Ни ужаса, ни раскаяния, ни даже подросткового бахвальства. Следователю, немолодому уже человеку, повидавшему за четверть века всякое, подросток сказал буквально следующее: «Мне показалось, что так надо. Как будто я досмотрел серию и там было понятно, что дальше».

Арсений Шатов узнаёт об этом не из новостей — из закрытой рассылки, которую ему, как руководителю независимой лаборатории цифровой этики, присылает знакомый из следственного комитета, скорее по старой дружбе, чем по служебной надобности. К делу приложена распечатка последних суток активности подростка в сети: тридцать один час подряд — с перерывами по два-три часа на сон — в одном и том же анонимном паблике под названием, которое при вводе в любой поисковик выдаёт пустоту, будто само название специально сконструировано так, чтобы не индексироваться, — «ОЧЕВИДНОЕ.txt».

В тот же день, с разницей в несколько часов, приходят ещё два похожих сообщения — от знакомых уже по другим каналам: менеджер среднего звена в Новосибирске, ничем не примечательный человек с ипотекой и двумя детьми, поджигает собственный кабинет, предварительно методично облив бумаги на столах бензином из канистры, которую, как выяснится, купил заранее, за три дня, в строительном магазине, безо всякого видимого плана. Учительница литературы в Воронеже — уважаемый, судя по отзывам родителей, педагог — публикует в родительском чате длинное, обстоятельное, псевдодоказательное сообщение о том, что одна из её учениц, отличница, ворует деньги у одноклассников, — обвинение, которое, как быстро выяснится, не имеет под собой ни малейшего основания.

Все трое — в одном и том же анонимном паблике. Все трое — в те же примерно тридцать часов.

Арсению тридцать четыре года. Пять лет назад он ушёл из крупной корпорации, разрабатывавшей рекомендательные алгоритмы для одной из самых популярных в стране социальных сетей, — ушёл не со скандалом, а тихо, написав внутренний отчёт о том, что оптимизация «времени в приложении» неизбежно начинает поощрять контент, вызывающий тревогу и зависть сильнее, чем контент, вызывающий спокойное удовлетворение, потому что тревога статистически удерживает внимание дольше. Отчёт был принят к сведению и положен под сукно; Арсений уволился через месяц и на remains своих накоплений открыл независимую лабораторию цифровой этики — предприятие, которое его бывшие коллеги называли за глаза «кабинетом раскаяния», хотя вслух, отдавая должное его профессионализму, продолжали иногда консультироваться у него по сложным этическим казусам.

Он не женат, живёт один, если не считать кота по кличке Спиноза, доставшегося ему от бывшей девушки вместе с частью библиотеки, — и по вечерам единственным человеческим голосом, который он слышит вживую, часто оказывается голос консьержки в подъезде, спрашивающей, не заказывал ли он пиццу на чужое имя, вечно путающей номера квартир.

Арсений сидит в своей квартире на Малой Бронной — квартире, доставшейся от бабушки, заставленной книжными полками, среди которых, кажется, случайно, затесался монитор с четырьмя разведёнными по краям стойками для параллельного анализа данных, — и вглядывается в структуру этого паблика так долго, что за окном светает, а он этого не замечает.

Паблик не похож ни на что, виденное им прежде. Это не бот-ферма в привычном смысле — не примитивная накрутка одинаковых сообщений. Контент здесь генерируется с пугающей психологической точностью: каждому пользователю показывается своя, уникальная последовательность постов, подобранная — Арсений в этом уверен уже к утру — под индивидуальный эмоциональный профиль, вычисленный по предыдущей активности человека в сети, вплоть до времени суток, в которое он обычно листает ленту в наиболее уязвимом, наименее защищённом состоянии.

Он строит для себя простейший эксперимент, вошедший впоследствии во все его доклады об этом деле: заводит три чистых, никак не связанных с его настоящей личностью аккаунта, имитируя три разных психологических профиля — первому он придаёт черты человека, недавно пережившего развод и одинокого; второму — черты подростка с явно заниженной самооценкой, судя по репостам; третьему — черты немолодого, уставшего от жизни служащего, недовольного собственной карьерой. В течение первых суток каждый из трёх аккаунтов получает от паблика совершенно разный, но одинаково точно откалиброванный поток контента: «разведёнышу» показывают истории о неверных супругах и заслуженной мести; «подростку» — истории о превосходстве над сверстниками, добытом через жестокость; «служащему» — истории о начальниках, получивших по заслугам от смелых подчинённых. Ни одна из этих историй не выглядит призывом к прямому действию. Каждая выглядит просто рассказом, просто анекдотом из жизни, просто мнением случайного анонима, — и именно в этой ненавязчивости, понимает Арсений с холодеющими от волнения руками, и заключается настоящая, пугающая эффективность механизма.

Он называет это про себя — пока только про себя, не решаясь произнести вслух даже самому себе среди книжных полок бабушкиной квартиры — Прозерпиной. Не потому что имя подходит по смыслу — древнеримская богиня подземного царства, похищенная и вынужденная жить полгода во тьме, — а потому что оно первым пришло в голову, когда он смотрел на структуру данных, разворачивающуюся перед ним подобно корневой системе, уходящей в темноту, откуда, кажется, нет возврата.

Глава 2. Екатерина Львовна

Екатерина Львовна Огарёва — тридцать девять лет, продюсер главного ток-шоу федерального канала, женщина, о которой коллеги говорят за глаза «умеет продать даже чужую смерть, если формат позволяет», — узнаёт про Арсения Шатова не из новостей, а из закрытой аналитической сводки, которую готовит для неё отдел мониторинга: «фиксируется аномальный рост запросов по теме "паблик очевидное", источник — независимый исследователь Шатов А. Н., руководитель Лаборатории цифровой этики, ранее известный публикацией о манипулятивных архитектурах в рекомендательных системах».

Она читает эту сводку в машине, по дороге из студии, где только что закончилась запись эфира про очередного оскандалившегося блогера, — эфира, в котором она лично переписала финальный монолог ведущего трижды, добиваясь того особого сорта праведного гнева, который лучше всего конвертируется в досмотры.

Екатерина Львовна не верит в бесов, не верит в Бога, давно перестала верить и в идею объективной журналистики — верит она в одно: в то, что человеческое внимание — конечный, измеримый ресурс, за который идёт война, и что выигрывает в этой войне не тот, кто говорит правду, а тот, кто первым понимает, чего люди хотят услышать раньше, чем они сами успевают это осознать.

Втайне от себя самой — а она давно разучилась признаваться себе в чём-либо втайне, слишком хорошо умея редактировать даже собственные мысли под нужный формат, — она чувствует нечто похожее на зависть при мысли об этом безымянном пабликe. Не зависть к его разрушительности. Зависть к тому, с какой абсолютной, нечеловеческой точностью он, кажется, знает своих зрителей.

— Найдите мне этого Шатова, — говорит она своему ассистенту, не отрываясь от экрана телефона. — Хочу его в эфир. Живьём, не в записи.

— По какой теме позиционируем? — уточняет ассистент.

— «Разоблачение цифровой секты», — говорит она после секундного раздумья, пробуя формулировку на вкус, как пробуют вино. — Нет. Лучше: «Кто убивает наших детей через экран». Это лучше идёт по охвату у родительской аудитории.

Она произносит это буднично, тем же тоном, каким заказывала бы кофе, — и где-то внутри, в той части себя, которую она давно перестала слушать, что-то тонко, почти неслышно откликается на слово «убивает», будто оно, в отличие от прочих слов её профессии, ещё не до конца выхолощено привычкой.