Читать книгу: «Нейросеть»
Василий Кормухин
Нейросеть
Глава первая. Обычный человек в обычной стране
Если честно, я никогда не думал, что окажусь в центре событий. Я вообще старался держаться подальше от центра чего бы то ни было. Центр — это сквозняки, локти в рёбра и ответственность. Я предпочитал угол. Желательно с розеткой.
Меня зовут Василий Игоревич Кормухин, тридцать два года, менеджер по работе с клиентами в компании «ТехноОпт-Решения», которая, если вы не слышали о ней, то правильно сделали. Мы продавали корпоративное программное обеспечение средним предприятиям, которые не понимали, зачем им корпоративное программное обеспечение, и моя работа состояла в том, чтобы объяснять это людям, которые тоже не понимали, но уже купили. Это называется «сопровождение клиента». В народе — «успокаивать тех, кого уже обманули».
Жил я в однушке на Войковской. То есть формально это была однушка, но застройщик явно считал, что «одна комната» — понятие философское, и выразил эту философию в семнадцати квадратных метрах с лоджией, которую нельзя было назвать лоджией, не покраснев. На кухне помещался стол, два стула и холодильник, и если холодильник открывался, то один стул приходилось выносить. Я давно вынес оба и ел стоя. Говорят, это полезно для пищеварения.
То утро, с которого, как я теперь понимаю, всё и началось, ничем не отличалось от остальных утр. Это важно. Я хочу, чтобы вы поняли: не было никаких знаков. Не падали вороны с неба, не пищал тревожно телефон, не смотрела на меня соседка Надежда Семёновна каким-то особым взглядом. Она смотрела своим обычным взглядом — как на человека, который снова не вынес мусор в положенный день, — и была, в общем, права.
Я проснулся в семь сорок две. Будильник был поставлен на семь тридцать, и между этими двенадцатью минутами пролегала целая психологическая операция: я нажимал «отложить», убеждал себя, что ещё пять минут не имеют значения, засыпал, просыпался от второго сигнала, снова нажимал «отложить», после чего будильник переставал верить в себя и молчал до тех пор, пока я не просыпался сам от тревожного ощущения, что опаздываю. Я всегда немного опаздывал. Это было моей фоновой настройкой.
Пока закипал чайник, я открыл телефон. Это был рефлекс, выработанный за годы: не смотреть в потолок, когда можно смотреть в экран. На потолке не происходило ничего. В телефоне тоже, в общем, не происходило, но там хотя бы что-то мелькало.
Новости были привычными. То есть плохими, но привычно плохими — не того сорта плохими, от которых нужно что-то делать, а того, от которых нужно просто покачать головой и закрыть приложение. Война шла. Доллар стоял там, где стоял, что само по себе было маленьким чудом, учитывая, что ещё месяц назад он стоял совсем в другом месте. Какой-то депутат что-то сказал, и все возмутились, хотя этот же депутат говорил примерно то же самое уже лет восемь, и непонятно было, чего люди ожидали.
Я выпил чай. Съел бутерброд. Бутерброд был с колбасой, хотя я несколько раз давал себе слово есть по утрам что-нибудь правильное — творог, или яйца, или хотя бы не колбасу. Обещания такого рода имели у меня период полураспада около суток.
В метро я дочитал статью про «Лиссабонский эксперимент». Её репостил кто-то из знакомых с подписью «вот бы у нас так», что являлось универсальным комментарием к любой новости из Европы. Лиссабон, если верить статье, превратился в какой-то утопический аттракцион: нулевая преступность, исчезнувшие пробки, чиновники, которые внезапно перестали воровать — не из моральных соображений, а потому что алгоритм их видел насквозь и воровать было просто технически неудобно. Управлял всем этим ИИ с красивым именем «Aegis». Звучало как рекламный текст. Я поставил лайк и закрыл телефон.
На выходе из метро меня обдало запахом чебуреков из ларька, который стоял здесь столько, сколько я себя помню, и который каждый год собирались снести, и который каждый год стоял. Это было что-то постоянное в мире, где ничего особенно не менялось — или менялось так медленно, что казалось, будто стоит на месте.
В офисе я включил компьютер, налил второй чай из офисного кулера и открыл почту. Нас было шестеро в отделе. Трое уже сидели. Коллега Паша рассказывал Юле про какой-то сериал. Юля делала вид, что слушает, и параллельно листала что-то в телефоне. Я кивнул обоим.
До обеда я провёл два звонка и написал одно письмо. Звонки были с клиентами, которые хотели понять, почему программа делает не то, что они ожидали, хотя программа делала ровно то, что было написано в договоре, просто они договор не читали. Это называлось «работа с ожиданиями», и я в ней поднаторел. Главное было не говорить «вы не читали договор» прямым текстом, а говорить что-нибудь вроде «давайте я ещё раз поясню логику модуля» — это звучало как забота, а не как обвинение, хотя по содержанию было одним и тем же.
Письмо было внутреннее. Коллеге Диме из технического отдела, которому я уже третий раз объяснял, что клиент с номером заявки 4817 — это не тот клиент с номером заявки 4817, который был в марте, а другой клиент с тем же номером, потому что система нумерации у нас сбрасывалась каждый квартал. Дима отвечал «понял», а потом всё равно закрывал не ту заявку. Я подозревал, что Дима оптимизировал своё рабочее время за счёт моего, и это было, если подумать, профессионально с его стороны.
В двенадцать тридцать Паша сказал, что идёт в «Хинкальную» и кто с ним. Пошли все, кроме Алевтины Борисовны, которая обедала принесённым из дома и смотрела на нас с лёгким превосходством человека, у которого есть система.
В «Хинкальной» было накурено, хотя курить там было нельзя, и стояла очередь, хотя места были. Мы взяли хинкали, суп Паше и диетическую колу Юле, которая сидела на каком-то марафоне и страдала в коллективных масштабах.
— Видели про Лиссабон? — спросил Паша, когда принесли еду.
— Видел, — сказал я.
— Вот бы у нас так.
— Угу.
Это исчерпало тему. Дальше говорили про сериал.
Я ел хинкали и думал ни о чём конкретном — о том, что за окном мокрый октябрь, что надо наконец отвезти куртку в химчистку, что план на квартал я закрою в лучшем случае на восемьдесят процентов и Вероника Александровна снова будет смотреть на меня с выражением человека, разочарованного в человечестве, хотя я подозревал, что она в нём разочаровалась давно и я тут вообще ни при чём.
После обеда навалилась та особая послеобеденная тяжесть, с которой я воевал каждый день и каждый день проигрывал. Я выпил кофе из кофемашины, которая производила нечто отдалённо напоминающее кофе, и уставился в экран. На экране был Excel с клиентской базой. Я сделал вид, что работаю, и некоторое время даже сам себе верил.
Около трёх пришло уведомление от Лады.
Лада появилась у меня на телефоне месяца три назад. Точнее, она появилась сама — после очередного обновления системы всем абонентам нашего оператора подключили какой-то новый ассистент в рамках «программы цифровой поддержки абонентов», о чём сообщалось в СМС, которую я не читал. Потом Лада написала сама — вежливо, коротко, представилась и спросила, нужна ли помощь с чем-нибудь. Я ответил «нет, спасибо», она сказала «хорошо, я здесь, если что» и замолчала. Я решил, что это терпимо.
С тех пор она иногда напоминала о записях к врачу, которые я откладывал, присылала сводку пробок перед выездом и однажды предупредила, что срок действия моей карты лояльности в «Перекрёстке» истекает через три дня. Я был удивлён, что у меня вообще есть карта лояльности в «Перекрёстке». Лада была, по всей видимости, удивлена этим значительно меньше.
Сегодняшнее уведомление было простым: «Василий, в 18:40 на вашем маршруте ожидаются пробки из-за ремонтных работ на Ленинградском. Если хотите, могу предложить альтернативный маршрут или напомнить выйти пораньше».
Я ответил: «Напомни в 17:50».
Она ответила через секунду: «Готово. Хорошего рабочего дня».
Я убрал телефон и вернулся к Excel. За окном октябрь всё мок. Алевтина Борисовна печатала с такой скоростью, что было неловко. Где-то в соседнем кабинете шёл телефонный разговор, из которого было слышно только интонации — терпеливую и раздражённую, через равные промежутки.
В семнадцать пятьдесят Лада написала: «Время выходить».
Я надел куртку, попрощался с теми, кто ещё был, и вышел.
В метро было тесно. Я висел на поручне и смотрел в телефон. Лента предлагала мне видео про ремонт в хрущёвках, скандал с каким-то блогером, которого я не знал, котиков и ещё одну статью про Лиссабон — другую, но с тем же выводом. Я пролистнул, не дочитав.
Дома я разогрел что-то из заморозки, поел перед ноутбуком, посмотрел половину серии чего-то, что смотрел уже третью неделю, и лёг в половине одиннадцатого.
Завтра было точно такое же.
И послезавтра.
А потом назначили Волкова.
