Читать книгу: «Я тебя… никогда!»

Взрослая жизнь

Последний кофе… и точка.

Сегодня он горше хины…

в него б коньяку чуточек,

а лучше – щепоть стрихнина.

Елена Зимовец

С некоторых пор в скромную, необыкновенно застенчивую Зойку вселилось нечто, о чём она смутно догадывалась, но даже себе не смела признаться. В её, несформированное ещё девичье сознание просочилось нечто невообразимое, о чём девушка помышлять не смела, а тело и вовсе сошло с ума.

Теперь ей захотелось такого, отчего хочется визжать. Страшно подумать, до чего Зойке становилось хорошо, когда она принимала бессовестные, вызывающе непристойные позы, когда дрожала, дотрагиваясь до того, о чём вообще стыдно говорить и думать, чувствуя до безобразия сладкое возбуждение.

От прикосновений и поглаживаний собственного тела, но с мыслями о нём, девушку бросало, попеременно, то в жар, то в холод. Голову заполнял густой вращающийся туман, предвкушением сладкого блаженства сводило живот и бёдра, в низ живота стремительно проникала горячая волна, разжигающая ненасытную чувственность.

Указательный пальчик (прикасаться к кнопочке вызова блаженства было ужасно стыдно), скользил по кромке трепещущей раковины, нащупывал заветную жемчужину и застывал, чувствуя, как из-под неё сочится густой сироп.

Дыхание, пульс, сознание – всё разом выходило из-под контроля, где-то в глубине рождалось ощущение чуда, которое росло, росло и вдруг рассыпалось яркими всполохами, заставляя стонать, выгибаться и вибрировать.

Потом в воздухе надолго зависала непонятная тишина, все до единой мысли высасывал вакуум. По телу разливалась невыносимо приятная лень, ужасно хотелось пить, съесть конфетку, ещё лучше целую плитку шоколада.

На этой мысли Зойку накрывала сонливость. Она закрывала глаза и включала непослушное отчего-то воображение, которое нехотя ткало почти бесформенный образ того, кто должен был присниться.

А сейчас девушка танцевала, выплёскивая наружу избыток энергии, помогая себе голосом, – ля-ля-ля, ляля-ляля-а-а-а, я влюби-и-и-и-и-лась, – с чувством, в переменной тональности, от драматически хохочущего утверждения, до лирически нежного признания самой себе, со слезой в голосе, используя при этом разные музыкальные размеры.

С нескрываемым наслаждением вокалировала перед зеркалом в полный рост нагая до непристойности Зойка, стройная восемнадцатилетняя хохотушка, внимательно разглядывая себя со всех сторон, – ляляляля, ха-ха, он мой, а прочее неважно!!!

Число восклицательных знаков в данной ситуации не имело значения: она была беззаботна, весела и бесконечно счастлива.

Девушка с нескрываемым восхищением смотрела на худющие, но стройные ножки, на малюсенькую, не больше недозрелых яблочек, тугую грудь, до которой невозможно было дотронуться, чтобы не ойкнуть – настолько было приятно осознавать себя не просто влюблённой девчонкой, а почти женщиной, настоящей женщиной, которую любят.

– Ой, мамочки, – сладко представляла Зоя как Лёнька с головой залезает под блузку. Выше, ещё выше. Здесь. О-о-ой, кажется опять!

О том, что происходило дальше, Зойка не поведала бы даже под пыткой. Это были ощущения на грани.

Даже рядом с Лёшей, самым первым в её жизни мужчиной, она ещё ни разу не была настолько счастливой и раскованной.

На самом деле ничего между ними такого пока не было. Воображаемая любовь, но такая страстная. Он ловко держал её за талию, шептал на ушко удивительные слова, щёкотно дул на лицо и шею, целовал.

Да, целовал, что в этом такого! Зойка готова была раствориться в нём, не то, что губы подставить.

Она была уверена – он любит её. Любит, любит, любит!

Откуда она это знает? Да не знает она, откуда… но точно знает!

Лёньке двадцать шесть, ей восемнадцать.

Буквально через два месяца после первого свидания Зойка с нескрываемым наслаждением позволила любимому раздеть себя. Что было потом, она помнила фрагментарно, на уровне ощущений.

Неважно, что конфетный сезон такой короткий, если по-настоящему любишь.

Лёнька был такой настоящий, такой необыкновенный, такой чуткий и ласковый!

Зойка задыхалась, когда повествовала подругам о нём – о мужчине её мечты.

Что было после, что вначале, о том она красноречиво молчала.

Это была их личная сокровенная тайна. Разве таким делятся!

Лёша приходил два раза в неделю, приносил цветы, сувениры, и целовал, целовал.

Если бы вы знали, сколько чувства он вкладывал в поцелуи, как ловко раздвигал языком губы.

Зойка боялась папы, его реакции на взросление, потому они шли исполнять танец страсти на берег реки, в тайный затон, где был малюсенький рыбацкий домик.

Добирались на лодке, которую Лёша без спроса брал на берегу. Уже тогда у Зойки от наслаждения вперемежку со страхом дрожали ноги.

Зажигали костёр, пили чай, мечтали, а потом…

Как нежно, как страстно он делал это!

Похожее наслаждение она испытывала, доводя себя до экстаза самостоятельно, но это, когда мужчина в тебе, когда видишь его глаза, держишь его руки, а блаженство по всему телу разливается как бы само, в тысячу крат слаще.

Первый раз было очень приятно. Зойка рассердилась, обиделась. Даже всплакнула.

Лёша убедил попробовать ещё.

Ощущение полёта пришло не сразу, но появилось, и больше не покидало сознание.

Их безумно притягивало нечто сверхъестественное, магическое.

Часы разлуки тянулись бесконечно долго. Лёша не объяснял, почему встречи случаются редко, а Зоя стеснялась спросить.

Она вообще ничего про любимого, про его работу, семью, не знала, хотя о себе рассказала всё-всё, даже то, что должна была хранить в тайне.

То, что творилось у неё в голове, что воспалённое воображение превращало в наваждение, в одержимость, невозможно описать словами: Зойка текла как ключевой источник – круглосуточно, стоило лишь вспомнить родное имя или представить нечто, связанное с ним.

Влюблённые всегда держались за руки, обнимались, когда оставались вдвоём. Это было так здорово, так естественно.

Однажды они что-то справляли у друзей, припозднились. Хорошо, что Зоя папу предупредила заранее, будто у Алёны заночует.

Настроение было приподнятое, компания весёлая, стол ломился под тяжестью вкусных блюд. Впервые с момента знакомства танцевали.

Контактный танец, это нечто особенное. Ты чувствуешь его, он тебя: каждое движение, как в интимном поединке, но кругом люди, смотрят на тебя или нет – неизвестно. Возбуждение в каждом движении, в каждом взгляде. Желание заставляет заступать за формальные рамки поведения, предусмотренного воспитанием и этикой.

Вот Лёшины губы прокладывают невидимую дорожку от впадинки на шее к уху – самой чувствительной части открытого тела, вот уже в ухе его язык.

Зоя затаила дыхание, чувствует – подступает то самое нечто, отчего способен отключиться мозг. В ответ протискивает острую коленку ему между ног.

Так и знала! Пора остановиться, но как, если дерзкая провокация известила мозг о том, что чудо уже в пути, что ещё немного и будет поздно.

Зоя закрыла глаза, поручив себя воле партнёра, и погрузилась в иллюзию.

Вот она снимает чулки, сбрасывает с себя платье, трусики. Лёша наблюдает, делает вид, что нагое тело – нечто обыденное. Ложится на кровать, дерзко раздвигает ноги, призывает его, манит движением руки. Вот она запрокидывает руки за голову, напрягает живот, наблюдает, как аппетитно топорщатся миниатюрные яблочки грудей.

Продолжать дальше немыслимо. Ещё секунда и по ногам потечёт.

– Нам пора, Лёша, нам пора! Я так больше не могу. Который час?

Время пролетело незаметно.

– Уже поздно, последний автобус ушёл часа полтора назад. У друга здесь дача, совсем рядом. Переспим, а утром домой.

Зойка была счастлива лишний раз побыть наедине.

Одежду в приступе безудержного влечения разбросали по всему этажу, творили такое!

Чувственное слияние без тормозов было похоже на сатанинский шабаш. Доведя друг друга до точки кипения, любовники ничего не стеснялись.

Зое было совсем не стыдно, даже когда Лёнька языком проник в святая святых и дотронулся до заветной бусинки.

– Если ему хорошо, почему я должна смущаться, – решила она и затаила дыхание.

Что произойдёт через пару секунд – она знала.

Скользящее движение языка мгновенно вызвало чувственный шок. Зоя, сколько могла, задерживала дыхание на полном вдохе, напружинилась, ожидая начала феерии, которая росла и раскрывалась изнутри, наливаясь соком как спелая ягода.

Конвульсии, начавшие сладко терзать взбудораженное восторженным экстазом тело, застали её врасплох. Из груди невольно вырвался крик, ознаменовавший нечто новое, поистине сказочное в любовных отношениях.

В этот волшебный миг, секунда в секунду, стыдно-то как, скрипнула дверь, зажёгся свет.

– Ой, извините, девушка, мне нужно было кое-что забрать. Простите, ради бога, я не хотела… муж меня не предупредил. Я сама виновата. Ещё раз простите, так неловко вышло!

Зойка забилась под одеяло, рыдала, – кто эта женщина, чего ей здесь нужно, чей муж!

– Я должен был признаться раньше, Зоенька, но не смог. Ты такая… я голову потерял. Это Регина. Жена.

– Чья жена!

– Неважно. Ведь я тебя на самом деле люблю. Хочешь, я с ней разведусь?

– А она?

– Она тоже… тоже меня любит. Так бывает, детка. Добро пожаловать во взрослую жизнь.

Всё однажды кончается, но…

Ночь пуста. Это норма. К чему ей казаться полной?

Небеса холодны, как и кровь, как вода в колодце.

В эту странную ночь Я хотел бы писать как Бродский,

О любви. Но на деле выходит сплошное порно.

Саша Бест

Чёрт бы побрал мою врождённую способность двигаться бесшумно.

Лучше бы я этого кино никогда не видел и не слышал. Хотя… это наверняка знак.

Что поделать, всё уже произошло: изменить видеоряд, остановить движение киноплёнки, закрыть глаза, отвернуться, уйти – не-воз-мож-но-о-о-о!!!

Чувственное изображение на картинке, чёрно-белый абрис безумной страсти на фоне стены, освещённой отражённым светом уличных фонарей, застыло где-то внутри меня: в мозгу, в глазах или где-то ещё вне телесной оболочки.

Объёмная голограмма впечаталась в сознание, словно отлитая в бронзе или высеченная в каменном монолите.

Это был миг… ослепительная вспышка между прошлым и будущим в звенящей темноте моей уютной комнаты… в нашей с женой спальне, где мы прожили бесконечно долгие, благословенные и счастливые семь лет.

Честно говоря, я до сих пор не могу убедить себя, что это случилось на самом деле.

Дикая, нелепая случайность. Так хочется думать.

Все векторы судьбы странным образом сошлись в единственной точке, проекцию которой я только что с содроганием и леденящей тоской, сковывающей тело и разум, наблюдал на слабо мерцающем экране.

В электрической системе нашего офиса произошла какая-то странная авария, причину которой никак не могли обнаружить. Потом загорелся цокольный этаж. Понаехали пожарные, здание оцепили. Нас эвакуировали.

Начальство приняло решение отпустить всех по домам, поскольку на улице начинало смеркаться, к тому же было холодно и ветрено, толпа на улице ограничивала аварийной команде свободу действий, а до завершения рабочего дня оставалось чуть больше двух часов.

Не скрою, я обрадовался. У жены как раз был плановый выходной. Мы так давно нигде не были вместе.

По дороге я совершенно случайно купил билеты на концерт Петра Налича, который анонсировали в ночном клубе по соседству с нашим домом.

Две девчушки уступили мне счастливый случай угодить жене: она так любит Петра и его замечательный музыкальный коллектив.

Сердце моё стучало в предвкушении триумфа, до которого оставалось восемь пролётов лестницы (лифт почему-то не работал), входная дверь и малюсенький коридорчик.

Я тихо-тихо, как сапёр или разведчик, отворил замок, прошмыгнул в коридор, снял верхнюю одежду, стараясь не скрипеть ламинатом.

В квартире приятно вибрировал таинственный мягкий полумрак, создающий для выполнения приятной миссии замечательный антураж и эмоционально насыщенную атмосферу.

Жена, по всей видимости, прилегла. Или мечтала о чём-то своём, девичьем. На то и выходной, чтобы насладиться тишиной и одиночеством. Сам давно мечтаю о целом дне, посвящённом беспрецедентной, абсолютной лени.

Тапочки не стал одевать специально, мечтал разбудить любимую поцелуем или ласковым прикосновением.

Я различил в полной тишине едва слышимое шуршание, потом вздох или приглушённый стон.

Додумывать ничего не хотелось: до концерта оставалось не так много времени, если всерьёз рассуждать о том, чего стоит молодой женщине собраться экспромтом, без предупреждения.

Наслаждение моментом усилилось до размеров экстаза, когда я неожиданно почувствовал резкий, очень знакомый запах страстного поединка мужчины и женщины в постели.

Бред какой-то, странная материализация собственных интимных фантазий.

Вечером, это пикантное приключение случится вечером, после концерта. Потом приятный романтический ужин в кафе, на подъёме настроения, и в качестве благодарности наисладчайший интимный десерт.

Будет, конечно всё будет, ведь мы любим друг друга..

Понятно, что я тут же отмахнулся от глупой иллюзии, которой пытался увлечь меня изощрённый в интимных интригах мужской мозг, мечтающий скорее обнять любимую женщину.

Ещё один скользящий бесшумный шаг по поверхности полированного ламината…

На фоне тусклого света стены в нашей супружеской спальне красиво извивались две изящные тени.

Чудесное видение.

Я едва успел затормозить, когда грациозный силуэт с мягкими девичьими округлостями, нависающий сверху, чувственно выгнулся и застонал.

Кино оказалось озвученным, причём голос был явно знакомый, тот самый голос, который я боготворил.

Неужели?! Да нет, глупости.

Я засмотрелся на стремительно раскачивающийся ритм волшебного танца теней.

Хрупкая фигура сверху хлопала летящими крыльями, вибрировала, грациозно и плавно откидывалась назад, застывала на мгновение, падала вниз.

Силуэты приподнимались, сливались, закручивались, порхали, растворялись в темноте и снова возникали на фоне мерцающего экрана, повторяясь на нём искорёженными пространством и перспективой двойниками теней.

Лишь изредка танцоры приобретали объём, когда их вытаскивал из темноты свет автомобильных фар.

Сладострастные звуки эмоционально дополняли потрясающий экспрессией и динамикой соблазнительный видеоряд, который крутили и крутили бесконечно долго.

Светлым каскадом рассыпались по плечам виртуозно скачущей прелестницы поблескивающие искрами волосы, струящиеся по угловатым плечам.

Я был потрясён, шокирован, раздавлен непристойно бесстыдной красотой кинофильма, на демонстрацию которого действующие лица и исполнители наверняка не рассчитывали.

Героиня ролика затряслась вдруг в экстазе, прерывисто задышала, закричала как раненная птица и затихла, позволив второй фигуре взять на себя ведущую роль.

Тени на время неподвижно застыли, переместив акцент на чмокающие звуковые эффекты, на жаркий чувственный шёпот, усиленный концентрированным ароматом похоти.

Мурашки толпой понеслись по моей превратившейся в очаг воспаления коже. Ничего более захватывающего, более интимного и чувственного я не видел ни на одном экране.

Где-то в глубине себя я пытался осознать нелепость и мерзость увиденного, но сложить воедино, поверить в реальность реализации страстного эротического сюжета с женой в главной роли было выше моих сил.

Тем временем любовники поменялись местами.

Крепко скроенный торс переместился вверх, принялся, громко дыша и хлюпая, раскачиваться с ускоряющейся амплитудой. Крошечные ножки летали в такт мощным движениям.

Я стоял в оцепенении, не в силах сдвинуться с места.

Весьма правильно и эффектно в данных обстоятельствах было бы прервать захватывающее эротическое представление продолжительными аплодисментами, переходящими в неистовые овации, потом вызов на бис, включение яркой иллюминации.

Мне хотелось немедленно посмотреть в глаза пламенным виртуозам, лично поздравить с успехом премьеры, но на это не было, ни сил, ни желания.

Оставалось дождаться ещё одной кульминации, которая, судя по звукам, была предельно близка.

Боже, какая нелепость какой дурной вкус, какое абсурдное восприятие действительности, в которой на моих глазах я же был превращён в украшенное ветвистыми рогами ничтожество: глядя на эту фантастическую пошлость, на публичную измену, у меня неожиданно случилась эрекция небывалой силы.

Кажется… я финишировал, словно так и было задумано создателями порно фильма. Финишировал одновременно с актёришками. Недаром они так старались.

Некоторое время, пока любовник накручивал на пальцы золотистые локоны жены, пока шептал ей на ушко слова признательности, пока громко перецеловывал что-то там у неё внизу, пока видеоряд транслировал лишь вздымающийся пузырь простыни или одеяла, я пытался прийти в себя, пытался принять хоть какое-то взвешенное решение, которого, увы, не было.

Туман в голове усиливался. Ещё мгновение и скорее всего я упал бы в обморок.

Я ощутил на губах солёный вкус: непрошенные, напрасные по своей сути слёзы. Стоит ли сожалеть о том, что стало вечностью, тем более не своей, чужой вечностью?

Всего один шаг между прошлым и будущим отделял меня от любви, которая упорхнула в некстати открытую форточку, только что, только что, прямо у меня на глазах.

Я видел в динамике, как любимая женщина улетала в параллельную Вселенную, как яростно взмахивала элегантными руками-крыльями, такими маленькими, такими родными и нежными.

Подступило и заперло дыхание страстное желание закричать, затопать ногами, сорвать с негодяев обнажающие их преступную суть покровы, вызвериться, отхлестать по щекам, выбросить нагишом на лестничную площадку, чтобы неповадно было обманывать человека, который верил, верил, верил!

Верил, но ошибся.

У меня был выбор: устроить грандиозный скандал, став на мгновение победителем непонятно чего, или уйти незаметно, по-английски, отпустив ситуацию на волю, чтобы дать себе время обдумать каждую мелочь, каждый штрих предстоящего решения.

Мне было предельно больно, тяжело физически, словно что-то жизненно важное отчекрыжили от моей чувствительной плоти изуверским инквизиторским приспособлением, тщательно продуманным, чтобы причинять максимально возможные страдания.

За несколько мгновений, я совсем не представлял порядок и размер реальной временной шкалы, потому, что она немыслимо растянулась, образовав нечто вроде подвижного вывернутого наизнанку тора, возвращая и возвращая события в точку кристаллизации событий, разрушивших до основания ощущение мира во мне и меня в этой агрессивной, склонной к разрушению романтической иллюзии.

Перед глазами поплыли обрывки чьих-то фраз, чёрно-белые мерцающие кадры суетящихся теней, резкий свет. Потом начали проявляться уродливые испуганные лица, выглядывающие из помятых простыней.

Любовник бочком сполз с супружеского ложа, зажал некий сморщенный предмет, болтающийся между ног.

Эхом звучали странные фразы пытающейся обосновать случайность произошедшего спектакля жены. Тщедушный мужчинка прыгал на одной ноге, пытаясь вдеть ногу в непослушную штанину, спешно распихивал по карманам трусы и носки, извинялся, давал кому-то нелепые обещания.

Жена хлопала ресницами и губами, словно пыталась поймать пузырьки воздуха, спрятала под подушку использованные не по назначению трусики, стыдливо закрывала ладонями торчащие вишнями соски, суетливо накручивала на торс простыню.

Глядя на это представление, спонтанно созрело решение: какого чёрта я должен страдать по такому позитивному в принципе поводу? Карты, пусть и случайно, вскрыты, неприглядные интимные секреты обнажены, выставлены на обозрение. Шулер утратил шанс показывать красивые фокусы.

Меня тут же отпустило. В голове и теле появилась небывалая лёгкость.

Я рассмеялся. Беззлобно захохотал им в глаза, сказал, что чёрно-белое зрелище чувственного секса, особенно великолепный завершающий аккорд, было впечатляющим, что я даже предположить не мог, насколько у меня темпераментная, гибкая и чувственная спутница жизни – просто цирковая акробатка, гетера, танцующая фурия.

Посылаю бывшей жене воздушный поцелуй, разворачиваюсь и триумфально удаляюсь, оставляя парочку в полном замешательстве.

Жаль, что не догадался снять пикантную сцену на телефон: в голову не пришло.

Ну и ладно. Зато я под впечатлением.

Моя жизнь, мои правила. А они… пусть сами разбираются. Каждый остаётся при своём: им вольный секс, мне – свобода от обмана.

И всё же интересно – как давно любимая водила меня за нос?

Белые кружева

Классический рецепт -

Смешайте с грустью кофе…

А, впрочем, не пора ль

От правил отступить?

Открою вам секрет:

Я, в общем-то, не профи

Советы раздавать.

Продолжу просто жить.

Мила Светлова-Скрипка

Случалось ли вам когда-нибудь выпадать из реальности, совсем, абсолютно, напрочь, чтобы никаких ровным счётом воспоминаний, вообще ничего?

Мишка Самойлов очнулся от громкого окрика, от того, что его трясли.

Сознание возвращалось медленно. Мужчина не мог понять, где находится, почему и зачем он здесь. На поверхность выплывала лишь одна догадка: неужели вырубили в драке, но отчего на нём такая странная одежда, словно с чужого плеча?

Было время, когда он боксировал довольно прилично, даже выходил на межобластной уровень. За год в соревнованиях разделал по орех двенадцать противников. Пять из них нокаутами.

Наверно слишком сильно поверил в удачу. Решил поучаствовать в боях без правил. В первом и последнем бою получил такую плюху, что очухался в реанимации. С тех пор, как бабушка заговорила: драк избегал любым путём.

Мишка потрогал скулы, бровь, переносицу, затылок – ничего не болело, но шумело где-то в мозгах изрядно.

Что всё-таки произошло?

Тряс его молоденький милиционер, совсем юнец. У стража порядка было выцветшее конопатое лицо,  жидкие рыжие волосы и пустые, словно совсем бесцветные глаза.

– Сержант Борщ, – представился он, –документики предъявляем, гражданин.

– Я что-то натворил… извините, а где я?

– Понимаю, после недельного как минимум запоя и я бы забыл как меня зовут.

– А число… число сегодня какое?

– Ясно. Белый и горячий. Пройдёмте в отделение, будем разбираться.

В голове у Мишки потрескивало, жужжало и вибрировало. Судя по обстановке, это был вокзал, скорее всего железнодорожный.

Возвращение к действительности было болезненным, утомительным и очень долгим.

Сначала он сидел в “обезъяннике” в отделении милиции при вокзале, пока выясняли его личность, потом добирался без копейки денег на перекладных в соседнюю область, чему способствовали оперативники, передающие его с рук на руки.

Память к Михаилу вернулась ещё там, где его нашли.

Начало истории он вспомнил, но не то, что случилось после. Где и с какой целью скитался целую неделю, так и осталось загадкой.

Хорошо хоть ключи оставил соседке, чтобы кота кормила.

Мария Ивановна посмотрела на него весьма странно, словно не узнала, однако дверь отворила.

В квартире было чисто, только прибрано явно чужой, причём однозначно женской рукой. Это видно по кухне, по компьютерному столу. Там был полный порядок, такой, что теперь ничего не разберёшь.

Было непреодолимое желание выспаться, но хотелось добраться до сути, хотя бы схематически определить, как умудрился попасть в неприглядную историю.

Михаил ходил по комнатам, заглядывал в ящики шкафов, залез в компьютер.

Экран открылся заставкой. Это был портрет Оксаны. Девушка смотрела ему прямо в глаза, обещая как минимум поцелуй.

Мишка залюбовался невестой.

– Невестой! Да, да, именно так. У нас же должна состояться свадьба. Вот, шестнадцатого июня. Шестнадцатого! Но сегодня двадцать пятое.

Мишка сел в кресло, задумался.

В голове было пусто.

Его мутило, от голода сосало под ложечкой, клонило в сон, но желание вернуться в реальность было сильнее.

Мишка решился поговорить с соседкой, встал, но она опередила события.

– Ты насовсем, Миша, а жена где, почему ты один, – напугала Мария Ивановна бесшумным появлением с котом на руках.

– Жена… у меня есть жена?

– Должна быть. По крайней мере, когда мы в последний раз разговаривали, ты собирался на собственную свадьбу. Выглядел куда интересней, чем сейчас. Невесту звали Оксана, если ничего не путаю. Почему ты в такой странной одежде? Не выбрит, пахнет от тебя, мягко говоря, не очень… ничего не понимаю.

– Я сам ничего не понимаю. Хотел у вас спросить, разобраться. Ладно, сначала нужно выспаться, иначе совсем с ума сойду. Жена, невеста. Что я ещё о себе не знаю?

Сон был беспокойный. В нём он шёл по длинному тёмному коридору и открывал двери, одну за другой.

Нигде никого не было, однако пустота встречала странным смехом: непристойным, истерическим, вульгарным, даже нахальным.

Этот раздражающий хохот выводил из себя, взвинчивал. Было ощущение, что разгадка таится за одной из этих дверей, но она ускользала, сопровождая напрасные усилия сатанинскими звуками.

Это нечто над Мишкой явно издевалось, не иначе.

Дверей было много, очень много. Что-то гнало его вперёд, заставляло торопиться.

За очередной дверью, у Мишки было предчувствие, что именно она охраняет тайну, был яркий свет.

Тишину нарушали мерные шлепки. Где-то он подобное слышал.

Справа стояло существо с рожками в козлиной шкуре. Оно ритмично с силой двигало тазом в направлении стола, энергично помахивая хвостом, а руками с копытами держало женские ноги в знакомых туфельках.

Эти туфельки… туфельки, которые он лично примерял Оксане.

Оксане. Примерял. Невесте. Примерял.

В это время рогатое повернулось. У него были Витькино лицо.

Лицо или маска Витьки Пронина, лучшего друга и свидетеля на его свадьбе.

Мишка закричал, проснулся. Видимо во сне он придавил Чубайса, кота, доставшегося от матери по наследству.

Тот взвился, протянул когтищами по лицу, располосовал щёку.

Оксана, Витька, туфли, свадьба, – как робот повторял Михаил, прижимая к щеке окровавленную подушку.

Сердце билось в предчувствии чего-то ужасного, непоправимого.

Оксана появилась в его жизни чуть больше года назад. Они познакомились у Витьки на дне рождения.

Девушка покорила его сердце сразу, стоило лишь заглянуть ей в глаза. Они танцевали, разговаривали. От неё веяло теплом, уютом и уверенностью.

Оксана знала, чего хочет от жизни, по каждому вопросу имела сформированное суждение, была жизнерадостна и легка. И дело не в весе девочки, в её живости, остроумии, дружелюбии и нежности.

Двигалась подруга плавно, по-кошачьи. Так же пластично выгибалась, жестикулировала, посылая мимические сигналы.

Спустя пару часов Мишка уже сходил по ней с ума. Оксана позволяла за собой ухаживать. А как она пахла! Словно земляничная поляна в хвойном лесу в знойный полдень.

Юноша надышаться не мог.

К тому же девушка позволила проводить себя до дома. Как же застенчиво и скромно она себя вела, даже поцеловать не позволила.

Почти год волочился парень за Оксаной, добивался взаимности.

Настойчивость и любовь сделали своё дело.

Влюблённые подали заявление на регистрацию брака, обговорили детали,  приготовили к свадьбе всё-всё-всё.

Как же сладко было её целовать. Хрупкое тело в его неопытных руках буквально таяло. Наконец-то Оксана позволила некоторую степень близости.

События минувшего года пролетели в сознании, шурша запоминающимися мгновениями, чудесными переживаниями, увлекательными моментами, непередаваемыми эмоциями, не проходящим состоянием безграничного счастья и уткнулись в нечто ужасное.

Опять это пугающее нечто. Всё как во сне.

Мишка попытался вернуть обратно ангельскую внешность любимой, снова включил компьютер.

Оксана была великолепна, хотя позировала, намеренно выдавая себя за опытную, даже немного стервозную женщину.

На портрете в заставке она выглядела той ещё штучкой.

Тут ему в голову пришла идея позвонить.

Телефона нигде не было.

Но ведь есть скайп, одноклассники, наконец. Куда она пропала, почему сам он оказался не рядом?

А свадьба…

Рука потянулась к мышке.

Гул в голове набирал обороты, словно реактивный самолёт разгоняет двигатель. Мишка даже схватился за уши, чтобы хоть так заглушить непереносимый шум.

Вдруг всё стихло. Слышно было, как Чубайс лакает что-то из блюдечка рядом со столом. Этот звук напомнил то, что испугало, что вывело его за пределы сознания, потому, что поверить в это было невозможно.

Там, это было там, в той комнате!

Оставалось несколько минут до регистрации. Торжественный акт у предыдущей пары подходил к завершению. Жених волновался. Невеста, видимо, тоже.

Оксана в облаке фаты и свадебных кружев улыбнулась мило, передала Мишке свадебный букет, чмокнула в губы, – я скоро, любимый. Даже соскучиться не успеешь. Как же я люблю тебя, плюшевый мой пупс.

– Давай провожу.

– Ну что ты, неудобно оставлять гостей в такую минуту. Я так счастлива.

Мишка посмотрел, как невеста подобрала платье-бизе, как ловко, словно плыли по блестящему паркету, переступали малюсенькие туфельки.

Как же ему хотелось, чтобы всё это ненужное торжество быстрее закончилось. Юноша мечтал о первой брачной ночи, о том, с каким наслаждением будет знакомиться с обнажённым телом теперь уже практически жены.

Мишка чувствовал каждой клеточкой тела, как прикасается губами к животу любимой, как опускается ниже и ниже.

На этом месте ему стало неловко, потому, что нескромное желание явно угадывалось по выпирающему бугру на брюках.

Жених украдкой посмотрел на гостей. Им было не до него.

Из зала уже выходили новоиспечённые молодые супруги: раскрасневшиеся, уставшие, но весьма довольные, что торжественная церемония позади.

В зале их ждали накрытые столы с конфетами, фруктами и шампанским.

Невесты всё не было.

На него начали шикать. Хотели было послать на поиски свидетеля, но тот тоже испарился.

Мишка побежал сам.

Сам побежал.

Коридор был длинный, направо и налево комнаты.

Жених открывал все подряд.

Нигде никого не было.

В туалете тоже.

Он даже в дамскую комнату заглянул.

Там Оксаны тоже не оказалось.

Оставалась всего одна дверь.

Мишка уже хотел повернуть назад, но чего-то такое услышал. Кажется голос.

Мгновение он колебался, открывать или нет, нужно было торопиться. Если пропустят свою очередь, ждать придётся до окончания всех регистраций.

За последней дверью жених увидел то, чего не должно было быть в принципе, чего просто не могло быть.

Не мо-г-ло!

Но было.

Белые кружева, миниатюрные туфельки на высоком каблуке, летающие в воздухе, стройные ножки невесты в ажурных чулочках.

Его невесты, которую держали за миниатюрные щиколотки, вколачивая нечто меж ног.

Витька Пронин со спущенными брюками вилял голым задом, отчего раздавались шлёпающие звуки.

Оксана громко стонала.

Оба были предельно увлечены.

Мишка кинул в спину Витьке свадебный букет, хлопнул дверью и побежал.

По дороге схватил с чужого стола бутылку шампанского, снял и выбросил пиджак.

Ещё он вспомнил, что пил прямо из горла, что метался по шоссе в попытке броситься под колёса.

Потом его погасили.

Или он сам потушил свет.

Что было дальше, скорее всего, восстановить не удастся. Наверно его увезли на скорой помощи, без документов, ведь паспорт был на регистрации брака.

Мишка не хотел верить.

– Нет, нет и нет, – кричал он. Этого просто не может быть.

– Чего разорался, – оборвала его неожиданно вошедшая Мария Ивановна, – потерял чего или как… почему дверь нараспашку? Ого, кто это тебя разукрасил, c Чубайсом что ли подрался?

– Потерял, Мария Ивановна! Скорее нашёл. Только понять не могу, зачем Оксанка свадьбу-то затеяла.

– Может, объяснишь всё же! Одни загадки у тебя нынче.

– Всё хорошо. Наверно так даже лучше. Холостой я, Мария Ивановна. Холостой и свободный. Совсем свободный. Как же всё здорово складывается!

Виртуальность

Я тебя разлюбила. В семь тридцать утра.

Ты за круглым столом ел на завтрак омлет,

А я думала: «Странно, ведь только вчера

Я любила тебя. А сейчас – уже нет».

Юлия Вихарева

Лариса Васильевна работала в горячем цеху. Пекла пироги и булки в промышленных масштабах.

Женщина она видная, то и дело пекари да тестомесы подкатывали: норовили за пухлый зад ущипнуть, за талию облапить, а то и к стенке прижать ненароком, распаляя её богатое эротическое воображение.

Она была женщиной без особых интимных комплексов. Понимала романтическую мужскую сущность, которая без женской ласки и специфических изгибов их чувственных конструкций функционировать в принципе не способна.

Природа знает своё дело. Пчёлы отдельно от мёда жить не могут. А она сладкая, и знает о том.

Но баловать никому не давала. Ни-ни!

Вдыхать аромат, созерцать, восхищаться – пожалуйста. Эстетическое наслаждение налогом не облагается. Любуйтесь, завидуйте, наслаждайтесь. На расстоянии.

У неё и с юмором всё в порядке. Даже непристойные шутки правильно понимала. Хотят её, хотят бесенята. Как же это чертовски приятно.

Лариса Васильевна преподнести свои прелести умела. Знала, кто на что клюёт.

Но это лишь выставка достижений, не более того. Витрина, так сказать.

Дома её свой труженик ждал, бог сладострастия. Муженёк любимый.

Лариса даже на жертву пошла, когда замуж за него выходила. Звучную родительскую фамилию сменила на такое убожество – жуть!

Любовь. За неё можно на любые мучения пойти.

Вот только… да, компьютеры, гаджеты, интернет. Как же она всё это ненавидит.

Всю жизнь ей эти взрослые игрушки поломали.

До того, как в их доме появилась эта забава, жили они с Витькой душа в душу.

Ходили везде вместе. Где только не бывали.

А интимная близость…

Это было что-то изумительное, волшебное!

Совсем недавно. До умопомрачения, до полной потери пульса.

И что теперь! Кому она нужна, её спелая сладость!

В виртуальном пространстве совсем другая эротика.

– Витенька, солнышко моё, близости хочу. Большого и толстого вдохновения. От страсти сгораю. Истомой греховной изошла, – кричала в приступе сладострастия Лариса, приходя со смены, где проклятые мужики так разожгли её вожделение, что трусики пришлось поменять.

Что поделать, когда на работе жара несусветная, халатики почти прозрачные, формы у дам изумительные.

Мужикам соблазн уже в этом. Думаете женщинам легче?

Подойдёт тестомес с ручищами как лопаты, прижмётся, за грудь облапит.

Внутри всё-всё тикает и стонет.

А нельзя. Никак невозможно показать греховную сущность, поскольку потом прохода не дадут. А муженёк завис в виртуальном пространстве. Оглох и ослеп. Даже на запах не реагирует.

Любил последний раз, дай бог месяц назад. Минут на пять от монитора оторвался, прибежал, давай торопить.

Глаза по полтиннику, словно не в себе муженёк.

Тык-пык, влетел в грот удовольствия, не поздоровавшись, как на пожар торопился. Дёрнулся пару раз и скис.

Оскопляет что ли этот проклятый тырнет?

– Оторвись, любимый, хоть на минутку! Я для тебя духи новые купила. С феромонами. Смотри. “Дезире феромон ай эм леди” называется. Говорят, от них у мужиков неделю стоит, не падает. Да! Ты меня слышишь, милый? Я тебя жду. Интима хочется.

– Ты ужинай, Ларисочка, ужинай. Я после. Про трах бах пока не интересно. У меня тут такое.

– Какой трах бах, Витька! Ты что, совсем ополоумел со своим компом. Ау! Это я, твоя любимая жена. Завтра выходной, суббота. Я детей специально к маме отправила, чтобы с тобой побыть наедине. У меня мозг и все внутренности от недотраха опухли.

– Некогда мне, любимая. Чего сама-то с ними не уехала? Отдохнула бы как следует на природе, здоровье поправила, а то нервная стала. Какой к чёрту секс после тридцати?

– Угомонись, супостат, не включай идиота!

“Спокойствие. Только спокойствие”.

– Смотри, милый, я себе ещё бельё эротическое приобрела, и колокольчик серебряный. Сейчас привяжу к нему шнурочек атласный, голубенький, и повешу на свою стройную шейку. Буду как корова Зорька в деревне у свекрови, ходить по квартире и бренчать, чтобы ты знал, что я ещё живая.

– Я тебя тоже люблю. Классно выглядишь, хоть и растолстела.

– Кто, я! Витя… ку-ку… у нас в цехе стройнее меня никого нет. Посмотри, засранец, на мою осиную талию. Где ты такое совершенство ещё увидишь. Ну, ты и подлец, Таратыкин. А грудь… как у восемнадцатилетней девчушки. Обидеть хочешь, чтобы не приставала! Какой же ты… а не импотент ли ты милый, часом? Ладно, не заводи. Пошутила я. Ты у меня ещё ого-го! Иди ко мне, всё прощу.

– Сиськи, это, конечно, круто. Сфотографируй и пришли. Буду в фейсбуке хвастаться.

– Это я, твоя любимая, – слезливо вымолвила Лариса, присев рядом с мужем на стул в эротическом белье, в три слоя облитая афродизиаками.

Желание понемногу испарялось.

Витька безмолвствовал, шумно орудуя клавиатурой и мышью.

– Посмотри налево, это я, твоя ненаглядная Ларочка, полчаса уже вокруг тебя круги нарезаю. Заметь, дорогой, топлес перед тобой танцую в непотребном виде. Может мне совсем раздеться? Хоть обними. Или шест смонтировать для стриптиза, курсы танцовщиц закончить? Как тебя расшевелить. Прямым текстом говорю – хочу трахаться. Так понятно, балбес!

– Не кипешуй, отвали. Хочешь – иди и сделай. Я-то причём. Вот пристала. Все вы бабы ненормальные. Другого времени не нашла? Видишь – на пятый уровень перешёл. Думаешь просто! А… с кем я говорю. Тебе не понять. Посмотри, сколько оружия набрал. Остынь пока. Иди, помойся. Я, сейчас, только доиграю.

– Помылась, приманкой специальной для кобелей ненасытных намазалась. Сама себя уже хочу. Если у меня месяц уже всё внутри горит, тогда как? Сюда посмотри, паразит. Да повернись же, наконец! Видишь, это мой паспорт, в нём штампик стоит, который свидетельствует, что у меня, Ларисы Васильевны Кораблёвой, теперь Таратыкиной, зарегистрирован брак с гражданином, сюда смотри, паршивец. Вот, с гражданином Таратыкиным Виктором Петровичем.  Представляешь, на какие я жертвы пошла, замуж за тебя выскочив? У меня, фамилия была, песня, а теперь? Как корабль назовут, так он и поплывёт.

– Маньячка. Тебе секс дороже мужа!

– Говорили же подружки, предупреждали, что ты ненормальный. Любовь, блин! В паспорт, смотри. Это случайно не ты? Неужели я перепутала? Да нет же, вот документ, в нём фотография… похож, вроде! Чертовски похож. Просто одно лицо. Кстати,  у нас с тобой двое детей. Ты ещё не забыл, как их делают?

– Отвали, сказал, сейчас меня, из-за тебя между прочим, подобъют… и что, всё с начала начинать? Вечно тебе чего-нибудь приспичит не вовремя. Чего нужно-то от меня! Вызови сантехника, или столяра. Что там у тебя сломалось?

– Уже ничего… а вообще-то я, я сломалась. Зачем мне сантехник, если муж есть, то есть был! Зря я Кольке Жаркову отказала. Слесарь, говоришь… это идея.

Лариса Васильевна легла на супружеское ложе, раздвинула ноги и ловко заработала пальчиками…

– Ой, хорошо-то как, просто супер. Да, да, йес! Так, так. Ещё немножко. Ну, же! Я уже сама… сама справилась.

– С кем ты там разговариваешь! У тебя пять минут. Сейчас уровень закончу и прибегу.

– Поздно, милый. Уже опоздал. Мне и без тебя хорошо.

– Это как!

– Ручками, Витенька, ручками. Вперёд, назад. Вверх, вниз… А то забыл, милый? Аэробика называется. Для хорошего самочувствия. Психоэмоциональное напряжение требует разрядки, чтобы организм не перегрелся. Не отвлекайся, а то подобъют. Пойду теперь к Ленке. Пивка попьём, развеемся. Может, снимем кого… а то сама да сама. Мужика страсть как хочется. И чтобы как танк… с полным комплектом оружия.

Виртуального тебе счастья, Витенька. Я ушла. Ужин не забудь приготовить. Приберись. Я, похоже, поздно приду. Уставшая буду. Всё, отваливаю.

– Лариска, зараза, потерпи ещё десять минут. Потом расскажешь, чего там у тебя стряслось.

– Потом, так потом. Я ведь не настаиваю. Свято место пусто не бывает. Не перевелись ещё на Руси богатыри…

Кстати, у Ленки должен быть телефон Жаркова. Растолстела, говоришь? Ну-ну!

Букет эмоций

… тоска

Моё нутро, как лис голодный, гложет.

И в зеркале – пугающий оскал,

И есть потребность выпрыгнуть из кожи,

И сколько я лекарство ни искал,

Не смог найти того, что мне поможет.

Гай Фридман ( Гаййй)

В школе Ромка числился записным ботаником.

Увлечением его были физика и математика. Олимпиады, конкурсы, диспуты со знатоками, лекции, задачи без конца и края – вот мир его интимных пристрастий.

Он был по-настоящему одинок, но совсем не тяготился этим обстоятельством.

Друзей Роман не имел и не искал. Зачем?

Однако, как и все ровесники, посещал иногда школьные вечеринки, общественные мероприятия и концерты, даже на танцевальную площадку заглядывал.

Вполне естественно, что девочки им интересовались. Заметьте, не он ими, а совсем наоборот. Парень-то интересный, рослый, ухоженный, с волевым лицом и крепким телосложением.

Мама его, Софья Терентьевна, швея, работала на дому, обшивала весь истеблишмент в посёлке. Свадебные и выпускные наряды, костюмы для самых взыскательных и элегантных заказчиков модной одежды – её рук дело. Мастерица-кудесница.

Естественно, её единственный сын всегда был в обновках. Да каких – закачаешься. Только ему эти модные изыски были "по барабану". Вот, если бы книжку по программированию или математическому анализу, тогда, да.

“Шмотки важны для балбесов”. Это не автор сказал – Ромик так думал.

Девочки то и дело пытались с ним знакомиться. Он интеллигентно улыбался, благодарно кивал головой, но молчал, и исчезал при первой возможности. По-английски: тихо-тихо, бесшумно.

Иногда, правда, когда не мог предъявить достаточно убедительные аргументы, чтобы отказаться, а девушка проявляла крайнюю настойчивость, танцевал.

Получалось у него это из рук вон плохо. То и дело мальчик наступал на ноги партнёршам, краснел от собственной неуклюжести, извинялся, и старался незаметно ретироваться.

Однажды в школу в середине учебного года пришла новенькая, Ася Малькова. Вся такая воздушная, гибкая, ловкая, энергичная, яркая, светящаяся. Не девочка – мотылёк с прозрачными крылышками.

Перемещалась девчонка в пространстве как ртуть – ни минуты не ведая покоя. Улыбка не сходила с её удивительного лица.

 Глаза цвета спелого гречишного мёда в половину лица, небывалое остроумие, неизменное воодушевление, изящество, грация. И море обаяния.

Про таких девушек, говорят – кровь с молоком.

Точёная фигурка, весьма заметные холмики грудей, упругая попка. Но, это уже на любителя.

Она и вела себя соответственно, не принимая никаких возражений, если чего-то сильно хотела. А хотела она всегда и много чего.

Разговаривала громко, уверенно, как обычно общаются учителя с учениками.

Язычок у Аси скорый, чрезвычайно острый. Всех классных говорунов и охальников буквально за неделю поставила на место.

Старшеклассники, из тех, что успели созреть, добивались её благосклонности довольно яростно, на конкурентной основе, нередко выясняя отношения после уроков на спортивной площадке один на один.

В числе боевых трофеев были разбитые носы, брови и даже выбитые зубы.

Ася была непреклонна, не принимала ничьих ухаживаний. Зато с нескрываемым интересом засматривалась на Ромку.

Дело вкуса.

Несмотря на сидячий образ жизни ботаника, юноша мог похвастаться атлетическим торсом и рельефным прессом. Он запросто крутил солнышко на турнике, на кольцах и вовсе показывал мастер-класс.

Рост у Ромика довольно высокий, пружинистая походка, ловкие движения, выразительный взгляд. Правда, мимический рисунок  лица обычно озабоченн чем-то отвлечённым, нездешним.

Юноша редко находился там, где пребывало в данное время его физическое тело. Обычно он решал в уме некие фундаментальные проблемы, которых не существовало в реальном мире.

Каким он был на самом деле, никого не интересовало.

Ботаник. С умниками никому не интересно.

Зато Ася мечтала, хоть одним глазком заглянуть в его внутренний мир, и конечно почувствовать вкус интимных прикосновений.

Не удивляйтесь, она входила в немалое число девушек-скороспелок, которых интересовал не только и не столько духовный мир, сколько реальное проявление некоторых биологических процессов.

Она мечтала о Ромке как о предмете интимного обожания, представляя, как должно происходить слияние их юных тел, грезила объятиями и поцелуями, причём в качестве партнёра не могла вообразить никого, кроме него.

Знания её по части любовных наслаждений были незначительны, фрагментарны, фантазии отличались искренней детской наивностью.

В области любви, романтизма, влечения и близости её информировали подруги, которым посчастливилось в их юные годы сорвать недозрелые плоды преждевременного взросления.

Было ли то, о чём они со знанием дела повествовали, на самом деле, или явилось к ним в воспалённом бурлением интимных соков воображении, проверить невозможно.

Хвастовства хватало.

Юные нимфетки делали большие круглые глаза, как в мультфильме про Настеньку, нарочито горделиво надували щёки, растягивали губы слоником, отчаянно сопровождая повествование неопределёнными, но весьма пикантными жестами и вибрирующими звуками, видимо изображая крайнюю степень чувственного удовлетворения от изысканно соблазнительного процесса.

Из словесных характеристик любовных упражнений Ася поняла, что это можно выразить как упоительно трепетный восторг, как плавное парение в восходящем потоке эйфории, как шикарный букет разноцветных эмоций, от которого ума можно лишиться, настолько это чертовски вкусно.

Букет и восторг от слияния интересовали юную мечтательницу отчего-то больше прочего, несмотря на то, что ей ещё не были освоены даже робкие поцелуи. Рассказчицы, скорее всего сами не понимали, о чём ведут речь. Общение на тему любви в нежном возрасте больше похоже на игру в испорченный телефон.

Тем не менее, воображение было запущено на полную мощность. Девочка, воспитанная на кукольных декорациях, мечтала о любви, о семье, и конечно о детях. Для своего сладкого пестика девочка выбрала лучшую из тычинок, опираясь при этом на искажённые детским восприятием знания, почёрпнутые из перевёрнутых с ног на голову рассуждений юных мечтательниц.

Как член школьного комитета Ася организовала тематическую встречу с местным поэтом, после которой намечалась танцевальная вечеринка. Присутствие всех старшеклассников обязательно.

Дальше дело техники: вечеринка началась с белого танца.

Ромка моментально угодил в западню. Девушка прижала партнёра к страстному торсу и не отпускала до конца вечеринки.

Будущее светило от математики хотело было воспользоваться привычной тактикой. Роман отдавил в самом начале танца Асе ногу. Но девушка не сдалась, вытерпела циничное членовредительство, причём  дважды.

Ромка, конечно, устыдился намеренности грубых действий, но терпеть над собой насилие девчонки не имел желания.

Танцевали молча.

Ася то и дело предпринимала жёсткие интимные атаки: клала голову ему на плечо, прижималась предельно тесно, намеренно тыча в парня малюсенькой, но уже упругой грудью, тёрлась о его лицо бархатной щекой, щекотала пальцем ладонь, дышала юной свежестью, подкреплённой мятными холодками, прямо в ухо.

Ромка был в отчаянии.

Не сказать, что девчонка ему совсем не нравилась. Она была хороша собой, духовита, вызывала некое внутренне, очень волнующее шевеление, даже подняла невольно его рейтинг, существования которого в данном контексте он прежде не замечал, но вся эта сопливая романтика не входила в грандиозные планы реализации выверенных годами упорных упражнений в области точных наук жизненных стратегий.

Любовь и интимные игры в намеченную линию судьбы никак не вписывались.

Он мечтал поступить в институт, выучиться на программиста. А сейчас Роман писал компьютерную программу, которая занимала все мысли.

А тут эта скороспелка с непонятными соблазнами. Совсем некстати.

Юноша воспринял попытки Аси навязать своё общество, принуждение к близости в танце как серьёзную проблему, которая способна разрушить обжитой, весьма уютный мир.

Правда, организм парня был с этим не согласен, посылая сигналы, противоположные его авторитетному личному мнению.

Тело бунтовало, выражая протест за протестом ритмичными, довольно мощными всплесками эмоций, наполняя отдельные сосуды чрезмерным избытком крови, а мысли ошеломляющими впечатлениями, эффект которых вызывал головокружение и гравитационные аномалии, проявленные в желании прикоснуться к её коже губами.

Ася мгновенно уловила возбуждение партнёра, даже потрогала его тайком (девочки предупреждали о возможности подобной реакции), что вызвало на Ромкином лице бурю противоречивых переживаний, которые он ловко закамуфлировал под негодование.

После танцев, как ни отнекивался, пришлось провожать девочку.

Подружка уверенно держала его за руку, что оказалось невыносимо приятным.

Её ладошка была горяча, прикосновение притягивало неодолимым соблазном.

Ромка мельком подумал о неком продолжении знакомства на грубом физическом уровне, вспомнил, как велик был соблазн дотронуться до щеки или шеи губами, как сладко заныло от этой мысли везде-везде.

Фантазия была мимолётной, как некий недосягаемый, но весьма искушающий бонус.

Внутреннее напряжение намекало – пора действовать. Ромка не знал, как именно.

Вот так попал!

Аська затащила его в подъезд и сходу присосалась к губам, неловко сопя и задыхаясь, но в итоге получилось очень здорово.

Сладострастное возбуждение и неожиданный вкус поцелуя едва не заставили Асю скакать от радости, что она никак не могла себе позволить.

“Не девочка всё же, – подумала она, – то есть совсем наоборот, конечно, но выражать радость так явно не очень прилично. Мало ли что может этот Ромка вообразить!”

– Ну, ты и ловелас, – прошептала девочка с явным восторгом в зачарованном волнующим событием голосе, – не успел познакомиться и сразу целоваться лезешь, – хотя сама являлась инициатором.

– Кто тебя научил… наверно до меня у тебя куча девчонок была, сознавайся!

Ромке было обидно, ведь она сама.

С другой стороны, поцелуй с девочкой, за которой пытаются ухаживать чуть ли не половина одноклассников – это реальный сектор приз.

Юноша был горд собой.

Ромкина самооценка моментально взлетела на недосягаемую высоту. Мальчишка сделал вид, что это вполне привычная процедура и звучно чмокнул Асю в губки. Затем прижал, нагло положив руку на грудь, притиснул спелое яблочко, ощутив при этом гулкое биение сердца, необыкновенный прилив желания, сил, и осмелел вконец.

Можно. Теперь всё можно!

О том, чем он был озабочен ещё недавно, думать не хотелось. Сознание вслед за сердцем выпрыгивало из груди.

Мозг пылал, плавился. В этот миг он не мог думать о чём-то ином, кроме Аси и удивительной реакции на её прикосновения. Новые реалии требовали индивидуального обхождения.

– Да она же красавица, – неожиданно осознал Ромка. Почему раньше она такой не была!

Подобного совершенства прежде ему не доводилось лицезреть, тем более дотрагиваться, причём губами.

Утром Ромку у подъезда встречала Ася.

На следующий день тоже.

В школе они теперь сидели вместе. На переменах удалялись к дальнему окну шептаться. Вечера проводили в парке и на озере, стараясь уединиться при каждом удобном случае.

Ася говорила, говорила, говорила, с явным воодушевлением, которое вдохновляло, заражало энтузиазмом.

Девочка была прекрасна, мила, желанна.

Ромка обнимал и целовал, опять обнимал и снова целовал. Не произнося ни единого слова. Он был очарован, восхищён. Чем именно – не имело решающего значения.

Вкусы юного гения мгновенно поменяли ориентиры. Теперь Ромка был увлечён только Асей.

Разговоры девушка вела всё больше о любви. Сначала намекала на возможную близость, потом подталкивала к ней.

Ромке было страшно отправляться в новое измерение. Он знал из исследовательской практики, что ни в коем случае нельзя переходить на новый уровень, пока до мельчайших деталей не освоен предыдущий. Ошибки при спешке неизбежны.

Восторг очаровательных открытий, достаточный для того, чтобы в досягаемых пределах медленно, но верно сходить с ума от избытка эмоций, и без того не позволял ровно дышать.

Слишком хорошо – тоже плохо. Что удивительно волшебное таится в простых, по сути, действиях, почему прикосновения и поцелуи заставляют парить в облаках дивных грёз?

Асю его упрямство не останавливало, она настойчиво объясняла, что секс – это нормально, естественно, и очень просто, – девочки рассказывали…

Короче, плела несусветную чушь про неописуемый восторг, про удивительное парение в цветных облаках, про вовсе непонятный букет эмоций.

Ромка слышал сбивчивое, чересчур страстное повествование, некий странный сюжетный ряд, убеждающий его в необходимости немедленно съесть наливное яблочко любви, пока оно не презрело, наверно в сотый раз, но держался из последних сил.

Заходить так далеко на неизвестную территорию до тех пор, пока нет для того объективных предпосылок и соответствующий знаний, считал он, преждевременно и опасно.

Другое дело страстные поцелуи, тесные объятия, от которых дух захватывает. Процесс предельно понятный, неожиданностей не таит.

Однажды Ася сказала, что отправила родителей на концерт, что их не будет как минимум три часа.

– Можно успеть… посмотреть и потрогать всё-всё. Ну, или хотя бы попробовать. Понимаешь, не верю я, что все девчонки врут. Хочу убедиться сама. Ну, пожалуйста, Ромик!

– Аська, ты сумасшедшая. Во-первых, мне страшно даже думать об этом, во вторых – я не умею. Сначала нужно подготовиться, прочитать хотя бы у авторитетных авторов, чтобы не наломать дров. Пойми Асенька, нам некуда спешить. Давай лучше целоваться.

– Подумаешь, нашёл отговорку, я тоже не умею. Ничего, научимся, не боги горшки обжигают. Девчонок, между прочим, никто не консультировал, наверняка они тоже боялись. Под лежачий камень вода не течёт. Побежали скорее. Время пошло.

Друзья стремглав помчались домой.

У Ромки стучал кувалдами по мозгам сигнал “Аларм”. Он был ошеломлён, напуган.

– Как же так, почему я иду у Аськи на поводу, а если нас застукают!

Аська моментально выпрыгнула из платья, швырком отбросила туфли, немного повозилась с колготками, сорвала одним резким движением бюстик и предстала перед неподготовленным для подобного зрелища парнем… в ажурных, полностью прозрачных малюсеньких трусиках, сквозь которые было видно такое!

Ромкина челюсть вывалилась на пол, во всяком случае, так ему показалось.

Он стоял и дрожал как осиновый лист, не в силах сдвинуться с места.

Ася даже не закрывалась.

Ромка видел всё-всё, каждую выразительную деталь, совсем не такие, как себе представлял.

Малюсенькие груди с торчащими тёмными сосочками, гладкий животик, тёмный треугольник внизу, славные округлости, тонюсенькая талия, которую так хотелось обхватить ладонями.

У Ромки закружилась голова, изо рта потекли слюни. Дотронувшись пальцем до её соска, он моментально вспотел.

“Аська! Боже мой! Она моя, вся-вся моя… и там тоже!”

Впрочем, что находилось там, он даже не представлял. Разве что на картинке однажды видел, но не очень отчётливо.

Девушка с негодованием посмотрела на растерявшегося Ромку, начала и с него сдёргивать одежду.

Задача оказалась не такой простой, как представлялось. Мужские вещи застегивались и одевались совсем неправильно с женской точки зрения.

Однако она справилась.

Свои трусики Ася сбросила заранее, экономя время. С Ромки стянула исподнее у постели, зардевшись от созерцания желанного, но весьма загадочного явления, похожего на сморщенную сосиску.

“Вот это оно и есть? Бр-р-р!”

Не такое она мечтала увидеть. Совсем не такое.

Своя кровать показалась Аське маленькой для задуманных действий, негде развернуться.

Девочка постелила простыню на родительской двуспальной постели, где достаточно места, чтобы совершить долгожданное таинство.

Ромка стоял истуканом. Пришлось ронять его на кровать как ваньку встаньку.

“Совсем телок… что же это такое!”

Ася внимательно посмотрела на приспособление, которое сейчас ей предстояло опробовать. “Ничего впечатляющего. А рассказывали-то! Никому нельзя верить”.

– Ладно, разберёмся по ходу пьесы, – подумала она, и побежала выключать свет, сверкая аппетитными ягодицами.

Мальчишка дрожал всем телом, опасаясь за собственные способности. Он даже плавать не умел, а тут нырять нужно.

И сказать стыдно – Аська засмеёт.

Ну и чёрт с ним, наконец, решился парень. Некогда разводить сантименты. Исследовательский зуд постепенно захватывал и его сознание.

Время подстёгивало, заставляло торопиться с задуманным, а главный герой испугался, практически спрятался.

– Да вставай же ты, скорее, лентяй, чего развалился, – негодовала девочка, которой подробно описали процедуру извлечения блаженства.

Аська принялась реанимировать то, чему надлежало иметь твёрдость характера, но оно сопротивлялось, не желая наполняться желанием.

– Ну, наконец-то, – через некоторое время закричала она, ощутив вожделённую плотность и желанный объём.

– Ого! Именно про такое мне и рассказывали. Да не лежи ты как пень. Действуй. Делай же, что-нибудь, Ромка, мужчина ты или нет! Я сейчас заплачу. Я что, всё сама должна делать?

Аська легла на спину, раскинув ноги, но не отпустила то, что должно было принести восторг и обеспечить парение.

Ромка забрался меж её ног, встал на колени и опять застыл. Было до жути страшно.

– Ну, же, он должен быть там.

– Где именно?

– Вот сюда пихай, – девушка взяла его руку, раскрыла что-то внизу и направила во влажную тесноту Ромкин палец.

Ромка отдернул его, поднёс к носу, понюхал, затем лизнул… его передёрнуло. Но природа не отступала, рептильный мозг, ответственный за размножение, туго знает своё дело. Сигнал атаки разошёлся по железам внутренней секреции, наполнил кровь витаминами страсти.

Процесс был запущен, его ничем уже невозможно было остановить.

Юноша залез рукой во влажное нечто и чуть не потерял сознание. Оно было живое, скользкое и очень упругое.

Неведомая глубина манила, требовала наполнения. Как в неё войти было неведомо.

Аська заметно нервничала, с ужасом глядела на начало стыковочного процесса, но готова была на всё.

Ромка напрягся, потрогал своё, мужское. Оно было твёрдым, уверенным в себе, ждало начала активных боевых действия.

Попробуй не уступить такому напору. Природа сама заявила о желании.

Оказалось, всё предельно просто.

Ромка откуда-то всё знал, только забыл.

Юноша направил вздувшееся животное в нетерпеливо ожидающую сюрприз бездну.

Вожделённая, зовущая влажная глубина оказалась неприступно плотной. Он уткнулся в упругую преграду, слегка помог пальцем, продвинулся ещё чуточку.

Напряжение внизу живота росло, разрывало тело на части. Ещё немного и внутри что-то лопнет.

Рычаг сопротивлялся, не желая открывать дверь в непонятное.

Юноша надавил всем телом и разом провалился до самого основания.

Аська охнула, конвульсивно дёрнулась, но смолчала, хотя по лицу было видно, что ей очень больно.

Непреодолимо захотелось двигаться.

Ромка уже не мог сопротивляться желанию проникнуть внутрь девичьей тайны целиком, заработал тазом, вгоняя поршень быстрее, глубже.

Сделать он успел не более пяти движений. Девушка охнула, выгнулась дугой, поджала под себя ноги, легко переместив ступни на Ромкину грудь, и с усилием толкнула его.

Ромка моментально оказался на полу, грохнулся головой о край журнального стола, очень больно.

Женилка тем временем продолжала по инерции поступательное движение, исторгая из чрева липкое содержимое энергичными толчками.

Семя под внутренним давлением ринулось прочь, вызвав конвульсии и невыносимо приятные ощущения.

Ромка застонал, одновременно от боли и сладострастия.

Аська закричала, вскочила с постели, моментально включила свет.

Бёдра блестели потёками алой крови.

Ромке подруга казалась прелестной феей, но злой как фурия.

Первое, что девушка сделала – засветила Ромке пятернёй наотмашь по физиономии, так, что у него загудело в голове.

– Идиот, мне же было больно, – кричала она, внимательно разглядывая мокрую серединку, силясь понять, что с ней сотворил этот недотёпа.

Ромка, глядя на рваную рану между ног подруги, вспомнил про букет эмоций, о котором Аська мечтала, за который, похоже, только что он получил по мордасам.

Взгляд девушки упал на белый персидский ковёр, привезённый родителями из-за границы. На нём блестели густые струи мужского секрета.

Ася застонала, сжала кулачки и зло посмотрела на обидчика.

До прихода родителей осталось меньше часа.

Малюсенькая, в несколько капелек лужица крови на простыне и родительском покрывале ввергли её в шок, заставили не на шутку разреветься.

Это была катастрофа.

– Настоящий восторг и парение обеспечены, – злорадно подумала она, принявшись за безуспешную попытку ликвидировать "следы преступления".

Не тут-то было.

С простынёй оказалось просто. Застирали, высушили утюгом и всё.

Покрывало замыли порошком и тоже погладили. Почти нормально, если не приглядываться.

Ковёр не поддавался реанимации.

Аська голышом стояла на коленях и оттирала с остервенением то, чего там быть не должно.

Острые грудки потешно, весьма эротично болтались из стороны в сторону.

Ромке ужасно хотелось их потрогать при свете, чтобы кое-чего понять.

Ещё бы, эти холмики не просто божественны, они настоящее произведение искусства.

Набухшие губки между ног манили Ромку с неодолимо мощным желанием, которое вдруг проснулась.

Вновь заработавший интимный компас настойчиво заявил о себе, не желая признавать аргументы, предлагающие отказаться от повторения процедуры.

Устоять против властного веления природы было невозможно.

Ромка подполз к Аське сзади, прижался к выпуклой, такой родной теперь попке, и с силой вогнал инструмент в самую сердцевину, не помогая на этот раз руками. Да так ловко, словно тренировался не один месяц.

Аська прогнулась, ойкнула, застыла на мгновение, но немедленно выскочила из-под него и принялась хлестать по лицу мокрой тряпкой.

Била и ревела, ревела и била.

Наконец, им удалось успокоиться, одеться, и закончить с уборкой.

Если не вглядываться специально, почти всё в порядке, как было.

Асина истерика немного улеглась. Она стала почти прежней. А время-то ещё есть. Мало, но есть.

– Давай повторим, – прошептала она вдруг, и улеглась, на этот раз на свою кровать.

– Наверно я сама чего-то неправильно сделала. Нужно попробовать исправить. Не было букета, понимаешь… не было! Девочки говорили – должен быть.

Ромка запрыгнул на подружку, сгорая от желания, но с ужасом понял, что ничего, совсем ничего не получится, потому, что его герой трусливо спрятался, и не желает вылезать из укромного убежища.

Наверно обиделся на недавние грубые действия подруги.

Как ни старалась девушка исправить положение, продолжения не последовало.

Ася опять разревелась, потом заорала как ненормальная, что он насильник, импотент и вообще придурок. В одном лице.

Короче, выгнала так и не получив долгожданные бонусы: восторг, парение и букет эмоций остались на сегодняшний день желанием и фантазией.

Через несколько дней Аська снова затащила его в постель. Но тщетно. Видно Ромка подсознательно ожидал получить букетом эмоций по физиономии.

У каждого ведь свои фантазии и тараканы в голове.

А Ромка… Ромка до тридцати лет ни разу не влюбился.

Не поверите… пока вновь не встретил повзрослевшую уже Аську, которая к тому времени дважды побывала замужем, и столько же раз развелась.

Ромка, однако, был лучшим из всех. Она всегда это знала. Только ей было жутко стыдно за тот нелепый день.

В мечтах она любила его даже тогда, когда спала со своими мужьями.

И дело было совсем не в сексе. Оказалось, что это была настоящая любовь, хотя началась она довольно нелепо.

Уговаривал же её Ромик не торопиться. Не послушала.

Медовый месяц длился у них больше года. А счастливая семейная жизнь продолжается до сих пор.

Вот почему прекрасное не вечно

Наступай судьбе на пятки – или плюнь и отвернись,

проходи в любом порядке: хочешь вверх, а хочешь вниз,

от квадрата до петита, от симфонии до нот –

жизнь отличный репетитор, только дорого берёт.

Проверяй её законы: может, сотый бутерброд –

ну, хотя бы миллионный – так, как надо, упадёт;

и домчит нескорый поезд в пресловутый город N,

где живут не беспокоясь и не ищут перемен.

Анна Полетаева

Обычно Веронике Витальевне в жизни везло: как задумает – так и случается за редким исключением. Возможно оттого, что фантазии и желания девушка умела выстраивать в чёткие логические цепочки, аргументировано обосновывать стратегии их исполнения, структурировать и выбирать приоритетное направление посильных действий.

Папа научил отделять насущные потребности и благие цели от неуёмных восторгов, от мимолётных прихотей и навязчивых влечений, которые заставляют делать непростительные глупости, за которые впоследствии приходится дорого платить.

Вероника Витальевна безжалостно отсекала страстные хотелки и коварные обольщения, сотканные из возбуждения и эмоций. Любые немотивированные побуждения легко укротить, стоит лишь сосредоточиться, подумать, или напротив, отвлечься, чтобы заземлить импульс сладкоголосого соблазна.

Умеренные потребности, сдержанный темперамент и творческий потенциал позволяли женщине неизменно обитать на территории безопасности и уютного комфорта даже в довольно сложных обстоятельствах.

Но и она иногда теряла равновесие.

Когда случались минуты скверного или мерзопакостного настроения, обычно пропадало желание с кем-нибудь общаться, видеть довольные и счастливые лица: появлялось стремление затеряться, спрятаться, стать незаметной, невидимой.

Вероника выходила на улицу, бесцельно слонялась по вечернему или ночному городу, заглядывала в чужие освещённые окна, за которыми кипит или теплится непостижимая чужая жизнь: неизвестная, недосягаемая, сокровенная, тайная.

События по ту сторону окон можно запросто раскрасить в любой технике воображаемой сюжетной интригой. Чем ей хуже, тем ярче и насыщеннее краски вымышленных историй.

Чаще хотелось, чтобы обитатели аквариумов были счастливы, чтобы каждому была отпущена толика удачи: беспечного благополучия, безмятежной радости, вдохновения, поклонения, восторгов. Да мало ли чего дарует нам жизнь, похожая на июльский полдень, заполненный цветочными ароматами лесной лужайки, ярким солнечным светом и загадочным движением, или время, разукрашенное причудливыми радостями наивной, но пылкой любви.

Как истинный художник Вероника Витальевна сплетала затейливые узоры из вымышленных судеб, в каждой из которых вкладывала частичку себя, чем и растворяла вакуум безысходности.

Ещё одним проверенным, эффективным способом отрезвления от страстей, Вероника считала бесцельное блуждание по территориям дорогих универмагов: глаза разбегаются, хочется всего и много, а денег хватает лишь на то, чтобы устав от созерцания посидеть в баре с порцией расслабляющего коктейля.

Смотреть на покупательниц с горящими глазами, упивающихся возможностью чем-нибудь этаким эксклюзивным завладеть, чтобы с помощью инъекции гипнотической эйфории раскрасить неприглядную обыденность, довольно забавно.

Бессмысленная суета озабоченных приобретением эфемерного счастья неуёмных гламурных тел успокаивает изрядно: ведь она в данной ситуации лишь бесстрастный зритель.

Вероника Витальевна чуть больше года замужем за Максимом Аникиным, присутствие которого даже на расстоянии возбуждает её так, что от взгляда или мысли о нём становится жарко и мокро. Любовь это или нечто иное, неважно.

С ним всегда хорошо.

Было. До сих пор.

В последнее время что-то пошло неправильно: мужу стало вечно некогда, хотя семейные и профессиональные обстоятельства оставались неизменными: стабильными и весьма благоприятными для поддержания жаркого огня в очаге любви.

Он вдруг начал проявлять равнодушие к интимному общению, к задушевным доверительным беседам, тёплым семейным посиделкам вечерами. Даже к объятиям и ласкам потерял интерес. Более того – стал пассивным в организации быта, но придирчивым и циничным ко всему подряд.

Нет, Вероника не ревнует, просто обидно испытывать горечь и боль одиночества, когда жизнь вокруг бьёт ключом, когда любую проблему прежде без труда решали вовремя произнесённое доброе слово, трепетное интимное прикосновение, искренняя улыбка, нежный взгляд и увлекательная интимная возня под одеялом.

Пробовала втянуть в привычные ритуалы – не помогает: милый дуется, шипит, но назвать причину настороженной изоляции отказывается.

Она вот всегда находит время для мужа. Потому что любит. А он!

Вероника хорошо осведомлена о своих достоинствах. Без всякого сомнения, она прехорошенькая. Есть на что с наслаждением посмотреть: естественно-яркие, словно выкрашенные, пухлые губки, насыщенный васильковый цвет глаз, в зависимости от настроения и освещения переходящий в изысканную гамму аквамариновых оттенков, соблазнительно вздыбленная изумительной формы налитая грудь, лебединая шея.

Восхищённые взгляды мужчин говорят сами за себя: ах как хочется им это роскошное великолепие внимательно разглядеть, ещё лучше обследовать на ощупь.

А ядрёные, с аппетитной выпуклостью ягодицы, а покрытые первородным пухом щёчки с пикантными ямочками, украшающими и без того очаровательную улыбку; густые брови вразлёт, кокетливо изогнутые ресницы, просвечивающие насквозь крохотные ушки, кукольные, с аккуратными ноготками музыкальные пальчики.

Эти и прочие интимного характера наживки анонимно сигналят о скрытой сексуальности, потому неизменно действовали на Максима безотказно, блокируя функции основного мозга, чтобы усилить давление в резервном хранилище жизненной энергии, ответственном за возбуждение и влечение.

Только не теперь. Не правда ли странно, почему так вдруг? Должна же быть причина!

Вероника задумчиво прикусывала губки, смакуя слабоалкогольный напиток за стойкой бара с приглушённым светом под акустические вибрации мелодичного вокала. Мысли заняты созданием конструктивного диалога с мужем и отвлекающими от этого процесса приятными и не очень ассоциациями.

Чем-то наверняка его можно пронять или успокоить. Молчать нельзя, даже опасно. Можно накрутить себя, озадачить его, в итоге отдалиться на недоступное для доверительных отношений расстояние.

Как выяснить в чём причина отчуждения, как преодолеть необъяснимый, безосновательный кризис отношений?

В памяти невольно всплывали особенно впечатляющие интимные моменты, когда избыток счастья казался бесконечным.

Первый поцелуй и признание в любви само собой были эталоном, вершиной романтичных отношений, но ведь было и другое.

С особой теплотой Вероника вспоминала, как, распаляя друг друга, радостно кидались подушками, прежде чем забраться под одеяло для окончательного, предельно откровенного выяснения отношений, как часами отмокали в остывающей ванной, лёжа друг на друге. Как чувственно и нежно задирали друг друга, жаря голышом яичницу, как на глазах у всех в прозрачной морской воде исполняли откровенно бесстыдный танец любви, делая вид, что просто обнимаются.

– Можно тебя угостить, – резко, слишком фамильярно спросил новый посетитель, одетый небрежно, но модно, – не люблю скучать в одиночестве.

Отвечать грубо не было желания, знакомиться, создавать позитивное или гнетущее впечатление – тем более.

Вероника указала наглецу на стакан с напитком, продемонстрировала окольцованный палец и выставила психологическую защиту в виде жеста, означающего одновременно отрицание и равнодушие, но пытливый взгляд на его интригующем облике задержала несколько дольше, чем требовалось для бесстрастного оценочного суждения.

Атлетическая фигура, ухоженные пальцы, властные жесты, привлекательная небритость, волевые, со скульптурной пластикой черты лица.

Глаза. Он умудрялся улыбаться и одновременно выражать восхищение одними глазами, оставляя неподвижной мимику.

– Зря. Я же вижу – тебе грустно, даже намного хуже: ищешь выход, сканируешь варианты реализации противоядия от ноющей боли… но тщетно. В базе данных собственного интеллекта аналогов нет. Логике и рассудку не на что опереться. Поведение любимого иррационально, непостижимо, более того – глупо. Могу предположить – он ведёт себя непредсказуемо, необъяснимо, на контакт не идёт. Понимаю. У кого угодно снесёт крышу, когда теряешь контроль над ситуацией. Первое, что приходит в голову – соперница. Но нет, от таких женщин не гуляют. В тебе есть некая загадочная чертовщинка, экзотическая изюминка. Это важно.

– Оставьте меня в покое. В услугах экстрасенса и психолога не нуждаюсь. У меня всё замечательно. Наверно погода преподносит сюрпризы. Влажность, давление. К тому же устала.

– В последнее охотно верю. Честное слово верю. Плохое настроение и навязчивые мысли, словно пылесосом вытягивают энергию. Идём со мной. Есть замечательная идея. Не пожалеешь.

– Чего, куда!

– Ко мне, чудачка. Буду тебя лечить. Для начала хочу написать твой портрет. Зеркала врут, живопись никогда. Возможно разгадка меланхолии в тебе самой. Увидеть её может лишь посторонний. Будешь позировать. Пять-шесть сеансов… по два часа. Оригинальный холст тебе, копия моя. Таковы условия сделки. Ну же! Жду в автомобиле у входа. Моргну фарами, чтобы не ошиблась. Игорь. Игорь Сумароков. Ты необычная. И очень… очень-очень привлекательная. Уныние тебе не к лицу. Жизнь прекрасна… любая.

Объяснить себе, почему безропотно подчинилась, зачем поспешила на выход, села в салон автомобиля хамоватого незнакомца, Вероника Витальевна не могла.

Что-то неведомое, властное, заставило поступиться наработанными принципами, игнорировать осторожность и интуицию.

Возможно, виной тому пресловутое женское любопытство. Нет необходимости выдумывать очередную пикантную историю, заглядывать за шторы, чтобы вновь обрести равновесие. Этот самоуверенный мужчина вселяет странного характера оптимизм, словно взрослый, который всё умеет и всё знает.

Сумароков не соблазнял, не очаровывал, не возбуждал, даже понравиться не стремился.

“Идём со мной. Что значит, идём! Почему идём, зачем! Может в коктейль что-то стимулирующее чувственность и азарт подсыпали, с барменом заранее сговорились?”

Откуда вдруг взялась эта невероятная эйфория, восхитительный лихорадочный трепет, предвкушение чего-то удивительного, если не сказать волшебного, интригующая вовлечённость в чужой, абсолютно непонятный, возможно даже бессовестно дерзкий или невероятно опасный замысел?

– Приехали, фея. Здесь моя скромная обитель. Вон там, на самом верху, под крышей, с которой открывается вид на фантастически увлекательный городской пейзаж. Созерцанием панорамы будем наслаждаться потом, не сегодня. Сначала необходимо выяснить причину дефицита внимания к твоей обаятельной персоне супруга, который создаёт проблемы общения, определить эскиз темперамента, особенностей характера, чтобы понять, как ты докатилась до жизни такой.

Вероника зачарованно наблюдала за плавными движениями незнакомца, за его удивительно подвижной мимикой. Голос Игоря невольно будил чувственность. Он что-то заумное пояснял на непонятном простому обывателю языке.

Зачарованная загадочностью момента женщина не воспринимала непосредственно речь, только интонации, голос и удивительную энергетику диковинных фраз.

Веронику влекли детали иного свойства. Это наваждение, одержимость, морок?

Её интересовал не типаж, не облик, но впечатление в целом, необъяснимый локальный магнетизм. Женщина неосознанно, в автоматическом или мистическом режиме представила, как Игорь бесцеремонно срывает с неё покровы, как грубо бросает на постель, нагло обследует то, что до сих пор кроме Максима никому не было доступно, как мощно входит в вязкое жерло священного узилища.

Удивительным было то, что возникающие в воспалённом непонятно чем мозгу галлюцинации пикантных непристойностей вызывали выразительный чувственный отклик во всём теле, даже трепетный восторг, предвестник восхитительно сладкого блаженства.

Эмоционально насыщенное состояние было такой неожиданностью, таким приятным сюрпризом.

– Стоп, какие глупости, – предприняла женщина робкую попытку оградить себя от похотливых фантазий, однако безропотно загрузилась в лифт, мечтая, чтобы мужчина немедленно сотворил с ней что-нибудь этакое, о чём даже думать неприлично, – что я делаю, глупая!

Игорь уверенно нажал кнопку этажа, развернулся, медленно притянул Веронику к себе. Она опять подчинилась. Мало того, прикрыла глаза, покорно запрокинула голову, выгнулась навстречу требовательным губам, ожидая вполне определённых действий.

И не ошиблась.

Ладони Игоря сомкнулись на чувствительных лопатках, губы коснулись удивительно сладкой ложбинки на оголённом плече.

Нежная щека Вероники почувствовала жёсткую щетину, но от терпкого запаха (аромат мужского тела моментально включил на полную мощность дерзкое эротическое воображение) её до кончиков пальцев на ногах пронзила неудержимая чувственная дрожь, исключающая малейшую возможность и желание сопротивляться.

Возможно, сказалось вынужденное воздержание весь последний месяц. Или было что-то ещё, предельно восхитительное, властное, требовательное, что оказалось гораздо сильнее супружеской верности.

Вероника плавилась, распадалась на молекулы в ловких сильных руках, не ведающих стыда и запретов.

Страстные поцелуи, настойчивое вторжение пальцев в особую интимную зону, обжигающе восхитительные прикосновения там, внизу, где всё растекалось и плавилось, к чему-то до сумасшествия чувствительному.

Эйфорическое наслаждение от лёгких прикосновений стало для неё откровением. По благодарно отвечающему на ласки телу прокатились невыносимо приятные пульсирующие импульсы, несмотря на то, что до этого момента женщине невозможно было отказать в трезвости мышления и непоколебимой супружеской стойкости.

Прежде чем опуститься на дно нравственного падения, покуситься на собственное целомудрие, отказаться от супружеской невинности, необходимо хотя бы схематично смоделировать возможный финал, который может оказаться разным, в том числе катастрофическим.

Случайная связь – всегда риск, точнее, целый букет непредсказуемых издержек, среди которых неприличная болезнь и немедленный развод – ничтожно малая цена за неуместное, даже преступное интимное любопытство.

– Вот мы и дома. Расслабься. Добро пожаловать в рай! Душевая направо, первая дверь. Чистое полотенце в тумбочке под зеркалом, там же найдёшь простыню. Я на кухню. Чай, сок, вино, кофе?

Мысль о том, что за необдуманные действия придётся платить, мелькнула, но не успела вызреть. Веронику трясло совсем не от страха: она сгорала в огне нескромных устремлений, которые к незнакомому мужчине испытывала впервые.

Максиму, чтобы вызвать у неё безоговорочное желание покориться, понадобилось полгода интенсивных романтических усилий. Игорю на то же самое хватило получаса.

И притом, не было хитроумных уловок, принуждения, настойчивых уговоров, сладких обещаний.

“Нужно срочно сбросить интимное напряжение, хотя бы попытаться протрезветь. Контрастный душ в самый раз, но оголяться в чужом доме, грезить под струёй воды, распаляющей страсть… ты ли это, Вероника Витальевна? Очнись!”

В ванной комнате с множеством зеркал почему-то не было запора. Женщина в полунаклоне тщательно вытирала изящную ступню, пластично отклячив аппетитный во всех отношениях зад, когда Игорь невесомо положил предварительно согретые ладони немного выше – на узкую талию.

Вероника мечтала об этом, но всё равно вздрогнула от неожиданности, застыла с закрытыми глазами затаив дыхание, наслаждаясь нетерпеливым предвкушением новых, ещё более изысканных ощущений, чем испытанные в лифте, которых нисколько не стеснялась, словно Игорь уже имел законное право распоряжаться её трепетным телом.

Рука мужчины ловко скользнула между ног, по которым стекала ароматная пена для душа, осторожно отворила влажную раковину, вторая повторила ласкающим движением форму контура груди, нащупала и нежно смяла восставший моментально, весьма отзывчивый на чувственную нежность сосок.

Едва касаясь, Игорь нежно дотрагивался до податливого женского тела (Вероника едва сдерживалась, чтобы не закричать от нарастающего восторга), наливающегося совсем непонятным восхитительным глубинным ликованием.

Губы его жадно исследовали сокровенные интимные тайны, ответственные за наслаждение, которых оказалось довольно много (неужели Максиму не было до них дела, почему он до сих пор не озаботился обнаружить эти бесценные искушающие сокровища).

Вероника извивалась, едва сдерживая сладкие стоны и судорожные спазмы, приближающие неизбежный финал, – почему так быстро, хочу ещё, хочу попробовать всё, на что этот мужчина способен!

– Ты прелесть, Вероника! Постарайся подольше сохранить это удивительное состояние. Оно тебе пригодится. Мужу понравится твоё возбуждение. Хочу вживить эти волшебные эмоции в изображение страсти на холсте. Ты ещё не передумала позировать?

Женщина с укором посмотрела на Игоря, – ты серьёзно! Я думала… разве для этого мы здесь?

– Как же твой муж, любовь, верность? Вместо того чтобы помочь ему справиться с проблемой, хочешь создать несколько новых? Это, по крайней мере, нечестно. Ты же не изменяла ему никогда прежде. Стоит ли начинать?

– Откуда тебе знать про мою семейную жизнь! Хотя, возможно, ты прав. Тогда я, пожалуй, пойду, пока не наделала глупостей. Мне действительно необходимо серьёзно поговорить с Максом.

– Или расстаться навсегда. Зависит от его реакции. Разбитую чашку нет смысла реанимировать. На неё конечно можно смотреть, но функционально это абсолютно бесполезная вещица.

– А ты странный. Даже представить не можешь, чего добился, что сейчас творится у меня внутри и снаружи. Нелепое, абсурдное состояние. Словно посмеялись надо мной прилюдно, словно сама совершила нечто ужасное, к тому же украла жизненно важный ресурс, принадлежащий любимому человеку, который особенно дорог. Хотелось бы мне знать правду – что со мной или с ним не так? Тебя тоже следовало бы вывернуть наизнанку. Кто ты такой, за что так цинично со мной обошёлся!?

– В мыслях не было доставить тебе неприятные ощущения.

– Зачем тогда соблазнял, искушал? Спорт такой, развлечение, аттракцион?

– Обычный тест на скрытую сексуальность. Поверь, мне тоже нелегко было остановиться. Завёлся так, что чуть не выпрыгнул из штанов. Прости! Я не хочу наставлять рога твоему мужчине. Пробовал заставить раскрыться, чтобы понять причину твоей и его депрессии. Увлёкся, потерялся, слегка забылся. Этакий истовый морок. Поверь, много усилий для диагноза не потребовалось. Классическое несоответствие темпераментов. Вы никогда не очутитесь с мужем на одной комфортной волне. Целомудренная влюблённость, медовый месяц и гормональный восторг первого года семейной жизни не в счёт. Тогда его физиологический ресурс был неисчерпаем. Он ведь был девственником, верно? Гормональный шок, не имеющий отношения к любви. Это как игра в очко: кому выпадет двадцать одно – тому счастье. У тебя, например, сколько?

– Причём здесь, игра, очки. Разве ты психолог, дипломированный врач? Кто дал тебе право лезть в мою личную жизнь! Да и зачем?

– Тебе было плохо, я хотел понять причину, искренне желал помочь. Мужское эго – весьма ранимая оболочка души. Стоит мужчине лишь мельком усомниться в личном могуществе, как он мгновенно лишается силы. И да, я действительно врач, сексопатолог. Живопись – лишь увлечение, которое помогает создавать образы и находить изъяны психологических состояний.

– Не выдумывай. В тебе нет ничего волшебного. Макс то же самое делает гораздо лучше. Я мужа никогда не унижала. Не изводила придирками, не ставила под сомнение наличие исключительных мужских качеств, в том числе способность дарить наслаждение. Во всём… почти во всём, соглашалась.

– Стоп! Всё так: ты его уважаешь, любишь, только забыла или не знала, что у вас с мужем слишком разные потенциалы интимного темперамента. Он… он, а не ты, устал. Устал физически и психически удовлетворять твою неуёмную эротическую жажду. Тебя в его жизни стало слишком много. Осведомлён, значит вооружён. Теперь семейное благополучие полностью в твоих руках. Разве эксперимент того не стоил? Тем более что тебе понравились мои ласки.

– Льстишь себе. Да, я была на взводе, можно сказать в состоянии аффекта, мечтала чего-то Максиму доказать. Ты воспользовался ситуацией. Разве не так? Нюансы нашей с мужем интимной жизни – сокровенная тайна. У меня на лице не написано – сколько, чего и когда нам с мужем надо. Максима ты никогда не видел. Где же на моём бренном теле обнаружены письмена, где справка о состоянии его интимного здоровья?

– Этого не требуется. У тебя исключительно агрессивное либидо. Это нормально, когда потребности и возможности партнёров входят в резонанс. Тебе его внимания недостаточно, а ему твоей вулканической страсти слишком много. Он выдохся, иссяк, потому и бегает от тебя. Восстановится – всё войдёт в норму, поверь. А потом муж снова иссякнет и начнёт тебя сторониться.

– Допустим, чисто гипотетически, что ты прав. Делать-то что?

– Вариантов много. Основных два. Первый – без сожаления расстаться. Понимаю, принять радикальное решение весьма непросто, тем более, что есть надежда на позитивный исход событий.

Второй – приспособиться, смириться с его ограниченной интимной функциональностью, заместить активный секс щадящими ласками и сублимацией в виде плодотворного творческого или интеллектуального увлечения, доведённого до состояния пламенной страсти.

Промежуточный выход – завести инкогнито темпераментного любовника. Скажу сразу – все три варианта нелепые, потому что в них нет места сентиментальной романтике, обожанию и искренности.

Расчётливый эгоизм есть, благочестивое лицемерие тоже присутствует, а чувства, уважения, доверия – нет. Разберись в себе, задай предельно откровенные вопросы ему. Добейся не менее прямых ответов. Пусть тоже приобщается, думает, как дальше строить совместную судьбу.

В тебе не просто чертовщинка, Вероника, в тебе свил гнездо целый табор озорных бесенят. Но именно они – источник уникальной привлекательности, кладезь неиссякаемых жизненных сил. Усмирять или нет агрессивную чувственность – вот неразрешимая проблема. Наступишь на горло сексуальности – потеряешь крылья. Пустишься во все тяжкие, лишишься опоры – спасительного семейного очага. Но выбирать придётся, иначе из цветущей женщины ты превратишься в неврастеничку.

И не забудь – ты обещала позировать.

– Ты… ты тоже кое-что обещал, вполне убедительно! Не словами: руки, губы. Я тебе поверила… и что! Воспользовался слабостью, завёл. Сижу теперь перед тобой в простыне, словно труженица сферы интимных услуг, обтекаю, выстраиваю удобоваримую логическую цепочку – дальше что: провокация, клевета, шантаж? Лучше бы изнасиловал. Вызови такси.

– Сам отвезу. Зря обиделась. Вот моя визитка. Жду вас с мужем для консультации. Если тебе станет от этого легче, готов признаться: самому не по себе оттого, что не довёл романтическое рандеву до логического финиша.

До сих пор руки и внутренности трясутся. Был момент, когда понял – ты своего мужа действительно любишь. Если не срастётся, вероятность чего весьма велика – готов ждать. Такой кайф обломал, самому не верится. Я серьёзен как никогда. Готов поступиться личной свободой.

– Монолог похож на завуалированное обсуждение нашего общего будущего. С чего бы тогда не воспользоваться щекотливой ситуацией прямо сейчас? Меня даже завоёвывать не нужно.

– Любое решение, обусловленное гормональным шоком, мимолётным влечением – неверное. Надо переспать с мечтой, а не с химерой. Я обещал тебе помощь. Странно… кажется спасать теперь нужно не только тебя.

От любви до ненависти

Превратившись в сплошное крошево,

Нахлебавшись любви сполна,

Я простила тебя, хороший мой,

Я простила… Иди ты на…!

Любовь Козырь

Когда Даша на минутку заскочила к подруге, Варенька наматывала на кулак слёзы, размазывая их по опухшему лицу вперемежку с чёрного цвета тушью. Выглядела она крайне непривлекательно, всем своим видом показывая состояние, если не трагедии, то сокрушительной драмы.

Что бы это могло быть! Дашино сердце застучало, часто-часто, сострадая и мучаясь, пока ещё неизвестно отчего. Она подскочила к Варе, взяла её рожицу, это выглядело именно так, двумя руками и принялась быстро-быстро, с нежностью целовать родное личико, слизывая слёзы.

Варенька лучшая подруга с раннего детства, когда они, держась за руки, вприпрыжку бежали в детский сад, радуясь возможности целый день быть рядом.

Конечно, в их жизни были и другие девочки и мальчики, но подобного родства интересов так и не случилось. Подружки не научились жить отдельно друг от друга.

Варя пыталась совладать со своими чувствами, которые выплеснулись совсем не вовремя. Они вовсе не предназначались для Даши. Точнее, она вообще не должна была знать о переживаниях, которые предполагали ужасные последствия.

Произошло страшное. Дашин муж, Витька, изменял. Мало того, поставил это право себе в заслугу.

Когда началась эта дружба, никто и вспомнить не может. Возможно, была всегда.

Во всяком случае, девочки не помнят, когда не знали друг друга. Их дружба была тотальной и безоговорочной. Её поддерживали даже родители, позволяя девочкам быть вместе и рядом, постоянно.

Если одну из них везли на дачу или в парк, то брали и другую. Нередко, они и ночевали вместе, оставаясь, то в одной квартире, то в другой. Любимой забавой у них было совместное купание в горячей ванной. Девчата наваливали на поверхность воды плавающие игрушки и устраивали морские бои с утятами и дельфинчиками.

Это было замечательно, весело.

Девочки росли и развивались, меняясь наружно и внутренне, однако, привязанности своей не утратили, считая дружбу кровным родством. Зачастую они и представлялись сёстрами. Даже одежду старались носить одинаковую, как близнецы.

Костюмчики и платьица шила соседка, подружка Вариной мамы, тетя Лена Герасимова. Она была хорошей портниха и большой выдумщицей. Подруги всегда были одеты оригинальнее всех в классе и во дворе.

                    *****

В комнату нахально и весело врывалось солнце, требуя для проказ пространства и времени, немилосердно раскаляя объём квартиры, заставляя танцевать и искриться каждую пылинку. Громко и протяжно играла медитативная музыка. Группа Enigma старательно выводила мелодию Mea Culpa.

В другое время эти божественные тягучие звуки вызывали бы чувство эйфории, а сегодня давали повод лишь расслабиться внутренне, позволяя непрошеным слезам, стекать горошинами.

Варенька словно обмывала потоком солёной влаги ранимую душу, по которой пробежались в грязной обуви, оставив безобразные следы.

Да, да… в этом есть и её вина. Хотела как лучше, а вышло как всегда, очень нелепо.

И ничего уже не исправить.

Она сильная. Ради дружбы способна на многое, если не на всё, но предательство, измена, это чересчур.

Витька, Дашенькин муж… она ведь для него всё что угодно готова сделать, а он… такая чёрная неблагодарность.

Впрочем, Варенька не считала произошедшее лично с ней событие изменой. Это была скорее плата за дружбу и близость к подруге, в некотором смысле услуга.

Витька тогда страдал. Мучился физически и психически. Изнывал от интимной неудовлетворенности, когда беременная Дашенька лежала в клинике с жутким токсикозом.

Время шло, подругу не выписывали, а Витька бесился. В то время он не был избалован вниманием женщин, но успел познать плюсы регулярного семейного секса.

Варя видела, как плотоядно глядел он на каждую девушку, попадающую в поле зрения, раздевая её, совершая мысленное совокупление.

Дедукция подсказала выход, если это так можно назвать, чтобы Дашенькин муж не побежал налево.

Ведь они самые-самые близкие. У них всегда всё было общее.

И вот теперь подруга обнимает её, успокаивает… а должно быть совсем наоборот. Это Дашеньку стоит пожалеть. Это её предали в первую очередь, ей изменили. Грубо, исподтишка. У них же семья, дочка, любовь.

Любовь, к кому, к чему!

И главное, с кем изменил… да ещё, чувствуя полную безнаказанность, признался, что подобное вероломство успело войти в привычку, стало обыденным.

Он, видите ли, начал скучать от употребления каждый день одного и того же чёрствого хлеба.

Это его слова. Разнообразия ему захотелось. Интересно, когда это началось? Неужели с неё, с Вареньки?

С годами отношения между девочками приобретали иные контуры. Не подумайте о непристойном поведении, этого у них и в мыслях не было. Просто раздельную жизнь они и вовсе теперь не воспринимали, расставаясь лишь ночью, да и то не всегда.

Случалось им спать и вместе. И с мальчишками они гуляли, не расставаясь. Даже влюбились в одного и того же.

И первая любовь тоже была общей.

Их кумиром был рыжий коренастый спортсмен из соседней школы, Артур Сокольников, с которым они познакомились на сборах, когда тренировались для участия в соревнованиях по плаванью.

Мальчишка был не из числа маменькиных сынков, но очень принципиальный. Целоваться с обеими отказался наотрез, требовал от девчонок сделать выбор.

Артур признавался, что нравятся обе, но раздваиваться не желал. Готов всей душой полюбить только одну. Вторая должна смириться с этим и освободить пространство, точнее исчезнуть, дав возможность, общаться лишь двоим.

Девочки долго думали и расстались с этим кавалером, так и не научившись целоваться. Впрочем, они об этом не сильно переживали, удовлетворяясь до поры общением между собой.

Однако время шло и неясное томление, плюс обыкновенное любопытство, заставляющее искать дружбы с мальчиками, трансформировалось в нечто более чувственное.

Стихи о любви, книжки и беседы перестали удовлетворять некие скрытые потребности подружек.

Мальчики стали вызывать неведомые прежде, сильные, влекущие эмоции, заставляющие краснеть от пристального или слишком внимательного взгляда, покрываться мурашками от случайного прикосновения.

Зов плоти день ото дня усиливался. Неодолимо хотелось близости, ещё не вполне осознанной, но влекущей.

Поцелуи и объятия на танцах случались у обеих. Разговоры о том, обсуждение переживаний, ощущений, становились всё более откровенными. Пока в их жизни не появился Виктор.

Молодой человек был в меру застенчив, но иногда становился крайне решительным. Прежний его опыт ограничивался поцелуями, но какими страстными.

Когда, проводив Дашу после танцев, он зажал Вареньку в подъезде, обмусолив девочке шею, лицо и уши впился поцелуем в губы, у неё от неожиданных ощущений напрочь отключился мозг.

Вареньке стало нестерпимо жарко. Лицо пылало, а сердце совершало акробатические этюды, пытаясь вырваться наружу.

Витька не просто целовался, виртуозно пользовался языком.

Голова кружилась. Было ощущение, что она покинула собственное тело, забыла о его существовании и летает в ином измерении, где одно мгновение длится вечность.

Варя понимала, что уже поздно, что пора домой, что их могут "застукать" за этим постыдным, как ей представлялось, занятием. Ведь такие отношения должны быть доступны только взрослым.

“А вдруг мы случайно сделаем ребёнка” – всерьёз испугалась она.

Ей стало страшно. Сознание моментально вернулось обратно в голову, или в душу, короче туда, где ему и положено быть.

Варенька вырвалась, и, не оглядываясь, поспешила домой.

Родители не спали. Её состояние или внешний вид дали повод для расспросов, что было очень неприятно и крайне стыдно.

– Как ты могла до такого докатиться, какой позор, – кричала мама, глядя как дочь на простой вопрос ответила малиновым сиянием кожи.

Это было давно, теперь Дашенька, успокаивая Варю, пыталась хоть намёком узнать причину внезапного проявления столь сильных эмоций. Нужно было что-то предпринимать.

Рассказать или нет, думала о том, что именно произошло, когда подруга лежала на сохранении? Если признаться во всём, можно навсегда потерять подругу, что попросту немыслимо.

Как же дальше жить без неё!

С другой стороны, если не рассказать обо всём, это может в дальнейшем привести к трагедии. Витька, свернул на кривую дорожку, где последствия могут быть какие угодно.

Дашенька недавно призналась, что опять беременна. Что, если этот кобель заразит подругу. Или что еще хуже, будущего ребенка?

Нужно найти выход, только кто может подсказать, как правильнее? Компромисс неуместен. Или да, или нет. Но как именно поступить сейчас?

О поцелуях в подъезде тогда Варенька подруге поведала. Как же иначе. Доверять как себе можно только в одном случае, если ты откровенен во всём и до конца. Иначе, если появятся секреты, рано или поздно ложь обнажится и приведёт к недоверию, а там и до настоящей ссоры недалеко.

Варенька рассказывала и краснела, переживая, тем не менее, случившееся, повторно. Вроде, обычные слова, но эмоции и ощущения волшебным образом оживают.

Даша слушала, смущаясь вместе с Варенькой, примеряя эти ощущения на себя. Как же и ей хочется такого. Но ведь Витя один, а их двое.

Как быть!

Придумали следующее: когда танцы заканчивались, у Вареньки якобы заболевал живот. Ей становилось плохо, и она убегала домой.

На самом деле, подруга ждала в укромном месте в парке, возле лавочки, которая располагалась в относительной темноте на отшибе.

Виктор, как и рассчитывали, те же действия предпринял повторно с Дашенькой. Только времени у него на этот раз было больше.

Получив желаемое легко и быстро, он решил особенно не церемониться. Залез под Дашину блузку, расстегнув бюстгальтер. В его практике это были новые ощущения.

Если быть до конца честными, понравились они и девушке, особенно, когда он, придерживая яблочко груди, взял вишенку соска в рот и начал ласкать её языком.

Не знаю, что творилось в голове и теле у парня, но Дашенька чуть не лишилась сознания.

До второй груди дело не дошло. Девушка не на шутку испугалась последствий.

Зато Виктор был на десятом небе от счастья.

Теперь у него была не одна, а целых две любимые девушки. Какую из них выбрать, если он от обеих без ума, мальчишка решить был не в силах.

Так и повелось: девушки провожались кавалером по очереди, и позволяли ему немного больше вольностей, чем в предыдущий раз, затем обсуждали между собой всё, каждую мелочь. Для подруг были важны мысли, ощущения, эмоции, впечатления.

Разговаривать о любимом они могли сколько угодно. Им казалось, что Витька – абсолютный идеал. Причём во всём: рост, внешний вид, характер, темперамент, голос. Даже у него запах был особенный, самый-самый.

Точку в этом вопросе поставила Даша, внезапно обнаружившая наличие беременности.

Варенька одновременно переживала, ревновала, и радовалась за подругу. Всё равно Витьку напополам не распилишь. С самого начала они знали, что в итоге кому-то из них придётся уступить место под солнцем.

Подружки смеялись и плакали, обсуждая как поступить.

Победила дружба. Варенька корректно отошла в сторонку, не позволяя более Витьке до себя дотронуться.

Впрочем, она так сильно радовалась за Дашу, что пережила это легко и просто. Зато у нас будет ребёночек.

"У нас", она произносила так, словно младенец родится от неё и Даши.

Девушки мечтали о будущем чаде, читая всё, что можно узнать, о беременности и родах, воспитании и кормлении.

Обе чувствовали себя матерями.

Варенька даже начала учиться шить и вязать. Пригодится.

                   *****

Решение  к Вареньке пришло внезапно: Витька не только не идеальный, он эгоист, самовлюбленный кобеляка-шатун. Если  начал гулять от жены еще в период конфетно-букетных ухаживаний, что будет дальше? Во всяком случае, не ей решать. Пусть свой выбор сделает Даша. Для этого она должна знать всё. И точка. Значит, признаваться. Пусть подруга её судит.

                    *****

Беременность Дашеньке далась трудно: плод настаивал на личных потребностях, не считаясь с обстоятельствами и здоровьем девушки, перестраивал организм под себя. Зародышу требовались, питание и чистая кровь.

Обычный для ранней стадии беременности токсикоз начал изнурять Дашу в первый же месяц. Варенька всегда была рядом, чтобы поддержать подругу, чего нельзя было сказать про мужа.

У него неожиданно появились проблемы и срочные дела, которые отложить невозможно.

Варя сильно переживала из-за подобного отношения, но раз Дашенька молчит, значит, наверно, так и нужно. Во всяком случае, она всегда рядом. Справятся.

Когда животик у девушки достиг гигантских для её роста и веса размеров, а противостояние Дашеньки и плода так и не прекратилось, врачи, во избежание осложнений и угрозы выкидыша, отправили девушку на сохранение, как они выразились, в клинику.

Дашенька очень переживала по этому поводу. Особенно волновалась за Витеньку, боялась, что тот не справится один с хозяйством. Очень уж он несамостоятельный: всё ему подай-принеси, мама так приучила.

Варенька обещала за её мужем проследить, помочь с домашними делами. А обещаний на ветер она бросать не привыкла. Вот и засучила рукава: готовила, стирала, гладила, прибирала, да ещё и к Дашеньке по несколько раз в день бегала, благо работала в больнице, совсем рядом, только в другом корпусе.

На второй или третий день, начала Варенька примечать как остервенело облизываясь, глотая слюни, смотрит на неё Витя.

Под его масленым взглядом, особенно когда поворачивалась спиной, Вареньке становилось горячо и не совсем уютно. А когда она заглядывала ему в глаза, видела в них мольбу и ещё… просто чувствовала, как он раздевает донага и мысленно приступает к процедуре совращения.

Ощущение было крайне неприятным, отделаться от него было невозможно – Витька не давал.

Всё время, пока она хлопотала по хозяйству, он сидел за спиной и наблюдал, пуская слюни.

– У меня с одеждой что-то не в порядке?

– Ну что ты, Варенька. Любуюсь твоей красотой… и грацией. Ты лучшая.

– Как же Дашенька?

– Но её здесь нет. Надо же мне на кого-то глядеть. Я ведь мужчина, чёрт возьми, у меня есть потребности. Мне необходима близость.

– Интересно, просвети. Я тут убиваюсь как проклятая, обслуживаю тебя. Разве что сопливчики и памперсы не меняю… чем занимаешься ты!

– Женщина…

– Что женщина?

– Ты женщина. Другой здесь нет. Я тебя хочу. Помнится, ты меня любила. Я привык иметь ежедневный секс, понимаешь. Жена меня бросила… как быть!

– Она болеет, выхаживая, между прочим, твоего ребёнка.

– Даже если так, это ничего не меняет. У меня физиологические проблемы, представь себе. Яички опухают от неудовлетворённой потребности. Я ночами спать не могу. А она, видите ли, болеет. Что делать мне – здоровому мужчине, которого природа заставляет искать близость… чтобы выжить?

– Я здесь, причём! Договориться с врачами, чтобы тебя к Дашеньке пустили на случку? Уморил. Потерпишь, родной. Другие мужики выдерживают воздержание годами. Это жизнь. Ничего не поделаешь.

– Ты же в урологии работаешь. Должна знать, что при застое крови в тазовой области с мужиками бывает. Зачем я потом Дашке нужен буду, без яиц-то?

– Дурак ты, Витька! От воздержания причиндалы не отваливаются. Спроси у мужиков как они из положения выходят.

– Как-как? Кто на сторону бежит, другие мастурбируют. Мне что – девочку с низкой социальной ответственностью заказывать на дом?

– Я тебе закажу, малахольный, только попробуй Дашутке изменить, я тебе сама эти самые, чтобы не опухли, отгрызу. Попомни. Она моя единственная подруга, почти сестра. Да что я говорю, она мне больше сестры, роднее матери.

– Вот и я о том же. С тебя не убудет. Велика беда: легла, ножки раздвинула… дальше я сам. Я же помню, как ты млела от моих поцелуев. Что изменилось-то? Вот он я, тот же самый, твой любимый мужчина. Я тебя до сих пор обожаю, честное слово, ты мне по ночам снишься. Дурак был. Неправильный выбор сделал. А всё почему? Дашка ноги вперёд тебя раздвинула. Окунулся с головой и пропал.

– Это ты брось, прелюбодей проклятый. И не хами. Во сне сколько угодно и что угодно вытворяй, ко мне приставать нечего. Кстати, я вспомнила, из учебника: при длительном воздержании ночью происходит поллюция, организм мужчины получает полную разрядку. Так что не надо рассказывать сказки. Воздерживаться не вредно.

– Умная, да! Ну ладно, как знаешь. Придётся девочку на стороне искать. Здоровье у всех разное. Моё не позволяет жить без женщины больше одного дня.

– Только посмей!

– Неужто у тебя спрашивать буду! Всё, решено, невмоготу. По вечерам агрегат свой, то парю, то остужаю. Хочешь, покажу? Синий весь. Дашка тебе этого не простит, так и знай.

– Я думала у тебя с головой порядок. Так и скажешь – не дала, поэтому заболел. И умер… ха-ха-ха! Оригинальный подход к пикапу: не дашь – повешусь. Да, пожалуйста. Нужен ты нам больно!

– Вам! Сама же говоришь, лучшая подруга, а понять самого родного человека этой подруги не хочешь. Чёрт с тобой. Сам справлюсь.

Варе бы плюнуть на всё и не ходить к нему больше, так нет, задумалась. А ну как правда по девочкам побежит? И заразу в дом приволочёт. Или того хуже…

– Да чёрт бы с ним, – подумала Варя, – не мыло, не измылится. Зато для Даши безопасно: нас-то проверяют постоянно, никакой нехорошей болезни со мной точно не подцепит. Вроде как таблетку дала. Варька, зараза, думай. Да поскорее, пока, шалаву какую в дом не привёл. Соглашаться нужно. Не для себя, для Дашеньки.

                                                         *****

Варенька высвободилась из объятий подруги, посмотрела на неё с сожалением и болью.

– Извини! Умойся пойди, расскажу кое-что. Больше не могу в себе держать. И не буду.

Даша долго приводила себя в порядок, пришла из ванной вполне похожей на себя прежнюю.

– Ну, вот и чудненько, подружка! Ты меня подожди тут. Телевизор пока посмотри, что ли… хотя нет. Закуску приготовь, любую. Что в холодильнике найдёшь, то и мечи на стол. Я быстро. За вином только сбегаю. Разговор у меня к тебе. На сухую не осилим. Жди.

И убежала. А Дашенька так и ждала стоя, недоумевая: что за разговор такой, для которого вино требуется?

Вскоре на лестнице застучали каблучки. Знакомая походка, привычные звуки. Вошла Варенька с тяжелой сумкой, выставила на стол два фугаса вина.

– Это же крепленое. С ума рехнулась, подруга? Мы же под столом окажемся.

– Не думаю. На всякий случай ещё и водку прихватила. Садись. Веселиться будем.

На её глаза снова навернулись слёзы, но усилием воли удалось с ними справиться.

– Витька, твой…

– Ну, конечно, мой, чей же ещё.

– Я не спрашивала, ты не дослушала. Витька тебе изменяет.

– Шутишь! Да он меня любит.

– И тебя любит, и меня любит. И Ингу Ташлову тоже любит.

– Это которую? У ней ноги от ушей… эту, что ли?

– Её самую. Раньше думали, что она фотомодель, оказалось, девочка эскортными услугами занимается. Бизнесменов в поездках сопровождает. Для создания имиджа. Параллельно иные услуги оказывает. Сама понимаешь, какие.

– Проститутка, что ли?

– Догадливая. Но Инга, это так, эпизод в длиннющем списке, самая последняя, или крайняя. Витька мне во всём признался. Бравировал, смаковал. Уверен был, что ничего тебе не расскажу, потому что у меня самой рыльце в пушку.

– Это как понять?

– О том после, под водку. Наливай подруга, иначе с ума свихнёшься.

– А как же я, дети?

– Болеет он у тебя, если с одной и той же близость имеет. Застой у него, видите ли, происходит. Только не падай в обморок. Изменять он тебе начал, когда ты ещё невестой была. Хвалился, что после очередной подружки мог и тебя мужской удалью порадовать. Силы, мол, много скопилось, чего жадничать: другие, девки тоже любви хотят. Обижать, мол, не след.

– Ты уверена, что всё ещё мне подруга, для чего это мне говоришь? Я ведь тебя родной считала.

– А ты суди меня. И Витьку своего, кобеля, тоже. Заслужили.

– Хочешь сказать… и ты с ним?

– Не хочу, но говорю прямо. Потому, что правда это. Уговорил, когда ты на сохранении лежала. Шантажировал, тем, что проститутку закажет. Испугалась я, что заразу может тебе принести. Потому и согласилась.

– Скажешь, один раз всего и было?

– Как бы ни так. Регулярно, пока тебя не было. Раза три в неделю. Мазок у него каждый раз брала. И кровь на анализ. Тогда всё в порядке было. Я уверена. Понимаю, что сложно в это поверить, но для тебя старалась. Договор у нас с ним был – только пока ты в больнице, и только со мной. В качестве необходимого лечебного средства.

– Вылечила, да! А потом?

– Прости, Дашуля! Дура я. Если прогонишь – не обижусь. Насчёт Витьки своего крепко подумай.

– А наливай. Думай, не думай…. катись он колбаской по Малой Спасской. Только, вот ведь беда: не верю я тебе. Вроде искренне говоришь, а на правду не похоже. Сама я убедиться должна. Инга говоришь! А откуда знаешь?

– Случайно, поймала. Бог шельму метит. Укол бабе Мане ходила делать поздно вечером, Пуляевой. Из шестнадцатиэтажки. В кошелёк в подъезде полезла за чем-то, выронила ключи. Они бряк, и под лестницу. Я бегом, а там твой Витька Ингу эту в собачьей позе шпилит, голую почти. Поздоровался сволочь, и смотрит на меня с ехидцей.

Ждал, пока я укол делала. Решил расставить точки над i, заодно, меня поиметь. Жениться обещал, между прочим.

                    *****

Витька как всегда ждал Варю, когда приберётся и накормит. Приобнял, развернул к себе и по отсутствию сопротивления понял, что крепость осадой взята. Похоже, противник белый флаг выбросил. Можно брать голыми руками. Но прежде, договорились об условиях капитуляции: только в качестве лечебного средства, пока жена не выздоровеет. И ещё, никаких измен на стороне. На этот счёт Варя однозначно предупредила. Если что – меры будут жёсткими.

Отдавалась она Витьке строго по графику, вечером. Ужинать с ним и вино пить отказывалась. Только секс. Нормальный, обстоятельный, с чувством, но в гомеопатических дозах. Лекарство, значит лекарство.

Витька соглашался для виду, но когда приступал к основному действию, забывал обо всём.

Варька-то нерожалая ещё. Кожа у неё гладкая, нежная. Опыта сексуального ноль. Источник удовольствия, сокрытый под кустистым треугольником – тесный, упругий. Того и гляди лопнет, если сильнее нажать. Войдешь, и остаться там навсегда хочется.

Стоит только начать, дальше у любой девчонки мозги отключаются. Живому – живое.

Одно условие было неизменным – останавливаться за секунды до финиша.

Очень не хотелось Витьке прерывать кайф, да ничего не попишешь. Не хватало ещё одну бабу на шею посадить. Одно дело удовольствие иметь, другое – тащить потом воз с их детишками.

                    *****

Даша слегка окосела от выпитого количества спиртного. Никогда прежде не вливала в себя такой лошадиной дозы. Считай, по бутылке на подругу выкушали. Но сегодня маловато показалось. Пить, так пить. Не праздник справляют. Больше на поминки похоже.

– Наливай, подруга!

– Так ведь только водка осталась. Значит, всё-таки, подруга?

– Давай водку. Пока подруга. Дальше видно будет. У меня нынче проводы вечной любви.

– Ничто, Дашута, не вечно под Луной. Любая вечность не может превышать размера человеческой жизни. Так-то. Любил – разлюбил. Да не любил он никогда… и никого.

Трахаться хотел и только. Гормональная истерия. Отбушевала и успокоилась. Огонь, если дрова сырые, поддерживать сложно, сама знаешь.

Помнишь, как мы с тобой в походы ходили, с мальчишками? И даже ни с кем не целовались ни разу. Правильные были, порядочные. А теперь что?

Я, Варька, мужа единственной подруги совратила. Только подумай. Идиотка. Лекарство. Развёл как последнюю деревенскую лошадь, как козу Маньку с бубенчиками. Воспользовался наивностью. Нет, Дашка, я не жалуюсь. Витька дело мужское туго знает. Войдёт, думаешь, умереть бы сейчас. От счастья, от удовольствия. Дура, кому я это говорю!

Ведь я первая с ним целоваться начала. Помнишь? Только ты опередила, позволив больше. Ты всегда была решительнее. У нас тогда что-то вроде соревнования было. Молодость, беспечность, наивность… ау! Где мои семнадцать лет. Даш, а ты бы хотела всё обратно вернуть?

– Это как, к мамке в животик?

– Да нет. Чтобы никакого Витьки не было, только ты и я. Как тогда. А давай в ванной поплескаемся. У меня и уточки есть.

– Я же беременная. А насчет Витьки… я что, одна буду детишек тащить? Не осилю.

– Пошли. Воду мы с тобой тёплую нальем, чтобы выкидыш не вызвать. Так ты что, простила его, что ли? Значит, зря я затеяла душевный стриптиз, пусть заразу носит, какую пожелает, пусть и дальше тварей подзаборных огуливает?

Всё стерпишь, потому что отец твоих детей? Я тебя не понимаю, подруга. Ты же молодая, красивая. Детей мы с тобой без него вырастим, воспитаем. Не хуже прочих. Поверь, нельзя этого спускать. Думай Дашенька, думай милая. Виновата я перед тобой, но всё же, поверь, нельзя жить ради чего-то призрачного. Лучше синица в руках, чем… а, чего я тебя учу? Спать, у меня останешься?

– Да ты что. Витька придёт, чё скажет-то.

– Какой, Витька? Бог с тобой, ты так ничего и не поняла?

– Всё, напилася. Боле не могу. Пойду домой. Голова совсем не варит. Ничего не понимаю. Завтра сначала рассказывать будешь, с подробностями, на трезвую голову.

Варя довела подругу до квартиры, то и дело поднимала её с земли, помогла открыть дверь, но не зашла. В голове всё ещё крутились разговор с Витькой и тщетное признание, которое, похоже, не принято.

Что-то будет!

                                                         *****

Варенька подозревала, что Витька может её поджидать, мысленно готовилась к неминуемому разговору, который никак не мог быть простым.

– Ну чё, Варька, развлечёмся?

– Тебе не хватило? Широка щёлочка оказалась, или кончить не удалось?

– У меня осечек не бывает. Сама знаешь. От тебя бы сейчас не отказался. У меня на тебя всегда аппетит имеется. Больно уж ты сладкая. Не карамелька даже, шоколадка, с сюрпризом. Во, можешь потрогать, готов к бою.

– Инге своей покажи, она обрадуется.

– Чё сразу своей. Она общая. И покажу. Инга баба безотказная, палочка-выручалочка. Когда настроение плохое, или дурь скопилась, первым делом до неё бегаю. Чем экономить, лучше ей зарядить. Долго упрашивать не нужно. Теперь тебя хочу. Нечего ломаться. Чего недотрогу из себя строишь? Не я ли тебя как последнюю шлюшку в Дашкиной супружеской постели драл? Позы разные перепробовал. То-то! Докторицей прикидывалась. Знаю я таких тихонь. Через день у них лечусь.

– Ты чего такой храбрый стал, бесишься, что с поличным застукала?

– Ой, прямо застукала она, простая честная давалка. Не я ли сиськи твои бесстыжие мял, вот этими рученьками, вишенки с тортика грудей сосал да облизывал? А как по дорожке меж тех холмов губами до куста срамного добирался, створки ракушки пальчиками раздвигал, по горошине языком елозил? Соку было, хоть в стакан наливай. И это не помнишь? Надо же, девичья память. Оно конечно. А как скакали с тобой на пару по два часа кряду, как глубже и сильнее просила, тоже запамятовала?

– Отчего же, всё помню. И договор с тобой, помню. Отгрызть обещала причиндалы тухлые, если посмеешь Дашеньке с кем-нибудь, кроме меня изменить. Не послушал. Посчитал, что вру. Грызть я их не стану, как бы не вырвало. А вольницу твою разрушу.

– Ой, ой! Испужался. Иди, докладывай. И про себя не забудь. Дура! Она тебя же первую из дому выпрет. У нас семья, дети. А ты, кто!

Или тоже ей будешь втирать про секс в лечебных целях? Отчего же ты так извивалась, стонала, поддавала задом, если это было лечение? Дрожала как осиновый лист, кончала по пять раз кряду? Это тоже лекарство было. Или имитация оргазмов?

Понимаю, баба незамужняя, а тут живой мужик, стояк железный и долбит как отбойный молоток. Где уж тут терпежу взяться, приходится подчиниться действию вездесущих гормонов.

Я же видел, как ты тащишься, потому и хочу тебя всегда, что темпераментнее тебя бабы не встречал, хотя тьму их перепробовал.

У Дашки моей, после родов вагина как ведро стала, не в размер с моим агрегатом, краёв не сыскать. А у тебя тютелька в тютельку, даже немножко узковата, натягивать приходится. Так в этом и кайф, подруга. В этом самом. Хочешь, я Дашку брошу к чертям собачьим, а на тебе женюсь, хочешь? Не пожалеешь. На руках носить буду.

– Помнится, ты и Дашеньке те же куплеты пел. Так она до сих пор не поняла, что это маркетинговый ход был, попросту говоря, лапша на уши. И изменял ты, уверена, не только со мной и Ингой.

– Догадливая ты наша. Тебе, списком или как? Не считал, но десятка три-четыре точно будет. И представь себе, ни одной порядочной не встретил: у кого муж, у других любимые, а от хорошего кобеля ни одна не отказалась.

Так, разве что поломаются слегка, для приличия, потом делай с ними, чего душенька пожелает. Хоть в зад, хоть вперёд, и в качестве леденца… только поначалу все в порядочность играют.

И ты тоже. Помню, всё помню, как просила, умоляла ещё разочек воткнуть, потому, как кончить не успела. Отказал я тебе хоть раз?

Влюблён я в тебя, без памяти, в твою мокрую щёлку, тугую как у девочки, сочную, словно арбуз. Каждый раз простыню стирать приходилось.

А как она пахла – не передать. Амброзия. По ночам снишься, прелестница. Просыпаюсь иногда, точно помню, что с тобой был, а на простыне следы великой любви. Липкие, с запахом мускуса и похоти. А ты? Ну, пошли, не ломайся. Как вспомню твою волшебную мякоть, аромат разгоряченного тела, влажную тесноту, жар. Это блаженство, словами не передать.

– Ты говори, говори… у меня память хорошая. А список, если не трудно, всё же напиши. Вдруг Дашенька не поверит, а тут бац, документ. Так я пошла.

– Ты чего, подруга! Заводила, заводила, и динамить! Нет, так дело не пойдёт. Как миленькая дашь. А не то…

– Облезешь, милый! Не для тебя мама ягодку растила. И про Дашеньку можешь забыть. Я ей глазки раскрою. Хрен тебе по всей морде, а не тесная пещерка. Ишь, разохотился! Та широкая, эта узкая. Разборчивый больно.

                                                     *****

Витька, половину ночи, пока Даша домой не пришла, бесился. А вдруг и правда рассказала, тварюшка. Больно долго жены нет. Никогда она не задерживалась, а тут… дочка у дедов, сама в загуле. Не к добру. Не дай бог, выставит к чёртовой матери. Квартира-то её.

Когда ключ заскрипел, и дверь отворилась, Витька выскочил в коридор.

Дашка была в стельку пьяная. Лучшая защита, как известно каждому, это нападение.

Витька начал орать как потерпевший, обвиняя жену во всём сразу. Для пущей убедительности врезал ей между глаз, чтобы порядок блюла.

Дашенька свалилась кулем без памяти. Витька махнул рукой и пошёл спать. Так, мол, и надо тебе. Виданное ли дело, бабе заполночь пьяной приползать? Понятное дело, проучить пришлось.

Только не рассчитал силушку. Удар получился вполне боксерский.

Утром Даша не видела ни одним глазом. Всё затекло и имело сизовато-синий оттенок. Ничегошеньки она не помнила, кроме того, что к Вареньке пошла. Дальше, словно свет выключили.

Витька ушёл на работу, а Даше пришлось искать телефон, звонить на работу, отпрашиваться, оправдываться. Идти по посёлку было смертельно стыдно, да ничего не поделаешь. Завтра все будут знать о её позоре.

Заодно позвонила Вареньке. Может она чего знает.

Та прискакала через двадцать минут, повторила всё, что поведала накануне.

Даша была в шоке. Рыдала, рвала на себе волосы. Но опять не поверила.

Однако уяснила, что травма рукотворна и приложился к ней наверняка благоверный.

Это уже был повод. Нет, не для развода, для того, чтобы не пустить к себе в постель, и перестать разговаривать.

Понимание приходило постепенно, очень трудно. Дашенька словно выплывала на лодке из густого тумана, обнаружив внезапно, когда он начал таять, что совсем не туда плывёт.

Через десять дней к ним домой прибыл наряд милиции. Витьку и Дашу увезли на освидетельствование в венерологический диспансер.

Тревогу забила как ни странно, Инга.  Заподозрила неладное после встречи с Витькой под лестницей.

Диагноз поставили моментально, выяснив с кем и когда.

Дальше веревочка закрутилась и сомкнулась на Витькиной…  короче, отгрызать ничего не пришлось. Дашенька перекрестилась, что Варенька вовремя её озадачила, что в близости мужу было предусмотрительно отказано.

Ой, что быть-то могло! Подумать страшно. Вот стыдоба-то!

Развели их с Витькой не совсем тихо, но быстро. С тех пор Даша ни разу не пожалела, только головой качала. Как она могла быть настолько слепой? Это же надо: из одной постели да в другую, а она всё про любовь.

Снова, как и в первую беременность, Дашенька страдала от токсикоза. Варенька переехала жить к ней. Не подумайте чего либо предосудительное. Это была настоящая, проверенная временем дружба.

А измена? О ней девчонки периодически вспоминают. И смеются.

Варенька, похоже, скоро замуж выскочит. Есть у неё на примете замечательный паренёк. К Даше тоже сватаются, но она пока не готова говорить о любви.

Доверяй, но проверяй

Вопреки быстротечным годам,

Вопреки макаронам на ужин,

Я тебя никому не отдам!

Впрочем, ты никому и не нужен…

Влад Южаков

Прочитал я однажды популярную книженцию по основам психологии, где автор объяснял, что любой человек, повествуя о чём либо интимном, на самом деле рассказывает о себе, как поступает в такой ситуации, почему, зачем… именно сам, поскольку иного опыта, кроме личного, у него нет.

Я и задал вопрос жене, желая узнать, что у неё на уме, интересно ведь, – Ларочка, ответь мне на один нескромный вопрос – почему женщины изменяют?

И что же я услышал… мамочки – имена персонажей были разнообразные, ситуаций вагон, причин измен – море, реальных случаев, с её слов – просто тьма.

Получалось, что изменяют практически все.

Сижу теперь, обтекаю, и думаю – не пора ли пора разводиться? И вообще, что это было – отягощённость личным жизненным опытом или женская осведомлённость обо всём, что касается интриг и отношений?

Когда влюбляешься по уши, кажется, что это навсегда и забыть, потерять, отпустить собственные интимные чувства и того, кто их породил, невозможно в принципе.

Проходит срок, и уже не просто понимаешь, а знаешь точно, в реальной жизни возможно всё.

А ещё начинаешь постигать способность отличать конфету от фантика, в который она талантливо завёрнута.

Некоторые насобачились так ловко предъявлять обёртку со съеденным задолго до этого или испорченным содержимым, что приходится все слова и эмоции пропускать через социальные фильтры: старательно отсеивать всё, что в рекламных целях выставлено напоказ.

Что в сухом остатке? В сущности, ничего.

Когда начинаешь вникать в ситуацию, включить задний ход уже невозможно – всё, что касается семьи и брака плотно огорожено красными флажками. Ты в загоне.

К отношениям присовокуплены довески и отягощения, свернуть которые чересчур мудрено: например, общая жилплощадь, неделимое имущество, долги, дети.

Вот и приходится приспосабливаться к ситуации, искать варианты безысходного отступления на ещё более слабые позиции.

Чего уж греха таить – не случилась у нас с женой вечная любовь, сломался механизм интимного вдохновения на восьмом годочке семейной жизни, да и те прожиты большей частью в соперничестве и распрях.

Кто бы знал, откуда они берутся те неразрешимые проблемы, по большей части вырастающие из обычных пустяков, которые яркое, светлое и тёплое легко превращают в бесцветное и сумрачное.

Динамика плодотворной творческой активности начинает буксовать, эмоции и чувства тускнеют. Мы всё те же, а интимного единения нет.

Из малюсеньких зёрнышек, брошенных женой в благодатную почву, как грибы после дождя выросли ростки ревности. Не то чтобы настоящий лес подозрений, а так, пока молодая поросль, жиденькие всходы.

И что делать! Что выросло, то выросло, придётся окучивать, что есть.

Прежде случалось всякое, когда те или иные факты заставляли задуматься про непоколебимую верность: в обнимку заставал на празднествах (вроде как замёрзла, а её согрели), засосы, о которых ни сном, ни духом (разве что запамятовал, выпив мальца лишку) фиксировал, на наглой лжи ловил, запахи посторонние неприличного характера обонял.

Понимаю, что большинство фактов можно объяснить случайностью, стечением обстоятельств, неоправданной ревностью. Кто из нас при определённых предпосылках не страдает подозрительностью.

Даже самый стойкий, уверовавший в непогрешимость супруги, порой спотыкается об интуитивное ощущение надвигающейся трагедии. Про такие случаи говорят: спинным мозгом чую.

Вот и у меня шестое чувство проснулось. Фактов нет, только предположения, но, не на пустом же месте.

Масса косвенных подтверждений моей раздражительности имеют место быть: домой позже чем раньше приходит, возбуждённая не в меру, глазки отводит куда-то мимо меня, краснеет неловко, от друзей шарахается, детишек почём зря наказывает, а главное – духами напрочь пропиталась.

Когда улики вместе объединил да сопоставил, вот тут мне кисло стало: ведь это классический залёт.

Чтобы предъявить, его ещё доказать нужно.

Иду ва-банк, рассказываю жене о якобы измене, в надежде, что начнёт нервничать и расколется.

В деталях, в красках, с картинками, повествую о разврате немыслимом. Мужики в курилке таких историй каждый день пачками на обсуждение выставляют.

Как правило, в этих историях мужчины всегда на высоте: дама – красотка писаная, обязательно замужняя, и практически недотрога, а он… сам весь из себя, волшебник и маг обаяния, гуру убеждения, виртуоз обольщения, атлет в постели. Пришёл, увидел, победил.

Если не по любви, то запросто силой взял.

Покумекал я слегка как преподнести супруге суровую весть, насупонил брови, сдаваться ведь как бы пришёл. И приступил, потупив очи долу, сдаваться.

Чем наглее врёшь, тем охотнее верят. Это тоже у психологов вычитал.

Начинаю врать без оглядки. Пусть побесится. Встретил, мол, зазнобу. Покорила, очаровала, взяла в полон.

– Полюбил я её, ничего с собой поделать не могу.

И подробности, конечно – где, как, сколько.

Запахи, вкусы, ощущения, эмоции. Слезу для достоверности пустил. Вчера, мол, когда с ней беседовал про измены, одумался, понял, что не прав, что жить дальше во лжи мочи никакой нет.

– Хочешь – казни, хочешь – милуй. Вот моя повинная голова, если желаешь – руби с плеча, заранее согласен на всё. Потому что люблю только тебя.

Она, естественно, зацепилась, и вопросы наводящие задаёт – кто да что.

Врать, так врать, – подруга твоя лучшая, говорю, – Светка Ионова. Влюбился по уши, согрешил, когда ты на работе была. Она к тебе приходила с какой-то бедой. А тут я.

Ну и успокоил. Сама понимаешь, как.

Женщин проще всего лаской утешить. Прижал к груди, кровь и вскипела. Ух, и жаркая же она, Светка, ох и юркая. Так подмахивала, чуть богу душу не отдал. С тех пор мы и того… короче, спим, милуемся, даже о браке мечтаем.

– Тварь! Не зря я ей не верила. Как в воду глядела. Это надо же? Вокруг пальца обвела подруженька. Ну ладно, отольются ей мои слёзки. А как, как, расскажи… у неё что, бриллиантовая вагина, что ли? Ты расскажи, расскажи. Поподробнее. Неужто я хуже этой рыжей стервозы? Стараюсь для тебя, стараюсь… сколько волка ни корми, он всё одно налево смотрит.

– Да нет, баба как баба, только у неё темперамент вулканический. И старательная очень. Хочешь не хочешь, а если в кровать с ней лёг – пиши пропало… часа на четыре, не меньше. А фигура… произведение искусства. Дотронулся и потёк.

Извини, но ты последнее время раздобрела, обабилась. Про то, что у неё интимные мышцы каким-то особым способом тренированы, я уже и не говорю. Вроде и детей столько же, как у тебя, а щёлочка узенькая, просто девичья. Ну, и это, у тебя ведь выпрашивать нужно, а она сама предлагает.

– Это я-то обабилась? А у гадины этой, значит, фигура. Так вот что я тебе, муженёк, расскажу, чтобы тебя от того бесподобного силуэта вырвало: мы с её муженьком, с Эдичкой, раньше вас закрутили. Вот так-то.

И мужик он, не в пример тебе, элитный, просто конь породистый, призовой скакун. Четыре часа… ха, да Эдичка шесть часов может без перерыва на обед, даже восемь. А зарабатывает вдвое больше тебя.

При всём этом спокойный как слон. Про габариты и каменную твёрдость его интимного аргумента промолчу. И компрессия. Спереди войдёт, а сзади простыню в зад засасывает.

– Смешно. Может быть, покажешь насчёт простыни? Не забывай, что я с твоим Эдичкой в баню периодически хожу. Размер его домкрата много раз видел. Не впечатляет.

– Чего ты в ней нашёл, а? Худая, мосластая, волосёнки щипанные. Тоже мне, царица Савская. Титьки у неё до пупа висят… как постиранные наволочки. Дырка, говоришь, узенькая! Зуб даю – не в ту щель с перепуга попал.

– Она же твоя лучшая подруга.

– Была.

– Это точно. Как узнает, что ты её мужа совращала, как курочку по пёрышку причёску твою фирменную на шиньоны подёргает. И промежность заштопает.

– Кто кому. Пусть забирает своего Эдичку, и проваливает. Знать больше не хочу.

Не думал я, что мой блеф свернёт на просёлочную дорогу и понесётся по бездорожью. Надо, думаю, выкарабкиваться. Ну не верю я во всю эту чушь. Так не бывает. И сам себя поправляю – сам же говорил, что бывает всё. А если это правда?

Разошлись по разным комнатам, курим прямо дома. Дым коромыслом, в голове бедлам.

Всё, это конец!

– А чему, собственно финиш? Я изменил, она изменила. По большому счёту мы квиты.

Ууу! Что значит квиты? Я-то на самом деле не изменял, навыдумывал фигни всякой с целью проведения разведочных действий, а она, Лариска-то, на самом деле… вот ведь дрянь!

Есть, есть повод для развода, есть!

А квартира, а машина, а дети… какой к чёрту развод!

Узнал, твою маму, на свою голову! Оно тебе нужно было? Вот ведь идиот, право слово. Ну, гульнула баба мальца, что с того! Кто теперь на сторону не прыгает? Семья дороже.

– Ларис, а Ларис!

– Не подходи, поганец, убью! Век предательства не прощу. На смертном одре вспоминать буду.

– Я это, того, пошутил. Наврал, хотел тебя проверить.

– Проверил! Отчаливай. С Эдькой жить буду. Он хотя бы честный. Не то, что ты.

– Ну да, ну да. Постель ещё не повод… самый честный, блин. При живой жене, точнее, с двумя жёнами. Конь, говоришь? Может, размер гривы покажешь? Хотя грива это про тебя. У него другие выдающиеся детали. Ларис, а сильно у него выдающиеся, докуда достают-то? Вот чего ты меня опять завела? Я ведь мириться пришёл. Зуб даю, что соврал.

– Тогда или сейчас? Соврал-то, спрашиваю, когда? А то, что у Светки шрам в паху и родинка на правой ягодице, аккурат там, где рассказал, тоже выдумал! Конечно, милый… не делай из меня идиотку. Есть… и шрам есть, и родинка. Небось перецеловал всю с ног до головы. И эту тоже, через которую дети вылазят, язычищем вылизал. Вот как я тебе теперь доверять смогу? У-у-у гадость патлатая!

– Это же просто, Ларис. Мы летом на пляже вместе отдыхали. Она в бикини была. Всё же видно, кроме того, что под треугольником. Вы же, бабы, дуры набитые, норовите всю внутренность потенциальному потребителю предъявить.

– Ах, вот мы, значит, какие? Развратные, похотливые, бесстыжие. А вы, мужики, образец чистоплотности и целомудрия. Нигде у вас ничего не видно, только топорщится. Вы нам, мы вам. Квиты. Только у нас есть, на что приятно посмотреть, что с удовольствием потрогать можно. А у вас-то… ой-ой, без слёз не взглянешь, висит чёрт-те что, тряпочка… тьфу!

– Понятно, а у вас не висят, болтаются. По стойке смирно, когда в собачьей позиции стоите, а снизу призывно ягодка наливается: сорви меня, добрый молодец, только не подавись. Я ведь не спрашиваю, откуда ты знаешь, что у Эдьки одно яичко длиннее другого.

– Любовница твоя рассказала. Кстати, и о том, что шесть часов кряду может, тоже она. А ещё… ладно, не важно, проехали. Мириться он, видите ли, пришёл. Так и мирись, не хами. Ягодки. А ничего, что я ими детишек твоих выкормила? Посмотрела бы я, как ты… не, ничего, пошутить хотела… неудачно. Ладно, давай уже, мирись. Я ведь тоже тебе наврала. Мамой клянусь. Отомстить хотела.

– Так и я тоже… блефовал, чтобы тебя расколоть.

– Чего это меня-то! Он, главное, изменил, а меня проверять удумал. Хорошенькое дельце. Со Светки слез и мириться приполз. Не дала, что ли… или выгнала! Чего это я несу, дура? Ты, дорогой, не слушай меня, бабский характер, всегда хочется последнее слово вставить. Допустим, я тебе поверила, и что, чем компенсировать будешь?

– Ну, ты, Лариска, и стерва. Предлагаешь за твои кувырки с Эдичкой мне расплатиться? Я тебе как на духу: ничего у нас со Светкой не было. Усекла?

– Я твои извинения принимаю. За стерву отдельно мириться будем. Она тебе гораздо дороже обойдётся, чем Светку трахнуть.

– Да не было у меня с ней ничего. Можешь у неё сама спросить.

– Я и не сказала, что было. Постель ещё не повод для знакомства. Один раз разрешаю.

– Выходит, ты мне не поверила?

– Доверяй, но проверяй. Есть такое понятие – срок давности. Извинения приняты, но с испытательным сроком.

– Тогда и ты… одну из подробностей, которую мне предъявила про Эдичку, эпизодик такой малюсенький, он мне рассказывал, только не про тебя… вот я и думаю…

– Думает он. Чем размышлять-то, тыквой? Значит, и мне тоже он рассказал.

– Ага, прямо так взял и сдался с потрохами лучшей подружке своей жены. Я тоже Светке обо всех своих приключениях на стороне докладываю. Чисто для хохмы, чтобы ты не волновалась, а то ещё ревновать вздумаешь.

– Кого ревновать-то, тебя, что ли? Кому ты нужен, разве только мне, да и то, потому что дети.

– Вот и не ревнуй.

– Даже не думаю. Трахайся, сколько влезет. Только не со Светкой.

– Ловлю на слове. С какого дня налево можно?

– Прямо сейчас и начинай. Я готова.

– Так мы уже чего, помирились?

– А я о чём, битый час талдычу?

– Может, нам Светку с Эдиком в гости пригласить? Расскажем им всю эту хохму с обоюдной разводкой, посмеёмся от души.

– Ты чего, совсем ку-ку, хочешь меня с лучшей подругой поссорить?

Мы рассмеялись и побежали мириться.

Темпераментно вышло, азартно, чертовски чувственно, аж мурашки по телу.

Но я так ничего и не понял, не поверил в хохму. Умеют же бабы воду мутить.

Интересно, а она мне поверила?

Непреодолимое препятствие

Смотреть своё кино – про жизнь и смерть,

не суетясь, не отключая звук.

Смотреть, и не бояться досмотреть,

и глаз не опускать. Тем паче – рук.

Ника Невыразимова

«Утомлённое солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви».

Мелодии из чьих-то комнат в приморской базе отдыха, где маленькие уютные домики скрыты в лесном массиве на горе в сотне метров от берега, следуют одна за другой, продлевая уставшее за день южное настроение.

Солнце уже село, посылая на землю лишь свои эмоции посредством переливчатого цветового шоу, озаряющего западную часть неба.

Стих гомон птиц в шелестящих листьями раскидистых кронах деревьев. Дневные звуки и запахи плавно сменились вечерними, звонкими, усиленными тишиной и прохладой, отдавая предпочтение сверчкам и цикадам, выводящим свои любовные трели у самой земли, наполняя пространство вокруг упоительными ароматами, которые знойным днём растворяются в пряном коктейле под палящими лучами светила.

Весь день мы с внуками пробыли на море, устали. На скорую руку соорудили ужин без особых изысков.

Дети накормлены, играют, благо ребятни здесь вдоволь, от мала до велика. Наши соседи – довольно молодая пара, во всяком случае, вдвое младше нас с женой. Пришло время расслабиться под рюмку водки или бокал с вином, у кого какое предпочтение.

Как обычно, такие мимолётные знакомства располагают к откровенности.

Мы рассказали соседям несколько историй из своей жизни с пряным эротическим подтекстом и немалой долей иронии. К нашим годам таких повествований накапливается немало.

Обычная беседа, обмен ничего в принципе не значащей для собеседников информацией, чтобы поддержать лирическое настроение, навеянное морем и приятным отдыхом.

Видно, наши соседи, несмотря на молодость, успели накопить свой багаж занимательных и интимных историй, которыми не прочь поделиться: некоторые события бывает очень нужно проговорить вслух с оттенком юмора, чтобы избавиться от их негативного влияния.

С людьми, общение с которыми ограничится лишь несколькими днями, тем более относящимися к событиям собственной жизни иронично, это легко и просто. Откровенность за откровенность…

Мужчина рассказывал, девушка перебивала и уточняла. Однако, несмотря на то, что история оказалась чрезмерно интимной, они рассказали её до конца, преданно и нежно заглядывая друг другу в глаза.

Начали повествование с того, что рассказчика накрыло странное душевное и физическое состояние, объяснить которое в ту пору он не умел.

Это был удивительный возраст, когда все подростки – неистребимые романтики, когда появляется неодолимая потребность любить, когда в любой девчонке с косичками и намёком на талию мерещится возлюбленная.

Колька не был исключением: знакомился, сходил с ума от томного голоса, от пристального взгляда, от разрешения проводить и многого другого.

Был и иной опыт: первый поцелуй, долгие объятия, вечер у костра вдвоём.

Все мальчишки бредили любовью. Колька тоже, хотя ничего толком не понимал, да и чувствовал не особенно ярко.

Друзья попросту сходилили с ума, рассуждали со знанием дела о посетившей их волшебности переживаний, о серьёзных чувствах, большой любви.

Колька даже малюсенькой пока не познал.

Целовался – да, скорее из любопытства, чтобы не казаться белой вороной.

Как-то однокласснице, Кате Пуховой, Николай уши облизывал и шею: дружки научили, говорили, что у девчонок от такой процедуры крышу сносит.

Подружка дрожала, мурашками покрылась, но не сдвинулась с места, словно заколдованная, с закрытыми глазами.

Ощущение, словно трогаешь языком заряженную батарейку, от которой кислит и пощипывает во рту.

Потом спросил, что она чувствовала. Сказала, что щекотно было, а сама глаза в сторону отводит и прижимается, как довольный котёнок, когда его гладят.

Воспоминания о том эксперименте долго преследовали Кольку, вызывая отчего-то прилив крови.

Танцевать в полутьме тоже понравилось, особенно если прижаться к партнёрше теснее, чтобы чувствовать, как у неё живот напрягается, а руками по спине гладить, опуская “нечаянно” ладонь ниже спины, на сладкие девичьи бёдра.

Такие эксперименты считались откровенной эротикой. О подобных “подвигах” парни потом рассказывали, вставляя весьма взрослый подтекст.

Врали, конечно.

Но такого, как с Леночкой прежде не испытывал.

Взяв за руку, и задохнулся.

До этого случая не ведал, где сердце находится: стучит себе и стучит где-то в глубине, а тут как с ума сошло – в каждой клеточке барабанной дробью грохочет.

Лицо огнём горит, жаром влажным пробивает, ноги трясутся, словно боится чего. И что интересно, язык отнимается. Мысли крутятся, но, ни одной поймать и додумать невозможно, тем более высказать.

Заметил вдруг, что глаза у Леночки добрые, доверчивые, что светится девчонка изнутри, и на сияние это не наглядишься.

Кожа у неё нежная, ручки кукольные.

Что, если поцеловать?

Как потом в глаза глядеть?

Леночка смутилась, губу прикусила, туфелькой асфальт ковыряет.

Колька вцепился в её ладошку, застыл в растерянности.

В кино пригласить – денег нет. Прогуляться по набережной предложить?

Еле выбрался Колька из ступора. Потащил подружку на скамейку.

С дороги заветное место кустами было закрыто. Можно спокойно поговорить. Только о чём? Про куклы, что ли?

Не до разговоров что-то. Зарыться бы сейчас носом в шелковистые волосы, вдохнуть девичий волшебный аромат.

Как же хочется дотронуться, а боязно.

Сели. Колька пот о штаны вытер, ближе придвинулся. Леночка на своей волне: голову на его плечо положила, закрыла глаза.

Так хорошо стало. А в голове туман.

Собрал Колька волю в кулак – чмок девочку в щёчку.

Ленка пятнами покрылась, руки на коленки сложила, нахохлилась, словно произошло нечто из ряда вон выходящее.

В горле комок, изнутри жар. Думал – накрылось свидание. Ан, нет, пронесло.

От подружки абрикосом пахло и ещё чем-то до невозможности вкусным, даже родным. Губы… яркие, влекущие.

– Пусть хоть убъёт, – подумал мальчишка, – всё равно поцелую.

Леночка глаза закрыла, реснички дрожат, губы… такие… податливые. И сладкие, просто медовые.

Так и сидели: обнимались, дышали сквозь поцелуи, длившиеся до самой темноты.

Разговаривать было некогда и не о чем. Понимали друг друга без слов.

Отдышались, побежали вприпрыжку к её дому, держались за руки.

Время позднее, родители волноваться станут.

Обнялись на прощание, вовсе не имея желания расставаться.

Девочка скрылась в подъезде, так и не сказав ни слова.

Школьные годы пролетели незаметно. Как упавший с дерева созревший плод, события рассыпались на фрагменты. Хорошие и яркие деньки перемежались неудачными и шальными событиями, солнечное настроение – апатией.

Всё менялось, преображая ребят и мир вокруг. Только светлые отношения Коли и Леночки оставались неизменными.

Друзья выкраивали каждую свободную минуту, чтобы уединиться, сливались в продолжительном поцелуе, чувствуя себя одним целым.

Им доставляло наслаждение обмениваться информацией посредством этого бесхитростного, но увлекательного акта, бродить часами по пустынным окраинам посёлка и в лесу, бесцельно, порой, не произнося ни слова. Только бы вместе, рядом.

Было и большее: нетерпеливые руки парня сами собой тянулись к скрытой под одеждой подруги загадке.

Иногда она позволяла щедрее обычного, раздеваясь до пояса, разрешая созерцать и трогать, но не более того.

На секретные области распространялось табу. Причина и временные рамки запрета никогда не уточнялись.

Коля не настаивал. В конце концов, они ведь только друзья. Придёт время, когда Леночка сама захочет познать большее.

Вон, какая она жадная на поцелуи. Иногда часами не отпускает. Да и на прикосновения реагирует эмоционально, порой даже стонет, а ведь он лишь ласкает её губами и руками. Значит, от удовольствия.

Правда, для мальчишки такие эксперименты очень болезненны. Низ живота наполняется кровью, восстаёт затвердевшая плоть, требуя продолжения и разрядки, которые под запретом.

Потом это болезненное состояние долго не отпускает, пока не удаётся уладить конфликт при помощи известных каждому мальчишке манипуляций.

Друзья меж тем хвастались друг перед другом победами, рассказывая противоречиво, но реакцию у слушателя вызывая однозначную.

Повестка в армию не стала неожиданностью, хотя принесла немало новых переживаний. Не привыкли ребята расставаться, тем более на такой длительный срок.

Неделя слёз, несбывшаяся надежда наконец-то получить от Леночки окончательное и бесповоротное свидетельство её любви.

Увы… она была достаточно холодна к механическому проявлению чувств, ограничиваясь эмоциями и переживаниями, не понимая до конца, отчего не дозволить любимому накануне драматической даты то, чего ему так хочется.

Два года, наполненные ежедневными письмами, тянулись, казалось, десятилетие.

Ребята описывали каждую минуту жизни врозь.

Леночка преуспела в эпистолярном жанре. Если поначалу её послания умещались на половине страницы, то позднее для описания чувств, страданий и желанного будущего отношений порой не хватало страниц в тетрадке. Отправлять послания приходилось в нескольких пронумерованных конвертах.

У Леночки было достаточно времени для романтического взращивания чувств. Она нередко просыпалась среди ночи, доставала из-под подушки очередной томик стихов о любви, где вместо закладок лежали фотографии любимого и подаренные им цветы.

Девочка представляя будущую встречу с Николаем, жизнь, наполненную фейерверком страстей, букетами разноцветного счастья, такого близкого, нужного, желанного, что сердце порой замирало, забывая основные обязанности.

Дождалась, ни на мгновение не поддалась соблазнам.

Встреча была волшебной сказкой. Со стороны, конечно, события выглядели иначе.

Они сливались в объятиях, питались прикосновениями, не замечая реального времени.

Без того было хорошо. Разомкнуть объятия удалось лишь через пару недель, когда, не посоветовавшись с родителями, подали заявление.

Приготовления не заняли много времени. Свадьба была скромной.

Молодожёнам сняли квартирку, предоставив возможность взрослеть самостоятельно.

Молодые никак не могли дождаться желанной минуты, когда станут супругами, чтобы вполне по-взрослому слиться в экстазе, зачать детишек, начать строить настоящее семейное счастье.

Ожидания были безмерны и радостны.

Реальность оказалась иной.

Первую брачную ночь Коля до самого утра успокаивал Леночку, погрузившуюся в пучину неподдельного ужаса, лишь только попытался дотронуться до её сокровища, исторгавшего из своего чрева кипящие соки.

Девушка сигнализировала о готовности впустить новоиспечённого мужа в средоточие невинности, выдавая желание неведомым доселе запахом желания.

Девочка всерьёз хотела сближения, много раз представляла в воображении детали, мечтала о настоящем взрослении.

Леночка с готовностью, довольно уверенно разделась, правда, попросила выключить свет.

Ласки выше пояса были ей знакомы, вызывали приятные эмоции, которые вдруг утонули в беспричинном паническом страхе, стоило мужу предпринять попытку дотронуться до интимной тайны.

Истерика, посетившая Леночку, была страшной.

Она задыхалась как астматик при наступлении кризиса, сотрясаясь прерывистыми рыданиями, сжалась в комок, забилась в угол супружеской ложи, приготовленной к торжественной минуте первого невинного совокупления, которому не дано было состояться, и дрожала.

Коля оказался терпеливым и стойким, осаждая неприступную крепость долгие месяцы.

Каждый раз, когда Леночка настраивалась исполнить первый супружеский долг, все усилия мужа сводились к паническому завершению, лишь только его рука оказывалась в зоне таинственного треугольника.

Каждый раз приходилось начинать сначала.

Юноша был в отчаянии.

В остальном, что касалось быта, досуга, профессиональной деятельности, отношений с друзьями, всё было прекрасно.

Родители вполне достойно подготовила дочь к серьёзному супружеству.

Леночка готовила, мыла, прибиралась, стирала. Всё делала тщательно, щепетильно выполняя супружеские обязанности так любовно, словно оправдывалась перед мужем, пытаясь искупить причиняющий столько проблем недостаток.

Супруги, как и прежде, сливались в экстазе поцелуев и ласк, но мужу эти игры доставляли немыслимые физические страдания (так устроены мужчины), которые Николай гасил, уединившись в ванной, сливая туда животворящие соки, чтобы восстановить кровообращение в простате.

Супруги перечитали всю литературу на волнующую тему. Леночка ходила к сексопатологу, который предложил прийти на приём вместе с мужем.

Она наотрез отказалась, сама не зная отчего. Тогда врач посоветовал собраться психологически или напиться до беспамятства, чтобы первый контакт, процесс дефлорации, состоялся без осложнений.

Леночка долго сопротивлялась, но послушалась доктора: выпила для храбрости, дав себе и мужу обещание выдержать процедуру лишения девственности. В конце концов, очень хочет стать полноценной женой и мамой. Она ведь понятия не имеет о причинах неосознанных страхов.

Коля долго и терпеливо добирался до центра сладострастия, перецеловал всё что можно.

Леночка лежала как мумия, стиснув кулачки и губы, вытянув и судорожно сжав напряжённые ноги, с плотно закрытыми глазами, словно ожидала как минимум неминуемой гибели.

Николай тщетно пытался раздвинуть окаменевшие бёдра, чтобы добраться до источника страсти, но мужской силы оказалось недостаточно, чтобы проникнуть в грот сладострастия.

В конце концов, муж излился на Леночкин живот, что вновь привело к неожиданным последствиям: Леночка дотронулась до мужского секрета с чувством невыносимой брезгливости. На искажённом гримасой неприязни лице отразился букет драматических эмоций, преодолеть которые она не сумела.

Жена вскочила с кровати, закрылась в ванной и пробыла почти до утра.

Коля несколько раз порывался взломать дверь, однако чувствительная интуиция не позволила совершить этот шаг.

Утром Леночка вышла из ванной с опухшими глазами, пряча взор.

Николай пробовал приблизиться, чтобы обнять, успокоить, но супруга с отвращением оттолкнула его руки, после чего улеглась одетой в постель и отвернулась к стенке.

Попытки Николая выяснить отношения нарывались на выставленный против него заслон.

Юноша страдал, не имея представления, как переломить ситуацию.

Ему приходилось вести двойную жизнь, показывая окружающим, что счастлив с молодой женой.

Впрочем, так оно и было. Любовь ведь не может испариться лишь оттого, что тебе вовремя не дали конфетку. Что, если ты её ещё не заслужил?

Николай искал выход, не переходя границ дозволенной близости.

Он намеренно раздевался при Леночке донага, демонстрируя развитое, довольно привлекательное мускулистое тело, иногда просил втереть мазь, сделать массаж.

От прикосновений жены возникала стойкая эрекция, которая страшила и одновременно привлекала жену.

Юноша не торопил, позволяя любопытству проявиться в полной мере, и перелом наступил. Леночке захотелось сначала прикоснуться, позже ощутить восставшее чудо в себе.

Всё случилось среди белого дня, практически без участия супруга. Он был лишь активным статистом, лёжал на спине с закрытыми глазами, чтобы не вспугнуть решившуюся на сближение жену, даже дышал через раз.

Желание переполняло, было слишком велико, чтобы попытаться экономить секунды блаженства. Разрядился моментально, почувствовав влажную тесноту, жадно охватившую его воспалённую плоть.

Николай был счастлив. Леночка плакала, но это уже не были слёзы отчаяния и ужаса.

Она справилась со своими неоправданными, порождёнными нелепыми предрассудками, а возможно неосознанными детскими страхами проблемами.

Мы ведь не всегда помним, что происходило с нами в раннем возрасте.

Кто знает, кто знает…

– Через семь недель я поняла, у нас будет ребёнок. Теперь детишек трое. Мы прожили вместе десять лет, по-прежнему счастливы. Мне так повезло, что полюбила самого терпеливого мужчину на свете. Люди бросают друг друга, расстаются, часто из-за нелепостей и мелочей. На наших глазах происходило столько семейных трагедий…

Они действительно выглядели счастливыми. Это читалось по выражению лиц, доброжелательным жестам, готовности угадать настроение и желания партнёра.

Рассказано всё было без тени стеснения, как пережитое и отправленное в папку с историческим содержимым.

Боль навсегда отступила, оставив лишь фотографический отпечаток произошедшего события.

– А помнишь?

– Да ну тебя!

Вот такая любовь

Ветру в твоих руках, вестнику катастроф,

я отдаю слова и шелуху от слов –

чувства, которых нет, радужный лепесток,

трещины на земле, выбитой из-под ног.

Оль Костюченко

Григорий Иванович сам не понял, когда и как это случилось.

Обыкновенное вроде имя – Ка-тень-ка, а как ласкает слух: словно негромкое журчание ручья на перекате или ласковое дыхание ветра в летний тенистый полдень, когда лежишь на краю духовитой земляничной поляны с закрытыми глазами, вслушиваясь в разнообразие удивительных звуков жизни, которую с высоты человеческого роста невозможно заметить. Хорошо-то как!

В подобные минуты хочется от избытка счастья кричать, но согласитесь – довольно глупо орать о том, что тебя накрыла нечаянная эйфория за рулём автомобиля, ведь никто не услышит, поэтому Григорий запел, – Катя-Катерина, маков цвет, без тебя мне сказки в жизни нет. В омут головою, если не с тобою! Катя-Катерина, эх, душа – до чего ж ты Катенька хо-ро-ша! Ягода-малина-а-а, Катя-Катерина-а-а…

Зажмурив на мгновение глаза, мужчина от избытка чувств затаил дыхание, силясь вспомнить запах любимой женщины, трепетно-сладостное ощущение взаимных прикосновений.

Тело на яркие визуальные образы мгновенно ответило приступом возбуждённого блаженства. Его мягко обволокло сладостно пьянящим дурманом, настойчиво навевающим чувственные грёзы.

Казалось бы, полчаса как расстались, а Григорий Иванович уже живёт томительным, волнующим предвкушением теперь уже новой удивительной встречи.

Впереди дорога длиной в три сотни километров. Есть время помечтать.

С воображением он дружен, тем более теперь, когда судьба преподнесла столь щедрый подарок.

Катенька вдвое моложе его.

Вдвое! Представить сложно.

Да он бы и сам не поверил, но ведь это самая настоящая реальность, которой можно восхищаться, которую можно потрогать… и не только.

Есть, конечно, повод задуматься: кроме разницы в возрасте и разделяющего их нечаянно страстную любовь расстояния, существуют непростые, даже очень хитрые, усложняющие жизнь закавыки, но сейчас о досадных препятствиях и морально-этических издержках так не хочется думать.

Жена… и две дочки.

Да… с ними-то он сросся воедино. Разрубить этот гордиев узел будет ох как непросто.

Ладно, не стоит о грустном. Есть тема гораздо интереснее – милая, обаятельная, застенчивая и такая кроткая малышка Катенька.

Она всегда, понимать надо – всегда, независимо от обстоятельств, от собственного настроения, такая ласковая, такая жизнерадостная и весёлая, такая… удивительно нежная. А с какой тоской и тревогой во взгляде прощалась на этот раз. Словно боялась предательства.

Глупышка, разве возможно в здравом уме и при памяти отречься от настоящего чуда, от подарка судьбы!

Катенька… такая нежная! Такая застенчивая, впечатлительная, доверчивая… и ранимая.

Лиза поймёт, должна понять (она ведь добрая), что разбрасываться настоящими чувствами в немолодом возрасте, когда судьба неожиданно преподнесла чудо самой настоящей любви, особенно такой трепетной, ни в коем случае нельзя.

У неё ведь всё есть… точнее, всё было: больше двадцати удивительно счастливых лет дарили мы друг другу супружеское блаженство. И я ни разу… ни-ни! На меня можно было положиться. И доверять. И верить.

Никто не виноват, что чувства выцвели, что делиться по большому счёту больше нечем. Разве что болячками и отвратительным настроением.

Неужели не сумею найти убедительные слова?

Мы всегда понимали друг друга… с полуслова.

Григорий Иванович на мгновение усомнился в искренности и убедительности аргументов, которые мог предъявить, но Катенька, его Катенька – это сокрушительное обоснование, самая весомая, самая неопровержимая причина необходимости пересмотреть устаревшие, утерявшие хрупкое равновесие жизненные стратегии.

Кто знает, сколько ещё дней полноценного счастья отпущено каждому из нас. Нужно жить настоящим… которое никогда не повторяется, за которое нужно цепляться руками и ногами.

Может быть и Лизе когда-нибудь (а почему нет) повезёт. Встретит, допустим… господи, о чём это я… в её-то годы: с багажом стереотипов, условностей, предрассудков. С мешковатой дородностью, выцветшими как рисунок на ситцевых занавесках глазами и волосами, с постоянно больной головой, опухшими суставами.

Назойливые мысли усилием воли были почти отодвинуты на задний план, проскакивали лишь фоном, поскольку нет ничего важнее для человека, чем гармонизация отношений с самим собой.

Принцип приоритетов никто не отменял. В любых обстоятельствах необходимо выбирать и окучивать самое значимое. Логичнее всего отдать предпочтение наиболее ценному, призовому источнику энергии – страстной любви. Это будет рационально, правильно. Как ни крути.

Так уж бывает, так уж выходит: кто-то теряет, а кто-то в это же время находит. Кому как повезёт.

Так было всегда. В конце концов, Лиза справится. Да и я помогу… если что. Мы ведь не чужие друг другу.

Григорий Иванович вытащил из бардачка шейный платок, который тайком позаимствовал у Катеньки. Как символ чарующей гармонии, духовного и физического единения, как крохотную частичку её магической юной гравитации, насыщающей пробудившееся ото сна мужское эго могущественной живительной силой в неизбежной разлуке.

Пьянящий аромат неповторимо чувственных воспоминаний, сохранившийся на невесомой ткани, вновь настроил на приятную романтическую волну, одарив впечатлительное воображение красочными фантазиями.

Последняя ночь была восхитительно сладкой, невыносимо яркой. Григорий как бы помолодел, вернулся в молодецкое прошлое. Ничего похожего прежде, в той жизни, от которой теперь необходимо избавиться, не случалось.

Катенька поражала покорностью, нежностью, необыкновенно пылкой страстью – тем, чего так не хватало в размеренно-скучной семейной жизни всё последнее время. Возможно, причиной полного интимного раскрепощения и обворожительной женственности стал предшествующий этому событию откровенный разговор: Григорий поклялся вернуться не любовником – суженым.

Той ночью он был удивительно красноречив, неправдоподобно убедителен. Да и как не поверить в его благородство: ведь он у девочки оказался единственным, первым.

Любовники весь вечер наивно откровенничали, радостно обнимаясь в беседке, у пруда с парой неразлучных белоснежных лебедей;  бурно обсуждали невероятное будущее в её стареньком родовом домике, утопающем весной в зарослях жасмина и разноцветной сирени, кипенно цветущих в садике вишен и яблонь, облепленных одуревшими от такой щедрости шмелями, пчёлами и бабочками.

Катенька млела от близости, светилась неподдельным счастьем, отчего Григорий Иванович сам себе казался молодым и сильным.

Возможно, не только казался: ночь была удивительно неистовой, по-настоящему бурной. Настолько неудержимого, ненасытного себя он не мог припомнить, как ни силился.

Лиза никогда не была особенно страстной, тем более в последние годы. Григорию было с чем сравнивать.

Конечно, жену он тоже хотел. Хотел всегда, потому что любил. Пройти мимо Лизы и не обнять, не прислониться, не запустить под подол шаловливую руку, было немыслимо.

Но Катенька – это совсем иное, это, если хотите – волшебство!

Катенька, как стремительный водоворот, от одного взгляда на который кружится голова; как гравитационная аномалия, как чередование невесомости и перегрузки. Как необузданная, своенравная стихия, от которой нет, и не может быть спасения. От которой, совсем-совсем нет желания спасаться.

В бушующий неистовой ненасытностью эпицентр страсти Григорий Иванович погружался добровольно, с превеликим удовольствием.

Представляя ту волшебную ночь, ту безумную греховную оргию, сладость от безудержного слияния, мужчина вновь не на шутку возбудился.

Пришлось остановиться, чтобы усмирить избыточное давление капризно настойчивой плоти.

День к тому часу уже проснулся. Травы напитались росой, берёзовая поросль дурманила сладким с непередаваемо пикантной горчинкой запахом молодой листвы, в вышине заливисто пел жаворонок, наверняка рассчитывающий на трепетный отклик.

Вот она – настоящая жизнь! Что ещё нужно мужчине, чтобы встретить неминуемую, старость, которая холодом дышит в затылок!

Рано, рано думать о дряхлости, когда тебя со всех сторон окружают чудеса, когда прожитый в любви и радости день позволяет запросто сбросить годы жизни.

Сына нужно будет растить. Как без сына-то! Это не обсуждается.

– Иваном назову, как батьку. Наследником будет. Распишемся с Катериной – заживём! Дом поправлю, цветов кругом насажу, мастерскую обустрою. Работать не пущу – пусть наслаждается свободой. Лодочку купим, ружьишко. Веранду пристрою.

Ехать вдруг дальше расхотелось.

Может воротиться? Семь бед – один ответ. Катенька так обрадуется, так обрадуется!

Нет, так нельзя, словно бегу от чего. Во всём нужен порядок. Девчонки, жена – они ведь не чужие. Сначала нужно об их будущем подумать.

Дочери бросились на шею, стоило только отворить дверь. Лиза тоже ждала – соскучилась.

– Довольно Гришенька по командировкам тебе мотаться. Пусть молодые стараются. Тебе ведь сегодня на работу не надо? Вот и правильно. У меня котлетки, картоха толчёная, квашеные огурчики. Селёдочку малосольную по такому случаю купила, наливочку брусничную выстудила. Отобедаем, спать ляжешь. Я отгул взяла, тоже с тобой поваляюсь. Гришь, а Гришенька… только честно скажи… ты меня любишь?

– Давай о любви потом. Неловко интимные игры на глазах у детворы затевать. У меня к тебе разговор есть. Серьёзный. Не для детских ушей.

– Мне, Гришенька, тоже есть чем поделиться. Смотри, чё я тут навязала, нравится?

– Кому это, игрушечные что ли? Вроде Юлька с Алёной из кукольного возраста вышли. Тебе-то наливать или как?

– Или как, Гришенька, или как.

– Не приболела ли часом? Так наливочка супротив любой хвори первое целебное средство. Не пьянства ради, а здоровья для.

– Так-то оно так… но иные хвори недугом-то и не назовёшь. Ты пей, пей, устал ведь с дороги.

Лиза как-то странно себя вела: ничего не ела, настороженно, вопросительно глядела на мужа, одновременно сияя внутренне, словно девка на выданье, и краснела, – вкусно, Гриш? Я так старалась.

– Так кому милипусечных носков-то наваяла? Девкам что ли приданое готовишь? Так рановато вроде. Не поспели.

– Я ещё вроде сама в соку. Сорок пять – баба ягодка опять.

– Ополоумела, родная! Ягодка, твою мать… переспелка. Хотя, с какой стороны глянуть.

– Так плохо выгляжу?

– Не так, чтобы очень. У меня на тебя аппетит завсегда имеется. Но… тут, понимаешь, такое дело… не знаю, с какого бока приступить.

– Какое такое дело! Натворил чего?

– Не сейчас, Лиза… не здесь. Говорю же – вопрос деликатный, серьёзный. Не для чужих ушей. Я, пожалуй, ещё рюмаху накачу. Девок… гулять что ли отправь. Юлька, егоза, жениха пока не подцепила?

– Нам теперь, папочка, не до женихов. Будет и без того чем развлечься.

– Ишь ты! Чем же таким важным, что на женихов времени недостанет?

– У мамки спроси. Мы молчать поклялись.

– Лиз, это чё тут за заговор, что за восстание пупсиков: этим вертихвосткам положено знать, а мне нет! Вот возьму ремень, всыплю всем троим по первое число, тогда точно замуж никто не возьмёт.

– Девочек бить негоже. У меня, Гринь, это… того… двенадцать недель.

– А у меня сорок шесть лет. Что с того?

– Сын у нас будет. Беременна я… мальчиком… вот. Ты рад?

– С ума сошла, какая к едреней фене беременность… сын, говоришь, ну и дела… и от кого!

– Ты чё, старый, совсем ополоумел! От тебя, знамо дело. Вот и я говорю, что дела. Всем таперича заботы хватит. Пора тебе папочка с командировками завязывать. Мне одной теперь не управиться. А ты о чём хотел поговорить?

– Да я это… так… не срочно теперь. Дай твою новость переварить. Сын, значит… мальчик… наследничек. Как назовём-то?

– Мы же давно сговорились: Ваняткой будет, как твой батька.

– Ну да, ну да… Ванечка. Конечно же… как иначе.

– Ты никак расстроился, Гринь? Я тоже поначалу огорчилась. В толк не могла взять… как сподобилась. Мы ведь с тобой того… только по праздникам. И потом… столько лет не предохранялись, вроде и ни к чему. Природа своё дело знает – когда, кому, чего и сколько. Думала, что отстрелялись. А тут… поди ты! Так оно может и лучше. Заскучали мы с тобой от прозы жизни, наелись досыта тоскливого однообразия, в любви разочаровались. Застряли… между прошлым и будущим. Крушение иллюзий, кризис среднего возраста, депрессия, мать её. Одиночество вдвоём. Я не хочу, ты не можешь. Всё как у всех. Не мы такие – жизнь такая. Мне ведь тоже, как и тебе, лихо. Я же вижу, как ты маешься.

– И ничего я не маюсь. Устал, вот и всё.

– А лицом побелел, словно напугался. Может, ты не хочешь… сына-то… или не веришь, что твой?

Лиза сжала губы, принялась моргать, вот-вот заплачет.

У Григория Ивановича кошки на душе скребут, да так противно. Свить бы сейчас петлю… для себя.

Сын!

Какой мужик в здравом уме да при памяти от наследника откажется.

А Катенька, с ней-то как! Она же доверилась.

Беда! Хоть разорвись, хоть лопни.

Что делать-то, быть-то как!

Доспехи, белый конь, мокрые трусики…

Ночи – святы. Признания – мнимы.

Я лениво жонглирую ложью.

Привыкаем к тому, что любимы…

а к тому, что не теми – не можем…

Горькая девочка

Ромка не пытался понравиться Илонке, так звёзды сошлись: на тот момент у него была девушка. Отношения с ней складывались серьёзней некуда.

Нет, о семейных обязательствах речи пока не шло, но ухаживания трансформировались в привязанность, а та в потребность круглосуточно общаться.

Разлука, даже на день, представлялась катастрофой планетарного масштаба: казалось, что воздух становится гуще и этой тягучей массой сложно дышать.

Лица прохожих становились неприветливыми, даже агрессивными, когда рядом не было подруги. Краски дня тускнели размытыми пятнами. Время парадоксальным образом скакало туда и обратно, не желая сдвигаться с места. Застывшие стрелки часов раздражали неимоверно.

Именно на них Ромка и срывал подступавший приступ агрессии, когда не удавалось встретиться.

Хотелось дышать совместно, едиными лёгкими, впуская необходимую порцию кислорода через продолжительный поцелуй, пить её живительные соки, соприкасаясь языками, чувствовать предельную близость, подстраивая биение сердца под прерывистый пульс подружки.

Сладость её женских секретов манила неимоверно, заставляя трепетать каждую клеточку в отдельности.

Ромка представлял в воображении такое, о чём мечтать как бы неприлично.

А ещё… его безумно сводили с ума естественные запахи девичьего тела, которых было на удивление много. Каждый участок кожи, каждая мышца имели свой незабываемый аромат, который менялся в зависимости от настроения подруги.

Она умела быть соблазнительной, привлекательной – разной.

Иногда тело подружки было трогательным, забавным, заставляло искать разгадку трепетного очарования в чертах лица, причёске, фигуре, походке, пластике движений, потом представлялось ярким цветком, возле которого хотелось порхать, смакуя сладкий нектар, щедро выделяемый каждой клеточкой.

Иногда девушка утомляла, подавляя неудержимое желание соприкасаться и интенсивность эмоций противоречивыми выходками, чересчур категоричными суждениями и могучим интеллектом, способностью доминировать. Тогда появлялось желание освободиться от чар, забыть, исчезнуть из её прошлого и настоящего.

Так тоже изредка случалось.

Иногда злость на обстоятельства, препятствующие встрече с любимой, вводила в ступор, с которого начиналось депрессивное уныние.

Ненадолго, потому что мысли о любимой клокотали и пенились, заставляя напрягаться, нервничать.

В такие дни Ромка страдал, выплёскивал негодование вовне, раздражая начальство и напарников по работе несуразным поведением, отвлечённостью от творческого процесса, утратой душевного равновесия.

Была ли это любовь с большой буквы?

Наверное.

Скорее всего – да.

Свободное время влюблённые проводили вместе, кроме тех тягостно гнетущих часов, когда она училась, а он работал, когда неловкими фразами или нечаянными поступками ненароком сами разрушали гармонию единения.

Её родители имели высокий социальный статус: папа – декан института, преподаватель истории государства и права, мама – профессор того же профиля, что и отец.

Они не мешали дочери выбирать собственный путь, дозволяли самой делать допустимые в молодости ошибки, но настаивали на сохранении определённой позиции в социальной страте, для чего считали необходимым духовный рост, безупречные манеры и блестящее образование.

Если жених немного не дотягивает – не беда: всегда можно приподнять его, было бы на то личное желание. Ведь никого ничему невозможно научить, зато выучиться можно чему угодно, когда стимул расти над собой, подкреплён глубинными целями и убедительной мотивацией. Это  аксиома.

Девушка мягко, ненавязчиво подводила Ромку к мысли о поступлении в папин институт. Это же и в его интересах тоже: для того чтобы занять достойное место под солнцем, прилично содержать семью, строить успешную карьеру – необходимо учиться, нарабатывать позитивные навыки и конструктивные функциональные связи.

Но мальчик хотел изначально, без чьей-либо помощи быть мужчиной, жить самодостаточно, по собственным правилам.

Юношеский максимализм и творческие устремления никто не отменял.

Лидерство в романтических отношениях виделось ему необходимым условием. Эта малюсенькая вишенка на торте, скорее всего и сыграла доминирующую роль в этой истории. Хотя, это лишь предположение. Причин для любого решения всегда бесконечно много.

Илона в его жизни появилась совсем неслучайно: она была лучшей подружкой его прежней возлюбленной.

Странное сочетание – не правда ли?

Столько времени было проведено совместно.

Пикники, вылазки на танцы, ночёвки на даче, даже походы с палатками продолжительностью в несколько дней.

Илона тогда не имела собственных романтических отношений, потому  всегда и везде сопровождала влюблённую парочку.

К ней, как пчёлы на мёд, летели и прилипали то шмели, то мотыльки, но такие насекомые девушку не интересовали. Она была воспитана на сказках о Золушке и бедной девочке по имени Ассоль.

Романтические сказки не давали девочке покоя. Если волшебство случается, значит, и ей может выпасть подобная доля.

Школьные годы позади. Добро пожаловать во взрослую жизнь, где должны, просто обязаны обитать самые настоящие Принцы. Однако ни одного подходящего кандидата на горизонте событий не появлялось.

Наверно времена наступили другие.

Юноши, даже образованные, культурные, виделись Илоне примитивными, невежественными, словно одинаковые детали из конструктора Лего: не зажигали, не будили воображение.

В каждом потенциальном Принце должна быть изюминка, а её окружали бесхарактерные маменькины сынки.

Конечно, Илона влюблялась, не без этого. Природа, руководствующаяся непонятно чем, посылала  весточку за весточкой, заставляла увлекаться, трепетать и метаться под натиском противоречивых эмоций, пробовать вспыхивающие чувства на вкус, выстраивать череду планов.

Тщетно: для серьёзных отношений не хватало чего-то главного.

Хорошо хоть до финишных издержек ни разу не дошло: страх преждевременно утратить целомудренность, подарить девственную чистоту не тому, кому следует, каждый раз успокаивал рассудок, снижая концентрацию в закипевших от возбуждения соках расшалившихся совсем некстати гормоны.

Открытки и фотографии кумиров давно перекочевали в стол. Не очень-то интересно молиться на тех, кому на тебя плевать.

Илону удивляло, что такая простая мысль не приходила в голову раньше.

Вот подружка, Зоя, кавалера отхватила что надо. С Ромкой всегда интересно. Кстати, он неуловимо похож на папу.

Тоже не Принц, но от него исходит избыточная энергия жизни: посмотрит или дотронется случайно – сердце заходится.

Самостоятельный, озорной, жизнерадостный.

Почему она всегда опаздывает появиться в нужном месте в нужное время, что с ней не так?

Не Зойке, а ей нужно было в Ромку влюбиться. Они так подходят друг к другу.

Илона не показывала вида, во всяком случае, так девочка думала, что в присутствии чужого кавалера у неё кружится голова, в которую лезли не очень скромные мысли.

В компании с Ромкой она старалась держаться немного особняком, чтобы не навредить подруге. Неведомый магнит не позволял до поры выходить за пределы таинственного поля, выстроенного многолетними дружескими взаимоотношениями с Зоей.

Однако неодолимая сила настойчиво направляла мысли и чувства на один и тот же сокровенный объект, который впечатлительное воображение водрузило на невидимый пьедестал, наделив качествами лакомой приманки, соблазняющей заманчивыми перспективами и мистическим вдохновением.

То и дело приходилось соприкасаться с объектом тайной страсти, отчего щёки Илоны полыхали пунцовым огнём, тело покрывалось до одури чувствительными мурашками.

Было невыносимо стыдно и одновременно удивительно приятно, радостно представлять запретные ласки, выдумывать откровенные интимные сцены с обязательным участием Зойкиного жениха.

Ромкой девочка хотела любоваться неотрывно, замирая от ликующего восторга.

Нечаянные прикосновения, для которых Илона всё чаще старалась найти повод, щекотали нервы, будоражили воображение, рисующее варианты пылкого, до невменяемости чувственного и трепетного продолжения, от которого появлялась удивительно приятная дрожь, наплывающая тёплыми ласковыми волнами.

Прикосновение серьёзного романтического чувства к незрелой душе – испытание не для слабых нервов. Молодое, неискушенное тело жаждет как можно скорее вкусить запретный плод с древа познания. Кто станет первым учителем, какие премудрости поможет усвоить – весьма важное обстоятельство на пути взросления.

Представлять в деталях свидание с Ромкой превратилось со временем в любимое занятие. Видения были живыми, подвижными, эмоции реальными, настоящими.

Присутствие Ромки отвлекало от приятных грёз, но без него каждое голографическое свидание заканчивалось слезами, после чего совсем не хотелось жить.

Илона мечтала проверить таинственное женское начало в действии. Поцелуи не в счёт: ничего интересного. Мечтать о встрече с Ромкой наедине было куда увлекательнее.

Подружки, в том числе и Зойка, наперебой рассказывали, утаивая при этом самые соблазнительные детали, о том, какое это блаженство, когда тело и душа становятся как бы общими.

Вещали девчонки о греховном таинстве, о том, как угорали при этом от блаженства, театрально закатывая глазки, причмокивая, и вообще вели себя как ненормальные, словно намеренно дразнили.

Обидно: все пробовали, а она до сих пор драгоценность свою под замком хоронит. Ромке наверно не сумела бы отказывать.

Хотя… и с ним, если честно, страшновато!

В рассказах подружек не только приятные моменты проскальзывали. Кто их знает, балаболок, может, вообще про всё врут.

Девчонки ухохатывались над Илонкиной наивностью, говорили, что Принцы только в Арабских Эмиратах остались, да и те избранниц своих под пудовыми замками в темницах держат.

– Пользуйся, Илонка, пещерой Аладдина, пока сокровищница не иссякнет, а то дождёшься дефолта, сожрёт несметные сокровища социальная инфляция, или кризис среднего возраста. Не теряйся. Кто не успел – тот опоздал.

Что они понимают в Принцах!

Ухватились подружки за убогих ухажёров, которым и похвастать-то нечем. Протёртые джинсы да стоптанные кроссовки, купленные на папой заработанные деньги – не в счёт.

Вот Ромка… тот всё сам: электрику, сантехнику, косметический ремонт квартиры. Готовить умеет, зарабатывает прилично.

Ага, Ромка один, а нас, девчонок, мечтающих о большой любви, много.

Бродит Илонка с подружкой и её парнем, сопровождает во всех направлениях, кроме тех случаев, когда ребята настойчиво провожают её домой, желая уединиться, засевая поле мыслей не до конца оформленными желаниями, ход которых эволюционирует в сторону корыстного собственничества.

Ромка, хоть и невзрачный с виду: росточком невелик, худой, как щепка, но вызывает в организме и в мыслях Илонки удивительные процессы, приводящие к непредвиденным результатам.

Вот… опять трусики намокли.

Стоит Ромке приобнять Зойку, паче того за попку потрогать или грудь приласкать… не её, не Илонкину грудь, как где-то внутри начинает расти агрессивное возбуждение, очень быстро превращаясь в жгучую ревность.

Обидно. За что Зойке такое счастье!

Последнее время Илонка не только мечтала. В голове роились вопросы без ответов: отчего именно Ромка, точнее тот факт, что это не её парень, заставляет страдать и лицемерить, краснеть в его присутствии, чувствовать навязчивое желание наплевать на дружбу с Зойкой и вообще… желание.

Разговоры ни о чём плавно перерастали в откровенный флирт.

Слишком честные Илонкины глаза, восхищённые, открыто-наивные, ещё не научились кривляться, хитрить, лукавить, а внутри разгоралась одержимая страсть, требующая немедленного воплощения откровенных фантазий.

– Почему нельзя один разочек сделать так, как хочется, а не так как представляется правильным!

Илонка загибала пальцы, считая причины и следствия, отчего именно он, Ромка, совсем не Принц, вонзился занозой в трепетное сердце, чем так цепко держит во власти неведомых чар, почему и как нажимает на кнопочки, включающие жажду прикосновений, желание не просто любить – чувствовать, внутри себя!

Иногда из Илонкиных глаз искры сыпались в Ромкином присутствии, её же и прожигали насквозь, настолько глубоко, куда она даже в мыслях забраться не смела, потому, что именно там, в глубине девственного чрева, бессовестно истекающего интимными соками, обитала заветная мечта.

Пусть не Принц… у него достаточно других достоинств. Иначе, почему в него мёртвой хваткой вцепилась Зойка!

Ему, Ромке, особенному избраннику, мечтала Илонка отдать бесценный бриллиант, охраняемый до сих пор для единственного, от недосягаемости чего страдала безмерно, но и отступиться теперь не имела сил.

Чем дальше, тем сильнее становилось действие физиологического гипноза.

Как накатит порой: не отпускает ни днём, ни ночью.

Во сне Ромка упорно пытался её раздеть, лез ручищами под подол, нагло расстёгивал пуговицы, которые разлетались в разные стороны. Илонка сопротивлялась, однако парень добирался до сокровенной девичьей тайны и… каждый раз она не успевала реализовать иллюзию до логического завершения, потому что не знала – как. Илонка просыпалась немедленно, опасаясь в реальности увидеть то, о чём так настойчиво грезила.

Но нечто таинственное, волнующее, сладкое в минуты пробуждения происходило, отчего избыточное счастье водопадом изливалось из каждой клеточки разомлевшего тела, которое сотрясали конвульсии, порождающие волны неопознанного сладострастия.

После таких сновидений на неё накатывала изнурительная бессонница с бесконечно сладким томлением, предвкушением чего-то особенно приятного, связанного опять же с Ромкой.

Ну чего этот Ромка к ней привязался, даже во сне покоя не даёт!

Так ведь и она, Илонка… что-то делает не так, точнее, не понимает, как именно это должно происходить … отчего просыпается в поту, корчится в муках наслаждения от волшебного транса.

Что, если… одним глазком бы взглянуть, что надо делать, как!

Мысли о том, чтобы досмотреть хоть однажды сон до конца, лишали покоя.

Илонка принималась исследовать себя на предмет приятного возбуждения, кончиками чувствительных пальцев зажимала горячие соски, осторожно проникала во влажный эпицентр вулканической деятельности, возбуждённой смелыми ласками, в таинственную сердцевину, нажимала на заветную кнопочку, – как же хорошо!

Ромочка, миленький, ты просто волшебник, – шептала она в полузабытьи, ревниво представляя, какое наслаждение наверно испытывает подружка, чего по собственной вине лишена она, Илонка.

Сколько раз пыталась она досмотреть до конца, хотя бы представить, как выглядит интимная тайна на самом деле, там, за закрытыми дверями, куда её деликатно, но очень упорно не допускают.

Не Принц! Тогда кто, почему с ним так хорошо, а без него отвратительно, удушливо и пусто?

Что она знает о мужчинах, кроме того, что они точно не девочки?

Ни-че-го!

Руки Илонки следуют по траектории, повторяющей по памяти контуры Ромкиного тела, содрогаясь от бесплотной мысли о прикосновениях, тянется с закрытыми глазами к заветным губам, раскрывается навстречу неведомому счастью.

Наваждение повторяется вновь и вновь, вынуждая испытывать выдуманные эмоции, практически галлюцинации.

Не много ли удовольствия присвоила себе подружка!

Если Зойка немножко поделится, от неё не убудет. Зато Ромка узнает, поймёт, что Илонка лучше, что она его любит, что готова отдать себя без остатка.

Уж она постарается, нужно только повод придумать, ситуацию смоделировать.

– Ну, приснись, пожалуйста, – вымаливала Илонка ещё одну виртуальную встречу.

– Интересно, –  думала девочка, – я его вижу во сне, а он меня?

– Где там! Спит. Наверняка спит. Или Зойку ублажает. Не меня, а её, ехидну. А вдруг он мне знаки посылает, а я, слепая, не замечаю! Вот ведь я глупая! Точно. Ромка меня ждёт, манит, секретные сигналы подаёт, намёки разные, чтобы Зойка не догадалась о его сокровенном желании. Потому и приходит каждую ночь, потому и соблазняет. Он же меня хочет, а я довожу себя до судорог на пустом месте!

– Действовать нужно, – решается Илонка, – раскрываться, намекать, что разгадала шифрованные послания, что согласна обсудить наедине условия романтической капитуляции.

– А как же целомудренность, мечта о единственной любви, которая однажды и навеки? Была – не была! Сама из него Принца сделаю. Настоящей любви любые преграды по плечу. А подружка как? Да никак. Попользовалась моей мечтой, моим счастьем – пусть отваливает.

Илонка засуетилась в попытке позитивно изменить привычный облик, стать особенной, заметной для Ромки. Преобразилась, да так, что не узнать. Не красавица, зато миленькая и симпатичная.

Серо-голубой взгляд Илонки уверенно излучал сияние целомудренной невинности, предназначенный теперь непосредственно ему, Ромке.

Где там недорослю без мозгов и опыта понять, что у Илонки на уме. И в голову не придёт, что она его на блесну цепляет, словно окуня, на которого жор напал.

И ведь подсекла.

Ловко так, словно всю жизнь только тем и занималась, что чужих женихов переманивала.

Подружка побежит в магазин или по иной надобности вдвоём голубков оставит, а Илонка юбочку манерно приподнимет, как бы случайно, невзначай, колготки намеренно сбившиеся поправит.

То попой упругой крутит, то крутые бока оглаживает, в гляделки норовит состязание устроить, а то и грудью притрётся.

Понятно, что нечаянно.

Реснички у Ромика блюм-блюм, глаза по полтиннику, рот приоткрыт в изумлении, вот-вот слюни потекут.

Илонка ручку к сердцу прикладывает, томно вздыхает, взглядом направляя парня именно туда, куда необходимо, чтобы пообещать продолжение.

Известно же, что миром правят знаки.

Кажется, понял, принял. Теперь пусть ответ стучит.

Для верности, чтобы не перепутал, кому и чего посылать, «нечаянно» коленкой к внутренней стороне его бедра прикоснулась, пальчик при этом в рот задумчиво вложила.

Глазки Илонки выражали крайнюю степень наивности, влажные губы с нанесённым заранее блеском посылали подобие воздушного поцелуя.

При появлении Зойки Ромик краснел, покрывался испариной, смущался.

Первобытный инстинкт подсказывал девчонке, что клиент созрел.

Осталось впечатлённого карася на кукан посадить, пусть пока плавает, воображение нагуливает. Вроде свободен, но уже не очень.

Мысли, от них невозможно избавиться, тем более такие откровенные, дающие надежду добраться до острова сокровищ, вдохновляли.

Илонкина стройность, в противовес пухленькой сопернице, прозрачно-призрачный рельеф изумительной фигурки, сочетающийся с выдающимся бюстом, стройные ножки, музыкальные пальчики… как об этом не думать, как?

Кто с кем флиртует, кто кого добивается – теперь и не понять.

Похоже, Илонка вне конкуренции: девочка, которая готова на всё, которая загадка, тайна.

Ромка оказался впечатлительным, пылким и понятливым. Узрел сладенькую наживку и поплыл, пуская пузыри, не ведая сомнения и страха, на запах порочной страсти.

Прискакал под Илонкины окна как истинный Принц и ну свистеть.

Она ждала.

Не ведала только, что так скоро. Надеялась, что колдовские чары простимулируют юношу на ратный подвиг, однако не так сразу.

Вышла Илонка к любимому условно-недоступной принцессой: проверяла силу власти кокетства, надежды и желания, а также прочность снасти, на которую его подсекла.

Для надёжности повиляла хвостом: поцеловала в губы, прижалась жарким телом, положив головку с едва уловимым запахом похоти на его грудь.

Ромка любовную лихорадку ещё раньше приметил. Инстинкт охотника у мужчины в крови, а тут дополнительный стимул, действующий безотказно – через ноздри, прямо в мозг, включая с ходу четвёртую, а то и пятую, скоростную передачу, поступил импульс, лишённый пока мощности.

Дави на газ и лети!

Ромка от неожиданности застыл. Он-то себя рыбаком чувствовал.

Сама в руки плывёт: того и гляди на сковородку прыгнет.

Нет, есть он её сразу не станет. Сладенькая добыча, вкусная.

Сначала проверить необходимо, насколько девочка созрела: на что готова, где обломаться можно.

Положил Ромка для контроля над ситуацией руку на трепетную грудь. Илонка к нему прижалась. Сочная девчонка, к тому же с перчиком.

Пугать сразу нельзя, сперва приручить нужно.

Первое знакомство как-никак.

Завтра. Сказаться Зойке больным и с головой в омут наслаждения!

Вожделение, обещанная без слов благосклонность, желание проникнуть в пределы неведомых миров – всё это волшебство так взнуздало, что парень мало не заржал.

Девочка инстинктом самки уловила мощную волну страсти, поймала призыв и реакцию любимого,  невольно включаясь в процесс неконтролируемого возбуждения.

Ромка всё понял как надо.

Как надо ей, Илонке.

Вот это девочка, как раньше не разглядел! Надо ковать железо, пока горячо.

Тпру-у-у, но… так, кажется, успокаивают разволновавшихся, бьющихся в горячке возбуждения жеребцов.

Ему бы притормозить, натянуть удила, подумать: какого хрена, у тебя же любимая. Илонка – её  лучшая подруга.

Оно тебе надо, парень!

Невдомёк дурню, что включила девчонка своими провокационными действиями древнейший инстинкт, заставляющий любого самца, случившегося в такое мгновение рядом, бежать за течной особью иного пола, чтобы наполнить её лоно горячим секретом, созидающим новую жизнь.

Ведь он не кобель, которого толкает на случку матушка-природа. Это же не любовь, это примитивная похоть.

Остановись, не предавай любовь!

Куда там!

Самка в соку и хочет, хо-чет!

Илонка сама толком не понимает, чего именно: то ли Принца на Белом Коне, то ли просто коня с механизмом воспроизводства себе подобных, но рептильный мозг не даёт шанса усомниться в необходимости тесного контакта.

Она ещё девочка, ни в чём толком не разобралась. Нет у неё мозгов, чтобы анализировать, а гормоны разводят хоровод под романтическую мелодию, вызывая взрывную реакцию, толкающую на безумство.

Помешательство, вызванное отравлением крови, концентрированным выбросом адреналина, иллюзия небывалого счастья, желанный полёт к самым ярким звёздам.

Любовники взлетели, с каждой минутой удаляясь от реальности: торопились, искали укромный уголок, бежали, не размыкая рук.

Упали в кустах орешника, не в силах более сдерживаться, со звериной сноровкой рывками сдёргивали с себя одежду, не приходя в сознание: лизали, кусали друг друга, словно взбесившиеся животные, распаляясь всё больше и больше.

Ромка зверел на глазах, раздуваясь немалого размера стыковочным элементом, который нетерпеливо, слепо искал причал меж белых бёдер в надежде поскорее оказаться в желанном раю.

Вот она, вожделенная скользкая долина, раскрытая, ждущая и жаждущая, похожая на пышущий жаром, только что вынутый из кипящего масла сдобный пончик, сдобренный щедрой порцией сладкого сиропа.

Ромка с закрытыми глазами, словно неодушевлённый механизм вгрызался в сочную податливую мякоть, засасывающую его вместе с мозгами, лишающую способности мыслить.

Только поступательное движение, шмякающее подобие маятника.

Тоннель, в который он попал, сужался с каждой последующей фрикцией,  набухал, сжимался, усиливая трение, ускоряя разрядку.

Взрыв!

Всего-всего, в том числе и эмоций.

Мощный фонтан, заполнил чашу Эрота до самых краёв.

Одарив свежеиспечённую женщину последней каплей эликсира счастья, Ромка сдулся. Любовным модуль моментально превратился из рослого гиганта в некое подобие новорождённой мыши, застыл над распростёртым крестом истомлённого близостью девичьего тела, капая на подругу горячим ядрёным потом.

Ромкина грудь раздувалась наподобие кузнечных мехов, налитые кровью глаза настраивали сбившийся фокус. Кровь из тазовой области постепенно заполняла тело, напитывая, в том числе и мозг, вновь приступивший к исполнению основных обязанностей.

– Что я натворил, – пронеслось в голове, – я же её не люблю. Ведь мы даже не предохранялись. Что, если…

Илонка тоже приходила в себя, но медленнее. Ей показалось, что душа временно покинула тело и отключилась. Совсем. Во всяком случае, девушка ничего толком не помнила.

Боли не было. А ведь девчонки говорили… так и знала, что врут.

Может быть, ничего и не было?

Илонка провела рукой по промежности, ощутила неприятное липкое тепло.

Резкий, очень необычный, терпкий, возбуждающий запах.

Было… бы-ло-о-о!

Ей вдруг стало жалко утраченной беспечно невинности, хотелось развернуть события вспять.

– Зачем, – спрашивала она себя.

Ответа не было.

Сознание сопротивлялось, не желая принимать реальность к сведению.

Она женщина… возможно, мать.

Эту вероятность нельзя сбрасывать со счетов.

У неё больше нет подруги!

А Ромка, нужно ли ей это, что с ней происходило всё это время!

Может быть это сумасшествие?

Так низко опустить планку жизненных ориентиров: предательница, изменница.

Ромка – тоже фрукт: они же с Зойкой давно свадьбу справить мечтали.

Илонка представила себе совместную жизнь двух вероломных любовников, способных настолько легко переступить опасную черту: надо же, как просто наделать непоправимых глупостей.

Интересно, любопытно, приятно, а потом?

Какая странная штука жизнь. Только что исполнилась заветная мечта, столько дней и ночей ломавшая мозг и тело, а радости нет.

Илонка растеряна, разбита. Несчастна.

То, что скрывалось под доспехами рыцаря, побывало в ней, не оставив следа от тщательно оберегаемых целомудренных тайн. Ничего особенного, волшебного, Илонка не почувствовала. Во сне то же самое происходило гораздо вкуснее.

Девушка отстранилась от Ромки, встала, не испытывая даже тени стеснения. Нагота почему-то нисколько не волновала. Она отыскала трусики, тщательно вытерлась и выбросила их далеко в кусты.

Обратно любовники шли поодаль друг от друга. Расстались без поцелуев и объятий.

Некое непонятное отчуждение, для которого вроде и не было причин: желание было взаимным.

Пу-сто-та…

Илонка по иронии судьбы забеременела: молодой, здоровый организм с первого раза впитал и поглотил основу жизни, совсем не на радость себе.

Рожать или нет – Илонка не задумывалась: моя ошибка – моя ответственность.

Ромка – ни бэ, ни мэ: впал в нервический ступор, – рожай, чего ещё остаётся! Не переживай, женюсь. Как ни крути – ребёнок мой.

– Ромочка, мы же с тобой любим друг друга, – пыталась уговорить себя Зойка.

– Да-да, конечно. Что было, то было. Извини, так уж вышло!

– А я, что мне-то теперь делать?

– Не знаю, Зоенька. Как-то всё… глупо что ли… не знаю. Бес попутал.

Конечно, он ничего не знает, ни за что не отвечает, и вообще… отвалите. Разве он виноват, что девочка, играя в дочки-матери, потеряла бдительность.

Девчонки с детсадовского возраста ищут Принца, мечтают о фате, свадьбе, о вечной любви.

Илонка свою мечту, похоже, нашла.

Свадьба была довольно скучная, без искорки: унылые гости, безликие подарки, неуместные для беременной фата, белоснежное платье и марш Мендельсона, невыразительный, вялый танец новобрачных, непристойные аттракционы – всё было какое-то ненастоящее.

Не было в долгожданном событии романтического очарования; восторга и счастья в глазах новобрачных тоже не было.

Вскоре родился сын. Замечательный бутуз.

– Мой боровичок, – называл любимое дитя папа. Мама тоже была в восторге от первенца.

Через полгода после рождения ребёнка молодожёны разбежались.

Илонка жаловалась родителям мужа, сетовала на плохое воспитание, на неспособность любить, – не принц ваш сынуля, не принц! Герой, конечно, но точно не моего романа. Соблазнил и сдулся.

А ведь как скакал, как скакал в возбуждённом трепетно-сладостным волнением воображении: доспехи, белый конь, мокрые трусики…

Иная реальность

Оборвётся дождь на полуслове,

В изголовье ляжет тишина.

Сказка, нареченная любовью,

Растечётся в лабиринтах сна.

Пропитается лимонной мятой

Полночи малиновый настой.

И мечта, легко и виновато,

Промелькнёт сорвавшейся звездой.

Галина Лапаева

Савелий Степанович Рыков, холостяк с солидным стажем, традиционно был приглашён на день рождения Эдика Кретова – лучшего друга. Впрочем, единственного.

Круглая дата – сорок лет. Говорят, что справлять подобный юбилей нельзя, даже опасно для именинника.

Поспрашивал Савелий знакомых бабушек – никто вразумительно на его вопрос не ответил. Мол, сорок лет связаны со смертью, со страданиями – дата, когда человека покидает ангел-хранитель, чем бессовестно пользуются высшие силы, наказывая за неверие.

Рассказывали про астрологию, про планету Уран, вызывающую целый список проблем, болезни, распад семьи, банкротство и вообще, целый список всевозможных несчастий.

Бред, да и только, суеверие в чистом виде.

У Севки, так его для краткости называл друг, характер сложный, непредсказуемый. Больно уж щепетилен, педантичен по отношению к порядку в доме: стоит чего на миллиметр в сторону сдвинуть, начинается грандиозный скандал, уничтожающий на пути любые отношения, тем более, если виновник вопиющего злоупотребления – женщина.

Эдик не в счёт – ему простительны не только вольности, но и шалости, поскольку другу дозволено всё. Почти всё.

Этот парень свой в доску: не предаст, не продаст, потому имеет значительные преференции и социальные льготы. Так бывает, когда люди притираются настолько плотно, что баланс сдержек и противовесов застывает, словно приклеенный.

Что касается женщин в его жизни – они были.

Да, любит Севка полакомиться данным экзотическим фруктом, но к выбору любовниц относится чересчур придирчиво, даже капризно, выставляя претенденткам весьма объёмный список обязательных личных качеств.

Поначалу дамочки стараются соблюдать инструкции и регламент, но быстро устают от излишества требований, от придирок и попрёков.

Романтические отношения скоренько превращаются в серьёзную в проблему, которую Савелий кратко обозначает как несовместимость в быту.

Предпочитал он гостевую форму брака, но со временем пришёл к выводу, что все женщина не умеют себя вести, что любая и каждая умудряется натворить, чёрт знает чего за любой, даже за самый мизерный промежуток времени.

Для того чтобы создать восхитительный, феерический танец любви, получить при том достаточно впечатлений и эмоций, требуется всего одна ночь. Даже несколько лишних часов могут испортить позитивное впечатление. Пусть лучше оно останется в тёплых воспоминаниях.

К числу обязательных свойств,  способствующих вдохновению, Савелий Степанович относил стройность и упругость тела, безукоризненный рельеф фигуры, желательно выпуклый, но не чрезмерно.

Вторичные половые признаки признавались образцовыми, если гитарообразные очертания, анфас и профиль вызывали безотчётное желание сыграть на дивном инструменте, извлекая из него мелодии сладострастия.

Чего-чего, а это Сева делать умел мастерски: заводил почти любую гостью с пол-оборота.

Вояжи на сторону, тем более номера в гостинице не признавал. Ложе любви должно быть белоснежным, безупречно чистым, благоухать ароматом душистой свежести.

Запахи для него значили много больше внешности.

Дотрагиваться до оголённых душевных струн, вызывать тонкие вибрации плоти Савелий научился основательно, виртуозно. Практика кратковременных интрижек это подтверждала.

Уже через несколько минут, доверившись любвеобильному маэстро, женщины стонали, требуя ускорения темпа с адажио до аллегро, но Сева любил порядок во всём, не дозволял диктовать авторскую интерпретацию исполнения, как прелюдии, так и фуги, ни одной из своих женщин.

Расставался с подругами любитель острых ощущений легко, без выяснения отношений, без претензий.

Савелий сидел в любимом кресле, смакуя воспоминания о последней встрече с прекрасной шалуньей, с которой дружелюбно обменялся избытком искренних чувств.

Ох, хороша же была проказница! Жаль, что так нелепо закончилось пламенное рандеву.

Ладное загорелое тело, хрупкое, но с сильными, великолепно развитыми мышцами. Напоследок девушка так сдавила его корпус, почувствовав неконтролируемый рост мужского эго, что если бы ей достало сил, для Савелия наступил бы неминуемый конец эпохи сладострастия.

По счастью, этого не случилось.

Зато любовники долго и яростно благодарили друг друга, вылизывая пропитанные гормонами тела, насыщаясь любовными соками, сплетаясь языками.

Слегка успокоившись, любвеобильные страдальцы приступили к исполнению чего-то продолжительного, нежного, ритмичного и очень медленного.

Сева даже не помнил, что бы это могло быть, потому что время таинственным образом остановилось, уступив место бескрайней Вечности.

Ночи не хватило, это точно. Спать потом пришлось до полудня, чтобы хоть немного восстановить потраченные энергетические ресурсы.

Это случилось несколько месяцев назад. С тех пор они не встречались, а иную женщину в своей постели после поистине призового финиша не было желания привечать.

Эмма, так звали резвую, невероятно выносливую и нежную нимфу, была великолепна, неистощима, можно сказать, неиссякаема, как сама жизнь на нашей благословенной планете.

И великолепна.

Лучшей претендентки в жёны Сева представить не мог. И не хотел.

Вот только… и это поистине чудовищно – она испачкала любимое полотенце губной помадой, тушью для ресниц, пролила на узорчатую льняную скатерть кофе, набросала полную корзину омерзительного вида салфеток, пропитанных непонятно чем, может быть, даже… язык не поворачивается произнести вслух, что именно она так тщательно протирала.

Ещё эта женщина посмела вытащить без спроса из шкафа его рубашку, о которую дважды вытерла руки, когда завтракали.

Это было в обед.

Потом она сидела, закинув ногу на ногу, в возмутительно непристойной позе, нагло оголив опухшую после ночи любви промежность, словно женщина лёгкого поведения.

Тонкие чувства, окрылявшие его всю ночь, истаяли в мгновение ока как прошлогодний снег.

Как можно жить с такой неаккуратной, даже больше – легкомысленной женщиной!

Грязные трусы она засунула под подушку. И забыла… как, скажите – как можно забыть собственные трусы! Уходя, оставила на воротнике белоснежной рубашки оттиск вульгарно накрашенных губ.

После всего случившегося он Эмму тихо ненавидел, потому, что до этого успел полюбить, потому что хотел как ни одну другую, потому что мечтал о её податливо нежном, великолепно скроенном и томительно трепетном теле.

Остыв, погрузившись в иллюзорное пространство впечатлённого сладким образом воображения, Сева готов был, с большими оговорками, с целым списком обязательных пунктов, но готов, простить неблаговидные действия. Более того – мечтал заключить томную диву в объятия, даже (этот пункт ждал серьёзной доработки), предложить руку… и всё, что к ней прилагается, включая территорию одинокого обитания.

Но как быть с её отвратительным воспитанием, с привитыми, наверняка с раннего детства нелепыми привычками, которые невозможно нивелировать, исправить, потому что она уже взрослая девочка и не сможет жить иначе!

Люди с годами не меняются – это аксиома.

Чем больше Сева обо всех этих обстоятельствах думал, тем сильнее мечтал прижаться к раскрытым бёдрам, вдыхая божественный аромат возбуждённого его присутствием интимного пространства, чувствуя на языке вкус заманчиво приоткрытого лона.

Несмотря на неудержимый прилив насыщенных искренними чувствами эмоций, на страстное желание уступить, с определёнными, конечно, условиями, он ей не звонил.

– Почему даже самые распрекрасные дамы, которые божественно выглядят в постели, абсолютно не умеют себя вести в повседневной жизни, – задавал себе Сева один и тот же вопрос, – так хочется волнующей кровь и разум духовной близости, совмещённой с телесным теплом, с элементарным комфортом, основанным на выполнении элементарных правил.

На поверку каждая женщина – обладательница чудовищного списка изъянов: кричащих, невыносимых, можно сказать фатальных, способных превратить совместную жизнь в издевательство, в пытку.

– Неужели никто за целую жизнь не указал им на издержки столь отвратительных привычек!

Похоже, именно поэтому они не замужем. Разве уважающий себя мужчина способен вынести столь небрежное, беспечно рассеянное поведение!

Савелий Степанович мечтал порой о настоящей семье. Домашнего уюта ему доставало, он создал его самостоятельно. Позволить кому-то постороннему, тем более женщине, пусть даже любимой, разрушить с таким трудом налаженный быт было немыслимо.

Женщина, его женщина, должна быть идеальна во всём. Неужели так и не посчастливится найти свою половинку!

Может быть завтра, в гостях у Эдика. Его жена – весьма общительная женщина, у неё множество достойных подруг. Чаще всего он знакомился с удивительными дамами именно там.

– Какая она будет, моя следующая избранница, – вопрошал себя любвеобильный дамский угодник.

Сева размечтался, утомил себя воспоминаниями, чересчур чувственными фантазиями, и заснул, прямо в кресле у телевизора, чего прежде никогда не случалось.

Ночью ему снилась она – Эмма, такая восхитительно нежная, такая трепетная и тонкая, что дух захватывало.

Досмотреть сон до конца не позволил будильник, вырвавший из волшебной картинки, пропитанной противоречивыми, но вдохновенно возвышенными чувствами, в серую обыденность хоть и уютного, но одинокого жилища.

До похода в гости оставалось много времени, слишком много, чтобы предаваться бесплодным мечтам.

Возбуждённое ожидание ввергло в ощущение гнетущей безнадёги. Сева вдруг осознал, что ему необходима постоянная партнёрша, не любовница, а именно любимая, от которой не нужно будет избавляться.

Чёрт с ними: манерами, привычками, правилами! Он почти готов пересмотреть непримиримое отношение к совместному проживанию, практически решился вступить в священный союз. Ещё немного и придётся жить бобылём до скончания века, но это неправильно.

– Клянусь, если понравится хоть одна, по-настоящему изумит, очарует: чтобы мозг наизнанку, чтобы душа пела марш энтузиастов, а ноги выплясывали ламбаду – женюсь! Пусть творит что угодно. Даже если рубашку утюгом сожжёт. Пусть хоть любимый костюм на ленточки покромсает. Да хоть готовить и стирать откажется. Главное – чтобы любила. Вытерплю всё и широкую, ясную…

Задумавшись, Сева машинально пригубил стаканчик вина, потом пару стопок ликёра, и отлакировал приятное ощущение марочным коньячком.

Пьян он не был, лишь слегка повеселел, но состояние эйфории от принятого решения окрасило окружающее пространство в разноцветные тона, наподобие детской игрушки калейдоскоп.

Он буквально грезил о женщине, которая ему снилась каждую ночь.

Кстати, она была удивительно похожа на Эмму, это точно.

Девушку из сна Сева приметил сразу. Увы, она была не одна, но явно сердилась на спутника, потом вовсе стала избегать его компании.

Спустя несколько тостов её дружок дерзко пересел к другой женщине, сходу облапил её за талию.

Та засмеялась, не выказывая недовольства. Напротив, начала атаковать кавалера стрельбой глазками.

Подружились они стремительно, не произнеся ни единого слова. Желание обособиться, образовать пару, было взаимным.

Возможно, именно эта девушка и была причиной размолвки.

Алёна, так звали девушку, на которую Сева положил глаз, не выглядела красавицей. Лицо её, не особенно выразительное, среднестатистическое, обладало, однако, набором необъяснимо-загадочных свойств: Сева не в силах был оторвать от неё зачарованный взор.

Гостья совсем, ну нисколечко не походила на Эмму внешне, но это явно была она – женщина-мечта.

Сева моментально отметил изумительно аккуратную манеру одеваться, носить простые наряды, тщательно подобранные, без изысков, но с безупречным вкусом.

Точёная фигурка с рельефно выступающими округлостями, шикарной формы аккуратная грудь, закрытая строгим приталенным платьем с глухим воротом. Почти полное отсутствие косметики. Объёмные волосы, красиво рассыпанные на плечах.

Печать раздражения во взгляде не скрывала её доброго, покладистого нрава. Глубокие тёмные глаза завораживали.

Или ему так просто казалось, оттого что активный поиск вошёл в завершающую фазу.

Сева приблизился, попросил разрешения присесть рядом, поухаживать.

Девушка ничего не ответила, но глазами показала на стул рядом.

– Разрешите налить вам вина?

– Лучше водки. Я сегодня не в настроении. Зря пришла, лучше было остаться дома.

– Успел заметить, вы поссорились с мужчиной, который обнимает вон ту дамочку. Меня зовут Савелий, можно Сева. Надеюсь, не рассердитесь, если попытаюсь его заменить. О чём с вами можно поговорить?

– Он никогда не был моим, несмотря на то, что пытались жить вместе. Знаете, у него характер, как у бродячего кота – гуляет сам по себе. Вот и сейчас… просто немыслимо, как ему удаётся буквально из толпы выбрать ту, которая не откажет!

– Расстроились?

– И да, и нет. Немного обидно. Зачем приглашал! Что это – беспринципность, легкомысленность, цинизм? Похоже, он коллекционер ярких ощущений, специалист художественного флирта. Теперь это называют пикап. Ему необходим концентрированный адреналин… в промышленных объёмах. Есть такие люди – предпочитают свежий, только что выгнанный наркотик страсти. Получил допуск к аппетитному телу, продегустировал, отметил в летописи интимных побед, и забыл.

Вы мужчина, полигамия – природное качество. Если нет сдержек и противовесов, например, бескорыстной, преданной любви, озабоченный самец обязательно отыщет течную самку. Вот и вы подкатили ко мне с той же гуманитарной миссией, разве не так, ищете, кто бы вас развлёк?

– Он вас так сильно обидел! Хотите – вызову его на дуэль? Разрешите сегодня составить вам пару… исключительно в романтическом ключе. Постараюсь не разочаровать.

– Не находите, что это нахальство, вот так, с места в карьер… намекать, что рассчитываете на нечто большее, чем ни к чему не обязывающая беседа двух незнакомцев? Впрочем, не удивляюсь: свято место пусто не бывает.

Состояние неудовлетворённой, цинично обманутой влюблённости, наличие у девушки бывшего партнёра – условный кодовый сигнал. Необходимо без промедления наступать на больной мозоль. Ведь ощущение уязвимой женственности, насыщающей атмосферу как бы случайного знакомства флюидами униженного самолюбия, предполагает неотвратимое стремление к возмездию.

Это ли не импульс, вызывающий у самца в охоте болезненный приступ безудержной похоти, это ли не повод предложить… да что угодно, даже быстрый секс!

Вам представляется, что в состоянии, когда женщину бросают, она одержима желанием мстить. Так ведь… так!

Можно особенно не церемониться: распушил хвост, показал во всей красе волшебные перья, а если есть опыт… эге-ге-ей, и гаси свет!

Наладил более-менее интимный зрительный контакт, пожалел, затронул деликатные чувственные струны, отсыпал пригоршню лестных комплиментов, завёл доверительный разговор, улыбнулся, разочек-другой – рыбка на крючке.

Ничего не упустила?

– Это про меня?

– Про большинство озабоченных мужчин. Дальше ещё проще: как можно больше вина и сочувствия, предельно тесный контактный танец, имитирующий сострадание и симпатию, демонстрация уважения, приязни, ощущение живительного тепла, нежный взгляд.

Как бы случайный поцелуй… где-нибудь в области шеи, или за ухом, предложение убежать подальше от суеты, от мужчины, который нагло вертится с новой подружкой перед глазами, прогулка у воды.

Рука в руке.

Ночь, луна, мириады звёзд, – видишь, одна только что упала. Загадай желание. Только никому не говори, пока не исполнится.

Где-то так. На землю опускается ночная прохлада. Замечательный повод прижать девушку к себе. Не потому что хочется чего-то неприличного – просто согреть. Это же так естественно.

Он же великодушный, заботливый, добрый.

И очень горячий.

Но не настолько, чтобы немедленно начать интимный диалог.

В квартире намного удобнее.

Как тут не пригласить на чашечку чая! Да и бутылочка шампанского не помешает… чтобы забыться, чтобы забыть. Того, другого.

Ритуал соблюдён. Можно смело требовать поцелуй, нечаянно дотронуться до сосков.

Трусики она снимет сама, так ведь. Даже если мстить уже не захочется.

Давайте не будем начинать репетировать, Сева, эту старую как сам мир пьесу: настроения нет.

– Вы весьма откровенны. Впечатлительности воображения можно позавидовать. Понимаю, последствия обиды, горечь от вероломного обмана. Заманил, потом бросил. Он вас разгадал. Наверно дали понять, что лёгкой победы не предвидится.

– Хотите сказать, что не такой. Сексуальные достоинства женственных соблазнов моего бренного тела вас конечно не взволновали. Просто возмутило поведение предателя. Захотелось дружески поддержать. Без намёка на желание понравиться.

Как думаете, почему я не верю?

Всё банально просто, даже примитивно. Прежде чем подойти, вы оценили мою фигуру: попросту говоря, раздели до ниточки, примерили на себя аппетитные формы.

Вас впечатлила грудь… и что-то ещё. Мимолётного взгляда было недостаточно, чтобы определить полный список зон притяжения.

Обильного слюнотечения и симптомов сексуальной лихорадки не заметила, а похоть… вы ей пропитаны… насквозь.

У меня обострённая интуиция, тонкое обоняние. Могу поспорить, на что угодно – ваш дружок давно, с самого начала беседы в боевой готовности.

И вы… вы совсем не тот, кто прошёл обряд очищения от скверны огнём шестикрылого серафима. Вы – точно такой же искатель примитивных интимных приключений.

Но я… да, пожалуй, готова рискнуть вступить с вами в подобие отношений. В определённых пределах. Без самодеятельности.

– Положим, вы угадали… вскрыли ход моих мыслей. Чего именно намерен предпринять, даже сценарий нашего знакомства оказался подобием реального. Разве это что-то меняет?

Я холост, никогда не был связан узами Гименея, в чём могу поклясться. На вашу откровенность отвечаю взаимной искренностью. Мне действительно до ужаса хочется близости. К тому же… вы мне не просто симпатичны, я очарован.

Да… как-то странно выходит. Сюжетная линия вашего повествования подтверждается. Один ноль в вашу пользу. Браво!

Давайте выпьем на брудершафт, после чего мои симпатии многократно возрастут.

Нет, я не пытаюсь внушить, что влюблён. Я и сам не знаю – так ли это. Точнее, не готов говорить на столь серьёзную тему. Слишком мало информации. Если сумеем не внушить друг другу чувство отвращения… для этого, вроде бы, нет предпосылок, обещаю, что буду предельно откровенен, бесхитростен и честен.

– Не могу утверждать, что вы мне неприятны. Только не понимаю, Сева… кстати, готова перейти на ты, на моих губах… вот на этих, сохранились следы прикосновения мужчины, и они не твои. Неужели, тебя совсем не трогает, что я, только что, целовалась с другим, более того, сам понимаешь – мы ведь не дети, не только целовалась?

Должно же возникнуть чувство брезгливости. Мне, например,  противно, что дала повод так с собой поступить.

Надо же быть настолько наивной! Любовь, точнее влюблённость, это не то, что происходит между мужчиной и женщиной на самом деле, это то, что мы себе внушили под гипнозом воображения и гормонов. Скорее всего, я его придумала.

– Извини, Алёна, я правильно назвал твоё имя… мы познакомились всего несколько минут назад, разве могу я требовать от тебя… или ты от меня, обнуления всего, что происходило до часа икс? Правда, ведь, это нелепо.

Подружиться, по крайней мере, мы можем?

Давай всё-таки выпьем…. на брудершафт. С обязательным поцелуем. Должен же я убедиться, что ты действительно сладкая.

– Настойчивый, нагловатый, упёртый… почему меня это не бесит? Ладно, выпьем. Только не здесь. Противно наблюдать, как этот… почти муж, лапает где попало сочную деваху. Надо признать – у него неплохой вкус. Скажи честно – ты бы за такой фифой приударил? Давай выйдем на балкон. Куришь?

– Не курю, даже не пробовал. Что касается предыдущего вопроса – именно эта не в моём вкусе. И ещё… про брезгливость и прочее: я привык к предельно честным отношениям. Если рассчитываю исключительно на секс, говорю об этом открыто. Но тебе такого не скажу. Потому что мне хочется большего.

– Ого… да мне повезло! Ладно, целуй, раз обещала.

– Посмотри в глаза. Я тебе хоть чуточку интересен?

– Я раздражена, опозорена… а тут ты… весь такой волшебный, дышишь желанием совокупляться. Женщины не способны так быстро перестраиваться. Прежде необходимо поставить точку на предыдущих отношениях. Сейчас подойду, врежу этому кренделю от души по физиономии, тогда поговорим.

– Мы пришли сюда целоваться, так… какое нам дело до того парня, пожелай ему счастья. Мысленно или вслух – без разницы. Отпусти его.

– А тебя, значит, допустить. Ловко! А пусть… пусть будет по-твоему. Целуй!

Сева приблизил к девушке лицо, вдохнул аромат, который не мог не вдохновить.

Ужасно не хотелось ни с чем сравнивать, но очень похоже на ощущение из детства, из родительского дома: запах сладкого материнского молока, аромат благополучия и счастья.

Нелепые ассоциации в отношении женщины, с которой готов связать жизнь.

Или не готов!

Эти чувственные губы, позволяющие вот так запросто отведать вкус мыслей, наличие искренних чувств.

Севу трясло. Впервые в жизни ему было страшно прикоснуться к женским губам.

на него нахлынуло ощущение совершенно новое, незнакомое, какого прежде никогда не испытывал.

Надо же, он, Сева, мужчина, чьи руки и губы бесцеремонно вторгались в запретные пределы десятков женщин, удовлетворился девственно непорочным поцелуем, даже не попытался при этом использовать язык.

Девушка, безучастная вначале, вдруг крепко обхватила его голову, прижалась теснее, позволяя, нет, требуя, чтобы поцелуй стал по-настоящему интимным.

По щеке Алёны скатилась слеза, попала Севке в рот, смешалась с нектаром слюны, взбитым  увлечёнными азартным процессом языками.

Им было беспредельно хорошо.

Отчего! Ведь они совсем не знали друг друга.

Дальше последовал древний ритуал ухаживаний. Они убежали тайком, даже не попрощавшись с именинником, долго гуляли по кромке реки.

На их счастье светила полная Луна. Мириады звёзд кружили над ними как венчальные короны.

Было всё: бесконечные разговоры, удивительная откровенность – некое подобие очистительной исповеди, объятия, поцелуи.

Потом они уселись на берегу, пили водку, которую предусмотрительно захватил с праздничного стола Сева, закусывали пирогами и поцелуями, смеялись.

Потом они замёрзли и пошли в Севе.

Всё, как предсказывала Алёна.

Там ещё немного выпили, снова целовались.

И улеглись спать.

В обнимку.

Не раздеваясь.

На столе, вопреки строгим правилам этого дома, осталась немытая посуда, недоеденные закуски…

Отчего-то сегодня Севу это совсем не бесило.

Ему было невыносимо радостно, что рядом находится женщина, которая ему нужна, что он ужасно хочет познакомиться ближе с божественным телом, но готов поступиться сиюминутным желанием, чтобы угодить ей, замечательной Алёнушке.

Сева не мог заснуть: переживал, анализировал происходящее, снова и снова репетировал в уме, как приготовит утром завтрак, как разбудит гостью и признается, что влюбился по-настоящему, после чего непременно предложит выйти за него замуж.

И плевать ему, что лежат они на абсолютно новом, только что распакованном комплекте кипельно белого белья в одежде.

Луна всё ещё заглядывала в окно, посылая мерцающий свет. На Севкином плече лежала, тихонько посапывая, доверившаяся ему самая прелестная девушка на свете.

Теперь Алёна казалась ему ещё прекрасней, хотя по опыту мужчина знал – ничего не изменилось, кроме личного, субъективного восприятия действительности.

А снилась она ему такой волшебной, с задравшейся чуть выше живота ночной рубашкой, в белых с розовым трусиках, с согнутыми в коленях ногами, с руками, расслабленно заведёнными за голову. Сева стоял и любовался красавицей невестой, не смея представить её обнажённой.

И тут он испугался. Проснулся в холодном поту, с яростно ухающим ритмом сердечных сокращений.

Алёна сидела в кресле, наблюдала за ним.

– Доброе утро, любимый, – прошептала она.

А у Севы из глаз брызнули слёзы.

Лекарство от импотенции

Чем горький опыт неизбежно ценен -

Так тем, что в нём нет выгоды и цели,

Принятия. Скорей наоборот:

Одни лишь неудачи и потери

[Бесспорный признак тонкости материй]

Сергей Фаттахов

В который раз Серёжкин день проснулся не с той ноги, не с той женщиной, не в той кровати.

Обещал ведь себе, клялся – к Людмиле Анатольевне ни ногой… и вот опять он просыпается у неё.

В голове гудело, на душе скребли кошки. На обозримом пространстве не наблюдалось трусов, а бегать перед этой женщиной, посетившей сей мудрёный мир на десять лет раньше его, голышом, он ужасно стеснялся, несмотря на то, что имел с ней не какую-нибудь, а самую откровенную интимную связь.

Людмила спала на спине, как всегда, вольно разметавшись на простыне без одеяла, аппетитно развалив ядрёные груди и соблазнительные, несмотря на зрелый возраст, мраморной белизны бёдра в глубинных прожилках.

Пикантный прицел между ног с рыжим кустом на перекрестье не давал усомниться в том, чем сладкая парочка в этой кровати занималась.

Мимолётный взгляд на сдобное тело и мягкий животик барышни мгновенно привёл в действие гидравлический механизм поршневой группы любвеобильного юноши, ответственный за размножение.

Каждый раз, когда жена устраивала скандал или подобие вендетты по той или иной причине, наутро Сергей просыпался в этой квартире, не в состоянии вспомнить, как в неё попал.

Людмила зашевелилась, сонная сграбастала Серёгу в охапку, чувственно придавила ногой, потёрлась о его бедро мягкой шкуркой, вызвав мгновенную, весьма энергичную эрекцию.

– Я спешу, – неуверенно возразил он, но было поздно: пряный запах похоти занозой вонзился в покорный под натиском тестостерона мозг, возбуждая цепь необратимых реакций.

– Ты бы хоть звонил, малыш, – ласково упрекнула бывшая учительница, – прежде чем прийти. Всякое может случиться. Я ведь женщина свободная, обязательств ни перед кем не имею. Самому ведь не понравится, если застанешь кого. Я ведь от тебя не таюсь, говорю как есть. Мне время от времени тоже необходима разрядка.

– Я не хотел… так вышло. Жена опять устроила революцию. Не может она без показательных выступлений.

– Не выдумывай. Ещё как хотел. Прилетел, глазюками сверкнул, набросился как коршун на перепелицу. Так мял всю ноченьку, думала – не выживу. Любый ты мой! Почему же ты так поздно родился. В целом мире нет тебя краше, нет сильнее и желаннее.

– Людмила Анатольевна, мне без того стыдно. Чувствую себя… а-а-а, да сами знаете, что я чувствую, словно опять двойку получил. Вы это… не ждите меня… больше не приду.

– И меньше тоже. Восемь лет этот бред слышу. Обо мне подумал! Поначалу расстраивалась, плакала, думала – ну всё, улетел мой дролечка, а я… одинокая, неприкаянная. Хоть в петлю лезь.

– Будет вам, Людмила Анатольевна. Вы женщина самодостаточная. Я для вас как пятая нога для кобеля.

– Очень я боялась, что не придёшь больше. Теперь привыкла. Никуда от меня не денешься. Я про тебя всё знаю. Вторник и пятница – день супружеского единства, если не накосячишь чего. Думаешь, не знаю, почему вчера вломился ко мне без предупреждения? Опять не дала.

– Не, ну почему… просто я…

– Просто ты – мужчина. А она… она мать твоих детей, хозяйка… и дурочка, по твоей, между прочим, инициативе. Больше в твоих проблемах никто не виноват.

Могут, правда, быть варианты. Большинство семейных пар – выживальщики, объединённые имуществом, детьми, немудрёными ритуалами и избытком сокровенных интимных  тайн. Это поначалу милым чудится дивная явь, загадочная и волнующая: плеск прибоя, журчание ручейка, потому, что проникают они в те миры, где не ступала нога постороннего, где чудеса на сверхскоростях полыхают в зарницах радуг и молний, где останавливается время и исчезает понятие “потом”.

Спустя годы вход в парк волшебных аттракционов закрывается на переучёт. Жизнь становится неторопливой, монотонной, и скучной. Хорошо, когда есть, кому в нужное русло процесс направить, а если нет – сам понимаешь, почему ты не дома, а здесь.

– Всё у меня нормально. Сам куда нужно чего надо направлю. Не надо меня больше учить. Поздно!

– С моей помощью, юноша, ты стал взрослым, с моей помощью. Любая сложная система время от времени даёт сбой. У оператора, разработчика или статиста глаз замыливается. Ошибок он не замечает. Для обнаружения и исправления недоразумений и небрежностей существуют корректоры, аудиторы, адвокаты, чудо моё в ангельских пёрышках.

Я для тебя – вот это всё, включая скорую интимную помощь, в одном так сказать красиво оформленном флаконе.

– Сказал же – больше не приду. Вы уволены, Людмила Анатольевна.

– Дослушай до конца, торопыга. Если у тебя есть амортизатор, обеспечивающий устойчивость функционирования системы, думаешь, жена не позаботилась внести в нестабильную конструкцию адаптирующие модификации?

– Вечно вы всё усложняете. Чтобы понять вашу мысль – переводчик нужен. Какие к чёрту модификации, чего адаптировать-то?

– Принципиальные, малыш, алгоритмы и процессы жизнедеятельности. В основном позитивной направленности. Например, вариатор, регулирующий пикантные напряжения тела, связанные с основным инстинктом. Для тугодумов – лю-бов-ник.

– Ха, глупости! Чтобы Светка – любовника… не смеши мои коленки. У неё постоянно голова болит, настроения нет, мешают дети, и вообще – она фри-гид-на, ещё до рождения устала от жизни, от меня в особенности.

– Именно так, Сергей Константинович, именно так! Причина всех женских проблем – недо… неудовлетворённость, короче, беспокойство по поводу эмоциональных и физиологических иллюзий.

И не смотри на меня так, словно стакан касторки выпил. Это – сермяжная правда. Могу со всей ответственностью заверить, что толстеют люди исключительно от голода, потому, что жратвы много, а того, что организму действительно необходимо, нет. Законы бытия неизменны. Любовь зависит от тех же регуляторов и приводов, что финансы.

– Но у тебя-то… никогда голова не болит.

– Откуда тебе знать, юноша! В реальности всё не так, как на самом деле. Постулат. Нашу с тобой сексуальную гармонию обеспечиваю, мальчик, исключительно я. Твоя роль в интимном процессе – шестнадцатая, если не двадцать пятая. Так-то! Я вдохновляю, направляю, дирижирую, ты – наслаждаешься готовой гармонией. Не обижайся, Серенький. Вместе мы – симфонический оркестр, по отдельности – никто и ничто. У вас со Светланой кто ведущий?

– Откуда мне знать. Трахаемся… и всё.

– Да, сексуальное образование отсутствует, напрочь. По моему предмету одни пятёрки были, а в жизни… лопух вы, молодой человек, классический неуч. Ладно, курс лекций по психологии и физиологии интимного поведения я тебе прочитаю. Почти даром.

Судя по интенсивности визитов и давлению в системе кровообращения, вы с супругой приближаетесь к точке невозврата.

В принципе, мне это на руку.

Тебе я всегда рада, детёныш, но ведь не возьмёшь меня замуж, не возьмёшь. Потому, беру на себя и дальше роль педагога наставника с основами практического применения полученных знаний.

Не утверждаю, что дама твоя налево прыгает, но факты – штука упрямая. Есть у неё кто-то… или что-то, увлечение, короче. Не уверена, что её увлечение само об этом догадывается. Женщины умеют любить глазами, ушами и неким виртуальным органом, называемым воображение.

– Узнаю – убью.

– Глупее не придумаешь. Женщины – существа приземлённые. Функциональная стабильность автономной ассоциации, то есть семьи, как экономической единицы, плюс неприкосновенная территория. Для нас эти факторы важнее примитивной физиологии.

Будешь меня слушать – сама на себя ошейник оденет, и кнут в руки даст. Кто хочет уйти – того не удержишь. Ласковее с ней, ласковее. Когда ты последний раз интересовался, что и как нравится ей… и как не нравится?

– Не знаю. Никогда, наверно. Молодые были – горели, потом потухли. Секс – он и есть секс: сунул-вынул. Что не так-то?

– Всё не так. Ты, гляжу, Сергунок, видишь женщину как вагину с сиськами, которая тебе интересна только тем, что обязана ноги раздвигать. Никакой тебе красоты, никакой этики и эстетики. Посмотри на меня. Не так, с любовью. Вот! Чувствуешь… вижу, уже лучше. Ладно, раздевайся, после репетиции договорим.

– На Светку хоть смотри, хоть не смотри, никакая, блин, любовная магия на неё не действует, – задыхаясь от наслаждения, продолжил диалог после очередного поединка Сергей, – фригидная она, бесчувственная.

– Давно с ней такая беда приключилась?

– Хрен поймёшь. Всегда так было.

– Так уж и всегда. После свадьбы почти год ко мне не ходил. Как Юлька родилась – ещё год. Чем ты занимался, болезный, всё это время, почему меня морозил?

Вы, мужики, тем паче семейные, с абонементом на безлимитное обслуживание, без секса, как без воздуха.

Объясняю на пальцах. В пятницу секс у вас был? Был. Во вторник Светка тебе не дала. Ты здесь. Вот тут, – Людмила Анатольевна постучала по рыжей щетине между ног, – это… сундук с секретом, в нём – игла. Дала – не дала. Наркотрафик.

Но дозу, или на дозу, юноша, заработать нужно.

Про какую фригидность ты мне втираешь, родной? Напомнить, как вы неделями из постели не выбирались? Чем таким подруга твоя переболеть успела, что её от секса воротит!

Выход, юноша, всегда там же, где вход. Где у нас, у слабого пола, парадная дверь? Она что, прячет её, затыкает, камуфлирует?

Нет у твоей благоверной никаких сексуальных отклонений. Скорее у тебя проблемы.

– Бред какой-то. Причём здесь я. Да я любую бабу до оргазма могу довести. Хочешь – повторю?

– А не хочу. Надоел ты мне. И вообще… притворялась я, что ты мне люб, что половой гигант. Сам посмотри, куда твой солдатик спрятался… а-я-яй, испужался! Что это с ним… неужели возраст, импотенция?

– Дура ты, Людка!

– Не фамильярничай. Для тебя – была и до гроба буду Людмила Анатольевна. На что спорим – за две недели в конченого импотента тебя превращу.

– Хвасталась редька, что с мёдом хороша… я сам по себе. Тьфу на тебя, зараза. Больно ты мне нужна. Баб кругом – пруд пруди. Любая даст.

– Неужели! А морковка не отвалится!

– Не боись, у меня опыт… и практика!

– А давай проверим. Пять тысяч ставлю. Не деревянных, зелёных рублей: наколдую – никогда больше не встанет. На меня в том числе.

Сергей психанул, вылетел из квартиры пулей, хлопнув дверью так, что с потолка извёстка посыпалась.

Через неделю заявился с поникшей головой, – ты чего, зараза, натворила со мной!

– Не ты, а вы. О чём поговорить желаете, юноша… не стоит! Я предупреждала.

Импотенция – родная сестра фригидности. Возьми в руки бабочку, с крылышек в момент экзотический бархат облетит, даже если очень-очень нежно её погладить. То же с потенцией. Влечение – как те крылышки: осторожности требует, но с функциональной и этической спецификой.

Я не волшебница, не заклинатель, не маг. Сам ты себя, мил человек, кастрировал и стреножил. Страхом способность возбуждаться и чувствовать изувечил.

Одно могу сказать – состояние это болезненное, но не фатальное. В голове оно, в мыслях.

Я лишь показала тебе, отчего жена сначала до двух раз в неделю интимный паёк сократила, а теперь до одного.

Желание – продукт коллективного творчества. Хвастовство твоё, будто любую бабу до оргазма довести сумеешь – заблуждение. Чтобы партнёрша удовольствие получила, прежде её завести нужно. Сколько искренней теплоты отдашь, столько к тебе и вернётся. Постараешься – с прибытком. Ну что, малыш, дошло… лечиться будем, или как?

– Прости меня, Людмила Анатольевна, ради всего святого прости.

– За что, малыш? Если бы знал, как я тебя люблю. Не судьба нам быть вместе, не судьба. Светке твоей больше повезло. Ладно, я не в претензии. Она красивее, моложе, глаже… была. Скоро сравняемся. Время своё возьмёт. Ты никогда не задумывался, что дочка твоя, Юленька, когда родилась, в двадцать раз моложе тебя была. Теперь лишь в пять, через десять лет – меньше, чем в три будет.

Такая вот странная арифметика. Даже параллельные прямые в перспективе рано или поздно пересекутся. Может и мы с тобой – тоже. Не бери в голову, мечтаю так. Я старая – мне можно. Ого, что это у нас так браво топорщится? Помнишь, как мы с тобой в одной кровати первый раз оказались?

– Ещё бы. Тот ещё аттракцион был. Ни за что не решился бы, кабы не пунш, которым вы меня на выездной практике от простуды лечили.

– А как мне-то страшно было. Тебе восемнадцать, мне – двадцать восемь. Я педагог, ты – студент первокурсник. Открою великую тайну: ты у меня тоже первый был. Да что говорить – до сих пор первый. Вру я, что ходит ко мне кто-то. Я бы не подпустила.

Не представляешь, как я тебя к Светлане ревновала! Думала – головой тронусь.

Победила молодость. Но я терпеливая, могу ещё подождать. Только не теперь, не сейчас. Хорошее лекарство и мне не помешает.

Вот, меня не обманешь – стоит, приветствует!

Наваждение

Невозможно для Жизни забвение

И она, проявляя усердие,

Поощряет инстинкт размножения,

Для себя обретая бессмертие.

Мы же в этой большой постановке,

Постоянно играем в массовке.

Андрей Олегович

– О-ла-ла! Какие ножки, – засмотрелся Стёпка Крутов на нечто настолько примечательное,

что перехватило дыхание.

Такой уж он родился – влюбчивый. Не важно, что есть у него и жена, и безотказная чаровница-любовница.

Как увидит удалец смазливое личико или голые коленки, особенный, отмеченный сладострастием жест, сексапильную грудь, или услышит вибрирующую страстью интонацию в голосе – моментально приходит в неистовство.

В Стёпкиных влюблённостях нет системы, даже логики. Чувственный экстаз возникают спонтанно, так же, впрочем, неожиданно и исчезая, почти бесследно, поскольку человек он семейный, ответственный.

Яркие эротические впечатления в его впечатлительном воображении подобны вспышке молнии. Они движутся по внезапной, запутанной  и странной траектории, иногда бесконтактно разряжаясь на случайный объект, превращая его в заземление, но иногда его так накрывает,  так торкает, что остаются на поверхности событий рваные шрамы и фатальные разрушения.

Хорошо хоть Маринка, супружница дорогая – дама с понятием. Треснет, бывало, сковородой по мозгам, отнимет заначенные от нетрудовых доходов в укромном тайнике денежные знаки, и прощает, отлучая, однако, на период инфекционного карантина, от тела.

Наивная. Стёпке того и надо, чтобы под ногами не путалась. Новизну муженёк любит, разнообразие. Гурман!

Прелестница, сводившая только вчера с ума, моментально теряет привлекательность, стоит на горизонте замаячить точёной фигурке с оттопыренным задом, потому, что растратила девица остроту восприятия и девственную свежесть: эти коленки он уже гладил.

Стройные ножки в комплекте с их обладательницей возбудили Стёпку сверх всякой меры.

Издалека они выглядели обычными, какие бегают и ходят по округе табунами, не задевая взыскательного внимания, не пробуждая древнейший инстинкт, благодаря которому человечество всё ещё заселяет Планету.

Стёпка чуть мимо не проскочил. Но талант не пропьёшь. Узрел, заценил, отметил.

Внутренний радар поймал прелестницу в окуляр романтического мелкоскопа, послал, куда надо сигнальный импульс. Дальше процесс запустился на автомате.

Сопротивляться соблазну не было желания. Глаза с вожделением рассматривали объект неодолимой страсти, буквально съедали девчонку живьём.

Стёпка непроизвольно, в привычной последовательности произвёл инвентаризацию сокровищницы.

Магические, можно сказать колдовские, бирюзовые в крапинку глаза, пронизывали насквозь до самого низа, где хранил он драгоценные для воспалённой мужской ментальности амулеты желания.

Наивно-щенячий взгляд, от которого мурашки толпой побежали по телу, раздавая на клеточном уровне командные алгоритмы, включающие программный код, зашитый в подсознании самой природой.

Рельефные контуры с выступающими, где положено упругостями, плавно-грациозная гибкость, румяные щёчки: всё, что требуется для проведения ритуального воплощения фантазий и грёз, было в наличии, даже с избытком.

Стёпка клацал зубами, обливался потом, наблюдая за недосягаемым для прямого контакта совершенством, и грезил наяву.

Девушка-мечта стояла немного поодаль, беззаботно хлопала томно трепещущими ресничками, не обращая на него внимания.

Впрочем, это к лучшему: можно внимательно, наслаждаясь безупречной конструкцией дивы рассмотреть стационарную экспозицию, достойную кисти художника.

Жаль, Стёпка совсем не умеет рисовать. Зато мастер воплощать в жизнь желания самих женщин.

Да, пожалуй, тут не кисть нужна.

У девчонки поразительно аппетитная попка: маленькая, похотливая, упругая, влекущая.

Употребить бы эту таблетку по назначению!

За такой… в огонь и в воду, да куда угодно.

Не для тебя, Стёпа, сердце девичье забьётся! Не для тебя, не для тебя-а-а! Не судьба, видно.

Мужчина плотоядно зажмурил глаза, оглаживая виртуальными жестами неповторимо дивные изгибы созревшего раньше срока юного тела, смакуя предвкушение чуда, чувствуя нарастающее напряжение внизу живота, мощный прилив крови и невыносимо распирающее желание, побуждающее страдать, изнывая от неудовлетворённой похоти.

Стёпка раздевал желанную до судорог голографическую модель, грубо срывал с девственной фигурки невесомые покровы,  нежно, едва прикасаясь, ласкал, лихорадочно и страстно исследовал каждый миллиметр всё более желанного тела, примерял грудь под размер ладони, пробовал на вкус капельки интимного сока.

Вот это женщина!

Какова! Наверное, первая красавица Москвы…

Обидно, досадно!

 Аргумент в невостребованных тайниках, тем не менее, агрессивно восстал и требует – иди и добудь! Мужик ты или тварь дрожащая? Убей и принеси, если не покорится даром…

Девушка тем временем, словно подчиняясь внутренним музыкальным ритмам, легко переступала с ноги на ногу, заманчиво выпячивая абрис соблазнительной приманки в профиль, на который заманчиво накладывались художественно падающие светотени, играя полутонами, добавляя чаровнице объём и загадочность.

Фея, сирена, нимфа! Впечатляющее зрелище!

Какая выразительная вырисовывается картинка: иконы рисовать с подобного совершенства  модели.

Мадонну с младенцем.

Нет, младенец, пожалуй, лишнее: ну его.

Изумительно симметричное лицо, малюсенький носик, вишнёвые губы.

Целовал бы и целовал. Пухленькие, удивительно яркие влажные уста, напоминающие, нет… намекающие… на очень смелый интим. Самые поцелуйные губы из всех, что встречались прежде.

Наивно-доверчивый, трогательно-бесхитростный взгляд.

Недотрога, простодушная невинность.

Застенчивая,  сентиментальная, романтичная. Короче, стопроцентная восторженная глупышка.

Степка у неё первым будет.

Ага, миссионер широкого профиля, десантник спецподразделения по лишению девственности.

Да, упускать такой шанс преступно, даже глупо.

Опять же, под лежачий камень вода не течёт. Нужно пробовать.

А вдруг… если очень-очень постараться. Всяко бывало.

Стёпка представил, явственно, зримо, славную диву, возлежащую на бескрайнем белоснежном ложе. Абсолютно нагую прелестницу, манящую нежным животиком, влекущим в низовье долины грёз ручейком, к ароматному, сладкому источнику вечного блаженства.

Не было у Стёпки больше сил терпеть изнурительное испытание. Не бы-ло!

Ох уж этот кустистый рай, за которым скрывается влажная тайна. Всё бы отдал, чтобы прикоснуться к заросшему холмику немедленно, сейчас, не отходя от кассы.

Потом спуститься чуть ниже, где покоится ущелье страсти, провалиться в которое мечтает каждый мужчина.

А как хочется нажать языком на заветную пуговку, включающую женское сладострастие, теребить, теребить её влажными губами, впитывая утончённый мускусный аромат, пробраться в тёплую  скользящую слякоть чувствительного узилища, преодолевая сопротивление возбуждённой плоти.

Вот бы забраться с головой внутрь и качать, качать сокрытые от большинства претендентов  богатства из благодатных глубин, высекая не для себя, для неё, искру неземного блаженства, способную возжечь горн неземных ощущений, порождающих немедленное опьянение и оргазм, венчающий этот божественный пир.

Разгорячённая до точки кипения женщина подобна блуднице: она готова на всё.

Чувствуя приближение финала, она вывернется наизнанку, желая доставить повелителю истинное блаженство в благодарность за доставленное удовольствие.

Богиня истекает соками, которые стекают по дрожащим в конвульсиях бёдрам, источая запахи, от которых кружится голова, перехватывает дух.

Дива кричит, изгибается дугой, стонет, царапает спину, требуя глубины, энергичности и силы проникновения.

Секундный взлёт, парение в вышине, мгновенное расширение Вселенной, извержение вулкана… Толчками, спазмами. Минутное помутнение в мозгу… блаженный покой.

Это всё он.

Несколько скоротечных минут виртуальный любовник проживает как вечность.

Девушка тем временем поворачивается к нему лицом, на котором светится загадочно-томная улыбка, обнажающая ровный ряд влажных, блестящих зубов.

Губки её намазаны блеском. Яркий румянец, покрытые детским пухом щёки, брови вразлёт, хлопающие наивно, целомудренно, подведённые чёрной тушью пушистые реснички.

По Стёпкиной ноге предательски несвоевременной капелькой стекало нечто липкое, сигналя о необходимости начать боевые действия, или ретироваться поскорее, пока в историю не попал.

Ну же, давай, решайся на что-нибудь!

Сердце стучало невпопад, отдаваясь в ушах барабанной дробью, замерло в предвкушении сладости и одновременно нерешительности дыхание: горячее, тягучее, липкое, обжигающее лёгкие.

Спазм давил, наполняя грудь болью, возмущённый бездействием стержень не умещается в тесных штанах, требовал срочной реализации, хоть каких-либо действий.

Стёпка встретился с нимфой взглядом.

Стильная причёска, дорогая, элегантная, извивалась мелкой волной многочисленных кудряшек,  развевалась, подчиняясь дуновению ветерка.

Из нескромного выреза нагло выглядывали сочные упругости грудей: не больших и не маленьких, в самый раз, чтобы обхватить эти упругие мячики горячими ладонями, почувствовать жар живого прикосновения, волнующие удары пульса в глубине за грудиной, где скрывается её застенчивое сердечко.

Девочка шагнула навстречу, совсем чуть-чуть, с распростёртыми для кого-то объятиями.

Стёпка обернулся: сзади никого нет.

Неужели ему предназначен несомненный, вызывающе откровенный знак внимания?

– Разрешите с вами познакомиться? Вы… вы такая… такая славная, такая замечательная… самая-самая…

– Понравилась девочка, – услышал Степка, – мы тоже от неё круглосуточно балдеем. Экспонат. Хороша профура, да? Элитная кобылка, объезженная. Но полка не твоя, братан. Лола, детка, представься товарищу, покажи товар лицом. Мужчина интересуется, что у тебя под платьем, желает рассмотреть, ощупать. Ты ведь не против? Постарайся не разочаровать клиента.

Подошедшие со спины разукрашенные татуировками качки издевательски гоготали, ловко играя узлами мышц, демонстративно выставляя на обозрение пудовые кулачищи.

– Смотри, развлекайся, щупай. Заслужил.

Лолита вальяжно, словно растягивала удовольствие, сняла, нисколько не смущаясь театральным движением лёгкое платьице, не обращая внимания на гуляющих в парке зевак.

Девица вертляво крутилась, навязчиво показывая обесценившиеся вдруг в его глазах прелести со всех возможных сторон, повернулась задом, неприятно кривляясь, скинула полоски-трусики, кинула их на руки качкам, наклонилась, широко расставив длинные, нереально худые ноги, демонстрируя плоские, совершенно неразвитые ягодицы полностью раскрытыми.

Затем развернулась, взмахнула руками, изображая подобие танцующей балерины, подняла ногу выше головы, неприятно обнажив девичью тайну, покрутилась, несколько раз ловко упала на  шпагат, прямо на асфальт, отчего Степан невольно съёжился.

Продолжая стриптиз, Лолита присела, расставив колени в стороны, обнажая то, что маячило под живописным треугольником.

Дав насладиться впечатлением, улыбчиво, с замедлением раскрыла розовую глубину, окунула туда пальчики, лизнула их, смачно, словно леденец, изобразила маску блаженства, посылая окончательно убитому Стёпке тройной воздушный поцелуй обеими руками, поклонилась до земли и принялась медленно одеваться.

– Девочка всё угадала, доволен? Только скажи, можно повторить. Щупать будешь? Ты ведь об этом мечтал, эротоман из подворотни? Восемь кусков. Деревянных. Бюджетненько я бы сказал. Аттракцион невиданной щедрости обошёлся тебе в эту мизерную сумму. Расплатись и катись на все четыре стороны. Не каждому, братишка, благоволит фортуна, не каждому. Ты, парень,  везунчик.

Качок глумливо выставил в оскале полуулыбки золотой зуб, поиграл пудовыми мышцами предплечья.

– Но я… у меня… откуда у меня столько денег… и за что!

– Объяснять… или догадаешься?

– Ты же не пустой, зарплату получил. Бабе скажешь, премии лишили. Всё честно, по-пацански. Даром что ли девчонка старалась, наизнанку выворачивалась. Не жмись. За всё в жизни нужно платить. Ты ведь только что чем занимался? А я расскажу. Растлением, совращением ребёнка. Лола, покажи дяде свидетельство о рождении.

– У неё на лбу не указан возраст. К тому же я не просил раздеваться. У меня жена не работает, дети. Их кормить, одевать надо.

– Э, братан, как ты неправ. Раньше нужно было думать, влюбчивый ты наш. Девочка работала – ты молчал, теперь расплакался как… хочешь премию? Ещё трёха и она твоя… на пятнадцать минут. Пойми, не мы такие, жизнь такая. Бизнес, брат, просто бизнес. Ничего личного. Удовольствие денег стоит. Особенно когда у тебя на каждую встречную стоит.

– Сам напросился. Мы не настаивали, ждали, пока по самые гланды наживку заглотишь.

Не каждому дано

Когда земля уходит из-под ног.

Ложится мир всей тяжестью на плечи.

Счёт на секунды от последней встречи.

И море слов, и оправдаться нечем.

И что ни делай – всё один итог.

Смолчать. Сдержаться. Только я не смог.

Остановиться. У открытой двери.

Обнять тебя. Не осознав потери.

Как трудно не отчаяться и верить,

Когда земля уходит из-под ног.

Сергей Фаттахов

– Никита, выручай, – слезливо скулила Вика Гурина, подруга детства, работающая после недавнего конфликта на прежнем месте в его консалтинговом агентстве ассистентом делопроизводителем, – понимаешь, я втрескалась. Очарована им до потери пульса, до психотравмы с сотрясением мозга. Северьян такой милашка. Представляешь, у него фамилия Барышников, как у великого танцора.

Последнюю фразу женщина произнесла с придыханием, с мольбой прикладывая руки к груди, вывалив скороговоркой кучу ненужной романтической информации.

На зону декольте и грустные оленьи глаза сотрудницы Никита Данилович не мог смотреть равнодушно никогда: он был безнадёжно влюблён в эту удивительную малышку с тринадцати лет. Ему ли было не понять муки неодолимой страсти.

– Виктория Леонидовна, вы не заметили, это служебный кабинет. Личные вопросы необходимо решать в нерабочее время. В половине шестого приглашаю вас на ужин. Там и обсудим.

– Не понимаешь, да… не хочешь услышать! У меня шторм в голове, мерцающие точки перед глазами, шелест осенних листьев под ногами, музыка летнего дождя в брызгах радуги. Ты влюблялся хоть когда-нибудь, зануда? Хотя, о чём это я! У тебя мозг заточен на сухую аналитику, на финансы, на инвестиции. Вы же, мужчины, все ненормальные: ничего кроме бизнеса не видите.

– Не скажи… те, Виктория Леонидовна. У меня тоже есть нереализованная пикантная мечта, я тоже до неприличия сентиментален. Да, у меня есть сокровенная тайна. Пытался запереть её в пещере грёз, но, увы… неудачно. Освободите кабинет… пожалуйста, мне нужно работать. Вам, на что очень надеюсь, тоже не мешает заняться служебными обязанностями.

– Та-а-к, да… разве тебе, бездушному, самоуверенному цинику, понять, что чувствует эмоциональная женщина, потрясённая неукротимой энергией романтической страсти! Помнишь хоть, как звучит, чем пахнет звёздная ночь в июле… а вкус черешни на губах… помнишь! Я околдована трепетными благоговением, волнением в ожидании чуда, эмоциями особенного восторженного состояния, а ты меня, подругу детства, на “вы”! Вот уже неделю я бегаю во сне босиком… по росе скачу как ненормальная, ловлю ртом хрустальные дождинки, слушаю волшебные трели соловья, наблюдаю за полётом шмелей, мотыльков, стрекоз, боясь спугнуть очарование момента. Я так счастлива, так люблю жизнь, что хочется закрыть глаза… и умереть от счастья.

– Замечательно. О деталях похоронных мероприятий в связи с репетицией твоей кончины, о фейерверках закатов, ярких рассветных шоу с участием соловьёв и жаворонков, и о чём только заблагорассудится, поговорим позднее. В семнадцать тридцать. Я закажу столик в кафе.

– Не изображай из себя дерево дубину, Никита Данилыч. Я сама приглашу тебя, когда выполнишь одну мою просьбу.

– Хорошо! Излагай… конспективно, кратенько. Только суть.

– Вот. Ты же знаешь, я живу с мамой. У неё радикально консервативные взгляды на всё, что связано с отношениями мужчины и женщины. Привести Северьяна домой я не могу в принципе. Она не поймёт. Мне необходимо поговорить с ним в волнующей интимной обстановке: он, я, тихая трогательная музыка, свет оплывшей свечи, щекочущая нервы пульсация сближения в неторопливом ритмичном танце. Дрожащие руки на моей талии, влажные губы со вкусом черешни…

– Викторя, зачем же пересказывать мне сюжет пространного дамского сериала? Я просил – коротко и ясно, в двух словах, а не на двух сотнях страниц.

– Мне нужны ключи. Ключи от твоей холостяцкой берлоги. Малюсенькая дружеская услуга, только и всего. На один единственный вечер.

– Плавно перетекающий в ночь, где кто-то с кем-то будет танцевать нагишом, шелестеть новенькими простынями и разводить бабочек… в животе. Так, кажется, описывают неистовую страсть в бульварных романах. Забавно. Почему же с подобной, гм-гм… со столь пикантной, весьма щекотливой интимной инициативой, Виктория Леонидовна… да, вот… почему вы обратились с этой просьбой именно ко мне, к мужчине, более того, к непосредственному начальнику?

– И лучшему, если не единственному другу. Надеюсь, ты об этом не забыл!

– И ещё два весьма интересных вопроса… весьма конкретных, сбивающих, так сказать, с толка. Относительно персоны, естественно… как бы это деликатно выразиться, претендента в фавориты. Первый – ваш… как бы, это, сердечный друг, он альфонс, жиголо, бомж, кто он? Как можно назвать мужчину, который не может пригласить, хм-м-м… возлюбленную… в более интимное место, без свидетелей, так сказать, секретной миссии? И второй – где в этот трогательный романтический момент созерцать звёздное небо буду я?

– Не имею представления. У меня и без того голова идёт кругом. Ты же мужчина. Придумай что-нибудь. Сними номер в гостинице. Переночуй у любовницы, наконец.

– Я всю жизнь люблю только одну женщину. Боюсь, она не очень обрадуется, если попытаюсь напроситься к ней с ночёвкой.

– Познакомишь? Пойми, Никита, это же моя заветная мечта, моя стратегическая инициатива. Как я могу напрягать мужчину, которого сама, понимаешь – сама, пригласила на свидание!

– Час от часу не легче. Ты… его… сама! А он… у меня нет слов. Любопытно взглянуть на это… на это чудо природы. То есть, ужин в компании старинного друга ты отменяешь, аннулируешь, так сказать, в пользу потенциального героя странной пикантной новеллы.

Та-а-акк, значит слушать в сумерках трель соловья, наблюдать за трепещущим в вышине мерцанием далёких планет и звёзд, за загадочным свечением светляков, впитывать порами души шум волн в ночной тишине, дышать ароматной прохладой, то есть всю первую часть изложенной с удивительным чувством мечты, ты предлагаешь мне. Эти интимные чудеса я должен вкушать в гордом одиночестве. А второй акт, собственно, сам любовный водевиль, на моих простынях исполнит мастер.

– Верещагин, не будь букой, не завидуй. У нас с тобой было детство, полное приключений, юность с песнями у костра. Помнишь, как мы угнали у сторожа лошадь, как катались на ней без седла до самого утра, прижимаясь друг к другу, чтобы не упасть? А как плавали в наводнение в чужой лодке. Мы тогда утащили три рыбины из чьей-то сети, уплыли на остров, варили уху, наелись до отвала, заснули в обнимку, замёрзли как цуцики, согревали друг друга, потом гребли домой в полной темноте. Было так здорово… так романтично, так страшно. Да у нас столько всего было, столько… а тебе ключей и простыни жалко!

– Ты забыла… мы целовались с тобой на том острове, Виктория. У меня до сих пор не простыл вкус тех поцелуев на губах.

– Скажешь тоже. Да мы просто баловались. Обыкновенное юношеское любопытство. Правда, потом – на выпускном, мне показалось, что ты целовал меня по-настоящему. Впрочем, стоит ли вспоминать, это было совсем в другой жизни. Мы были детьми.

– Я бы и сейчас не прочь повторить подобную шалость.

– Ха! Да целуй, сколько влезет… потом, когда-нибудь, после самого важного в моей жизни свидания. Только предупреди заранее, когда надумаешь повторять. Но сначала ключи.

– Ладно, подумаю, до конца рабочего дня достаточно времени.

– Слушай, Верещагин, а что ты там про мечту говорил, про тайну, которую куда-то там спрятал, это что-то детское, болезненное?

– Так, блажь, не бери в голову. Может, я лучше тебе номер в гостинице сниму?

– Ещё чего, это же пошло! Сева может подумать что я… что я женщина лёгкого поведения.

– Думаю, ты сумеешь в любой обстановке дать понять, что характер у тебя, как и моральный кодекс, которому следуешь неизменно, назвать экстравагантным и легкомысленным не получится. Ты у нас кремень.

Вика, что-то в твоей просьбе смущает меня, раздражает, даже настораживает. Выходит, что ты, как бы мягче выразиться, напрашиваешься, компрометируешь себя, провоцируешь на экстравагантное… на чересчур дерзкое поведение. Скажи честно, ты придумала своего Северьяна, ты совсем его не знаешь. Давай лучше поужинаем вместе, обсудим эту странную инициативу. Роковые ошибки – это ненужная боль, это разочарование, если не катастрофа. Прислушайся.

– Никита Данилович, мы с тобой друг о друге всё знаем. Скучное это занятие – ужинать просто так, когда судьба предлагает сыграть на божественной скрипке. Обещаю, следующая очередь – твоя.

– Что ты имеешь в виду, что мой номер шестнадцатый, или двадцать пятый?

– За те полгода, что мы не виделись, после того как я попала в беду, я страдала, в отчаянии написала целый том, около двухсот стихотворений, два десятка песен. Буду читать тебе все, буду петь, хоть до самого утра. Хоть трое суток подряд. И делай со мной что хочешь. Ключи…

Никита смотрел на женщину, в которую был влюблён, только не смел в этом признаться, с надеждой, что это нелепый розыгрыш, что сейчас она рассмеётся, скажет, что пошутила.

Неужели Вика не видит, как он смотрит на неё, как из кожи вон лезет, мечтая быть рядом?

Его основательно трясло, но отказать любимой в просьбе не было сил. Она могла понять  признание в романтических чувствах превратно.

В служебном сейфе лежал дубликат ключей, но отдать их Вике, значит обокрасть себя, предать собственное светлое чувство. Это по большому счёту сводничество.

– Во сколько я должен уйти?

– Не знаю точно. Это будет экспромт, Сева пока ничего не знает. В смысле, я его обнадёжила, но детали не раскрывала, потому что сомневалась, получу ли согласие от тебя. Мы немного попасёмся в парке, нагуляем аппетит, проникнемся очарованием момента, почувствуем неодолимое желание поделиться друг с другом тайной… и тогда. Я так счастлива! Да, обещай открыть мне то, сокровенное, что безуспешно пытаешься от себя прятать. Вместе мы справимся, обещаю.

Верещагин посмотрел на Викторию так, что другая женщина разрыдалась бы у него на плече. Другая, но не она. Вика была в очередной раз ослеплена и обманута собственным воображением.

– Так вот, Никита Данилович… мне нужно сначала почувствовать острую необходимость… остаться с ним наедине, поделиться по-настоящему личным, желание доверить, довериться.

Ты же знаешь – я неисправимый романтик. Самое важное для творческой личности – гармоничная композиция волнующих событий, пикантный, но не вульгарный сюжет изысканного пиршества близости, эмоциональное и духовное наполнение обряда посвящения, когда всё-всё начинается с возвышенных чувств, а не с грубых инстинктов.

Чарующая мелодия любви, атмосфера нереальной таинственности, ускоряющийся темп интимного сближения, эффектные штрихи финального поединка. Здесь важно всё: замысловатая интрига, безумный полёт фантазии, яркие краски. Много-много красок. Объёмный антураж, насыщенные атмосферой любви запахи, таинственные звуки.

Я всё продумала.

Самая лакомая составляющая любовного приключения – предвкушение наслаждения, ожидание чуда. Представляешь – объёмная психологическая картинка, трепет сладостного томления, связанный с неизвестностью, с неожиданным открытием, с волнующей новизной. Секс – награда для любимого мужчины, а не разделка добычи.

– Что-то страшновато мне за тебя. Открытия… знаешь ведь про ящик Пандоры. Открыть легко, что потом со всем этим делать – вот вопрос. Вижу, чувствую, не уверена ты, так ли Сева хорош, каким вообразила его, готов ли он сделать усилие, чтобы твои романтические побуждения, всё это пёстрое и яркое наполнение, эффектные штрихи и антураж воплотить в реальность. Жизнь – не песня, не спектакль, не феерия, это изнурительный труд, это ожидания и терпение.

– Ну-у-у… где-то что-то настораживает, это чисто женское, неосознанное. Скорее, просто осторожничаю. Ты же знаешь – я дважды выскакивала замуж. Оба романа начинались с неземной любви, со сказки о вечном и бесконечном счастье.

Любовь питается безграничным доверием, магнетизмом единения, внутренней магией, а брак… брак, счастливое семейное долголетие – это навязанные долгосрочными обязательствами социальные роли, которые держатся на обязательных жертвенных ритуалах, на лицемерной морали, на умении подчиняться и угождать.

В замкнутом пространстве, лишённом атмосферы свободы, под гнётом искусственной гравитации, я задыхаюсь.

Когда пойму, что выбирать больше не из кого, и незачем – отдамся, без каких либо условий, исключительно тебе.

Никита покраснел, отвернулся. Вика была так увлечена новым романом, что не заметила его волнения.

– Мне показалось, нет, я почти уверена, Северьян исключительный, лучший.

– Показалось, почти… неосознанная тревога. Кто он, бес его задери!

– Не знаю. Просто мужчина, но особенный, удивительный. Человек загадка.

– Ладно, оставим опасную тему. Отзвонись минут за двадцать до визита, я уйду. Продукты купить?

– Закажу доставку.

– Ты закажешь! Ну и дела.

– Ну да, кто же ещё. Держи за меня пальцы крестиком. Так хочется, чтобы получилось, чтобы срослось.

– Что именно?

– Счастье конечно. Любовь.

Виктория прижалась к Никите, пустила слезу.

– Почему мне всю жизнь не везёт, может, я какая-нибудь неправильная!

– Мне так не кажется, ты лучшая… из всех, кого знаю. И да, слишком смелые грёзы, чтобы принять нарисованный тобой сюжет за реальность. Буду ждать, когда кроме меня тебе некому будет довериться.

– Какой же ты глупый, Верещагин. Мы друзья – это больше чем любовь. Знаешь, сама не понимаю, что со мной не так. Короче, нет наверно любви… после секса. Во всяком случае, у меня почему-то так.

– Зачем торопить события? Насладись изысканным лакомством конфетно-букетной аномалии, напейся досыта пьянящего зелья романтического периода. Гурманы утверждают, что смысл наслаждения не в самом блюде, в ярком послевкусии.

– Проверить хочу. Себя, прежде всего, проверить. Есть ли жизнь на Марсе. Сомневаться начинаю, что любовь вообще существует. Влюбляюсь, влюбляюсь… каждый раз невпопад.

– Тебя интересует факт функционального феномена этого состояния или определённая форма интимной коммуникации? Проблема в том, что мужчина и женщина одними и теми же словами называют несопоставимые понятия. Для женщины важнее эмоции, для мужчины ощущения. Он стремится, как можно дольше пребывать в невесомости, она – приземлить партнёра с предельно допустимыми значениями гравитации.

Как думаешь, природа может одновременно удовлетворить запросы одного и другого?

Неземная любовь – миф. Сама сказала, что азарт, предвкушение чуда, увлечённая игра в поддавки гораздо важнее физической реализации гормональных атак. Причина неудач в любви заключается в непомерно объёмном ожидании, не самой любви, а вознаграждения, в комплексном э-го-из-ме.

– Верещагин, зачем ты читаешь мне лекцию по психологии? Не учи жить, помоги материально.

– Сколько?

– Чего сколько?

– Сколько денег тебе нужно для полного счастья?

– Не в этом смысле, Никита. В настоящий момент мне достаточно ключей… и доброго напутственного слова.

– Ключей, заметь, от квартиры, где деньги лежат. Пользуйся моей добротой. Но учти – я реально, а не фигурально, ревную. Ты мне дорога, но не как память – как земная женщина.

– У тебя сейчас было такое странное выражение лица, Верещагин. Если бы я тебя не знала столько лет, подумала бы, что влюбился.

– Так и есть, Вика, так и есть. Считаешь, я не способен любить?

– Это мы обсудим позже. Дай с мыслями, с чувствами собраться.

Вика смачно чмокнула Никиту в щёку, – я побежала. Ты – настоящий друг.

Верещагин убежал с работы почти за час, заверив секретаря, что отправляется на встречу с потенциальным клиентом, договорился с соседкой, Марией Егоровной, о помощи в приборке.

В суете приготовления, чтобы не отвлекаться, Никита привычным движением перевёл смартфон в беззвучный режим.

Оставалось проветрить квартиру, дождаться сигнала к эвакуации и исчезнуть с чувством позорного унижения, и полной беспомощности.

Телефон молчал. Точнее, Никита не услышал зуммер, потому что сам его отключил.

Он переживал, нервничал, даже закурил. Чтобы смягчить шок отправился лечить приступ меланхолии на лоджию, хотя больше года прошло, как избавился от пагубной привычки дымить.

Скажи кому, что собственноручно устроил романтическое гнёздышко для любимой, у которой будет свидание с кем-то другим, возможно в собственной постели, любой покрутил бы указательным пальцем у виска.

На столе, застеленном льняной скатертью, стояла бутылка вина, бокалы, виноград и тарелка с сыром. Горели две свечи. В вазе – срезанные цветы, лучшие из всех, которые можно было приобрести.

Притворяться недотрогой Вика не планировала, старания друга оценила сполна.

Лоджия оказалась открытой, что говорило о том, что Никита торопился покинуть помещение.

– Наверно увидел в окно, – решила она, – какой же Никита заботливый, – и заперла дверь балкона.

Верещагин дёрнулся было выйти, но посчитал, что обнаруживать себя неловко, тем более что у любимой женщины были определённые, возможно не совсем скромные интимные планы. Проблема в том, что в октябре холодные вечера, а он не одет.

Хорошо хоть телефон с собой. В случае чего можно позвать на помощь.

Подглядывать и подслушивать было стыдно, дрожать с закрытыми ушами и глазами – неудобно. Взор то и дело соблазняли откровенные кадры интимного свидания.

Никита всё слышал, кое-что видел.

Несмотря на то, что сценарий откровенного спектакля разворачивался в довольно целомудренных рамках, его терзала душевная боль.

Самодовольный хлыщ, которого Вика даже разглядеть, как следует, не успела, дерзко нарушал правила этики: нагло прикасался к её груди, целовал, где вздумается, стремительно приближая финальный момент трагедии.

Форточка оставалась открытой, потому слышно было почти всё.

Никита всматривался в сумерки, желая понять, есть ли хоть малая возможность беззвучно исчезнуть с балкона.

Цифра тринадцать, если считать этажи, и сорок метров пустоты под ногами ясно давали понять безнадёжность подобного предприятия.

Ирония положения усугублялась возмутительной настойчивостью кавалера, которого теперь, когда женщина дала понять, что готова, хоть и не сразу, уступить, неудержимо расширял зону влияния, о чём свидетельствовала кокетливая возня, звуки интимной борьбы, пока шутливой, но нетерпеливой и всё более бесстыдной.

Было слышно, как Вика отбивается, остужая атаки неудобными вопросами, заставляя темпераментного поклонника торопливо, невпопад отвечать, не вслушиваясь в суть откровений и вопросов.

Любовник торопился получить бонус.

Никита слышал едва ли не каждое слово рискованной игры, финал которой был предрешён заранее.

Северьян наступал, Вика всё менее активно защищалась. Похоже, ей нравилась неприличная забава.

Одежды на ней оставалось всё меньше, сопротивление свелось на нет.

В этот момент настойчиво зазвонил телефон любовника.

– Тебя, – учащённо дыша, сказала Вика, – ответь.

– Не хочу.

– Вдруг что-то важное.

– Плевать, не до этого.

– Дело твоё. Тогда, давай выпьем.

Интонация голоса Вики свидетельствовала о том, что страсть по какой-то причине остывает. Никита чувствовал – что-то пошло не так.

– Ответь.

– Карелин слушает.

– Работаю. Да, тот самый проект. Какого чёрта, мне некогда!

– Кто она, – почти равнодушно спросила Вика, – жена, любовница?

– Начальство… ну, жена… и что с того?

– Я про себя всё рассказала, ты соврал. Одевайся, уходи.

– Динамо решила крутить, мокрощёлка!

– За кого ты меня принимаешь?

– За девку, которая не в себе, оттого, что хочет трахаться.

– Браво. Будешь насиловать? Рискни.

Никита набрал её номер.

– Вика, ты случайно закрыла меня на лоджии. Извини. Помощь нужна?

– Сейчас открою.

– Так ты чего, тварь, подставить меня хотела, – завопил идеальный любовник Северьян, – зря ты так! Ходи теперь и оглядывайся.

– Я рада… что вовремя разглядела в тебе козлика. Не пыли, ничего ты мне не сделаешь. Даже жены боишься. Иди уже, горе-любовник.

Северьян с опаской посмотрел на Никиту, мужчину с торсом атлета и весьма суровым взглядом.

– Зря ты так. Думаешь, этот простит тебя… ага, держи карман шире! Передаю из рук в руки, нетронутую, даже трусики при ней, правда, мокренькие. Пользуйся, угощаю! Девочка горячая, сладкая, только дура.

Никиту переклинило. Ринулся было в бой, но Сева оказался шустрее: просвистел как фанера над Парижем, только его и видели.

– Останешься, – неуверенно спросил Никита, с надеждой глядя на Вику.

– С удовольствием. Жаль, гитары нет. Не люблю ходить в должниках.

– А целоваться любишь?

– Думаешь, забыла? Много чего вчера наобещала. Не всё сразу, но… давай для начала потанцуем. У меня замечательное, если честно, настроение. Ты мне глаза открыл.

– Хочу кое-что тебе показать. Тот самый секрет. Открой вон ту створку шкафа.

– Мне не придётся об этом жалеть?

– Зависит от того, что увидишь. И как воспримешь. Не каждому дано так щедро жить…

– Друзьям на память города дарить?

– Гитара! Никита, ты научился играть?

– На оборотной стороне послание в будущее. Или в настоящее.

– “Вика, я тебя люблю”. Это то, о чём я подумала?

– Прости, не решился сказать раньше. Такой уж я… неправильный.

– Ты совсем ненормальный, да! Столько лет молчал. Я думала, мы просто друзья. А с друзьями… с друзьями нельзя… нельзя испытывать судьбу. Или-или, других вариантов нет. То, что здесь написано, это правда!

– Ещё какая. Сомневаешься?

– Даже не подумаю. Но ведь ты всё видел. Мне так стыдно. У меня ощущение, что я тебя предала.

– Меня эта ситуация устраивает. Предлагаю начать переговоры с нежного поцелуя. Должны же мы друг перед другом покаяться, навести мосты. Я люблю тебя, Виктория Леонидовна.

– Неужели ты это сказал! В скверную я тебя втянула историю. Простишь!

– Не обсуждается. У меня для тебя ещё сюрприз – две путёвки в дом отдыха на Камчатке, в Паратунке. Не представляешь, какая там природа, какой антураж. Не знаю почему, я был уверен, что Северьян – авантюра. Имя у него какое-то противное. Выходи за меня замуж.

Извини

не взлетим мы в бескрайние выси

и не будем касаться луны,

не утонем мы в облачном мысе

и друг-другом не будем больны.

Мария Мальцева

Однажды Вадик познакомился с милой девушкой. Настолько интересной внешне, обаятельной, что дух перехватило. И челюсть… еле отыскал эту важную деталь, едва не выскочившую за пределы удивлённого организма.

Лёгонькое платьице, можно сказать, что его вовсе не было. Оно парило, слегка развеваясь, лаская то, что предназначено было вовсе не ему, дразня вседозволенностью.

Длинные волосы медового оттенка струились по плечам, стекая за спину, запускали свои щупальца в промежуток меж двух полушарий, послушных дыханию девушки, вздымающему эти волнующие холмики.

Ветерок шевелил воздушное шоу, облегающее тело, влекущее загадкой, раскрытой лишь частично. Вот подол метнулся между ног, ощутимо прикасаясь там, где секунду назад побывало вожделение юноши.

Он позавидовал удачливости её наряда, которому посчастливилось ощутить живую плоть девушки.

Воображение неслось дальше, раскрывая сантиметры неведомого, проникая в них дыханием и пальцами, будоража странные ощущения, словно он уже там.

Представляете впечатление от внезапного появления чего-либо необычного, потрясающего своими необыкновенными свойствами? Вот и Вадима торкнуло не по-детски.

Вопросы задаёт сам себе. Ответов, естественно, нет. Откуда им взяться, если до сих пор отношения с девушками укладываются в трафарет уже испытанного?

Было дело, целовался. Однажды.

Мальчишка всю жизнь искал это неземное создание. Вот оно.

Плывёт нечто тонкое и звонкое, качая узенькими бёдрами, намекающими на зачатки женственности. Да чего там, полупрозрачный силуэт, очерченный не очень скромной одеждой, прорисовывающей намёк на нетронутую девственность, настолько озадачил, что напрочь лишил страха.

Разве может двигаться так свободно и раскованно девушка, познавшая порок? Собственно, что знает Вадик о том, что бередит сейчас его воображение? Лишь то, что там, в этих воздушных складках, есть нечто, чего страстно хочется.

Знать бы чего.

Кровь, толчками пробивающая защиту невинности, заставляет фантазию рисовать эскизы, вынуждающие путешествовать вглубь неведомого рельефа, открывающего странные детали, которые вызывают томление и желание познать их немедленно.

А что там, под порхающими крылышками воздушной ткани? Как же хочется обернуться невидимым, бесплотным, чтобы ощутить теплоту сокрытого под покровами, которые надеты лишь затем, чтобы дать понять, для чего эти сокровища спрятаны.

Вадик сжал в кулак свою стыдливость, ведь упорхнёт пичуга.

Лётные качества её характера колыхались не только тканью. Малюсенькие груди упругой рябью намекали на реальность телесности, а подпрыгивающий от движения подол платья звал заглянуть под свои своды.

Вадик подошёл. Впервые в жизни. Заикаясь, представился.

Девушка нисколько не удивилась. Что она увидела, о чём подумала? Доверчиво протянула руку:

– Гульнара.

А с виду ничего восточного в ней нет.

Оказалось – дедушка узбек. Но от него только чёрные брови и тёмные глаза.

Сходили в кино, пили кофе, ели мороженое, гуляли по берегу пруда, сидели на скамейке, соприкасаясь плечами и бёдрами.

Вадик держал Гульнару за руку, чувствуя, как покалывает прикосновение. Свидание казалось бесконечным, но закончилось внезапно.

– Мне пора.

– Мы ещё встретимся?

– Извини. У меня есть любимый.

– Тогда зачем, я ведь не просто представил себе будущее, ощутил его каждой клеточкой тела.

– Так бывает. Мне необходимо было понять, смогу ли я ему изменить.

– И… я тебя вдохновил, давай попробуем, почему нет, ведь я понравился тебе, правда?

– И да, и нет…

– Он лучше?

– Это не важно. Во всяком случае, для тебя. Мы были с ним близки, с тобой – нет. И ещё… мы поссорились. Он меня обидел. Сильно. Только об этом я говорить не хочу.

– Разве это преграда? Попробуй, сравни, – Вадик ошалел от собственной смелости.

– Если бы ты знал, как мне этого хочется. Но я ему поклялась. Обещала любить. Мама научила меня никогда не нарушать зароков. Не могу предать себя.

– Ты его любишь?

– Не знаю. Иногда кажется – да. А сейчас… я отдала ему… извини, зачем тебе это знать? Ты замечательный. Мне с тобой было ужас как хорошо. Но продолжения не будет.

– Не пойму. Мы провели вместе несколько незабываемых часов. Неужели ты ничего не почувствовала? Я от тебя без ума. И что теперь?

– Ты мне тоже понравился. Генка какой-то непостоянный. Однажды он даже ударил меня. Но он – мой первый мужчина. Тебе ведь неприятно, что я уже не девственница?

– Разве это имеет значение? Меня нисколько не касается, что происходило до меня. Ведь это совсем другая жизнь. Разве я могу судить действия человека, которого не знал? Это же бред.

– Все мужчины так говорят, когда хотят близости. А потом… впрочем, это домыслы. Откуда мне знать, кто и что думает. Я и Генка… мы были близки не только на словах. А потом он сказал, что я его обманула. Будто я досталась ему не девочкой. Дурак.

– Зачем ты со мной пошла? Меня-то ты обманула намеренно.

– Я не хотела сделать тебе больно. Честно-честно. Думала заглушить боль обиды, и только. Ты хороший.

– Докажи, что действительно так считаешь. Я в тебя влюбился, честно-честно! Никому ещё этого не говорил таких слов.

– Ваденька, милый, – Девушка прильнула к нему всем телом. Мальчишка ощутил биение её сердца, едва уловимый аромат перезревших фруктов, приторно-сладких. Он прикоснулся губами к её шее, нежной и мягкой.

По телу Гульнары прокатилась волна, как от любого внезапного действия.

Руки девочки обхватили его плечи, сжали, напрягаясь. Вадик ощутил упругость груди, трепетное дыхание, едва заметную дрожь.

Они стояли, застыв, сливаясь теплом прикосновения. Долго-долго. Вадику даже показалось, что девушка ему поддалась. Во всяком случае, голова кружилась, путешествуя за пределами тела, а организм жил отдельно, осуществляя мечты и планы самостоятельно.

Где-то что-то наполнялось кровью, двигалось вперёд по природной программе, посылая красочные картинки прямо в мозг.

Остановить или отсрочить этот процесс не представлялось возможным. Природа не умеет терпеть, она живёт последовательно.

Какие мысли одолевали их чувствительное сознание, никому не ведомо. Да и нужно ли про то знать? Чувства подстегнули эмоции или наоборот. Во всяком случае, парочка, не сговариваясь, в обнимку проследовала к Вадиму в квартиру.

Пили кофе. Молча, изучая лишь глубины взглядов, пытаясь выведать масштаб нахлынувшего на них девятого вала. Чего-то непонятно влекущего хотели оба.

Гульнара уже не пыталась сопротивляться чувственным порывам. Оставалось преодолеть несколько мгновений неловкости, чтобы раскрыть тайну женственности.

Это знакомство само по себе было авантюрой. Нельзя же, в самом деле, принимать за любовь инъекцию адреналина, заставляющую любого мужчину вставать в боевую стойку при виде симпатичной девчонки.

А если и этот возлюбленный завтра, когда случится дозволение проникнуть в алтарь невинности, предъявит претензию в неверности?

Да, она сделала ошибку, отдав девственность мужчине, в котором не успела разобраться. Во всяком случае, это уже произошло. Если она ошибётся повторно, это ляжет камнем на способности любить. Так недолго докатиться до склонности отдаваться каждому, кто позовёт.

Вадик безостановочно говорил, гладил её ладошку, проводя другой рукой по голой коленке. Его желание выплеснулось уже несколько раз, наполнив пространство вокруг благоуханием страсти.

Гульнара это чувствовала. Молодой организм легко улавливал фимиам любви, витающий в раскалённом возбуждением воздухе.

Терпеть больше не было сил.

Она решилась.

– Приготовь постель. Я сполоснусь под душем.

Вадик, бросился исполнять указание. Неужели это случится? Бросился менять бельё, протёрся одеколоном, надел новые трусы, на всякий случай.

Казалось, ничто уже не могло остановить ход событий: отныне и навсегда Гульнара принадлежит только ему.

Вадик уже мечтал о серьёзных отношениях и свадьбе.

Девушка вышла из душа совершенно сухая. Было видно, что она не раздевалась.

– Извини, Вадик! Только что позвонил Гена. Он осознал, понял, что неправ. Извинился. Сейчас заедет за мной. Прости. Так сложилось. Мне было с тобой хорошо.

– Ты ему всё расскажешь, что между нами было?

– А разве у нас что-то было?

– Даже если нет… у мужчин богатая фантазия. Не верю, что ты совсем бесчувственная. Очень жаль. Я уже представил тебя женой. Твой… этот, как его, Генка, предлагал тебе руку и сердце? Нет… так я и думал.

Полнолуние чувств

Мне не страшно – страхи позади,

Я дрожу скорее от волнения.

Сердце так колотится в груди,

Словно я иду на преступление.

Вера Сергеевна Бутко

В сорок три года, когда за плечами остаётся большая часть жизни, а из сосуда оставшихся дней  выпито и расплёскано всуе больше половины, чувства не то чтобы оскудевают – выцветают, как сухие листья в гербарии, не защищенные от пагубного действия солнечного света.

Зато они становятся прозрачными и чистыми, поскольку нет более нужды отвлекаться на нескончаемую организацию безудержных хороводов чувственного соблазна.

Мечты и мысли уже и не о любви вовсе. Человека бы подходящего отыскать, чтобы не одному век куковать: того, кто поймёт и поддержит, кто не станет высасывать по капельке животворные соки, чтобы доминировать и самоутверждаться.

У Вениамина Михайловича Сапрыкина, отца-одиночки, жена неожиданно взбрыкнула, почувствовав неодолимое желание вдохнуть полной грудью свежий воздух интимной свободы. Хлопнула в сердцах дверью и испарилась, оставив его с двумя детишками и накопившейся грудой семейных проблем.

В этом возрасте совсем не редкость, когда супруги разбегаются, поняв вдруг, что отрезвляющее влияние возраста и прозаическая инерция быта расставляют на пути судьбы флажки и преграды, ограничивающие энтузиазм и вдохновение.

Ничего из того, что поддерживало в плавучем состоянии перекормленное невыполнимыми желаниями эго, задавленное прогрессирующей эмоциональной ленью, не достигнуто, а взаимопонимания, семейной и романтической гравитации как не бывало. Нет, ни желания, ни сил, стимулировать мотивацию, чтобы реанимировать утраченные чувства.

От интимного вдохновения, питающего азартом эксплуатацию духовных ценностей семейного очага, остались лишь нарастающее с каждым днём раздражение и искажённая накопленным негативным опытом непонятной природы ненависть.

Проблемы и разногласия в семье поселяются на постоянной основе с момента создания (все мы разные), с годами прорастают в живую ткань отношений мощными корнями и кровеносными сосудами. Интенсивное питание противоречиями обеспечивает усиленный рост негативного опыта и его буйное ветвление.

Раньше, когда семейным балом правила большая любовь и взаимопонимание, тоже порой ссорились: дулись из-за обыденных мелочей до позднего вечера, но позднее, когда детишки улягутся и уснут, все проблемы решали миром в постели.

Супруги страстно извинялись друг перед дружкой в привычной за много лет миссионерской позе, исправляя оплошности дневного общения церемониальными ласками да нежным воркованием.

Страсть и желание любить заглушали, затушёвывали любую бытовую хворь, отравляющую воздух семейного благополучия, стоило только избытку крови с инъекцией адреналина наполнить позитивом впечатлительный мозг.

Какие могут быть проблемы, когда выпадаешь в осадок от самого факта близости, когда соприкосновение души и тела даёт возможность, пусть и кратковременную, путешествовать в иных измерениях?

Гормоны посылают в каждую клеточку команду любить, невзирая на конфликты, сопротивляться которым, человек не волен: природа и это предусмотрела.

Супруги сплетались в едином желании забыть все на свете обиды, совершая древний ритуал вхождения в царство небесное через плоть, даря друг другу небывалую радость.

Этого до поры было достаточно, чтобы испытывать ощущение единства.

Со временем, когда интимные запчасти притёрлись, поизносились, а души очерствели от многократного однообразного применения, процесс регенерации чувств пошёл со скрипом.

Сила трения зависит от величины давления тел друг на друга, а оно многократно возрастает по причине роста величины, разнообразия и качества взаимных претензий.

Вениамин готов был идти на уступки. Вероника всё ещё вдохновляла его на романтические подвиги, стимулировала способность соглашаться и договариваться, но она умудрилась к тому сроку до краёв заполнить сосуд обид, по причине чего закрыла на пудовый замок даже мизерную возможность извиняться, изливая душу и прочие компоненты нерастраченных чувств, привычным способом.

Мало того, супруга научилась исполнять магический обряд очищения негативной кармы на стороне, что весьма пришлось ей по вкусу, обеспечив бесперебойное снабжение обновлёнными гормонами, иллюзией разнообразия и химерой состояния счастья.

Вероника Степановна внешне преобразилась, помолодела, ожила.

Отдаваясь без оглядки бурлящему течению свежей страсти, путём практической реализации неуёмных фантазий пришла она к логическому выводу, что теряет привлекательность и прочие интимные качества исключительно по причине несоответствия темпераментов, а точнее – ошибочного выбора партнёра для интимных танцев.

Слишком уж Венька немощный и дряхлый стал для неё. Новый-то дружок лет на десять моложе: молотит, как паровой молот, высекая из её трепещущей сердцевины искру за искрой, зажигая нешуточный костёр чувственных соблазнов.

С новыми дружками и мириться не нужно, только губы подставляй… те и другие. Всё сами сделают. Лежи себе, хлебай удовольствие полной ложкой. Видно настоящими любовниками сразу рождаются. Не то, что этот… старый козёл.

Посмотреть на себя в зеркало Веронике недосуг. Отчего-то тот странный факт, что самой через год сорок исполнится, что воодушевляются её спелой сексуальностью лишь дерзкие юнцы и хронические холостяки, нисколько не смущали.

Короче, на очередном витке сладкого похотливого искушения упорхнула супруга с довольно юным любовником, оставив на прощание расписку, что от детишек отказывается в пользу мужа, что родительских претензий и прав на материнство предъявлять не намерена.

Погоревал Вениамин Михайлович и впрягся за папу и маму одновременно в утомительную семейную лямку.

От привычки каждый вечер активно “извиняться” пришлось избавляться, что оказалось той ещё проблемой.

К комфортным условиям: стабильности, безопасности и удобствам, привыкаешь моментально. Как жить, если этот процесс за столько лет не только в плоть и кровь впитался – основополагающим, фундаментальным стал?

Молотилка интимных желаний, подогреваемая впечатлительным воображением, на холостом ходу жить не приспособлена. Секрет бесперебойной работы любого механизма, в том числе и биологического, в непрестанном движении.

Именно так, не иначе.

А он, вражина, тот самый вечный двигатель, благодаря которому жизнь на Земле не прекращается, хоть как его уговаривай, встаёт по твёрдо установленному графику, жить не даёт: молотит, не позволяя ни о чём прочем мыслить.

Только работой на износ и непрестанной заботой о детях Вениамин и спасался.

Но там, в активной социальной среде, соблазнов оказалось гораздо больше, чем в тихом семейном омуте.

Чего только не предлагали положительно ориентированному мужчине разбитные феи без комплексов, только не обстоятельные отношения.

Покувыркаться разок, разогреть необузданной страстью исходящее половой истомой тело – пожалуйста, а чтобы по-человечески, чтобы счастливую семью создать, мамой детям стать – охотниц не находилось.

Несерьёзные отношения не устаивали Вениамина: обстоятельный он мужик, осторожный и добросовестный.

Венька искал подругу близкую по духу, но возможности выбора у отца-одиночки ограничены: работа, бытовые заботы, воспитательные процессы.

Надежды на счастливый брак не терял, но периодически впадал в уныние, поскольку природа не просто настаивала – требовала немедленно восполнить запас интимной энергии методом глубокого бурения.

Как-то раз, при не очень благовидных обстоятельствах познакомился Венька с довольно симпатичной женщиной. На самом деле, наладить отношения он пытался с её лучшей подружкой, но вышло иначе. Как говорится – “человек предполагает, а бог располагает”.

По неизвестной Вениамину причине дамы разыграли право на ночь с ним, на большее они не рассчитывали, жребием.

Кинули монетку. Выиграла право на ночь Люба Сотникова.

Настроение у женщины было игривое. Они не воспринимали Веньку всерьёз, хотя обе были одинокие, неприкаянные (кому нужен довесок в виде двух малолетних крикунов), но воспользоваться его живой сексуальной силой были не прочь.

Вениамин в курсе хитроумного розыгрыша не был, узнал о том много позже.

Так или иначе, обстоятельства, заставляющие мужчину и женщину искать половинку, уложили парочку в постель.

Веньке ужас как “извиниться” хотелось. Люба тоже страдала от затянувшейся неудовлетворённости, но больше ради хохмы старалась: очень её в своё время прежние мужья допекли.

Трижды побывала Люба замужем. Все как на подбор спутники жизни были оснащены бесперебойными интимными паровыми молотами и выдающейся маскулинной внешностью, с фактами чего носились по долинам и по взгорьям как с автоматами Калашникова: каждой встречной предлагали сваю забить: дёшево, качественно, с гарантией… но под личную ответственность претенденток.

Охотниц даром получить пикантную услугу, за которую соперницам приходилось платить круглосуточной заботой и бесконечным спискам супружеских обязанностей, было достаточно много, отчего рано или поздно случался конфуз, купировать который можно было исключительно методом развода.

Освободившись от семейного ярма, Люба некоторое время пребывала в приподнятом, радостном состоянии, которое длилось, увы, недолго.

Женская природа в корне отличается от мужской анатомии и психологии, но взаимная их физиология волшебным образом создана единой, как полюсы магнита.

Венька был приглашён к неравнодушной сотруднице, доказавшей продолжительным знакомством добрый нрав и массу положительных качеств, на рюмку чая. Женщина была слегка старше, однако выглядела моложаво, была мила и ухожена.

Одевалась, правда, слегка странно, но, то дело вкуса.

Впрочем, он не мечтал сразу оказаться в недвусмысленной позе. Для первого свидания достаточно глотка вина, задушевного разговора, целомудренного поцелуя, одобрения, взаимной заинтересованности.

Женщин оказалось две.

Венька прятал взор, разглядывая трещины на стене, колыхание ажурного паруса паутины за газовой трубой, не смея назойливо предъявлять нескромный интерес, который вместо того, чтобы устыдиться и спрятаться, разгорался всё сильнее.

Он уже жалел, что явился на бал, где его не ждали.

Сложно было определить, в каком качестве он появился в этом доме сегодня. Если Софья Леонидовна хотела интимного контакта – зачем пригласила подругу?

Пить вино Вениамин не решился: обстоятельства складывались не в его пользу, значит, ночевать точно придётся дома, следовательно, нужно будет садиться за руль.

Так и вышло. Подруга хозяйки начала зевать, принялась названивать в службу такси.

– Вениамин, голубчик, али ты не сокол, – съязвила хозяйка, – отвези подружку. Любочка после суточной смены, устала.

Отказывать сходу не было причины.

Пусть будет так.

Что и как происходило дальше, можно было вспомнить лишь фрагментарно.

Пассажирка “случайно” попадала “не туда” руками, притворяясь предельно пьяной, что было странно (выпито было всего ничего: в початой бутылке оставалась почти половина), назойливо лезла целоваться.

Венька отбивался недолго (мозг отключился, не давая права диктовать сознанию условия интимного взаимодействия буквально через несколько минут агрессивно-провокационных действий).

Времени на поцелуи ушло достаточно, чтобы вскружить голову до состояния кипения.

Романтический танец продолжили на Любиной жилплощади.

Вениамин чётко помнил, как медленно, с поцелуями раздевались, как дрожащими руками придавливал желанное тело к себе за упругий зад, как с наслаждением оглаживал крепкую спину, с каким азартом приник губами к тугой груди.

Нежная шея, трепетно волнующие подключичные ямочки, мягкий живот с бархатистой кожей, пахнущей концентрированным желанием: руки и губы путешествовали по неизведанным просторам в попытке отыскать контрольные точки, в которых сосредоточена чувствительность и прячется страсть.

Венька вёл себя как умалишённый, словно впервые и вдруг увидел эти потайные уголки, как целомудренный юнец, познающий доселе запретную девичью тайну.

Слишком долго мужчина был лишён полюса наслаждений, слишком долго.

Когда почти весь путь был пройден, когда сокровенные пределы раскрылись как пещера Алладина, стоило только вдохнуть запах нутряного бальзама, голова его закружилась в медленном танце, лишая сознания.

Раздвигая словно в горячечном бреду аппетитные бёдра, крадучись, нежно и страстно вклинивался Венька во влажную тесноту.

Нырнул, затаился, замер.

Окунувшись с головой в головокружительную бездну порока, “извинялся” целомудренно и страстно.

Он и забыл, что обладает столь яростной мужской силой, нерастраченным доселе умением извлекать из женского естества темпераментный отклик, дающий право задерживаться в промежутке меж ног сколь угодно долго, пока не иссякнет последняя капля эликсира молодости.

Оказывается, он ещё ого-го… рано списала его супружница из числа обладателей выдающихся интимных способностей.

Очнулись любовники на мокрой постели, лишённые сил, хотя настроение праздника не покидало  воспалённые сердца.

В таком-то совсем не юном возрасте, мама родная!

Смотреть в глаза друг другу было неловко и стыдно.

Процесс поглощения интимных сладостей был похож на прелюбодеяние, на измену, хотя Софье Леонидовне Венька ничего не успел пообещать.

В воздухе витал концентрированный аромат похоти, запах разврата, специфически, очень щедро сдобренный мускусом нутряных соков.

Вениамин застенчиво прикрыл скомканными трусами погрустневший, сдувшийся как воздушный шарик эротический молот, спустивший в свисток последний пар, и засобирался домой.

– Оставайся уж, чего вскочил! Нормально же всё, мне понравилось. Никто никого не насиловал. Попробуем притереться. Я одна, ты один. Недавно стихи читала, не помню, кто написал, – знаешь, милый, ведь будет здорово, если всё это – не в бреду!.. Это я, твоя помощь скорая. Вызывай меня. Я приду… ну что – попробуем?

– Дети у меня, двое. Так что я не один.

– Дети – это хорошо. Ребятишек люблю. Не бойся – не обижу. Оставайся.

– У тебя не останусь. Хочешь серьёзно – жить у меня будем. А ты ничего… та ещё штучка.

– Да и ты – мужик не промах. Вдруг у нас с тобой сладится?

– А Софья? Я же, выходит, поманил её, обнадёжил, а сам…

– Не хотела тебе говорить. Может и не стоило бы. Ты – мой приз. Только не обижайся. Я же не знала, что по сердцу придёшься. Мы на тебя жребий бросили. Обидится – сама виновата: нечего было авантюру предлагать, даже ради хохмы. Мы с тобой не в том возрасте, когда год нужно глазки строить да на Луну любоваться, чтобы решиться жить вместе.

На самом деле разговор был довольно длинный, непростой.

На следующий день Вениамин встречал подружку с работы на проходной с букетом полевых цветов, вином и фруктами, чтобы отвезти к себе домой. Познакомил с детьми и поехал на работу.

Смена его затянулась на сутки. Вениамин таксистом работал.

Уйти домой, когда есть заказы, выше его сил: деньги в семье всегда нужны.

Люба огляделась и принялась за хозяйство. Встретила Веньку ужином, хоть и не знала, когда тот вернётся.

Горячая еда сохраняла жар под тремя одеялами, а тело… разве оно могло остыть, когда память рисует возбуждающие сцены, не дающие покоя.

Страсть не угасла. В спокойной обстановке, когда знаешь, чего ожидать, когда нет иных тормозов, кроме желания, праздник плоти превращается в феерию: даже свет на сей раз выключать не стали.

Экспериментировали азартно, обстоятельно, методично, с энтузиазмом и воодушевлением исследователей межгалактического пространства: вынюхивали, пробовали на вкус, пока не свалились в полном забытьи и изнеможении.

Он уже с работы пришёл утомлённым, а тут такое.

Заснули после такой разминки моментально.

Видно Венька основательно переутомился: стонал, охал, ругался, вертелся в кровати волчком.

Люба никак не могла уснуть, не зная, что думать на сей счёт. Кто знает, что у мужика с характером и привычками, что на уме: может ненормальный.

Мысли даму одолевали разные, взаимоисключающей направленности. В плане интимной подготовки и умения дарить радость Венька её устраивал. Дом чистенький, дети ухожены, зарабатывает неплохо.

Но это внешнее. А внутри… мало ли на свете чудаков на большую букву М.

В такой бешеной скачке, какую они две ночи подряд устраивали в постели, Люба отродясь не участвовала. До сих пор остыть не может, обливается соком при каждом воспоминании, как… прости господи… как семнадцатилетняя девственница.

Даже стыдно становится за свою несдержанность. Чем чаще вспыхивает, тем сильнее желание. Если честно, ей и сейчас ужас как хочется почувствовать то живое тепло внутри себя.

Люба вспотела от непристойной мысли, пронзённая насквозь возрастающим потоком вожделения, разлившимся по груди и бёдрам. Даже руку пришлось запустить меж ног, чтобы успокоить внезапно подступившую похоть.

Лучше бы этого не делала.

Её терзала очень нескромная мысль разбудить Веньку, потребовать сатисфакции: нечего было разжигать костёр.

Прежние мужья так не умели.

Может, слишком долго воздерживалась, оттого?

Возбуждённый до предела центр сладострастия набух, вызывая аллергический зуд. Пришлось сжать ноги, что лишь усилило готовность немедленно принести себя в жертву Эросу.

Палец осторожно, неуверенно проник в развёрстую щель, окунулся в коктейль из горячей слизи. Мгновенно последовали многократные конвульсии, выплёскивая за пределы тела закипевшую разом страсть.

Люба зажала рот, чтобы не вырвался случайно плотоядный стон, завершающий непредвиденную разрядку. Простыню густо оросило потоком нутряного секрета, разлившегося под ней тёплой лужей.

Что теперь подумает Венька, когда увидит такой конфуз?

И ведь ничего не придумать: он ведь спит на той самой простыне.

Если только обмануть, сказав, что это он опростался, нечаянно возбудившись после длительного перерыва в сексуальных отношениях.

Такой выход казался вполне приемлемым. Только бы не подумал, что она сексуальная маньячка или, того паче – блудница.

Не было желания начинать отношения с подозрений и недоверия.

Венька ей понравился. Хотелось нормальных отношений, с прочной позицией, серьёзными чувствами.

Как не разочаровать партнёра?

Неожиданно Вениамин заворочался, засучил руками и ногами, начал чего-то кричать.

Дальше последовало вовсе непонятное действие, даже страшное: мужчина схватил Любу за шиворот и вышвырнул с кровати, добавляя попутной скорости отталкивающим движением ноги.

Приземлилась на пол она не вполне удачно, ударилась головой об угол журнального столика.

Хотелось взвыть от обиды и боли, но сдержалась, прикусила зубами ладонь почти до крови, отползла в дальний угол комнаты, забралась с ногами на кресло, свернулась в комок, накрылась накидкой с кресла и распласталась в ожидании, точнее в страхе увидеть продолжение.

Мозг лихорадочно просчитывал варианты событий. Необходимо срочно покинуть этот сумасшедший дом, где после страстного секса тебя запросто могут выкинуть из постели, не объясняя причину агрессии.

А ведь он даже не проснулся: лежит, паразит, и хрюкает, словно так и нужно.

Хорошенькое её ожидает будущее, если бы подобное произошло позже.

Да он ненормальный, шизофреник! Такой и убить может. А то и расчленить.

Вот попала-то!

Ужас, ужас, ужас!

Люба сидела в скрюченной позе, обездвиженная парализующим шоком, не в силах пошевелиться.

Так бывает в кошмарных снах, когда хочется бежать, а ноги предательски бунтуют, не слушаются. Сердце качало закипающую от первобытного страха кровь в бешеном ритме, выскакивало наружу. Ужас лишал возможности адекватно мыслить, мешал дышать.

Время остановилось, замерло. Нужно было срочно что-то делать.

Боже, как же страшно!

В окно без штор в полном, но весьма зловещем великолепии заглядывал светящийся шар Луны, посылающий рассеянное, таинственно-голубоватое свечение, возбуждая недобрые мысли и негативные эмоции.

Говорят, в такие дни пробуждается и правит бал кровожадная сатанинская нечисть.

Чур-чур!

Не захочешь да поверишь в любой бред, когда с тобой происходит такое.

Умирая от страха, Люба смотрела на спящего Вениамина, лицо которого странным образом выражало безмятежное спокойствие. Он потешно швыркал носом, скривив уморительную гримасу, но это нисколько не успокаивало, напротив – злило.

– Лыбится, зверюга! Сожрёт живьём и не подавится, – с ужасом думала Люба.

Неожиданно Вениамин открыл глаз, ощупал рукой половину кровати, где должна была находиться она. Не обнаружив гостью, Вениамин полусонным взглядом обвёл комнату, увидел её в позе ужаса, глядящую на него безумными глазами, словно только что повстречалась с привидением?

– Что с тобой, девочка, тебе плохо, заболела, почему там сидишь?

– Хочу домой. Отвези меня сейчас же… пожалуйста! Мне страшно.

– Что тебя напугало? Всё было так хорошо. Иди ко мне.

– Не притворяйся, ты знаешь причину.

– Какую, Любаня? Кажется, мы хотели жить вместе. Или я что-то напутал? Никак не могу проснуться. Согрей меня.

– Было, хотели… это было вчера. Сегодня ты вышвырнул меня из кровати, ненормальный, извращенец, псих! Я шишку в полёте набила, могла голову насмерть раскроить. Отвези меня, откуда привёз. Не желаю связывать судьбу с маньяком.

– Ты обо мне?

– Разве здесь есть кто-то ещё? Ты вышвырнул меня как ненужную вещь.

На её глазах проступили слёзы отчаяния.

Люба часто-часто заморгала в попытке остановить поток солёной обиды, но была бессильна преодолеть странную эволюцию эмоций.

Её прорвало рыдающим криком, – никогда, слышишь, ни-ког-да-а не подходи ко мне. Если не отвезёшь, уйду сама.

– Ничего не пойму. Ты со мной говоришь? Я… именно я вышвырнул тебя из постели? Бред!

– Я похожа на идиотку!

– Вовсе нет. Но и я… хотя… кажется, нет, точно… мне снился скандальный пассажир. Заблевал сиденье, орал, отказывался платить, потом полез в драку. Я вытащил его из машины, дал пенделя. Да, именно так. В конце, чтобы быстрее летел, добавил ускорение… точно, Любочка, всё сходится. Я не тебя выбросил, его. Это переутомление. После изнурительных смен так иногда случается. Я же почти двое суток не спал. Потом секс.

Люба поверила. Безоговорочно, сразу.

Очень хотелось настоящих отношений: любви, счастья, стабильности, защищённости, благополучия, уверенности в завтрашнем дне.

Он действительно мог переутомиться. Позавчера была ночь страстей, непрекращающейся, изнурительной любви, затем сутки за рулём без сна и отдыха, и снова постельные подвиги.

Венька был неутомим, но человеческие возможности вовсе не беспредельны.

Сама виновата, выкачала из мужика энергию досуха, не дав шанса восстановиться.

Нельзя пользоваться физическими ресурсами без оглядки. Он уже не молод. Впредь нужно экономить сексуальные и физические ресурсы партнёра.

– Иди ко мне, Любанюшка. Прошу тебя. Я вовсе не такой, как тебе могло показаться. Иди, прижмись ко мне, согрей, обними. Нам с тобой так замечательно вместе.

Женщина неуверенно встала, шатаясь, пошла к Вениамину, всё ещё не до конца уверенная в его адекватности.

Мужчина увлёк Любу под одеяло, целовал всё подряд, слизывал стремительно высыхающие солёные капли, уговаривал, лаская лёгкими прикосновениями.

Люба понемногу успокоилась, закрыла глаза.

Голова по-прежнему шла кругом. Её штормило, покачивало на волнах настороженной апатии.

Странно, но это полусонное состояние постепенно становилось приятным.

Её укачивало, увлекало тёплым течением в зыбкое неведомое пространство, в котором контурно проступали непристойные, но такие сладкие забавы.

Нежные, ласковые руки мужчины теребили чувствительную грудь.

Когда Венька проводил кончиками пальцев по восприимчивой коже, щекочущие импульсы проникали глубоко внутрь, вновь разжигая пламя желания везде-везде, особенно там, внизу, где вновь бушевали разрывы чувственных молний, выдавливая из каждой клеточки потоки сладких ощущений.

Люба закрыла глаза, отдалась набегающим волнам сладкого воодушевления, слушала чувствительную музыку прикосновений, похотливо отзывающуюся в растревоженных недрах.

Она уже готова была заснуть, основательно успокоенная, счастливая, когда Венька прикоснулся губами к груди, вновь разбудив движение крови, ускоряющее пульсации сокровенной потребности, управляющей жизнью.

Захотелось большего.

Люба стонала, напрягала мышцы живота, бёдер, по которым потекли горячие капельки желания.

Женщина задрожала всем телом, призывая мужчину отозваться ответным порывом, которое он  сдерживал из последних сил.

Давление плоти нарастало немыслимыми темпами, грозясь разорвать живую ткань на сотни кусочков, если не сбросить напряжение естественным образом.

Когда Вениамин понял окончательно по призывающей реакции женщины, что прощён, мало того, необходим, востребован, его губы скользили по напряжённому животу всё ниже, пока не почувствовали приятное на вкус влажное раздвоение.

Венька перецеловали каждый миллиметр самой впечатляющей поверхности, какую когда-либо приходилось ему ласкать, ощутил волшебную энергию готовности, молчаливую просьбу войти в интимную глубину без стука.

Захотелось выпить без остатка эликсир, наполняющий сладкие недра, наполнить их до отказа иным содержимым, обменяться самым сокровенным, что способно сделать людей кровными родственниками.

Люба хотела того же, но не вмешивалась, отдавая инициативу мужчине.

Любовники трудились без устали до того момента, когда звон будильника возвестил начало нового трудового дня.

Весь день Вениамин день был рассеянным, то и дело ловил себя на блаженной мысли о начале семейных отношений, строил планы.

Любочка, стоя у формовочного стола, не столько лепила булки, сколько грезила, представляя в  романтических галлюцинациях начало новой жизни: вновь и вновь ощущала в себе Веньку, испытывая удивительно блаженные муки.

К концу дня женщина окончательно выбилась из сил, но никак не могла успокоить разыгравшееся воображение.

Такого волшебства с ней точно никогда прежде не происходило, несмотря на многочисленные интимные приключения за долгие годы сознательной жизни.

Было невыносимо сладко, но хотелось ещё.

На проходной её ждал улыбающийся Вениамин, пряча за спиной огромную алую розу.

Влюблённые, наверно так можно было назвать их удивительное состояние, долго стояли,  обнявшись, смущая прохожих и сотрудников, которые оглядывались, шептались.

Пусть завидуют.

Медовый месяц, состояние эйфории, длились больше полугода.

Парочка случайно встретившихся взрослых людей сумела выстроить прочные отношения,   собственный дом, вырастила детей: тихо, без особенного напряжения, не теряя ни на минуту романтического интереса.

Любовникам и впредь не хватало ночи, чтобы успокоить, утомить разгорячённые эмоциями тела.

Они были счастливы.

Долго-долго.

Всю жизнь.

Химера

Но если шальная осечка

Вернёт на тропу бытия…

Надену серёжки, колечко,

Вздохну и забуду тебя.

Нина Максимова

На просторах нашей необъятной страны есть суровые регионы, где три сезона года – весна, лето и осень укладываются в один или два месяца. Там шутят, если их кто-либо спрашивает о том, какое было лето, что их в этот день там не было.

Нечто подобное происходит зачастую с любовью: ждёшь её, ждёшь… потом бац – вторая смена. А была ли та самая любовь на самом деле или показалось? Зато, какая обильная пища для воображения.

Некоторые, прожив в состоянии любовного обморока неделю или месяц, впоследствии пишут романы с продолжением, десятками томов, скрупулёзно выдумывая мельчайшие подробности якобы происходившего с такой тщательностью и детализацией, словно, пылая страстью, всё это время не выпускали из рук блокнот, где регистрировали каждый нюанс ощущений и переживаний. Каждый штрих поминутно выписан с достоверными маркерами, чтобы можно было каждому сравнить с личными переживаниями.

Реальная любовь чаще вырастает из физиологии и ей же заканчивается. Равно как Вселенная в результате Большого взрыва: из ничего появляется, растрачивает потенциал, постоянно охлаждаясь, и сворачивается опять же в ничтожно малую величину, о которой в ближайшие сто миллионов лет никто не вспомнит.

Витька из тех мальчишек, которых отношения с девочками всегда застают врасплох. Книжки, футбольный мяч, фотоаппарат очерчивали границы его интересов.

Конечно, среди его друзей были и девчонки. Например, Катя и Юля, две сестрёнки из пятьдесят пятой квартиры, которые жили двумя этажами выше в его подъезде.

С ними Витя плотно общался с шести лет.

Когда была плохая погода, он вместе с сёстрами играл в больницу или в магазин, иногда в семью. Коноводили всегда сёстры. Мальчик обычно соглашался на такие правила, которые непрерывно выдумывали они. Это ему даже нравилось.

Дружба продолжалась до окончания школы в неизменном виде, ни разу не переходя в иную, более интимную плоскость.

Виктор и воспринимал девчат как друзей, просто иного пола.

Пока не встретил на вступительных экзаменах в институт Олю. Точнее, она его заметила и решила не упускать, поскольку именно о таком парне мечтала долгими зимними вечерами в маленьком провинциальном городке, где родилась и выросла, который страстно хотела никогда больше не видеть.

Рабочие посёлки, беспробудное пьянство как подавляющий образ жизни, нищета, бытовые склоки и серая обыденность, лишённые малейшей перспективы изменений к лучшему. Такая жизнь явно не для неё. Нужно стремиться, толкаться локтями, если придётся, но вылезти из этого болота.

Витьку она приметила сразу. Столичного жителя, пусть из обычной, среднестатистической семьи, отличить от приезжего не сложно. Одежда, поведение, даже походка у москвичей иные.

Одет, правда, парень не очень. Значит, родители, скорее всего, обычные работяги. Зато ничего маргинального в облике. Судя по манерам, маменькин сынок. И на девчонок совсем не смотрит.

Оленьке знаком хищный взгляд озабоченных юношей из посёлка, начинающих раздевать глазами сначала область декольте и ниже, а лишь затем устремляющих жадный взор на лицо и фигуру. Этот, сразу видно, слюни не пускает. Даже не пытается разглядывать и оценивать женские прелести. Значит, пришёл в институт учиться, рогами и копытами землю рыть будет, чтобы получить диплом.

Случайная мысль о рогах показалась забавной. Такой парень в случае чего не поймёт и не заметит, что его использовали. Это так, на всякий случай. Мало ли, вариант интереснее подвернётся. Главное, с чего-то начать, там видно будет.

Оля не была закоренелой хищницей или искательницей приключений, просто поставила перед собой цель вырваться из капкана обстоятельств. Нормальное, в принципе, желание. Все хотят жить лучше, почему не она?

Оля уже знала, что фамилия юноши Снегирёв. Она невольно примерила её к себе и осталась довольна. Ольга Владимировна Снегирёва. Звучит неплохо. Однако вступительные испытания подходят к концу. Сегодня последний экзамен. Пришло время знакомиться. Или сейчас, или…

Конечно, это не вопрос жизни и смерти. Мальчишек, причём гораздо соблазнительнее с точки зрения наружности, полно, но интуиция подсказывала девочке именно такой вариант, а своему чутью она привыкла доверять.

Оля продемонстрировала Снегирёву томную фирменную улыбку, многократно усиленную почти чёрными глазами размером в половину лица, умело обратив на себя его внимание, и тут же потупила очи долу, притворно изображая благочестие.

Взгляд, артистичная скромность и тщательно подобранная одежда, намеренно простенькая, но прорисовывающая все выигрышные линии фигуры, мягкие по-кошачьи плавные жесты – всё адресовано единственно ему.

Как можно такое не заметить?

Увидел!

Ещё бы. Оленька так старалась.

– Оля. Я Оля, фамилия Королёва. С буквой ё. Пока только принцесса. Тебя не смутит, если обращусь с просьбой? Если нас зачислят, впрочем, я почти уверена, так и будет, хочется отметить это событие, а я совсем никого здесь не знаю. Можно мне с тобой? Деньги у меня есть, если что. За меня платить не придётся. Не бросай меня, а.

Виктор смутился, не столько от слов, сколько от проникающего куда-то внутрь черепа взгляда. Девушка парню понравилась, только сам он ни за что бы себе не признался в этом и никогда не решился бы подойти. Однако возраст давал о себе знать, сигналя учащённым пульсом, выступившей пятнами краской на коже лица, сбившимся дыханием. Дружба. Почему бы нет? Какая разница, парень или девушка. Раз уж приходится вливаться в новый коллектив, значит, необходимо приобретать знакомства. Пусть это будет первым.

– Я с удовольствием. Только отметить не выйдет. Я на мели. Впрочем, чего скрывать, деньги меня не любят. Могу осилить кафе-мороженое. Лучше просто погулять. В парке, например.

– В парке так в парке. На скамеечке посидим. Дома живёшь или в общежитии?

– С родителями. В Подмосковье. В общежитии мне отказали, придётся, наверное, квартиру снимать. Ничего, справлюсь. Я уже работу нашёл. Только одному жильё снимать дорого, нужно напарника искать.

– Давай вдвоём. Я тоже подработку найду, чтобы комнату оплачивать. Ты как?

– Я никак. Ты же девушка. Так нельзя.

– Я не спать предлагаю. Можно между кроватями ширму поставить. Готовить вместе будем. Кто первый придёт, с того ужин. Девчонок боишься?

– Ещё чего. Просто это неправильно. Представляешь, что о нас подумают?

– Ой, ой! А тебе не всё равно? Это твоя жизнь. Учить уроки вместе будем. Ты мне поможешь, я – тебе. Не понравится – разбежимся. Эксперимент. Зато отвлекать никто не будет от учёбы. Если работать оба пойдём, у нас времени свободного не будет: учиться, работать, спать. Главное, обо всём сразу договориться, чтобы не было поводов для ссор.

– Ладно, подумаю. Но лучше не надейся. С парнями надёжнее.

– Ну и ладно. Мне и в общежитии неплохо. Зато работать не придётся. Назло тебе отличницей стану. А ты со своими парнями вечно в свинарнике будешь жить… голодный и злой. Хотела как лучше.

– Не знаю как лучше. Я учиться пришёл, а не жениться.

– Хочешь сказать, что у меня другая задача? Какая именно у меня цель, интересно знать?

– Сказал же, подумаю.

Чуть больше чем через месяц, когда Витя получил первую зарплату, жильё снял. Правда, не квартиру, комнату в коммуналке, зато совсем близко от института. Поселились вместе.

Пока Витька решал и думал, из его ушей пар валил, мозги кипели. Такая авантюра не для его характера. С другой стороны, подобная возможность раз в жизни выпадает. Пожить по-взрослому студенту первого курса, практически школьнику, что может быть интереснее? Решился.

Оля без смущения переселилась, даже обрадовалась и чмокнула Витьку в нос, выкрасив его помадой.

Для посторонних он стал практически семейным.

Впрочем, какие препятствия могут быть у неискушённой девушки, почувствовавшей беспредельную свободу?

Мысли в её кудрявой головке выпирали во все стороны, как солома из головы Страшилы Мудрого. Жизнь перекраивалась на лету. Перспективы и фантазии захватывали.

Смастерили перегородку, разделив комнату на три части: две спальни и зал, в котором кухня, столовая и учебный класс. Не очень удобно. Надо будет переделать, чтобы перегородки легко передвигались. Пока так сойдёт.

Ужин готовили вместе.

Оля переоделась во что-то лёгкое, воздушное, объёмное, свисающее свободными складками, нисколько не скрывающими секретные закоулки девичьей фигуры.

То и дело она прикасалась она к Витьке оголёнными участками кожи, наполняя собой и возбуждающим запахом комнату.

Когда закончили ужинать, мальчишку уже трясло от предчувствия, что сотворил глупость. Он и не предполагал, что подруга может так взбудоражить воображение.

И зачем только согласился с ней жить?

Нужно учиться смотреть на мир иначе, безучастно. Не до девчонок. Иначе серьёзных высот не достичь.

Да, легко сказать. Когда рядом наживка, завлекалочка, катализатор непонятных физиологических реакций, попробуй, увернись.

“Чёрт бы её побрал, эту Олю с рюшечками и воланчиками, с голыми коленками и манящими поцелуйными губками!”

Стонать, сожалеть о безрассудном поступке теперь поздно, нужно приспосабливаться. Но, чёрт возьми, как тяжело жить с привлекательной, к тому же нагловатой девчонкой, под одной крышей. “Говорил же ей – неправильно это. Наверняка этой Оле ещё и восемнадцати нет”.

“А это тут причём, о чём, вообще я думаю, что это за тягостные, распирающие изнутри ощущения? Вот попал, так попал. Экспериментатор хренов”.

Для Оли первые интимные ощущения и вовсе стали неожиданным, не очень приятным сюрпризом, напрочь уничтожившим уверенность в том, что хочет продолжать совместное проживание на одной территории.

Набухли, не дают покоя соски, словно внезапно напала непонятная аллергия. В область таза прилила кровь, в самом низу живота непонятные спазмы, в голове бедлам, в мозгу происходит нечто невероятное.

Такого результата она не ожидала.

“Вот тебе и попользовалась. Ещё вопрос, кто кем”.

Она, ну не дура ли, мечтала, чтобы Витька придвинул кровать и лёг с ней.

Глупое желание высверливало возбуждением непокорное сознание, хотя девочка из последних сил жала на тормоз.

“А если залёт, тогда как? Учёба, мечта вырваться из капкана нищеты – всё насмарку? Что, что я про этого мальчишку знаю?”

Молодой, симпатичный, здоровый, во всяком случае, внешне. Не хам (пока не проявился), общительный. Всё! А характер, привычки, мысли, реакции, действия? Что можно от Виктора ожидать?

Оле стало страшно, захотелось тут же собрать пожитки и тихо, по-английски, скрыться в ночи. Куда? Из общежития опрометчиво, чересчур смело выписалась. Обратно возьмут вряд ли. Желающих заселиться много больше, чем свободных мест.

Всю эту кашу заварила по недомыслию. Ладно бы влюбилась всерьёз, так парень не совсем в её вкусе. От свободы ошалела. Удобный – да, податливый – конечно, москвич… почти. И всё, больше никаких достоинств. Желание стать самостоятельной, взрослой? Кто знает, отчего больную голову посещают нескромные мысли.

Думать нужно. Ведь придётся со всем этим жить.

Вон как разобрало. Отдаться готова, сразу и даром, это что? Ещё немного и умолять начнёт, чтобы не отказал.

Странно, ведь жила дома с братом, спали сколько раз в одной кровати, и ничего, совсем ничего подобного не было. Какое-то наваждение. Даже, если быть до конца честной, припадок, помешательство.

Оля за своей перегородкой елозила в постели, чувствуя, как намокли трусики, как набухли соски, ворочалась тихо-тихо, чтобы не услышал мальчишка. Переживала, не умея гасить нахлынувшие так не к месту эмоции.

Она почти готова была встать и улечься под его одеяло. Девчонку трясло, живот сводило спазмами, руки непроизвольно проникали в запретную зону.

Несколько чувствительных, будоражащих, взрывающих сознание и тело мгновений, и наступила разрядка.

Кажется, она стонала. Или показалось?

Это лишь начало, первый совместный день. Нужно купить что-нибудь успокаивающее. Или уходить, пока не поздно.

Витька тоже не спал. Крутился, шуршал одеялом.

Его видения были не вполне реалистичны, поскольку всё, что находится у девочек под одеждой, для него являлось загадкой.

Юноша способен фантазировать, и только. Физиология его ещё не разбужена, потому он не испытывал физического страдания, лишь эмоционально вздыблен и потревожен неведомыми ощущениями: манящими, окрыляющими, невыносимо приятными, размыто-туманными.

Сердечко его трепещется, возбуждённое желанием, смысла которого постичь пока не в силах.

Ясно одно – причина этих переживаний находится в паре метров, за тоненькой перегородкой.

Витька слышит её дыхание, невнятные стоны. Наверное, чего-то приснилось. Кажется, душно. Может быть, открыть форточку?

Неделю оба ходили полусонные. Оля даже огрызаться начала, но завтрак и обед готовила, прибиралась.

Работала девочка два-три часа в день, а Виктор полноценные смены. Приходил с работы, начинал учить, засыпал с учебником в руках. На парах отрубался, клевал носом, но зачёты сдавал вовремя. Только похудел сильно.

Ни претензий, ни замечаний, ни предложений. Мазохист, право слово.

Оля приготовит ему поесть, наложит в тарелочки, сама смотрит с удовольствием, как он торопливо стряпню в рот закидывает. А парень-то ничего, хороший. Такого и полюбить можно, если о глупостях не думать.

К неудобствам совместного проживания потихоньку привыкли, хотя нет-нет да снова случался некий казус, вызывающий волну непредсказуемого возбуждения.

Вчера, например, Витя зашёл на Олину территорию, что-то по учёбе спросить, а та нижнее бельё переодеть хотела, сидела на стуле нагишом, лицом к нему, широко раздвинув ноги, так вышло. Его глаза в то мгновение нужно было видеть. Для них не хватило лица.

Юноша отвернулся, извинился, сказал, что без предупреждения больше ни ногой, а у девчонки только что надетые трусики моментом намокли, пришлось снова менять.

И опять всю ночь Оля не спала, мечтала, ворочалась и охала. Снотворное принимать нельзя – учиться нужно. Успокаивающие не помогают. Видимо, размер проблемы и их вектор гораздо серьёзнее, чем бытовая депрессия.

Витя тоже от неопределённости статуса маялся неприкаянно. Сколько же выдержки у парня. Другой бы на его месте давно уже подругу изнасиловал или измором взял, а этот играет по правилам, которые на самом деле его совсем не касаются. Может, импотент? Не похоже.

Что за дела: и хочется, и колется, и мама не велит.

Оля ждёт решительных действий с его стороны, он готов к военным действиям, но смертельно боится.

Определиться уже пора. Расходиться совсем или сходиться окончательно. Неудобно на двух стульях сразу. Опоры нет, уверенности тоже.

Одним словом, не жизнь, а сплошной эксперимент, не имеющий конкретной цели. Испытание воли и выдержки. Для чего?

С работы Витя пришёл почти в одиннадцать. Горячий ужин на столе накрыт двумя одеялами, чтобы не остыл. Запах чего-то вкусного завис над пространством комнаты. Оля подождала, пока Витя разденется, каждое движение знакомо, отчётливо слышно в маленьком помещении. Вот он снял ботинки, повесил куртку, надел тапочки.

– Витя, зайди, пожалуйста. Я заболела. Поставь мне горчичники.

– Сейчас, только руки вымою. Они у меня холодные.

Через несколько минут подошёл к ширме, – можно? Захожу.

– Угу.

Виктор вошёл.

Оленька лежала на кровати раздетая, лицом вниз.

– Ой, извини!

– Ты горчичники собрался ставить, не извиняйся.

– Можно я тебя накрою?

– Нельзя. Начинай.

– Не умею.

– А целовать, целовать ты умеешь? Какой ты телёнок. Нельзя же так. Обними хотя бы, если ничем больше помочь не можешь. Видишь, девушка страдает. По тебе, между прочим. Какой же ты осёл. Думала, сам догадаешься. Ага! Жди. Так и помрёшь девственницей. Ну почему ты такой робкий? Другой бы уже давно на твоём месте растерзал меня в клочья.

– Оль, у тебя температура или что? Я за доктором.

Виктор сначала оробел, но инстинкт охотника не пожелал дремать, предъявляя свои права на доступную, лёгкую и желанную добычу. Робко дотронулся до девичьей груди, не вполне владея собой.

Девушка успела перевернуться. Внутри грудной клетки лопнула и разогнулась пружина, вгоняющая в прострацию.

Такой нежности одновременно с сильнейшей энергетикой, буквально вливающейся в пальцы, даже представить себе было невозможно.

Что-то пульсировало, обжигало. Руки дрожали, не желая подчиняться. Витька провёл пальцем по колоколу белоснежного холма, живого, эластичного, упругого. Сосок девушки напрягся, невыносимо захотелось сжать его, одновременно обхватив ладонью всё остальное.

Юноша схватил девушку в охапку, прижал к себе, натягивая на неё одеяло. Её нагота и доступность не были подготовлены заранее, потому смутили сверх всякой меры.

Она девушка, значит, всё, что находится под одеждой, под запретом. Сейчас, когда дотронулся до груди, он совершил неправильный поступок, возможно преступление.

Виктор завернул её кое-как, уложил на постель и впился губами, сначала в глаза, потом в нос, обмусолил попутно всё прочее, включая волосы, шею, уши, почувствовал её вкус.

Как долго об этом мечтал.

Оба моментально улетели неведомо куда.

Руки и губы действовали сами собой, словно по загруженной в мозг программе, отключившей сознание за ненадобностью.

Юноша и девушка сплелись в копошащийся неспешно клубок, время от времени издающий чмокающие и чавкающие звуки. Оба в полуобморочном состоянии изучали тела друг друга, поражаясь несхожести анатомических деталей и их подробностей.

Каждый следующий штрих знакомства с рельефом живого тела, миллиметр за миллиметром, вызывали шок и решительное желание действовать.

Оля словно под гипнозом раздвинула трепещущие от желания бёдра, впустив в себя напряжённое, горячее нечто, обжигающее внутренности.

В глубине промежности что-то сжалось в сладостных спазмах, подавляя волю, кроме желания насладиться твердеющим существом, проникающим в каждую клеточку вибрирующего от возбуждения тела.

Мозг посылал сигналы сказочного восторга, сковывающего движения, заставляя застыть, дрожа в нетерпении от предвкушения блаженства, хотя от того, что уже случилось, хотелось орать в бешеном восторге.

Когда ребята очнулись и отдышались, Оля, приходя частично в себя, осознала, что, во-первых, уже не дитя, о чём свидетельствует водянисто-алое пятно на простыне и липкие бёдра, во-вторых, никто из них ни секунды не подумал о последствиях.

– Дурак! Дурак! Дурак! Как ты мог!

Оля зарыдала, уткнувшись в обнажённую грудь, стуча по плечам маленькими кулачками.

Витя гладил подругу голову, прижимал к себе, впитывая родной запах.

Сегодня и он стал мужчиной. Отныне Оля – его женщина. Единственная. В молодости каждому хочется большой, чистой, вечной любви, как же иначе? Одноразовые чувства только у неудачников.

Теперь он будет её опекать. Ведь это и есть любовь, правда? И к чёрту все перегородки. Семья – значит семья. Спать нужно на одной кровати.

– Милая!

Оля плакала всё тише, ещё всхлипывая, но почти засыпая, думая, что всегда добивается своей цели, но, дойдя до неё, ощущает пустоту и неудовлетворённость.

Вот и сейчас… чего она, в сущности, добилась, почувствовала вкус взрослой жизни? Ничего особенного. Конечно, полёт был, и много чего ещё приятного, но совсем недолго, буквальлно мгновения.

“А если ещё попробовать? Может быть, самое главное от страха и неожиданности познать сразу не сумела?”

Спали теперь вместе. Нет, не так… они вдвоём не спали каждую ночь до самого утра, падая в изнеможении после каждого финала, снова и снова покоряя сияющие восторгами познания вершины, которых становилось всё больше и больше. Правильно в песне поётся – лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал.

На чисто физическое наслаждение наслаивались эмоции, запахи, звуки, желание понравиться и доставить удовольствие партнёру. Одну за другой они находили волшебные точки, прикосновения к которым дарили иные восторги, неведомые прежде. Число открытых эрогенных зон оказалось немыслимым. Иногда удавалось вызвать бурю эмоций и пик страсти одним-единственным прикосновением, и это было волшебно.

Случались судороги эротического экстаза и вовсе без прикосновений, от предвкушения и запахов желания, дополненных нежным шёпотом и нескромными признаниями. Вся комната насквозь пропиталась запахами желания и секса.

Учиться стало некогда.

Через несколько дней выяснилось, что Оленька ненасытна. Витя не справлялся, не мог досыта удовлетворить свою маленькую женщину.

Ей нужно было ещё и ещё, а ему рано вставать, идти на работу или на учёбу, но он старался изо всех сил.

Оленьке невозможно отказать.

Несмотря на ежедневное переутомление, Витька летал на крыльях. Вот она какая, любовь. Может быть, у кого иная, а у него такая и другой ему даром не нужно. Оленька. Его маленькая Оленька, готовая для него на всё. Естественно, он готов отдать вдвое, втрое больше. Она этого стоит.

Тем временем девочка начала уверенно превращаться в женщину. В ней зрело и приобретало грандиозные размеры чувство собственницы.

Мой. Больше ничей.

Ещё бы. Она точно не прогадала. Теперь мальчишка никуда от неё не денется.

А если найдётся другая хищница? Говорят, мужики, когда влюблены, излучают сгустки энергии и витамины любви – феромоны. Вдруг учует какая нахалка сигналы вожделения, поманит неизведанными, а оттого притягательными прелестями, которые могут оказаться куда соблазнительнее, чем её собственные.

Оленька начала контролировать Витю. Каждый шаг, любое передвижение, контакты и контракты. Всё.

Поначалу парень принимал чересчур назойливое внимание с улыбкой, считая такие действия свидетельством большой любви. Позже подозрительность начала утомлять. Выворачивание карманов на предмет улик, проверка памяти телефона, обнюхивания, замечания по поводу встреч, разговоров и просто случайно брошенного взгляда на проходящую мимо девушку.

– Ты маньяк, настоящий сексуальный извращенец. Мало тебе меня, раздеваешь взглядом каждую встречную.

– Успокойся, Оленька. Никто, кроме тебя, мне не нужен. Я по жизни однолюб, как и мой отец. Впрочем, даже если бы у меня появились левые мысли, не хватило бы сил на осуществление подобных желаний. Всю энергию и любовь отдаю только тебе, до донышка, без остатка. Сексуальную потенцию, которой наделена ты, никто другой не выдержит. Твои подозрения беспочвенны. Как же мы будем вместе жить, если перестанем друг другу верить? Я ведь тебя люблю.

– Это не мешает тебе заглядываться на фигуристых фифочек. Силёнок у тебя хватит на многих. Не морочь мне голову, выбрось всех обладательниц фривольных выпуклостей из головы, иначе не знаю, что с тобой сделаю.

Оленька начинала истерично лить слёзы, которые Виктор принимался слизывать, пытаясь успокоить подругу.

Каждый раз скандалы заканчивались кроватью, серией акробатических этюдов, но оставляли осадок, наслаивающийся на предыдущие серии приступов неконтролируемой ревности.

Так они прожили весь первый курс, часть второго, пока по случайности девочка не забеременела. Радости Виктора не было предела. Он готовился к свадьбе, потихоньку откладывая по копеечке деньги на торжество.

Чтобы не расстраивать и не злить любимую, перестал общаться вообще со всеми, чтобы не вызывать подозрение и вспыльчивость. Зачем расстраивать женщину, зачавшую драгоценный плод.

Виктор покупал экзотические фрукты, вынашивал план семейного благополучия, которому не суждено было сбыться.

Кто знает, что и как повлияло на девушку. Ни слова не говоря, Оля пошла и сделала аборт.

Много времени это не заняло, вечером девушка, как всегда, была дома, привычно встретила Виктора готовым ужином.

Уютно в доме может быть, даже если в нём нет ничего, кроме любви, но чувство духовного и физического единства предпочло отсидеться на этот раз где-то в другом месте.

Оля была угрюма, раздражительна, а Виктор, как назло, начал говорить о семье и ребёнке.

Оля огрызалась, не позволяла себя обнимать, избегала близкого телесного контакта. Витя пытался шутить, балагурил, но встретил пронзительный и однозначно воинственно настроенный взгляд всё тех же, в половину лица, почти чёрных глаз, в которых на это раз отсутствовали глубина и очарование, зато чётким контуром отпечаталась непонятная боль.

– Что случилось?

– Ничего.

– Отчего такое драматическое выражение лица, есть проблемы, претензии… опять меня в чём-то подозреваешь?

– Нет-нет, всё в порядке.

– Отчего в твоих глазах лёд и ужас?

– Потому что исправить уже ничего невозможно.

– Разве у нас что-то не так, что именно в наших отношениях требует форматирования? У беременных случается беспричинная перемена настроения, это нормально. Не молчи. Успокой меня. Отчего я так волнуюсь? Мне хочется плакать, почему! Это касается нас, наших отношений, что-то страшное случилось с твоими родными, что не так?

– Я сделала аборт.

– Нет! Только не это. Ты пошутила, скажи! Ведь это не только твой, но и мой ребёнок. Почему? Ты лжёшь… не верю! Не могу поверить. Как же так… а я, а ребёнок… это правда?

– Я испугалась. Мне девятнадцать. Что дальше, что… пелёнки, ползунки! А жить когда? Я даже не любила по-настоящему.

– Что ты такое говоришь… а я, а мы, разве это не любовь? Ты подумала, как мы теперь будем продолжать отношения после такого предательства? Предположим чисто гипотетически, что мы сумеем преодолеть и этот конфликт. Что дальше, как я могу тебе верить, на что рассчитывать, если в таком важном вопросе как жизнь родного человечка, ты приняла единоличное решение, словно мясник, запланировавший разделать кусок мяса? Понимаю, моё суждение жестоко, но твои действия вовсе чудовищны. Убеди, если я не прав. Для такого решения действительно есть причина? Да не молчи же ты!

– Прости, если сможешь. Я думала, что сумею тебя полюбить. Не вышло.

– Хочешь сказать…

– Я поняла, что случившееся с нами – физиологический казус, элементарный гормональный бунт, спонтанный взрыв эмоций, вызванных химическими процессами, не зависящими от нашего сознания.

Всё настолько банально. Не хочу, не могу делить тебя с кем-то. Ты слишком общительный, слишком наивный. Рано или поздно тебя уведёт спокойная, менее ревнивая женщина – романтичная, нежная, удобная… не знаю какая. Я устала… от себя, от тебя устала. Слишком ты предсказуем. Я тебя сразу просчитала, ещё тогда, на экзаменах. Хотела, если честно, использовать. Оказалось, это так непросто.

Обманывая тебя, я вынуждена была играть ту же партию. Долго, до бесконечности, вечно… а вечность для нас, людей, никак не может длиться дольше жизни. Не желаю тратить драгоценное время попусту. Мне нужна свобода. Неограниченная ничем свобода. Извини. Это моя жизнь, только я вольна ей распоряжаться.

– Может быть, ты права, кто знает. Жизнь покажет. Убийство ребёнка не прощу. Не могу сказать, что ненавижу. Люблю. Невозможно вот так разом оторвать от тела его часть. Буду всю жизнь помнить счастливые дни, огромные, почти чёрные глаза размером в половину лица, первый в твоей и моей жизни поцелуй, интимные объятия, тебя.

Жаль, ты оказалась не настолько романтичной, чтобы понять – мы созданы для любви, друг для друга. А ребёнок… давай выпьем. Поминки всё же… двойные поминки. Я выпью.

Его глаза наполнились слезами. Витька обнял свою Оленьку, в последний раз прижал к груди.

– Что ты решила, с чем остаёшься? Впрочем, это уже не имеет значения.

Недоразумение

Голый клён, как сурдопереводчик,

За окном качается и машет…

А она устала и не хочет

Ни весны, ни этой манной каши

Из привычных слов и обещаний

Предстоящей радости и рая,

И почти смешных увещеваний,

Что весной никто не умирает,

Потому что это слишком глупо –

Не дождаться солнечного мая… 

У неё любовь четвертой группы –

Подойдёт, наверное, любая.

Анна Полетаева

– Эххх-фрр-пуу… – отдуваясь и сопя, смачно выдувал рулады Семён, пуская изо рта пузыри. Затем, конвульсивно дёрнувшись несколько раз, выдохнул чувственно, – да-да! Я люблю тебя, Региночка, – и перевернулся на другой бок, досматривать занимательный сон.

Через пару секунд художественный свист повторился.

На лице спящего мужчины проступило выражение удовлетворённости.

Ему грезилась жена, которую любил беззаветно, искренне, страстно.

Снился процесс интимного единения, по возрастным и прочим непонятным причинам случающийся теперь крайне редко.

Регина вбила в голову, что молодость прошла, потому про интимное сближение необходимо забыть, ибо предосудительно думать о подобной ерунде, когда седина в бороде и морщины вокруг глаз выдают возраст.

Несмотря на запрет откровенных романтических встреч, Семён чувствовал необходимость время от времени приглашать жену на любовные свидания под одеялом.

Пусть хотя бы во сне, но с ней.

Вот и сейчас, пребывая в крепких объятиях Морфея, Семён чувственно предавался блуду.

Въезжал и въезжал в сочащиеся густым любовным соком ворота супруги на лихом скакуне, проникая в священное узилище до самых материнских глубин, вгрызаясь в пожирающую с потрохами сладко хлюпающую твердь с громким чавканьем.

Снилось страстотерпцу, как яростно раздвигает мощными толчками активно сопротивляющееся чрево жены гигантского размера интимным орудием.

Регина из сказочно чувственной галлюцинации удовлетворённо стонала, широко раскинув нежнейшие белые бёдра, изощрённо напрягала глубинные интимные мышцы, требовала двигаться сильнее, энергичнее, глубже.

Пальцы пирующего супруга нежно сжимали чувственные соски распластавшихся по грудной клетке пышных персей, дирижируя силой давления разбуженной ненароком женской страстью, буквально сходящей с ума.

Послушное тело жены мгновенно и точно исполняло малейшие желания, сжимая и разжимая тренированные (что было крайне подозрительно) интимные мышцы, выдаивая пульсирующее внутри одеревеневшее от интимного восторга трепетно вздымающееся копьё.

Семён входил и выходил, мощно доминируя, настойчиво требовал от жены ещё более активного внутреннего сопротивления, многократно усиливающего наслаждение обладанием.

Жена благодарно глядела в его глаза, поощряла богатырские усилия, выдавая наличие страсти усилением давления бёдрами на корпус, мощной подачей таза толчками навстречу движениям мужа.

Лицо и грудь супруги приобретали от излишней сосредоточенности на процессе совокупления пунцовый оттенок, кисти рук сжимались едва не до посинения, живот упруго вибрировал, напрягаясь в такт движениям лихо въезжающего в грот страсти скакуна.

Этим вечером, последнее время это случалось всё чаще, Регина опять отказала ему в близости, мотивировав тем, что неделю назад близость уже случилась, что этого вполне достаточно, чтобы не испытывать дискомфорт, что нельзя в пожилом возрасте столько внимания уделять интимным фантазиям, тем более, так часто требовать участия в чувственной оргии.

Есть время разбрасывать камни, есть время их собирать. Мол, внуки уже входят в пору любви и эротической экзальтации.

Внуки!

– Не пристало нам, взрослым людям, изображать из себя юных любовников. Какие, право слово, сексуальные упражнения, если до пенсии всего ничего… и здоровье ни к чёрту!

Пришёл черёд внуков срывать цветы сладострастия. Не след старикам заниматься чувственной акробатикой. Не дай бог мышцу какую-нибудь сведёт, тромб оторвётся… и вообще, беречь себя надо. Вон, у Петровых давеча…

От неумеренных страстей, мол, инсульты и инфаркты случаются. Живи потом овощем.

Жена долго укоряла Семёна, уповая на его благоразумие, естественную стыдливость и совесть.

– Что люди подумают, узнай они, чем занимаемся мы, престарелые супруги, о каких порочных утехах думаем.

Мужчина пытался возразить, на что жена ответила упрямым «фи», назвала его ненасытным развратным типом, сексуальным маньяком и прелюбодеем.

И что теперь, если у неё появились неоднозначные принципы, искать интим на стороне? Так Семён и в молодости подобным бесчинством не увлекался.

Было, конечно, однажды. Регина тогда сама спровоцировала адюльтер, пригласив погостить школьную подругу, которая жила за тысячу километров, а сама неожиданно укатила в срочную командировку. На целую неделю.

Это было прекрасное время взбирающейся на эротический олимп озорной молодости, когда разрастающийся со скоростью лавины шквал тестостерона день за днём круглосуточно выносил Семёну мозг до самого основания, требуя активных действий.

Желание немедленно сбросить томление плоти переполняло все ёмкости утомлённого вынужденной целомудренностью организма, раздувая физиологические особенности мужского естества наподобие перьев у павлина: чтобы любая женщина знала и видела – мальчику требуется девочка. Требуется немедленно и постоянно.

Вытерпеть целую неделю без близости, когда штампом в паспорте выкупил бессрочный абонемент на естественное право вступившего в брак мужчины иметь ежедневный супружеский оргазм, когда на диване в соседней комнате сопит, истекая нектаром сладострастия разомлевшая подруга, наполняя пространство парами чувственного дыхания, насыщенными ароматами сокровенных женских тайн, немыслимо, если не глупо.

Взрослый гиперсексуальный самец не способен спокойно находиться рядом с особью противоположного пола, которая прямо и косвенно сигналит о своей аппетитной физиологической зрелости, не попытавшись эту куколку немедленно приспособить для удовлетворения неодолимого влечения.

Семён долго сопротивлялся порочному искушению. Всё-таки он человек порядочный, понимает, насколько важна для семейных отношений преданность… и верность.

Тем не менее, на пятый день отсутствия жены решимость сопротивляться экстремальным обстоятельствам, искушению соблазнами неодолимой силы, дала-таки сбой.

Дрожа от желания и страха, не ведая последствий предпринятой атаки, Семён в ночи, когда Людочка досматривала, как он думал, десятый сон, тихонечко прососедился к гостье под одеяло.

Это было крайне рискованное предприятие. Лучшая подруга жены не должна, не может быть по множеству причин объектом сексуального влечения. Для верного супруга она априори беспола, поскольку цивилизационные настройки общества, морально-этические принципы и обыкновенная порядочность накладывают на подобную связь жесточайшее табу.

В принципе, на серьёзный интимный контакт он не рассчитывал. Целомудренные прикосновения, лёгкий флирт, немного контролируемого хулиганства: нежные поглаживания зоны бикини, невинные объятия, без намёка на страсть, скромный поцелуй в плечо или шею, вполне удовлетворили бы молодой организм.

Финишировать, не прибегая к реальной измене можно было потом, в супружеской постели, но для затравки нужен реальный стимул.

Оказалось, Люда сама ждала этого момента.

Подруга смиренно, терпеливо мучилась все эти дни, изнывала от такой же неудовлетворённости, так же раскручивала спираль необузданных эротических фантазий, грезила наяву.

Видимо, Семён с Региной вели себя в её присутствии не слишком скромно, что и разожгло нешуточные страсти.

Девушку не пришлось уговаривать.

Первое преступление случилось немедленно. Любовники даже не успели поцеловаться, как их накрыло мощное желание слиться воедино.

Людочка дрожащими руками решительно подтянула к подбородку ночную сорочку, оголив удивительной белизны нежный животик, призывно развела в стороны ноги и дерзко предъявила Семёну уже готовое к употреблению блюдо, наполненное до краёв скользко растекающейся похотью.

Дальнейшее произошло мгновенно, стоило лишь окунуть буйное возбуждение в колодезь губительного порока.

Семён моментально, не успев прикоснуться, выплеснул фонтан расплавленной магмы с исступлённой пылкостью, изливаясь внутрь вместе с растекающимся в блаженном беспамятстве мозгом, что было опасно и неправильно.

Но думать было некогда… и нечем.

Тело партнёрши сводили пульсирующие волны сладчайших судорог.

Лишь когда греховодники начали приходить в себя, появилось смутное осознание происходящего. Но было уже поздно.

Химические процессы эротического характера разворачивались с небывалой скоростью, вновь заставив любовников броситься в страстные объятия, соединить агрессивное влечение, сначала в поцелуе, затем методом классической аварийной стыковки в позиции «мужчина сверху».

События происходили, словно во сне. Танцы разной интенсивности и глубины перемежались страстными ласками. Из маленьких спринтов складывался настоящий стайерский забег, открывший сначала третье, позднее четвёртое дыхание.

Аромат порока заполнил весь объём комнаты, заставляя страдальцев совокупляться в бешеном темпе вновь и вновь, внося в процесс ритуальной интимной трапезы лишь пространственные и скоростные изменения.

Фантазии, разворотившие возбуждённое воображение, реализовывались немедленно, даже если в обычное время могли показаться немыслимыми.

Подобных акробатических кульбитов природа явно не предусматривала.

В ход шли все физиологические изгибы и ёмкости. Языки и руки порхали по анатомическим особенностям, проникали в глубины, взбирались на возвышенности, оставляя в качестве ориентиров интимные секреты и пахучие метки.

Осторожность была забыта за ненадобностью.

Шея и грудь женщины пестрели разноцветными засосами причудливой формы. Гениталии походили на сочный, тщательно отбитый рукой мастера бифштекс, аппетитно шкворчащий на перегретой сковородке, смачно плюющийся расплавленными брызгами.

Семёна украшали глубокие царапины на спине и ягодицах. Разбухшие до невероятных размеров интимные регалии не в состоянии были уменьшаться в размере, а число выбросов раскалённой лавы перевалило за добрый десяток.

Утром Семён понял, что измождён до того, что не может идти на работу ввиду крайнего физического истощения.

Его буквально штормило.

Пришлось бежать на почту, звонить начальству, прикидываться больным и немощным.

Когда при свете дня любовники с изумлением исследовали экзотические результаты сказочного рандеву, когда осознали невозвратность случившегося, результатом стал парализующий волю шок.

Подобным образом выглядят бесшабашные в своей храбрости бойцы в жестоких бескомпромиссных поединках в боях без правил.

Пришлось предпринимать срочные меры к немедленному сокрытию преступления.

Для Людочки последствия оказались фатальными. Исправить боевые ранения косметическими методами было невозможно в принципе.

Ни одно платье, даже с высоким стоячим воротом, не в состоянии было скрыть последствий страсти, вылезающих тут и там художественными акварельными потёками.

Раздувшиеся губы кричали о методике их использования, засосы по всей линии фронта – все метки гарантировано выдали бы страстный эротический поединок.

Пришлось срочно уехать, придумав условно-правдоподобную причину бегства.

Квартиру проветрили, бельё постирали, смазали заживляющим кремом царапины Семёна. Ему пришлось взять освобождение от работы по болезни, заплатив за эту авантюру знакомому участковому врачу.

Что ещё любовники могли предпринять?

Ах да… неистовая копуляция на посошок в собачьей позиции, что показалось не особенно вкусным, ввиду более высокого роста Людочки.

Сёма приподнимался на носках, но скользкое чудо всё время выскальзывало из мокрой, раздувшейся до невероятных размеров пещеры.

Пришлось срочно раскладывать постель.

Поумневшие вдруг любовники не хотели наступать на те же грабли. Не хотели… точнее, боялись разоблачения: вот-вот должна приехать жена.

И что с того, когда очень хочется!

Вы наверняка осведомлены, как нами повелевают гормоны, которые концентрированным потоком заполняют кровеносную систему, когда мозг не раздумывая, по велению древнейших импульсов объявляет команду “старт”!

Химический приказ выполняются моментально, беспрекословно.

Новая серия фонтанирующих излияний происходила в ускоренном темпе, но совершалась не менее бурно, чем предыдущей ночью.

Людочка стонала и извивалась. Семён уже готов был бросить всё и уехать за ней на край света.

Увы и ах…  через две недели у неё должна состояться свадьба. А она не предохранялась.

Это раз. Люда не уверена теперь в правильности выбора. Это два.

И вообще… к чёрту всё, когда такая любовь!

– Давай не будем делать резких движений, – предложил Семён, – наверно не стоит разрушать то, что уже построено. Сделаем вид, что ничего не было, а там… как карта ляжет.

Людмила довольно долго медитировала, пока не сумела себя убедить, что любит своего Андрея. Во всяком случае, сказала это довольно уверенно, можно сказать жизнерадостно, когда в очередной раз, обливаясь потом, принимала восставшее колом мужское эго Семёна в предпоследний раз.

Расстались любовники, пообещав друг другу забыть о маленькой глупости, которую совершили в совершенно бессознательном состоянии. Зачем поминать о недоразумении, о глупости? Во всём виновата молодость. И Регина – глупая баба, позволившая подруге соблазнить чужого мужа. Да она просто ненормальная, коли с лёгким сердцем оставила потенциальных любовников наедине. О чём она думала, на что рассчитывала, разве можно так подставлять самых близких людей!

Людочка слёзно молила Семёна на свадьбу не приезжать, – это уже будет слишком… провокационно. Твой приезд может всё испортить.

Так он и сделал, выдумав для жены срочную командировку.

Больше о том инциденте никогда не вспоминали, хотя и встречались с Людочкой по разным поводам, причём не однажды.

За время супружеской жизни это был единственный случай, когда физиология взяла верх над разумом.

Семён хранил верность, причём на полном серьёзе убедил себя, что никогда в жизни не изменял. Тот единственный случай не в счёт. Это был скорее несчастный случай.

К тому же это было так давно, практически в другой жизни.

В этой, когда возбуждение во сне достигло предела, Семён внезапно почувствовал слияние сна с реальностью.

Эротическое напряжение вот-вот грозило разразиться взрывом.

Он резко вскочил с постели, даже не попытался искать в ночи тапочки, побежал в туалет босиком, надеясь успеть, прежде чем наступит финишный аккорд.

Эпилог случился немного раньше, чем он ожидал, по пути в душ.

Пришлось опростаться в кулак, спешно вставать под водяные струи.

Семён не хотел, чтобы Регина проснулась от резкого запаха семени, аромат которого тут же расплылся облаком по всей квартире.

То, что жена тоже не спит, он и не заметил – скомканное одеяло напоминало её распластанное тело.

Хотя супруги и прожили вместе почти тридцать лет, часть интимных секретов ими обоюдно скрывалась. В частности, постыдный способ самоудовлетворения.

С возрастом увеличивалась необходимость иметь личное сокровенное пространство, в которое вход посторонним строго воспрещён.

Возможно, потребность иметь маленькие секреты и сыграла с супругами злую шутку. В молодости они почивали на односпальной панцирной кровати, умещаясь в ней только в обнимку.

Тесно соприкасались друг с другом всегда, когда находились в постели. Засыпали и просыпались, переплетаясь телами и конечностями, впитывая запахи и пикантные физиологические секреты, обмениваясь подобным образом внутренними интимными средами до степени смешения, образующего нечто единое, целое.

Со временем пришлось по настоянию жены купить широкую кровать, год назад – изготовленный по заказу “сексодром” шириной больше двух метров.

Теперь они спали на приличном расстоянии друг от друга, не ощущая взаимного присутствия, не говоря уже о запахе интимного желания, вызывающего невольную ответную реакцию.

Чтобы чего-то захотеть, теперь появилась необходимость предварительно договариваться, готовиться к свиданию, и только тогда…

Семейный бюрократизм порождает интимную лень, убивая помаленьку избыточную чувственную гравитацию.

Происходит постепенное увядание желания, точнее, наступает на пятки старость.

Для чего, спрашивается, люди сходятся в шестьдесят, даже в семьдесят лет?

Семён мылся под горячим душем и страдал: не столько физически, сколько духовно.

Телесную разрядку он вроде бы получил, но вместо окрыления после сброса сексуального напряжения, внутри образовалась звенящая пустота, желание выть по-волчьи, обострённое чувство непонятного при живой жене одиночества.

Неужели только оттого, что виртуальная партнёрша, ублажавшая во сне, к нему безразлична?

Ведь она не его хотела. Ей было наплевать на нежное отношение, на страстное желание угодить, доставить удовольствие. Прежде всего ей, не себе.

Когда с супругами произошла эта страшная перемена? Ведь они с Региной так любили друг друга.

Ужасные в своём безразличии и жестокости слова – “это уже было…”

Что именно было!

Всё?

Выходит, что с ними уже всё-всё важное произошло, что совсем ничего нет впереди! Тогда зачем жить вместе? Разве не честнее будет разбежаться, позволить создание новой семьи?

– Интересно, мелькнуло в голове, – а как там живёт Людмила, ведь и их семейная жизнь календарно приближается к трём десяткам совместно прожитых лет? Наверняка их семью обуревают те же проблемы. Жизнь ведь состоит из одних и тех же модулей. Каждому возрасту соответствуют одинаковые вызовы. Нужно узнать. Что, если Люда живёт одна! Бросить к чёртовой матери постаревшую вдруг Регинку, которой на фиг не нужен, и…

Тогда, миллион лет назад, они с Людмилой здорово покувыркались. Подобного азарта больше никогда в его интимной жизни не было. То была молодость. Теперь от подобной сладости блюда можно и копыта откинуть.

И всё-таки, всё-таки…. как было бы здорово повторить ту чувственную симфонию. Или поискать кобылку моложе себя лет на двадцать, у которой ещё не всё было?

– Дурак ты, Сёма! Про Синюю птицу размечтался. Добро пожаловать в реальность нового возраста. Всё когда-то проходит. И это непонятное состояние рано или поздно тоже закончится. Кулак всё чаще будет твоей новой любовницей.

Обидно!

Живёшь-живёшь и вдруг бац – вторая смена… и опять придётся ко всему новому привыкать.

Регина, однако, тоже не спала: страдала, кляла свой скверный характер, привычку отвечать прежде, чем подумает.

Она ведь тоже готовилась к этому дню, мечтала доставить мужу удовольствие.

Вчера была пятница – день разрешённого секса, установленный ей не так давно. Прочитала где-то, что так правильно, что воздержание удлиняет жизнь.

В субботу обычно можно как следует отоспаться, прежде чем приступить к заведённому раз и навсегда распорядку выходного дня, когда нужно сделать генеральную уборку, постирать, выгладить бельё, приготовить еду.

После такой насыщенной программы обычно не до секса.

В остальные дни нагрузка и того больше. Нужно себя беречь. Не дети уже – шалить почём зря.

Вот когда были моложе – другое дело. Теперь возраст не дозволяет резвиться когда и сколько угодно: приходится подстраиваться под обстоятельства, диктуемые физиологическими изменениями.

Ничего не поделаешь.

Регина совсем не собиралась вчера отказывать мужу. Наоборот, думала устроить незабываемый праздник плоти. Тем более что дети приходить в этот день не собирались.

Что случилось, отчего так категорично отказала Семёну, сама не поняла: спонтанная, ничем не обоснованная реакция на его интимную активность.

Видимо, нажал муж невзначай некую безликую кнопочку, перемкнувшую невидимые контакты в мозгу, вызвавшую ответ, которого сама не ожидала.

Что это был за тумблер, где он находится, как включается – Регина ума не приложит. Сорвалось с языка, а обратный ход дать гордость не позволила.

Теперь переживает, мучается, придумывает, как исправить положение.

Извинение не подходит, характер не позволяет.

А ведь любит она Семёна, по-прежнему испытывает неодолимую тягу, потея, горя желанием близости, обильно выделяя смазку, запускающую цепную реакцию влечения.

Вот и теперь: лежит, представляя череду ласк, ощущая их физически, рисуя художественное полотно бурного слияния в ярких эмоциональных красках, переживая вполне реальные чувства, словно близость случилась наяву.

Регина вспомнила обстоятельства знакомства, чувства, которые взрывали мозг подобно пороху, первые неловкие объятия, неумелые поцелуи.

С Семёном всегда было хорошо, он умел ухаживать.

Воспоминания разогрели её чувственность. Ужасно хотелось разбудить мужа, сказать, что не хотела его обидеть, что готова доказать.

Кто бы поверил! Сказать можно что угодно. Не слова важны – действия.

Регина дотронулась до его плеча. Муж что-то промямлил нечленораздельно, перевернулся на другой бок.

Стало неловко за свою назойливость, отчего мгновенно накрыл стыд за нескромное желание.

Сон никак не шёл. Невыносимо захотелось реальной близости.

Регина положила руку между ног, закрыла глаза, представляя как целует Семён, как нежно оглаживает живот, возбуждается, ласкает губами и пальцами там, где сейчас находилась рука.

Она ненадолго провалилась в полудрёму, где вновь начиналось продолжение свидания, но как только муж пытался дотронуться до средоточия желаний, Регина проснулась.

Возбуждение росло лавинообразно. Она начинала ласкать тело самостоятельно, опять впала в забытьё, после пыталась смотреть сон с самого начала, но только доходило до главного, как видение прерывалось, каждый раз на одном и том же месте.

И так несколько раз.

Заснуть по-настоящему не удавалось.

Утомившись, Регина отправилась бодрствовать на кухню. Решила исправить положение по-своему, по-женски: начала готовить мясо по-русски с сушёными грибами в сметанном соусе.

Привычные действия отвлекли на время. Сделать великолепное блюдо, накрыть стол, пригласить  мужа на праздничный завтрак, а потом свершить то, вызывало сладостное томление.

Повод? Самый что ни на есть значимый – любовь, примирение, секс.

Да-да, секс, почему нет!

Всё должно получиться замечательно.

Приготовление заняло довольно много времени.

Семён тем временем встал, сполоснулся под душем… и снова лёг спать.

Ну и ладно. Она подождёт. Ничего страшного не случилось. Человек устал за рабочую неделю. Пусть как следуетвыспится.

Регина накрыла готовое блюдо несколькими слоями тёплых одеял, чтобы не остыло, принялась готовиться к альтернативному варианту примирения.

Чего только ни придумывала. Репетировала страстный, но ненавязчивый метод амнистии перед зеркалом.

В конце концов, план вызрел.

Регина переоделась в прозрачный пеньюар, который не надевала много лет – повода не было. Способом реанимации интимных отношений был избран поцелуй. Чем же ещё извиняться перед любимым?

Семён недовольно открыл глаза, скривил удивлённое лицо, увидев жену в нестандартном обмундировании.

– Кажется, мы ни о чём не договаривались. У нас ведь уже всё было, сама так выразилась.

– Да-да, ты прав. Конечно, я сказала не совсем так, но… просто вчера вчера… да, признаюсь, погорячилась, допустила бестактность. Была раздражена. Сама не понимаю отчего. Ты же знаешь, так иногда с нами, женщинами, бывает. Климакс, то-сё… хочу исправить досадную оплошность. Ты же не против? Сегодня встала пораньше, приготовила праздничный завтрак, интимный можно сказать. Поедим, выпьем по глоточку вина и сделаем то, о чём ты вчера мечтал, мой милый. Сценарий романтического свидания можешь назначить любой.

– Что ты имеешь в виду? Ах да, дошло. Извини, я очень плохо себя чувствую. Сегодня мне не до близости. Извини.

Семён с удовольствием ответил бы иначе. На самом деле он даже обрадовался… сначала.

Увы, пятьдесят лет – не двадцать. Он уже сбросил накопленную сексуальную энергию, сдулся. На большее его просто не хватит.

Ну почему всегда выходит не так, как хочется? Сама она не сумеет понять реальную причину отказа, сказать правду – немыслимо.

Придётся врать.

– Ладно, Сёмочка, просто поедим вкусненького, поговорим… о нас. Вспомним, какой непростой, но красивой и яркой была наша семейная жизнь. Ты ведь ещё любишь меня, правда?

– О чём ты говоришь, дорогая! Конечно, люблю. Видно давление расшалилось. Немного подташнивает. Ничего, может быть, к вечеру оклемаюсь. Есть не хочу, сама видишь.

Регина сделала условно понимающее лицо, принесла таблетки от давления и расстроенная ушла на кухню.

Немного посидела, силясь не разреветься, что удавалось с трудом.

Слёзы побежали внезапно, сами собой.

Регина достала из холодильника бутылку водки, хлопнула большущую рюмку без закуски, размазала по щекам слёзы, которые полились рекой.

Кто знает, может, у него кто-то есть.

Семён включил телевизор, но думал о жене. О том, что одна дребедень цепляется за другую, создавая новые проблемы. Всё же решил, что обнять и поцеловать жену, мать детей и внуков, не может помешать ни давление, ни спонтанная разрядка, ни плохое самочувствие.

Увидев заплаканное лицо и водку, понял, что опоздал.

– А налей-ка и мне чуток. Не помешает. Выпьем, как бывало, поговорим.

– Пей. Кто тебе не даёт! Кто она… я её знаю?

– Ты о чём, Региночка?

– Не притворяйся. За что ты так со мной, почему! Она моложе, красивее, да? Безотказная наверно, Юная, нежная… какая, скажи! Хочу знать… имею на это право! Какой же ты подлец однако, Сёма! Я к тебе со всей душой, а ты…

– Да нет у меня никого. И не было… никогда.

– Не ври! Слышишь, не смей мне врать! Да, я такая, могу отказать, поскандалить, наговорить глупостей. Но ты, ты-то мне никогда не отказывал. За идиотку меня держишь, думаешь, из ума выжила? Так нет, дорогой! А я тоже найду себе любовника. А развод тебе всё равно не дам. Обломаешься, милый. Мучайся со мной до конца своих дней. А гулять от тебя буду! Назло всем.

Регина налила водку в стакан, почти на треть, выпила залпом.

Ей моментально стало плохо, голова закружилась. Из недр желудка поднялась волна тошноты. Женщина заревела ещё громче, выблевала принятую отраву прямо на стол, забилась в истерике.

Семён успокаивал, как мог. Жена сопротивлялась.

Наконец, удалось отнести её на постель, что было совсем непросто. Регина далеко не тростиночка: сто с лишним сантиметров в талии, девяносто килограммов живого веса.

Несколько часов мужчина откачивал свою даму: заставлял пить тёплую сладкую воду, засовывать в горло пальцы, мазал виски нашатырём, делал массаж. Целовал, обнимал, ласкал, не испытывая почему-то желания.

Понемногу Регина успокоилась, прекратила истерить, наконец, заснула.

Семён вытер пот, улёгся рядом.

Всё-таки он любит эту женщину.

– Подумаешь, беда – не дала… разве это проблема? Зато она хозяйка хорошая… жена, мать, бабушка.

На кой чёрт менять шило на мыло, часы на трусы? Стрый друг лучше новых двух. Приспособимся как-нибудь, все невзгоды переживём. Спи, родная. Всё было!!! Глупая, да ничего ещё толком у нас не было. Жизнь продолжается. А истерика, ревность – то от большой любви.

Утолённая жажда

Проблем, порою, целый пруд!

Но это не пугает:

От секса люди не бегут,

Они в него ныряют…

Андрей Олегович

Очередной, третий по счёту за полгода медовый месяц, был отмечен особенно чувственными наслаждениями. Аппетит на пикантные игры рос в геометрической прогрессии вместе с опытом отправления медитативных интимных практик.

Молодожёны – существа не из нашей солнечной системы. Некоторые живут в мире иллюзий и грёз годами.

Ничто не могло стереть с неба над нами солнечной радуги.

Нас с женой объединяли не только эмоции. Нечто третье, весьма чувствительное для Веры, давало нам повод для восторгов, незримо меняя рисунок совместной жизни.

Плод любви не давал соскучиться: эмбрион властно перестраивал мамин организм под свои бесконечно растущие потребности.

Ненасытная любовь затягивала нас в эротические и социальные игры, которым не было числа.

День-ночь – нам всё едино. Только я и она, она и я.

И пусть весь Мир подождёт.

Окружающее было к нам предельно толерантно, страстей наших попросту не замечало.

Для жизни частный случай незрим, неинтересен, поскольку является малой клеточкой большого замысла

Много ли человеку надо? От богатства настоящего счастья не случается. Только от безумства отрастают крепкие корни, от страсти обоюдной, питающей нежную ткань души жизненной энергией.

Несмотря на пламенные чувства, мы тоже скандалили, порой уставали от слишком тесного общения. Тогда хотелось в тишине одному побыть. Но почти сразу понимаешь, что вместе тесно, а порознь невозможно.

На то она и половинка, что нет без неё целого, есть только боль да одиночество, а этого добра в жизни и так довольно. Зачем же их взращивать? Мирились быстро. Чаще уступал я. Не потому, что не прав. Первый шаг к компромиссу легче сделать более сильному в паре, а я мужчина всё-таки и немного старше Верочки.

Лето пролетело незаметно. На днях свадьба. К ней всё готово. Родители приехали, братья. Мне неделю отпуска дали.

Вера за это время здорово изменилась: животик, конечно, совсем незаметен, даже платье для беременных не пришлось шить, но позвоночник стал похож на изгиб гусиной шеи: попа отклячилась назад, живот подался вперед. На лице веснушек прибавилось, потешных, чувственных. Так и хочется каждую в отдельности перецеловать.

Зато её тошнить перестало. Но появились капризы: хочу то, хочу это, а добудешь – фи, уже не хочу.

Говорят, это нормально в интересном положении. Ну, не знаю. Может, просто издевается?

Свадьбу сыграли традиционно, со всеми местными обычаями.

Моих гостей было человек семь, я ведь пришлый, нездешний. Остальные участники торжества со стороны невесты.

Гости веселились, я невыносимо устал. Свадьба – мероприятие для невесты. Ей хочется красоваться в белом, чтобы фата с кружевами, подарки, букеты, танцы. Для неё и старался, как мог. Хотя какая фата, если животик выдаёт совсем иной социальный статус?

После свадьбы сенокос подоспел. Лиза всю плешь проела, мол, помогать родителям надо.

Надо так надо. Взял отпуск и поехали. Лиза отгулы оформила.

На сенокосе я и раньше бывал, сгребал, скирдовал, а здесь пришлось по взрослому косой махать. Потихоньку и эту науку освоил. Часто с ночёвкой на покосе оставались – траву лучше по росе валить нужно, с раннего утра, а днём вздремнуть можно прямо в прокосе. Или под деревцем, на одеяле.

Погода стояла чудесная. Духмяный запах свежескошенной травы и подсыхающего разнотравья душу наизнанку выворачивал. Кругом цветы: направо полевые, налево лесные. Ягоды наливаются, птицы поют, кузнечики стрекочут.

Вечерами сверчки горели синим холодным пламенем, как звёзды, а созвездий на небе не сосчитать. Тишина, тепло: вёдро. Благодать. Давно так не отдыхал.

Ха, отдыхал! Какой там отдых: с четырёх утра косим, потом завтракаем, после сгребаем в кучи, носим стожки на жердях к скирдам, укладываем, утаптываем.

Ноги отваливаются, руки совсем ничего не чувствуют. Но всё одно отдых, отпуск.

Неужели теперь каждый год так развлекаться будем?

Да если и так. Зато жена рядышком, скоро сын родится.

Хотя, кто сказал, что сын. Последнее время мне больше дочку хочется: умницу, красавицу.

Закрою глаза и вижу: махонькая, в жёлтом расклешённом платьишке, лёгком-лёгком. На руках кроху держу, она мне ручкой куда-то вдаль показывает. И Лиза, жена нас обнимает…

Много раз посещало меня такое видение. Именно девочка, исключительно в жёлтом платье, лет трёх. Маленькую, только родившуюся, совсем никак представить не получалось.

Всё хорошо на покосе: природа, молока парного вдоволь, простокваша, овощи с грядки, мясо на углях…

Тёща блины да пироги каждый день на стол мечет. Обедать без ста граммов не садимся. Вода, воздух, солнце.

Вот только с Верой мы теперь как братья… улыбаемся да переглядываемся. Бесконтактная любовь.

Домишко у тёщи мизерный – уединиться негде. На покосе и вовсе каждую секунду под присмотром. Я уже мужское как мочало разве что не в узел завязываю, а жёнушка ходит, как ни в чём не бывало, красуется, будто так и надо.

Я ей знаками и по-всякому намекаю – молчит, только ухмыляется да животик аппетитно оглаживает.

И чего делать? Всё, думаю, надо спасать положение, хоть даже самообслуживанием, сил больше моих нет.

Но, видно, женщины и вправду всё чувствуют: когда стало совсем невмоготу, Верочка подмигнула.

Мы в тот день в доме ночевали.

Ручкой зовёт, направляясь в сени.

Меня затрясло, до чего же прислониться к желанному телу хочется. Вот оно, родимое, в метре от меня, уютной попкой виляет, голыми ножками манит.

Мигом представил шаловливую ладонь под юбкой, напрягся, задумался, чудом не впечатался в упругий зад. Однако дал-таки волю рукам: огладил спелые полукружия, прижал милую, ощутив трепещущий корпус и налитые тяжестью груди, развернул к себе.

Перецеловал глаза, веснушки, шею.

Оглядываюсь. Вроде никого. Одни мы, одни!

– Здесь у меня, в дальнем углу сеновала, место потайное, заветное. Я в нём всё детство пряталась, о любви и счастье мечтала. Золотое времечко было, часто о том вспоминаю. Там у меня гнездо сделано, до сих пор сохранилось, никто не трогает. Туда и спрячемся.

Вижу, притомился без женской ласки. Я ведь понимаю, мужику внутри мечты небо в алмазах снится. Снаружи – нет в жизни счастья, так? Хоть и не очень хорошо себя чувствую, но дороже тебя нет у меня никого на целом свете. Всё тебе одному отдам. Люблю я тебя, люблю. Залезай за сеновал.

В углу темно. Сено старое, трухлявое, пылью просыпается на голову, пахнет плесенью, зато одеяло предусмотрительно постелено, всё не на колючем сене валяться.

Скинул с себя нижнюю часть одежды, платье у подружки задрал, трусики стягиваю. Таким родным запахом повеяло, голова кругом пошла. Затрясло, залихорадило, руки дрожат.

Целую Лизоньку, обнимаю, глажу по коже шелковистой. Возбуждение зашкаливает. Раздвинула она свои волшебные белые бёдра, да поздно… я уже сам опростался.

Стоило из-за этого в тёмный вонючий чулан залезать?

Упал без сил. Ничего вроде не делал, а отдышаться не могу. Злой как чёрт.

– Извини, милый! Передержала я тебя. Не подумала. Другой раз такого не случится. Сейчас всё исправлю. Не расстраивайся. Время у нас есть, сил полно, желанием не обижены. Лежи, молчи. Ещё лучше вовсе глаза закрой. Теперь я сама управлюсь.

Заиграла Верочка на моей дудочке… тишина, звуков не слышно, в мозгу волшебная музыка звучит.

Заслушался, шалея от непривычных ласк, отключился совсем. В голове вспышки, шум прибоя. Дальше как во сне.

Очнулся от спазмов внизу живота и взрыва изнутри влажной тесноты.

Я и поплыл. Сердце стукотит.

– Ну как, полегчало? Ещё разок полечимс,я или хватит на сегодня? Я тебя люблю, дурашка! Очень-очень люблю.

Подумал я секунду и решил не отказывать даме в продолжении банкета. Накопилось за сенокос добра в закромах – ешь не хочу. Подружка для меня всегда желанна. Аппетит хороший. Может, я сладкоежка?

Ну, и продолжили мы светскую беседу на высшем уровне. Торопиться некуда, можно всё с толком, с чувством, с расстановкой, чтобы ничего не упустить.

Ластились часа полтора. Кажется, всё обследовал, ничего не забыл. Вылезли после окончания рандеву из убежища – в голове можно рассаду высаживать. Пришлось на речку идти – голову мыть.

Переоднлись. Тёща лыбится, словно свечку над нами держала. Ну и интуиция у этих баб.

Зато настроение солнечное.

Впору на сенокос, косой помахать. Может, дрова поколоть? Что-то силушку девать некуда.

Отпуск быстро пролетел. Я привыкнуть успел к сенокосной жизни. Каждый день каша молочная из русской печи с разварочки, блины-оладьи, простокваши хоть ведро, деревенская выпечка, налистовники. Это лепёшки такие деревенские, щи наваристые, картошка в ста видах, капуста квашеная, сметана.

Кормили на убой. Дома так не поешь.

Зато в плане любви – абсолютная диета: раз в неделю по выдаче. Сколько и когда предложат.

Чувствую, здорово недодали. Просто дефицит накопился, требует этот голод немедленного утоления. Ничем не удержать возбуждённого и приумноженного сознанием желания.

Вот доберусь до дома…

Круглосуточный сенокос Верочке устрою!

Желанная

С переполненным сливами

Тротуары держат воду.

Люди могут быть счастливыми

Даже в скверную погоду.

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Позади конфетно-букетный период ухаживания, свадьба, незабываемый, овеянный романтикой медовый месяц.

Семейные отношения изменили жену до неузнаваемости: раздалась, совсем немножечко, но очень симпатично в районе соблазнительных ягодиц, в области талии, округлился животик до размера среднего по величине арбузика.

К ароматам цитрусов и пряных трав от её нежного, притягательного тела прибавился запах молока и ещё чего-то кондитерского, сладенького.

Двигается она теперь плавно, словно танцует балет, и постоянно оглаживает набухающее брюшко, словно ласкает котёнка.

Инна стала задумчивой, противоречивой, немножко капризной, но по-прежнему желанной. Даже, пожалуй, ещё больше, чем раньше. Вот только спит на ходу.

Проснётся, точнее даже, очнётся ото сна, встанет с постели, на ощупь накидывает на плечи телогрейку, не открывая глаз, и бредёт в сторону туалета, который, как принято в деревне, расположен на улице.

Доходит до двери, вспоминает, что на дворе осень, слякоть, зябко и лужи по колено, а ещё размокшая глина, возможно, ветер.

Её пробивает озноб. Приходится открывать один глаз, искать ведро, в которое она справляет нужду, звонко барабаня неудержимой утренней струёй по гулкой жести.

Получается очень эротично. Меня моментально посещает желание, которое, увы, удовлетворить не судьба. Не то чтобы табу, даже не график, но секс теперь исключительно по требованию беременной супруги.

Жена подходит к умывальнику, застывает с зубной щёткой во рту, снова проваливаясь в сон. Приходится ловить её в свободном падении, нести на кровать.

Прикосновения и вид сонной Верочки, посапывающей на моих руках, вызывают сильнейшее желание. Просто кошмар…

Укладываю в постель, сижу и вою, как волк в зимнюю стужу, от абсолютной несбыточности разыгравшегося совсем некстати вожделения.

Не даст!

Пытаюсь успокаивать себя, приговаривая, подражая испорченной пластинке, – я спокоен, мне хорошо, не очень-то и хотел, я её люблю, всё ещё будет.

От сорочки жены сочится головокружительный запах, усиленный духмяным теплом, исходящим от спящей прелестницы.

Спелая грудь изрезанная синеватыми малахитовыми прожилками кровеносных сосудов нахально вываливается наружу, маня доступностью, привлекательными очертаниями, обещанием блаженства.

Кладу на тёплую плюшевую мякоть ладонь, сквозь которую в меня вливается неудержимая похоть, заставляющая дрожать всем телом.

Невыносимая, мучительная кара. Всё-таки беременность – наказание для мужчины.

Моя девочка потешно посапывает. На лице блуждают тени эмоций, посетивших её в минуты предутренних грёз.

Интересно, что ей снится?

Конечно, не я. Теперь её прелестная головка занята до отказа другими видениями. Наверняка общается с будущим чадом.

А как же я!

Не успел насладиться ощущением пульсирующей тяжести аппетитного бюста с восставшими сосцами, как её тело сотрясли спазмы.

Опять тошнота, рвота и сопутствующая им истерика.

Едва успеваю подставить ведро, чтобы не опросталась на постель.

Верочка заходится в выворачивающем внутренности приступе, отплёвывается, ругается, вытирает губы краем простыни (опять придётся стирать), начинает рыдать у меня на плече, размазывая на рубашке коктейль из слёз и исторгнутых организмом ошмётков.

Это уже совсем иные ароматы. Они мгновенно гасят вспышку влечения, включая иные механизмы – желание помочь, облегчить страдания любимой.

Как же ей тяжело!

Приходится успокаивать, умывать, ласкать, заглядывая в потухшие глаза, пытаясь угадать невысказанные желания и потребности, которые появляются и исчезают, не успев реализоваться.

Долго в таком режиме мне не выдержать, а впереди ещё многие месяцы вынашивания плода, полуголодный сексуальный паёк, который может превратиться в сухой.

Грустно.

Зато нас скоро будет трое.

Через некоторое время ситуация поправилась, но не так чтобы очень. Несмотря на облегчение, отступление тошноты и головокружений, начала Инна уроки любовного танца систематически прогуливать.

Теперь она может выдвинуть в оправдание любую причину, объём и разнообразие которых растёт и расширяется.

Вроде привыкнуть пора, но черти внутри меня с этим не соглашаются, то и дело устраивают шабаш, приводя в озверение. Кажется, будто привязали к детородному механизму суровую бечеву, а клубок передали в управление жене, которая спрятала ниточку подальше от глаз, прямо в свои кружевные трусики, и водит меня на верёвочке, как деревенские бабы племенного бычка.

Взять бы да отрезать поводок, да петелька здорово затянулась, того и гляди нальётся моё мужское эго кровью и лопнет.

Женщины, похоже, это знают, чувствуют власть, позволяющую контролировать сознание партнёра, переместившееся постоянно или временно в область нижнего мозга.

Неспособен мужчина, загруженный под завязку лошадиными дозами тестостерона, думать до поры категориями очевидности. За него похоть решения принимает.

Этим дамы и пользуются почём зря. И управы на них нет за подобное самоуправство. А мы, мужики, подаём им изысканное блюдо энергичных здоровых сперматозоидов, оживляющих яйцеклетку, по первому требованию “на тарелочке с голубой каёмочкой”, – чего изволите, вам глазунью или омлет? Может, в блинчики раскатать, полосками порезать, с чесноком или луком, холодное либо горячее, или живьём предпочитаете употребить?

А если и съедят, мы не обидимся. Вон самки паука любимыми после хорошего секса, утомившись от грёз, закусывают, а те, пока их едят, в глаза доверчиво заглядывают, удобно ли даме, вкусно ли?

Никто ведь не заставляет. Сами. Ничего не попишешь – древнейший инстинкт в действии.

Бред какой-то! Может, эти болезненные мысли приходят в голову от дурной крови, от застоя? А как же любовь, верность, привязанность, подсознательное стремление продолжить род?

Чего я там подумал – привязанность? Вот. Значит, не зря мне фантазия с бычком на верёвочке в голову заскочила. Наверное, что-то такое и правда есть.

Обмозгуем. Позже. Сначала нужно возбуждение успокоить, не прибегая к услугам любимой.

Начинаю привыкать к комплексной сексуальной терапии в рамках счастливой семейной жизни. Оттого с вожделением смотрю на каждую проходящую мимо симпатичную женщину, с энтузиазмом и изяществом виляющую аппетитным задом, дабы подчеркнуть силу чар, внушить превосходство по причине владения приспособлениями, в которых ты безумно нуждаешься, ритмично раскачивающую спелые тыквы грудей, томно отводящую глазки.

Она ведь, прохожая та, тоже стремится понравиться.

Смотреть не воспрещается. Даже семейным, пусть и влюблённым по уши в жёнушку.

В потайных комнатах воображения ты и вовсе волен в фантазиях, позволяющих употребить видение в любой возможной форме, пусть даже извращённой.

Зато у меня скоро будет славная малышка, а Верочку люблю просто так, за то, что она есть. Да, смотрю на изящных шалуний, фантазирую, на этом всё.

Как же заводит меня Веркина попка, упрятанная под коротеньким платьицем, когда стоит она у плиты, моет посуду. Руки сами собой тянутся к оголённым кусочкам спелой кожи с проступающими под ней голубоватыми прожилками живых кровеносных сосудов.

Представляю себя маленьким лейкоцитом или эритроцитом, пробираюсь к ней внутрь и… чёрт возьми, опять! Это же ненормально. Я что, маньяк!

Что же будет со мной, когда плод разовьётся, превратится в настоящего младенца, а любовные ристалища будут окончательно исключены из семейного меню?

Страшно даже подумать.

Сегодня у жены не болит голова, таинственным образом исчезла тошнота. Настроение на высоте, яркий румянец. Теперь не отвертится. Мой день.

Мысли таинственным образом оказываются в Верочкиных трусиках, в которых припарковано влажное, истекающее любовными соками мохнатое чудо.

Что-то засела занозой в дурной голове шальная мыслишка, заставляющая кровь пульсировать со свистом в ушах, проталкивая её под неимоверным давлением вниз живота. За что она там зацепилась, интересно? Как бы выковырнуть эту свербящую думу из воспалённого мозга, чтобы жизнь не портила?

– А не испить ли нам с тобой кофейку, Верусик? Помнится, намедни, в потайном уголке заваривала ты мне божественный напиток. От крепости, аромата и букета вкусов у меня до сих пор мурашки по телу.

– Дурак. На что намекаешь? Ты был такой несчастный, потерянный, вот и сплясала. Это экспромт был. Больше так не получится. Вдохновение.

– Значит, мимолётное увлечение, минутная страсть? Теперь не привлекаю? Отработанный материал, годный лишь на антрекоты.

– Не знаю. Желанием не горю. Но попробовать можно.

Надеюсь, со здоровьем жены всё будет в порядке.

Мы бесимся на узкой скрипящей кровати как малые котята, разве что не мурлычем.

Мельком вглядываюсь в её лицо, вижу обворожительные зелёные глаза, полные любви и обожания. Во всяком случае, мне это видится именно так.

Что это на самом деле, наверно не суждено узнать никогда.

Возимся, наслаждаясь озорной близостью и тесным родством, которое теперь скреплено развивающимся в чреве плодом, а сами наблюдаем внимательно друг за другом, думаем об одном и том же – о будущем и настоящем наших семейных отношений. Каждый о своём.

Неведомо нам, что на уме у человека, с которым живёшь. Приписываем ему в грёзах свои, а не его мысли, чувства, слова, эмоции. Обманываем сами себя, выдавая желаемое за действительное. Живём с выдуманным человеком и радуемся до поры, пока он по-настоящему не проявится.

Азарт, вожделение и фантазии живут сами по себе, выдавая иллюзии страсти за деятельность ума.

Лотерея. В азартных играх выигравших нет. На большом отрезке времени все в итоге проигравшие. Исключений не предвидится. Желаешь иметь предсказуемый выигрыш – открой карты. Может, тогда…

Нет ничего проще и дешевле честности. Но ум не для того дан, чтобы отдавать, для того, чтобы хитрить, обманывать, а главное, брать. Только себе и как можно больше. Не всегда сознательно, чаще по привычке или из вредности. Не со злобы, походя, не задумываясь.

Альтруизм, он, конечно, существует. Для кого-то отдавать – смысл жизни. Но это скорее исключение, чем правило.

В юности, когда не ещё отягощён житейским опытом, ответственность зачастую удовольствие, а не обуза. Желание делиться и отдавать проявляется чаще.

Как приятно встать чуть раньше, пока подружка спит, затопить выстывшую за ночь печь, вскипятить чайник, нарезать бутербродов, сварить молочную кашу, на большой тарелке подать дымящийся ароматный напиток, завтрак в постель.

Разбудил поцелуем, угощаешь, радуешься, глядя в зелёные омуты, переполненные до краёв любовью и нежностью, утопая с головой в этих озёрах, чувствуя, что нет никого на свете родней, хотя и знакомы всего ничего.

А вот зацепила. Да как!

Ещё недавно сам себе ответа дать не мог, нужны ли мы друг другу, теперь вопрос забылся, и ответ не обсуждается. Конечно, необходимы. Руки сами собой, не спросив обладателя, тянутся к тёплому телу под ночную рубашку.

Руки холодные, не догадался согреть. Прикосновение вызывает негодование, бурю эмоций, но без особенного раздражения. Начинается возня, затем объятия, поцелуи… с головой накрывает страсть, и на несколько десятков минут уносит неведомая сила в иные миры.

Застываю в сладостном предвкушении. Вот оно, милое, дорогое лицо самого близкого на свете человека. Разве можно не заметить его, если каждая чёрточка притягивает внимание, вынуждая прикоснуться.

Губы, не дожидаясь команды, складываются трубочкой, трансформируясь в поцелуй, который встречают другие губы, влажные и ароматные, дарящие восторг и чувство погружения в раствор бесконечного счастья.

Я пью этот благословенный напиток, по всему телу разливается импульс блаженства, внутренний жар и ощущение эйфории. Руки между тем блуждают по известному маршруту, встречая горячие податливые препятствия, отзывающиеся на прикосновение напряжением, чувственной пульсацией и тёплой тягучей влагой.

Грудь подруги набухает, приветствуя прикосновение, маленькие чувствительные соски становятся налитыми вишенками, напрягаются, вибрируют, заводя источник желания и сокращая мышцы упругого пресса.

Верочка стонет, выгибаясь всем телом, выражая нетерпение и восторг. Воздух наполняется терпким ароматом, вызывающим неодолимую жажду слияния.

Мир съёживается, вмещаясь без остатка в глубине податливой плоти.

Острые коготки жены больно впиваются мне в спину, рождая яростное желание проникнуть глубже.

Вера торопит, чувствуя приближение финала, двигается в едином со мной ритме. Дыхание её становится прерывистым, огненно-жгучим…

Падаю рядом с ней в полном изнеможении. Наконец-то дождался, получил драгоценный бонус, окрыляющий, дающий желание и силу жить дальше. С меня струями стекает горячий пот. Кажется, он повсюду в супружеской постели.

Супругу ещё некоторое время корёжат интенсивные конвульсии, после чего она затихает, начинает целовать, передавая изо рта в рот накопленное возбуждение.

В колдовских изумрудных глазах с янтарными искорками, делающими их похожими на кошачьи, бегают озорные чертенята… неужели будет продолжение? Наверное, сегодня моя девочка хочет накормить близостью досыта, чтобы завязать на виртуальном поводке ещё один, самый крепкий, морской узел.

– Желанная, не ешь меня! Ну, пожалуйста!

Оба-на!

бремя разлук накрывает внезапно – волной,

тяжкий дисперсный, немыслимый призрачный груз,

был ты во мне, мой любимый,

но был ли со мной? –

мысли тревожат и жгутся, как стаи медуз…

Светлая печаль

Как мы с Люськой встретились, отчего вдруг решили уединиться, вспомнить довольно сложно, но сам день, наполненный странными событиями, отпечатался в моей памяти навсегда: такое не забыть.

Возможно, это и была любовь, но мы этого так и не поняли. Ну, или влюблённость. Во всяком случае, она меня не разочаровала. Ни тогда, ни после, спустя годы.

Букетную феерию и прочие романтические детали можно упустить – довольно банальная история: на самом деле до первого поцелуя прошла целая вечность. Зато потом события понеслись вскачь.

На самом деле, я был не в восторге от странностей её нестандартной фигуры. Как по мне – грудь следовало бы чуточку прибавить, буквально на пригоршню с каждой стороны, чтобы было чего с удовольствием нянчить, хотя в целом она была упругая, духовитая. А снизу, в бёдрах, не мешало бы малость убавить: тяжеловата.

Впрочем, красота сама по себе имеет смысл лишь как сгусток позитивных энергий, как некая таинственная субстанция, посылающая в мозг ощущение беспричинного блаженства. Но я-то уже приплыл, значит, было в этой девчонке нечто исключительное, только уму и зрению невидимое.

Целовалась Люся бесподобно. И вообще умела удивить. День с ней пролетел как сверкающий бал, как удивительно вкусная феерия, как изысканный деликатес, отличающийся массой пикантных деталей, оттенков и неповторимого послевкусия. Но до главного приза добраться долго не получалось.

Как я понял позже, Люська – натура увлекающаяся, впечатлительная. Именно о таких особах – азартных, порывистых, пылких, принято говорить “и жить торопится, и чувствовать спешит”.

Вокруг неё жизнь кипела страстями и красками, которые девочка лихо размазывала по холсту судьбы, как художники экспрессионисты, движимые возбуждёнными нервами.

К личным озарениям, дерзким затеям и многочисленным капризам относилась она довольно легкомысленно, если не безрассудно, не испытывая ни угрызений совести, ни чувства страха при их реализации.

Она уже не знала, что лучше: быть порочной или одинокой, говорить правду или постоянно врать.

У жизни, как и у любви, все дороги кривые: никогда не знаешь, куда заведут. Тем не менее, мы с них не сворачиваем. Вот и с ней… как отведал волшебный вкус её поцелуя, словно бес в меня вселился.

Долго она ещё в общении со мной со мной в недотрогу играла. Но я тоже не простачок – со всех сторон просканировал, понял – что за штучка. Тем более, что необъяснимое возбуждение с внезапно нарастающим избытком физической силы прибавляло решимости. Пришлось подсекать глупышку на противоречие: у меня этот изысканно хитрый фокус особенно уловистым выходил.

– Ладно, – с видимым разочарованием в голосе выдавил я, – будем считать, что обольститель я так себе. Не вышло и ладно. Мне было приятно провести время в твоём обществе. Предлагаю завершить свидание за чашечкой кофе. И расстаться.

Люся вдруг растерянно посмотрела на меня, влажно захлопала глазами, на что и был расчёт. Каждый из любовников гнёт свою линию, блефует, как может. Пока она чувствовала себя в роли добычи, достаточно было лёгкого флирта, чтобы создавать ощутимое интимное заземление. Игра казалась ей бесконечным ярким приключением.

Так, во всяком случае, мыслил я.

Стала бы девчонка на кого попало тратить столько драгоценного времени? То-то и оно! Ясно, что и у неё на меня были какие-то серьёзные виды, возможно, даже любовь.

И вдруг всё рассыпается в прах прямо на глазах. Она уже не интересна как добыча. А вкус победы… Люся же явно ощутила, что держит меня за яички, что я готов пасть ниц и ползти вслед за ней… куда угодно.

И тут в ней самой проснулся охотничий азарт. Заласканное до сладкой истомы тело, гудящие от наслаждения налитые горячей кровью губы. У неё тоже внутри и снаружи сладко ныло, требуя трепетно-пьянящего продолжения, которое давно уже будоражило восприимчивое воображение. Упускать практически поверженную добычу было жалко. Но и позволить себе. Нет, не себе – ему (то есть мне, это ведь мои рассуждения), сделать с собой нечто неприличное. Точнее – греховное, порочное, безнравственное… невыносимо страшно.

Исход невинного любовного поединка решила, как мне показалось, случайность.

– Я так устала! Подсади меня на этот камень. Почему-то именно сейчас не хочется расставаться. Боюсь остаться одна. Так бывает.

Я согласился с этими доводами. Не долго думая, обхватил Люсю за объёмистый зад, поднатужился… и поднял на высоту. Аппетитные белые коленки, контрастирующие с моими загорелыми руками, оказались на уровне глаз.

Мысленно я проследовал по кратчайшему маршруту между милых сердцу ножек, предназначение которых мозг немедленно извратил, в загадочную глубину неизведанного интимного пространства.

Люся вдруг, выглядело это как попытка сесть удобнее, широко развела колени. Моему взору открылась не просто наивная девичья тайна в виде трусиков в горошек или чего-то подобного, Это было немыслимо: на ней не было ни-че-го. Совсем.

К тому же на диво дивное удивление удачно падал свет.

– Не боишься застудиться, – успокаивая дыхание, прошептал я, чувствуя, как мгновенно напряглось моё впечатлительное эго.

Девочка лукаво посмотрела на меня, затем натянула до подбородка подол юбки и с нескрываемым любопытством заглянула себе между ног, что, к слову сказать, довольно непросто. Было впечатление, будто она надеялась обнаружить там смысл жизни.

И он там определённо был. Только не её – мой.

Знаете ли вы, что такое гормональный шок? Я его испытал в это мгновение в полной мере.

Но это был шанс.

И я его не упустил.

Люся обладала удивительным талантом – вводить в заблуждение, стоило лишь заглянуть ей в глаза, впечатлением трогательной наивности, возбуждающей тем самым неистовый интимный интерес к целомудренной непорочности. Свойство расположить к себе, возбудить неуёмное желание немедленно убедиться в реальности догадки, что она действительно девственница, распалило во мне непристойный интерес, погрузив с головой в бурное течение бесстыжих фантазий, на которые я готов был потратить остаток дней жизни.

Я лишь слегка прикоснулся к обрамлённому завитушками каштановых волосиков влажному от интимного волнения бутону девичьей тайны. Неистовый восторг накрыл её соблазнительное тело волной соблазнительно бурного вожделения, заставив судорожно сцепить колени и напрячься на пределе возможностей.

Моя ладонь, зажатая как в тисках сильными бёдрами, приняла на себя поток горячей влаги, запах которой потряс меня сильнейшим приступом неодолимой страсти.

И это, представьте себе, на самом первом свидании.

Дальше были уютные, если не считать лихорадочной дрожи в теле от перевозбуждения, объятия, трепетное тепло девичьих ладоней, теперь уже у меня между ног, сладкий вкус губ, протяжные девичьи стоны, когда удавалось нащупать ещё одну из бесчисленного числа точек интимного сладострастия.

Малюсенькие налитые грудки у Люси оказались удивительно упругими и чувствительными. Но это я понял уже дома, когда спешить было совершенно некуда, когда она сидела, а потом лежала на расстеленной кровати полностью обнажённая, похотливо изгибая гибкий стан изумительной формы.

Мне всё в ней казалось исключительным, великолепным, роскошным.

Теперь я сам дерзко раздвигал её колени, ловко скользил ладонями по соблазнительно упругому животу, слегка проникал пальцами в глубину гостеприимного мироздания, откуда вязко сочился густой любовный нектар с терпким запахом, подогревающим и без того взбудораженное близостью цели желание.

Люся замирала, изображая изнеможение, томно сжимала веки, выгибалась, забавно прикусывая нижнюю губу.

Обилие живительной влаги, полностью раскрытый бутон страсти – мог ли я ещё недавно мечтать о такой победе?

И вот триумф: подружка скакала на мне по третьему кругу. С её слов в подобной позе она лучше чувствует, быстрее кончает.

Когда девчонке хорошо – мне ещё лучше.

Резвилась подруга как призовая кобыла на отборочных скачках, лихо подбрасывая мускулистый породистый зад, то и дело меняла аллюр с галопа на рысь, то замедляясь, то ускоряя темп.

Когда в третий раз пошли за бурным оргазмом, я за неё испугался: так и загнаться  недолго.

Я на пределе, а ей хоть бы хны. Разошлась – не остановишь.

Глаза закрыты, лицо и шея в красных пятнах, спринтерское, но довольно ровное дыхание. Груди торчком, прыгают, словно теннисные мячики. Животик мышечными кубиками играет. Держит меня за руки, словно посредством этого джойстика управляет личными переживаниями. Личико сосредоточенное, внимание сконцентрировано исключительно на интимном процессе.

Короче, я в ауте. Ещё пять секунд и отлетаю.

Где меня потом искать, не представляю! Такого райского наслаждения отродясь не испытывал. Фея разврата, королева эроса! И это всё о ней.

В самый неподходящий момент зуммер на её смартфоне неожиданно начал петь нечто трагическое. Телефон Люсин рядом лежал (привычка у неё, видите ли, такая – без трубки даже в туалет не ходит).

Подруга на автомате поднесла телефон к уху, а там… парень её, Федька Кувакин с которым месяца два через день то расставалась в истерике, то снова замуж на полном серьёзе собиралась.

Я-то, честное слово – ни сном, ни духом. Думал – у нас всё серьёзно, а оно вон как обернулось.

Орёт как ненормальная в трубку… про сумасшедшую любовь. Про обманутые чувства, про преданность и верность.

Кстати, про сумасшествие – может и не врёт вовсе: есть в ней нечто такое, мистическое что ли. Во всяком случае, было порой впечатление, что она не совсем со мной сексом занимается, и вообще витает где-то далеко-далеко, в ином отражении. Слишком уж старательно исполняла девочка танец любви, не обращая внимания непосредственно на меня. Медитировала, что ли.

Во всяком случае, так и не позволила мне в интимном процессе в полную силу участвовать: сама, всё сама!

Из-за этого субъекта, похоже, точнее, из-за размолвки с ним, и оказались мы с Люсьен в коечке: оказывается, никакой победы в помине не было, это она себя так своеобразно активным сексом успокаивала.

А силища у этой Люськи… она ведь свою маленькую мохнатку натягивала на восставший до железобетонной прочности лингам, словно пыталась разорвать её на части, как полевые медсёстры простыню на бинты. Даже мне временами лихо было от кавалерийских наскоков и массированных контратак немыслимой свирепости.

Природа намеренно таким образом распорядилась, чтобы надёжно обездвижить жертву в момент схода судна со стапеля, чтобы она как бы в кому впала и временно не сопротивлялась. Сперматозоиду нужно время, чтобы найти в полной темноте единственную свою возлюбленную свою клеточку.

Но, то Люська в ступор впала, я не дремал – попытался предотвратить неминуемое крушение, которое из-за сложившихся обстоятельств как бы получается совсем некстати.

Однако дальше события развивались по не зависящему от меня сценарию.

Ей, видать, процесс слияния, усиленный нервной дрожью от нелёгкого диалога, понравился, но лишь чисто физиологически. Наверное, даже слишком.

Я тоже, если честно, во вкус вошёл. Мне даже понравилось, что самому ничего делать не нужно, лежи – балдей как на массажном столе в сильных руках опытного экзекутора.

Ворота узкие. Судно в надёжную гавань входит со скрипом. Самое то, что нужно!

Мы уже вроде как родные. Ни грамма не стесняемся: обдуманно тренируем эротическую сноровку. В браке этот навык может пригодиться.

Прыгает она классно, выкладывается на всю катушку. Сиськами трясёт – аж сердце замирает. Такого блаженства прежде никогда не испытывал.

Тысяча и одна ночь. Чем дальше, тем интереснее!

И тут этот треклятый звонок: как плевок в душу.

Нашёл женишок, когда вспомнить о прошлогоднем снеге.

Я его невесту вроде как приватизировал. Моя теперь добыча. Глотку перегрызу за такой приз.

– Что-о-о… замуж зовёшь, – испуганно пискнула Люська, – любишь, значит… жить без меня не можешь! А вчера… вчера мог! Федька, негодяй, ты в своём уме! Я же… в командировке я, – издав яростный стон продолжила она разборку, – завтра встретимся – поговорим, всё обсудим. Да, обещаю подумать. Ну ты и сволочь, так подставить… так подставить!

Поступательный ход событий остановить уже было не-воз-мож-но!

В этот знаменательный для влюблённых придурков момент мою ходовую турбину распёрло и затрясло в ожидании реактивного торпедного залпа.

Растерялся я на волне негодования: как же так, Люська со мной… я в ней. Наши будущие дети на высоком старте, ждут отмашки, чтобы включиться в эстафетные гонки. А она, практически оргазмируя, чувствуя каждой клеточкой возбуждённого тела начало активного сокращения, находясь под наркотическим действием гормонов, препятствующих любым активным действиям до тех пор, пока не завершится процесс оплодотворения, практически спокойно договаривается с каким-то там неведомым Федькой.

Выброс якоря и последующее волнение стихии получилось убойным. Такое раз в жизни случается.

Люська напряглась, почувствовав взрывной оргазм, и, не сумев сдержаться, заорала благим матом прямо в трубку:

– А-а-а, твою ма-а-ать… ну ты и придура-а-а- к!

И с такой немыслимой силой сдавила меня с боков, что я забыл как правильно дышать.

Обращалась-то она ко мне, но жених об этом не догадывался, потому естественным образом принял нападение на свой счёт.

Не знаю, чего этот Федька Люське наговорил, но она с достоинством принцессы крови, застигнутой врасплох, ответила, – нашёл время, любимый, отношения выяснять! Я из-за тебя, придурка, порезалась, вот, – а сама кончает очередями, с дикими спазмами, и ещё громче орёт, вцепившись левой рукой в мои волосы, словно оторвать их задумала.

Надо же такую выдержку иметь, чтобы в критической ситуации найти, чего именно сказать.

Отдаю должное, преклоняю голову. Даже я бы поверил в её искренность.

Скинул я Люську с себя, смотрю на неё, как Ленин на буржуазию.

Это же выдумать нужно: на мужике верхом сидит, а замуж за кого-то другого в прямом эфире выходит.

Долго не думая, отвечает она трубке, – согласна я, любимый, подумать согласна, – сама левой рукой  нервно добывает из священных недр тёплый коктейль из живой, абсолютно свежей , даже горячей, органики.

Я, выходит, совсем не у дел, так – таблетка от депрессии, не более того.

Между тем Люська, отбросив с раздражением телефон в неизвестном направлении,

цепляется мне в лицо обеими руками.

Еле оторвал, заразу. Сама виновата, а на мне отыгрывается.

Не знаю, кто из нас двоих, я или Федька, больший лопух, но мне как мужчине тоже обидно: зря, выходит, успокаивал, зря растратил невосполнимый энергетический ресурс. За свою же доброту ещё и по мусалам получил.

Оригинальнее ответа на предложение руки и сердца я в жизни не слышал. И не видел.

Кричу Люське злорадно, – поздравляю с помолвкой, любимая! Ну ты и… фруктина, ягода малина. Чур, я на свадьбе свидетелем буду!

Прикалываться я люблю.

За что она меня пнула ногой, по которой стекали отвергнутые организмом сперматозоиды – я не понял.

– Рожать, – спрашиваю, – будем… или аборт сделаем? Могла ведь при желании соскочить.

Она в рёв.

Пришлось опять успокаивать.

Сами понимаете как.

Теперь уже мы не стеснялись: семь бед – один ответ. Получился вроде как девичник перед замужеством.

Мамочки, такой агрессивной девчонки у меня ни до, ни после не было: буквально до донышка высосала скромные физиологические возможности, вместе с мозгами, которые ещё несколько раз плавали на простыне липкой лужей.

Что же она вытворяла, непутёвая, как кипятилась. Просто фурия. Или нет – богиня страсти.

Подробности я опущу, а вот ощущения: как в последний раз. И не я её, куда там, она меня, можно сказать насиловала.

Под конец нашего сексуального рандеву было желание от подобной назойливости спрятаться, да некуда. Наверное, от радости за счастливую судьбу, за то, что любимый её выбрал, единственную, изо всех сил старалась.

Я тоже выдохся. Даже проводить Люську сил не хватило.

Едва инвалидом меня не сделала. Зато спал я после этого эротического шоу целые сутки, как убитый храпел.

На свадьбе я был дружкой.

Люська мне в качестве отступного такую свидетельницу подогнала – закачаешься.

А ревновала… страсть! Словно от сердца отрывала.

Ну и… нафига замуж-то не за меня выскочила?

Ничего. Так даже сподручней: никакой тебе личной ответственности. Мы с ней ещё повоюем! Наша страстная любовь – личная интимная тайна.

Да, кстати, аборт делать не пришлось. Рассосалась наша страсть. Видимо от волнения.

Разобраться в себе

ты включи мне pink floyd. в твоих тёплых ладонях

я усну и увижу те сны…

там, где ветер живёт в бесконечных погонях

залетая под юбку весны.

посмотрю ей в глаза, трону пальцем ресницы

с губ сниму все остатки зимы

окроплю её грудь дождевою водицей

попрошу её нежность взаймы.

подложу ей любовь, в её простыни новые

под подушку смешную траву.

ты весна, твоя кожа как листья махровые

расцелую её наяву.

Валерия Грановская (Абрикосовый рай)

Как это нелепо и больно – расставаться с женщиной, с которой пять долгих лет после свадьбы и три до ритуального таинства путешествовал наедине по сказочным астральным мирам любви, сплетая из тончайших энергий бытия и неправдоподобно прекрасных минут слияния запредельно причудливую, прекрасную в своей неповторимости ткань жизни.

Восемь лет обожания, восхищения, безумно пылкой влюблённости и внезапное, стремительное падение в беспросветную бездну.

Звёзды, как и прежде, посылали начинающим романтикам и опытным любовникам телепатические импульсы взаимного влечения, так же ярко светились лунные дорожки, переливаясь на зыбких речных волнах, указывая направление движения от сердца к сердцу.

Вокруг горели многочисленные костры из пламенных чувств, соловьиные менестрели привычно одурманивали доверчивые парочки, заманивая в липучие сети сладострастия, ночные птицы пугали таинственными звуками, разрывающими тишину, заставляя прижиматься теснее, искать спасение в продолжительных поцелуях.

Назойливо-тревожные мысли ритмичными, болезненными акустическими волнами перетекали из одного полушария моего воспалённого ревностью мозга в другой и обратно: пузырились, топорщились, лоснились, как плохо проглаженная ткань, в которую вдруг превратилась семейная идиллия.

Вероника изменила мне: обыденно, равнодушно, буднично.

– Ты уехал к родителям, я скучала. Вадик успокаивал. Красивая музыка, полумрак кафе, куда он меня пригласил, бокал игристого вина. Потом… ничего не помню. Не более чем случайность. Я этого не хотела, так вышло.

– Отключилась, забылась, и потерялась… на целый месяц. Ты же и после с ним встречалась, я знаю. Блуждала в лабиринте страстей, искала свет в конце тоннеля… почему, зачем! Неужели монотонность и скука – объективно достаточная причина предать любовь… или это любопытство?

– Не спрашивай, у меня нет ответа. Просто он не такой как ты, только и всего. С ним с самого начала было интересно, словно полёт на головокружительном аттракционе. Летишь вверх, вдруг зависаешь, и резко вниз.

Зачем она откровенничала? Бросила бы мне соломинку, за которую можно ухватиться, покаялась.

После развода я вспоминал не только то, что было на самом деле – гораздо больше, гораздо. Наверно успел вложить в образ Вероники сокровенные глубинные смыслы, лишившись которых обнаружил неожиданно, что темнота, пустота и тишина – это очень страшно: падаешь в гулко звенящую бездну, не имея возможности остановить или замедлить катастрофу, после которой… нет ничего, совсем ни-че-го.

Я помнил жену разной, даже такой, с которой ещё не был знаком, какой любимая была задолго до того момента как полюбил её, когда лишь увлечённо рисовал в воображении совершенный образ той, которая позволит сделать себя счастливой.

Звёздопад над головой, дрожащая в темноте водяных струй Лунная дорожка , предвкушение грядущего блаженства, первый поцелуй. Пора влюблённости запомнилась бесконечно прекрасным праздником.

Каждое следующее прикосновение добавляло волнения, казалось особенным: исключительным, удивительным, уникальным.

Вам доводилось когда-нибудь неожиданно просыпаться от резкого звука или по иной причине, когда летаешь во сне? Внизу пустота, провал, сердце пытается вырваться за пределы тела, чтобы избежать немедленного разрушения, до состояния магмы раскаляется дыхание, закипает кровь.

Я падал так почти каждую ночь после развода. Удивительно, что переживания потери позволили не утратить способность летать.

Наверно привычные чувства не желали покидать бренное тело, оставляя возможность чем-либо похожим заполнить пустоту когда-нибудь потом, в следующей жизни, или немного раньше.

Закрывая глаза, я думал о ней, только о ней: беседовал, делился эмоциями, спорил; открывая их – сдувался наподобие проколотого воздушного шарика, превращался в её тень.

Вероника исчезла из реальной жизни, не проявляла себя никак в материальном мире, но к чувствительным каналам души подключилась её бесплотная голограмма, не позволяющая отделить себя от гнетущей реальности.

Справиться с состоянием тошнотворной зависимости, ампутировать больной орган, вызывающий фантомные страдания, не получалось: он врос в душевную ткань, кровоточил, саднил.

Я понимал, подобного рода измена – не агрессия и не преднамеренное предательство, это декларация о наличии в общении фатальных ошибок, способ избавиться от накопившейся сверх меры негативной энергии, но природная брезгливость не оставила шансов обернуть события вспять.

Изменяют обычно с тем, кто намеренно или случайно сумеет окружить непривычной заботой, создать привлекательной планировки тёпленький кокон, в котором появляется чувство защищённости и комфорта. Особенно впечатляют в такие минуты искреннее сочувствие и нежные прикосновения.

Я по природе своей не слабак, не сентиментально озабоченный нытик. У меня достаточно сил, чтобы не впасть в беспросветное уныние. Наверно потеря слишком значительна, возможно, невосполнима.

Пустота угнетает. Необходимо хоть чем-то её заполнить: несколько капель взаимного интереса, горсть ободряющих слов, щепотка душевной теплоты, прикосновения – что угодно, способное облегчить невыносимую тяжесть бытия.

Так я себя настроил, рассчитывал кому-то довериться, на кого-то опереться..

Знакомиться с женщинами я не умел. Незачем и негде было обрести опыт легкомысленного флирта.

Первая влюблённость настигла меня в тот трогательно наивный период жизни, когда мальчишки в любой девочке видят сказочную фею. Мужское начало было в зачаточном состоянии.

С тех пор был пройден долгий путь синхронизации отношений, тонкой настройки храма любви, вхождения в состояние резонирующей гармонии.

Иной женщины я не познал.

Нужно было учиться жить отдельно от Вероники.

Одиночество тяготило.

Годы жизни в семейной команде требовали любым способом восстановить статус-кво, но вернуть Викторию не хватало мужества.

Холодный ум подсказывал, что чувственный опыт жене обязательно захочется повторить. Соблазнить женщину, которая по-настоящему любит – невозможно, значит, была в ней червоточинка, с самого начала была. Чтобы заметить изъян, необходимо о нём знать, намеренно искать. Когда влюблён, обнаружить фальшь невозможно: образ желанной женщины соткан романтически настроенным воображением из разноцветных штрихов, насыщенных витаминами влечения эмоций и яркого света.

Где та трещина, с которой начал крошиться фундамент семейного единства, как избежать ошибок, если удастся довериться какой-либо женщине вновь?

Так или иначе, я стал ненавязчиво, но усердно искать возможность познакомиться, где только мог.

Описывать похождения начинающего любовника – занятие скучное: мне категорически не везло.

И всё же, и всё же.

Выглядела Анна не изысканно, но безупречно. В ней не было даже тени вульгарности, желания удивить женскими штучками, пустить пыль в глаза.

Общительная, но печальная, в значительной мере загадочная женщина, облик которой поражал скромностью. В ней удивительно сочетались робкая мягкость характера, неуверенность в себе, застенчивость, смирение и покорность с множеством талантов: Анюта на слух могла подобрать на гитаре любую мелодию, вдохновенно пела, контурными штрихами за пару минут делала в блокноте замечательные карандашные наброски. Свою одежду она украшала великолепными самодельными вышивками и кружевами, легко и непринуждённо исполняла зажигательные танцы, умела носить простого покроя, из дешёвых тканей одежду так, что ей завидовали дамы, имеющие возможность одеваться в модных салонах.

Внимания поклонников она получала в достатке, но практически не откликалась на ухаживания.

– Почему в последнее время вы всегда один, – спросила однажды она, – неужели вам никто не нравится, даже я?

– Что вы, просто меня пугает настоящая женственность. Мужчины как ни странно существа застенчивые. Лично я ужасно боюсь… отказа.

– Приглашайте меня на танец. Смелее.

– Не хочу показаться неуклюжим.

Анна достала из малюсенькой дамской сумочки блокнот, раскрыла.

– У вас прекрасная пластика. Смотрите. Как забавно вы отклоняете в танце голову, как бережно держите партнёршу за талию. Это была ваша жена, что с ней? У вас природное чувство ритма, поверьте. Приглашайте. Или стесняетесь?

– Вы что – следили за мной, я даже вспомнить не могу, когда последний раз танцевал с женой. С бывшей женой. Подарите, если не жалко, один из эскизов. На память.

– Сделаем иначе. Вы мне подарите танец, я вам… любой набросок… и полноценный портрет. Несколько позже. Выбирайте, какой рисунок больше нравится.

– Выбрать так сразу затруднительно. Можно подумать?

– Вы про рисунок… или про танец?

– Давайте просто поговорим. Я – Евгений Борисович.

– Анна… Леонидовна… Головина. Для друзей – Анюта.

– Тогда меня можете звать Женя.

Так начался этот роман.

Сначала были случайные встречи, позже оба начали настойчиво искать уединённых свиданий.

Анюта хотела знать обо мне всё, но о себе говорила неохотно.

Как прекрасны были бесконечно долгие часы, когда мы прогуливались по набережной или в парке. Тем для разговоров находилось невероятное множество.

Я был предельно изобретателен в фантазиях. Переживания, мечты и желания толпились в воображении, где я практически из ничего выстраивал воздушные замки изысканных форм, в проект которых искусно вплетал тщетно сдерживаемые пикантные замыслы.

Парадокс, но перед свиданием я тщательно отмокал в ароматической ванне, надевал новые трусы, детально подбирал антураж, хотя, даже спустя месяц с момента знакомства, мы с Анной ни разу не целовались, обязательно покупал цветочек с учётом возможного цвета её наряда.

Прикосновения к миниатюрной ладони прожигали меня насквозь, но я был терпелив.

Возвращаясь в прошлое, с удивлением обнаружил, что в общении с Вероникой первый шаг всегда делала она.

Меня устраивал неспешный темп событий, но хотелось большего.

В момент, когда давление эмоций, усиленных галлюцинациями и избыточной фантазией, дошло до предельно допустимых значений, Анна неожиданно пригласила меня в гости, видно боялась передержать.

Не представляете, что я чувствовал. Это был фейерверк ослепительных эффектов, сдержать проявление которых было попросту невозможно.

Мечтать о любви ночь напролёт в тридцать лет – занятие несколько странное, особенно, если учесть пять лет счастливого брака со всеми предоставленными этим статусом интимными фенечками и эротическими плюшками.

Возможно, Анюта была целомудренной и невинной, об этом я ничего не знал, чего нельзя сказать обо мне, мужчине, несколько изумительно трепетных лет ежедневно наслаждавшимся интимными запахами любимой супруги, дерзко проникавшим во все без исключения женские тайны.

Было стыдно грезить в подобном ключе с участием Анны, но природа предпочитала поступать иначе: нескромные, но сладкие видения рвали мою плоть на части, предвкушая обязательный триумф, хотя рассчитывать на удачное стечение обстоятельств было опрометчиво: в моральных качествах любимой я мог убедиться неоднократно.

– Волнуюсь, – прошептала еле слышно Анюта, принимая из моих рук букет и шампанское, так решительно я поступила впервые.

– Будем бояться вместе, – ответил я, пунцовый от неуверенности и смущения, неловко чмокая подругу в ямочку на ключице, где под нежно прозрачной кожей чувственно пульсировала набухшая от избытка давления жилка.

Анна побледнела, отвела взгляд, но движением плеча дала понять, что ей тоже приятно, отчего меня мгновенно обнесло жаром.

На современной, технично оборудованной, со вкусом обставленной кухне я отчётливо понял – Анна замужем.

Почему она не обмолвилась об особом социальном статусе? Ведь это меняло проекцию отношений, превращая меня в соблазнителя, а её в любовницу.

Тем не менее, я был на взводе, остановить запущенный, долго сдерживаемый импульс, заставляющий мужчину делать охотничью стойку, было почти невозможно.

Я смирился с этим знанием, хотя подобное положение дел было нечестным не только по отношению ко мне.

Анна действительно волновалась: это было видно по поведению: по неловким движениям, неуверенному, скользящему сквозь меня взгляду.

Задать свербящий, безжалостно ломающий мозг вопрос я не решился, пытался вести себя непринуждённо.

Стол украшал подсвечник в форме обнажённой женщины с блюдами в обеих руках, была постелена белоснежная льняная скатерть. Столовые приборы и затейливо декорированные блюда стояли по разные стороны, обозначая дистанцию.

– Не так всё просто, – подумал я, – стоит ждать сюрпризов.

– Это тебе, – протянула Анна удивительно натуралистический чёрно-белый портрет, – присаживайся.

Момент был довольно удачным, чтобы обозначить формат встречи. Я задержал её руки, с надеждой заглянул в глаза.

– Не смотри так. Выпьем, постараюсь успокоить нервы. Мне не шестнадцать лет. Знаю, что для взрослого мужчины любовь без разрядки – испытание, почти пытка. Не хочу напрасно провоцировать. Всё, о чём ты мечтал, сегодня исполнится. Слово даю. Только не спеши. Мне нужно настроиться.

– Какие удивительные у тебя руки, – прошептал я, целуя запястья и пальчики.

– Только руки?

– Потанцуем…

– Позже. Сначала вина… и поцелуй. Ну же!

– Давай выключим свет.

Для поцелуя вино не понадобилось: опьянение обволокло, ударило в голову.

Мы танцевали, точнее, обнимались под музыку. Анна дрожала так, что я понял – она никогда не изменяла мужу.

Что заставило женщину искать связь на стороне, почему романтические отношения зашли так далеко, догадаться было невозможно. Я чувствовал себя проходимцем, мошенником, нагло пользующимся мгновением её слабости, грабителем, мечтающим бессовестно умыкнуть самое ценное, без чего любимая не сможет выжить – добродетель.

– Муж тебе изменил,– неожиданно для себя спросил я, сжав Анюту так, что она едва не задохнулась, – это месть?

Анна вздрогнула, напряглась, после чего я почувствовал, как намокает плечо.

– Неважно. Мне необходимо испытать то, что чувствовал он, когда…

– Надеешься, после этого станет легче? Так нет. Реши для себя – что важнее: сохранить семью, сделать ему больно, отморозив душу, или сохранить собственное достоинство. Я с женой после предательства расстался, не смог преодолеть отчуждение и брезгливость. До сих пор не знаю, правильно ли поступил. Ты возвратила меня к жизни. Спасибо, но воспользоваться несчастьем не могу. Готов предложить честные отношения на своей территории. Думай. Знаю, непросто принять подобное решение. Торопить не буду. Сыграешь для меня?

– С удовольствием. Гитара, пианино, скрипка?

– На твоё усмотрение. Но сначала выпьем. За тебя. Не хочу искушать… и всё же: ты так соблазнительна, так прекрасна и желанна… только, увы, не моя, не моя. А подметила ты правильно: я столько всего для себя нафантазировал – жизни не хватит осуществить. И тебя хочу, так хочу, что чертям тошно. Ладно, забудь.

– Так возьми. Теперь можно.

– Нет, Анюта, нет, нет и нет. Нет любви после вынужденного секса. Не хочу, чтобы ты меня возненавидела. Целоваться, если желаешь, будем, до потери пульса целоваться. Вино пить будем, танцевать будем. Подожду, пока остынешь… и домой. Не жили богато, нечего начинать.

– Ты серьёзно! Ради меня готов наступить на горло собственной песне, сопротивляться древнейшему инстинкту, который способен превратиться в действующий вулкан? Прости, не предполагала, что могу встретить такого сильного мужчину.

– Слабого, Анюта, совсем слабого. Сильный, никогда не оставит живой обречённую на съедение, загнанную, обездвиженную добычу. Давай выпьем… за порядочность, за преданность и верность.

– Если передумаешь, я пойму. Честное слово пойму. Смотри, – Анна решительно задрала подол, – эти трусики я купила специально для встречи с тобой. Постельное бельё тоже новое.

– Не искушай, не раскачивай желание… своё и моё. Я понял. Поцелуи и танцы отменяются. Нам нужно подкрепиться, расслабиться… возможно, покаяться. Поспешные решения, тем паче действия – фатальны. Лично я отправляюсь под холодный душ. Полотенце дашь?

– Где ты раньше был?

– Там же, где сейчас. На Земле. Ты в курсе, что случайность – закономерность иной мерности, другого порядка? Выясни для начала – бабник твой муж, слабое звено, или случайно попавшая в силок дичь. С собой разберись. Ты ведь тоже, если вдуматься, изменила. Сознайся, сколько раз ты ложилась со мной в постель, пусть мысленно, но ложилась ведь.

– Тебе об этом лучше не знать.

– То-то и оно. Ладно, в душ передумал, целоваться, пить и закусывать тоже. Гони искусителя к чёртовой матери, пока зверь во мне окончательно не проснулся. Я на созвоне, если что. Надумаешь всерьёз разводиться – дай знать. Спасибо, что ты есть!

Во сне я ласкал её упругую грудь, целовал вишнёвые губы, погружался в податливую плоть. Сложно, ох как сложно обмануть физиологию.

Но что делать, когда внутри поселилась любовь.

Сексуальный

Как глупы бывают дамы,

Зря берут на душу грех.

Надо б Еве дать Адаму

Вместо яблока – орех.

Валентин Гафт

– Сексуальный, пошли покурим, – крикнула Зиночка, формовщица булочек Люкс, немолодому уже, но привлекательному мужчине, с горящими страстью цыганскими глазами.

– Сейчас, моя пышечка. Минуточку погоди. Догоню.

Работа на хлебозаводе каторжная. Трудятся по большей части молодые девчата, кто не успел до поры болячек накопить, вдовы да разведёнки.

У кого из женщин мужик есть, быстро оттуда увольняют, по причине переутомления от изнурительных смен и из-за профессиональных заболеваний, которые прилипают моментально.

Аллергии, экземы, цыпки, варикоз – вот неполный список капканов, в которые попадают почти все хлебозаводские девчата. А разведёнкам с детишками деваться некуда. Где платят – туда и идут, не считаясь со здоровьем.

В Сашкиной бригаде, того самого, Сексуального, мужиков только трое: пекарь да два тестомеса. Весь остальной коллектив женский. Причём самой старшей, Катерине Смирновой, сорока ещё нет.

Женщины в основном совсем молоденькие, в самом соку. Все как на подбор стройные, грудастые, любвеобильные.

Масть можно любую выбирать. Хочешь – блондинку. Например, Верочка. Ну, прелесть же девка. Как такую не приметить. Или Катька Силина. Личико простенькое, зато стать, походка, бюст. Загляденье.

Есть и рыженькие. Вика Тимофеева. Просто конфетка шоколадная. Глаза зелёные, губы пирожком, попка… руки чешутся. А певунья. В ночную смену такие концерты заводит. Да!

Или чёрненькие. Томка Силаустьева. Вроде и русская, а красота у неё восточная, экзотическая. Сисечки малюсенькие, торчком, соски ткань халата протыкают. Ручки миниатюрные. Пальчики и вовсе как у малютки. И тоненькие. Губёшки яркие-преяркие, сочные, наливные. Эх!

Сам бы, как говорится, ел, да деньги надо.

Шатенок вообще полно. Не сказать, что записные красотки, но есть на что приятно посмотреть. Все при теле, фигуристые, поджарые. Полненьким девочкам здесь не место – не выдерживают напряжения и ритма.

Даже платиновая блондинка имеется, Лика Строкова. Строгая дама. К этой даже на иномарке не подъедешь, несмотря на то, что одна, сколько лет, и детишек трое. Эта цену себе знает. Может, и есть у неё кто, но то тайна, покрытая мраком.

Вот в таком коллективе и трудится пекарем Сашка Герасимов, которого за глаза и в глаза называют Сексуальный.

Всё дело в том, что мужчина демонстрирует всем своим видом и норовом чрезвычайно агрессивный тип эротического поведения. Правда, активность относительно женщин он проявляет исключительно в ночную смену.

Девчонки смеются, шепчутся, но по рукам никто, кроме Лики, ни разу ему не дал. Дамы снисходительно относятся к его страсти. Даже поощряют.

А чего? Мужик симпатичный, стройный, сексапильный. Ручищи как лопаты. Страстный. Как рассказывать начнёт о своих любовных похождениях, заслушаешься.

По его рассказам, женщин он имел… много-много. Как только созрел “маненько”, лет в четырнадцать, так и имел всех подряд. Даже, говорит, удирать и отмахиваться приходилось, так порой доставали. А всё потому, что страстный, сексуальный.

Подойдёт обычно к женщине незаметно, обнимет, запустит руку в огород, где тыквы растут, сожмёт сосок или сразу тискать начнёт. Другой рукой меж ног шарит…

Цех-то горячий, по периметру печи. Женщины халаты и фартуки на голое тело, как правило, надевают. Кто-то комбинацию к этому ансамблю присовокупит, иная трусики наденет, но то редко. Чаще в чём мама родила.

Доступ к телу, как правило, открыт и доступен. Главное, по роже не схлопотать.

С этим вопросом у Сашки был полный порядок. Сами девки напрашивались. А он и рад стараться. Малинник и горлинки.

Такие смелые действия, естественно, не для всех. Сначала Сашка прощупывал претенденток на предмет восприимчивости к смелым ласкам.

Новеньким он демонстрировал в первую очередь свою недюжинную физическую силу, поднимая одним движением на разделочный стол, за что не однажды попадал в неприглядную ситуацию.

Бывало, девица оказывалась шустрее его, успевает на автомате двинуть в нос, нарушая тем самым девственность его белоснежного халата.

Были случаи и серьёзнее, когда прилетало коленкой в самую чувствительную мужскую точку.

Смеялись все, хотя самому Сексуальному было не до веселья. Однако всё до поры сходило ему с рук.

Некоторые девушки любили его скабрезности, во всяком случае, не препятствовали неловким ухаживаниям.

Хоть мимолётные, но приятные ощущения, видимость сексуальной востребованности и привлекательности для мужчин.

Дома не до этого. Да и кому нужна уработавшаяся до состояния “нестояния” баба, да ещё с довеском из мальцов.

Слишком затратной выходит любовь с такими неприкаянными товарками.

Кому-кому, а им это не понаслышке известно. На своей шкуре испытали, что такое одиночество и с чем его едят.

Уже и слёзы высохли, и тропа к источнику наслаждения заросла. Пусть уж щупает, с них не убудет. Хоть так… всё развлечение. Разве не приятно вспомнить, что грудь предназначена не только затем, чтобы бюстик носить.

В эту ночь Сексуальный был в ударе, перещупал, перецеловал почти всех. Энергия из него выплёскивалась фонтаном. Шутил, ластился, лазил под подолы халатов, нисколько не стесняясь, не оказывая предпочтения никому.

Девчонки млели от восторга, как обычно, хихикали.

Для него это была любимая игра, которая кое-кому не приходилась по вкусу.

То не была ревность, скорее брезгливость. Ведь, запустив пятерню в промежность одной, он тут же лез с подобными ласками к следующей подружке. И всем без исключения признавался в любви. Такая забава.

Тонечка Кочубеева, крепкая, широкая в кости кубанская казачка, приехавшая в этот город с мужем, с которым прожила без малого десять лет, родила в браке трёх мальчишек, а теперь ищет его с судебными приставами по всей стране, тоже отведала Сашкиной нежности.

К ней он приник особенно плотно, распалив и верх, и низ.

Женщина воспылала желанием, о чём свидетельствовали стекающие по ногам соки, рубинового цвета лицо и шея в нервических пятнах.

Несколько лет прошло, как исчез её благоверный. С тех пор Тонечка ни единого разочка мужской ласки не ведала, кроме Сашкиных эротических закидонов, больше раздражающих, чем дающих разрядку.

Наступило время ужина. Сорок минут, чтобы поесть, передохнуть. Тонечка уверенно и требовательно ухватилась за Сашкину руку, махнула головой в сторону подсобки, все прочие товарки отправились обедать в раздевалку, которая одновременно была и столовой.

Женщина завела Сашку в помещение, закрыла на швабру дверь и скинула халат, оставшись неглиже.

Несмотря на свои тридцать три, женщина выглядела скульптурно: выразительная талия, грудь торчком, плоский животик, бритая промежность. Хоть сейчас размещай прелестницу на нескромный сайт знакомств.

Тонечка покачала бёдрами, подбросила в ладонях увесистые кочаны не опавших до сих пор персей и распростёрла объятия.

– Что ты там про ватрушку мою молвил, добрый молодец? Надломить мечтал, отведать грозился. Ешь, соколик. Сколько влезет кушай. Её у меня много. Сам увидишь, когда от целого куска откусишь. Сочная, духмяная. Гарантирую, узкая, плотная, как у девчонки малолетки. А главное, тебе до смерти рада будет, если понравишься. Не дрейфь, Сексуальный, коллектив в курсе, что у нас с тобой рандеву. Никто не сунется. Конкуренток не люблю. Собственница я. Ну же, чего уставился. Лакомься. Между прочим, совсем даром. Для начала приласкай. Я куни люблю. Ты как?

Сашка между тем пребывал в состоянии анабиоза. По лицу его разлилась мертвенная бледность, ноги подкашивались, взгляд остановился на… да чёрт его знает, куда он смотрел, только не на прелести сказочно сексуальной казачки.

Застыл и полинял его похотливо-пронзительный чёрный взгляд. Пропало, словно никогда не было, волшебство разудалого, наглого цыганского задора.

Тонечка ткнула ему в лицо тыквы спелых грудей, притянув за мосластый зад, и пихнула на скамью. Сексуальный плюхнулся на неё, оказавшись лицом вровень с тем местом, откуда у женщин ноги растут, и скис, упёршись носом в ту самую ватрушку, истекающую любовным соком и похотливыми ароматами, из которых самые лучшие духи готовят.

– Я, Сашок, прелюдию люблю, прежде чем отдаться, чтобы меня так завели, словно уже всё было. Эй, да ты не заснул, часом? Дай-ка проверю.

Антонина уверенно запустила руку вглубь ширинки, где анатомически должно было кое-что стоять колом. И оно нашлось, только скукоженное до состояния новорождённого сморчка, когда тот лишь начинает пробиваться на свет.

– Да ты никак обоссался, любовничек? Ватрушка на столе, смотрит на тебя преданно и верно. Хочет. Трогай, чувствуешь, как её расперло. И куда я теперь всё это добро дену, оно же прибывает, как молоко в груди кормящей матери, внутренности жжёт? Ты же меня сам звал. Скажи, касатик, как тебе больше по вкусу: когда дама на столе сидит, раскинув белы ножки, или в собачьей позиции? Я больше сидя люблю, когда раздувшийся член чуть не до горла достаёт. Эй, не молчи! Раззадорил и в кусты? Даже не думай отлынивать. Дай-ка я на него подую. Боже мой, он настоящий? Сашка, да ты меня обманул. Представляешь, я сейчас девкам-то расскажу. Сексуальный – импотент. Вот страсти-то. Ладно, не можешь по-мужицки, традиционно, удовлетворяй языком. Назвался груздем – полезай в кузов. Лижи, родимый.

Сашка сник, сдулся, исчез, моментально стал маленьким, никчёмным. На его глаза навернулись слёзы. Ещё немного, и случится истерика.

– Ладно, не плачь. Не скажу никому. Буду рассказывать о твоей сексуальной мощи. Только ко мне больше не подходи, не вздумай. Будешь должен. Вот ведь лиходей. Думала, сексуальный гигант, приготовилась летать с бабочками из живота.

Сашка склонился в благодарном порыве. Отвернулся, чтобы Антонина оделась. К лицу его постепенно начала приливать кровь…

Через месяц или около того работать на хлебозавод устроилась и его жена, технологом производства. Несколько раз за смену приходила его проверять. Разговаривала с ним на повышенных тонах, унижала при всех, видимо намеренно.

Сашка терпел и слушался. Оказалось, парень – обыкновенный подкаблучник. Или реалист, сделавший окончательный выбор в пользу комфорта и борща.

Но когда никто не видит, можно немного расслабиться. В ночную смену, например, если жена в другой смене, Сексуальный отжигал, рассказывая пикантные истории, приставал и тискал желающих.

Мечта наивной девчонки

Загораются гроздья рябин

И об этом поёт магнитолка,

Я решила купить разлюбин,

Чтоб тебя разлюбить ненадолго.

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Зинка мечтала о свадьбе: до икоты, до колик, до судорог внизу живота. Она грезила об этом днём и ночью, на работе и дома, даже в магазинной очереди её не отпускали загадочные видения, от которых становилось тепло и уютно.

Грёзы были абсолютно нереальные, обозначенные лишь контурами событий и эмоций, но до чего усложняли жизнь, в которой ничего подобного не случалось. Ну, когда же, когда?!

Свадьба. Она всё продумала до мелочей: наряды жениха и невесты, число гостей (список был заготовлен); блюда, которыми будет угощать; нашла телефон самой лучшей в городе тамады, отыскала классного фотографа, договорилась о фейерверке и многом другом, не называя даты мероприятия.

Зина видела свою точёную фигурку в тисках свадебного корсета, платье от кутюр, восхитительные туфельки и море цветов…

Ещё приобрела несколько комплектов сногсшибательного нижнего белья и крутилась в нём перед зеркалом, убеждаясь, какая же прехорошенькая.

Богиня! Даже купила свадебные кольца – себе по мерке, а жениху – среднестатистического размера – и спрятала их в потайную коробочку, где хранила деньги на чёрный день.

Не видела лишь одного – жениха. Этой детали она не придавала значения, поскольку мужиков на самом деле терпеть не могла: курят, пьют, потом воняют, матерятся…

Сказать откровенно – хотелось ей вовсе не свадьбы, а секса, этой изысканной сладости, так подробно и в деталях описанной множеством подруг.

Они рассказывали про эмоции и ощущения, которые по их уверениям иным способом получить невозможно. Обязательно нужен партнёр: мужчина, муж.

Для чего он так нужен, подруги не объясняли, в физиологический процесс не посвящали, считая это само собой разумеющимся и вовсе не важным.

Придёт время – сама всё увидит, пощупает и распробует. Главное, замуж выйти, а там… дальше только любовь и сплошной эротический позитив.

Почему-то все подружки были замужем. Некоторые повторно. Но таких, кто не попробовал сходить под венец ни разу, – таких девушек в её окружении, кроме самой Зинки, не было.

В этом и заключалось самое обидное: ну почему у всех всё есть, а ей достаётся в последнюю очередь?

Секса без свадьбы, несмотря на любовную лихорадку, поразившую до мозга костей, Зинка не признавала. Девочки сказали, что без свадьбы не стоит заводить интимные шашни – могут проблемы возникнуть.

И опять не объяснили какие. Да и мама всё время ворчит, – смотри не нагуляй, только посмей в подоле принести.

Чего Зинка должна ей принести? Ну да ладно. Поживёт – увидит. Если нужно будет – принесёт.

Время идёт, женихов нет. Да и откуда им взяться, если Зинка с работы домой, из дома на работу. Остальное время лежит на диване и мечтает. О свадьбе мечтает. Точнее, про секс этот проклятущий, без которого нет ей никакой жизни.

Скорее бы. Совсем девчонке невмоготу. Эмоции распирают, сказочные ощущения: головокружение, полёт, оцепенение – чего там ещё подружки рассказывали? А, эти самые оргазмы, сотрясающие тело до самого основания. Видно, здорово вставляют, не по-детски. Одним бы глазком взглянуть.

Зинка улеглась удобнее и представила себе сладкий до невозможности оргазм, который она съест целиком после свадьбы. Но как он выглядит? В книжках искала: слово есть, описание состояния полёта, эйфории, чего-то ещё непонятного, а на что похоже и где его искать – об этом ни слова, ни строчки.

Странные эти влюблённые. Всё у них секреты. А если не смогла влюбиться, тогда что – за всю жизнь ни единого оргазма не попробуешь?

Девчонок спрашивала, те хохочут как потерпевшие: жениха спросишь – он достанет. Или доставит. Смотря сколько желания накопить успеет, а то, бывает, всё до свадьбы раздаст. И опять со смеха угорают.

Обидно. Хоть бы намекнули, где их продают, отчего только мужикам. Индивидуалистки, эгоистки бессердечные.

Зинка не такая, когда у неё свои будут, она со всеми поделится. Может, у мамы спросить? Но ведь это про любовь, стыдно. Придётся замуж идти. Девчонки поголовно Зинке завидуют: любовь любовью, а свобода…

Спать может сколько угодно, времени личного, безотчётного, вагон. Никаких тебе обязанностей, в том числе супружеских.

Оргазмов ей, видите ли, захотелось. Да сказки всё это. Сами не знают, как те выглядят. А Зинке хорошо – притворяться не нужно, да и дуру включать незачем. Впрочем, ей и прикидываться ни к чему, само собой всё замечательно выходит.

Опять же жизнерадостная. Если не брать во внимание эту её навязчивую мечту о сексе, о котором она и знает только то, что он существует, счастливая баба.

Как заговорят о преимуществах холостой жизни, её, Зинкиной, беззаботности и смешливости, начинает плакать, что это не оптимизм и не радость, а самая настоящая истерика, тоска по неизведанным ощущениям.

Им-то что, наедятся вдоволь мужских подарков и спят, а ей, Зинке, приходится фигуру соблюдать, от лишнего кусочка торта со слезой в глазу отказываться.

У всех подружек есть заветное место, дотронувшись до которого можно подарить ей вселенную, полную гармонии и счастья. Сами рассказывали, а ей даже сказать не хотят откровенно и честно, где искать ту эрогенную зону.

Смеются над ней, мол, не ищи, дурочка, это душа, а не какой-то там примитивный орган, который нужно мять да массировать. И вообще, мужикам, что от женщин нужно: бесплатный секс по желанию заказчика, уважения к себе любимому и возможность, сколько влезет обманывать. И всё в одни ворота, когда туда входит, а обратно – можно и поспать.

Врут, наверное. Думают, наивная простушка, а у неё тонкая душевная организация и немного завышенная потребность во внимании.

Им невдомёк, что одиночество – наказание. Подружки не в счёт, они сами у своих мужиков выпрашивают оргазмы, когда те уставшие с работы приходят. С ней ни разу не поделились.

Зинка приступила со свойственным ей напором и ответственностью к поиску кандидатуры жениха: чтобы не очень руки распускал, спиртным не увлекался. Который секс свой до свадьбы не растратил, а её любил бы тихо, не отягощая претензиями.

Только где такого найти, если, кроме работы, никуда не выходит?

Подружки говорят, – на танцы иди, в кафе, в ресторан. Там тебя живо приметят. Только остерегайся – слишком много охотников задарма пользоваться женскими ласками.

– Это ещё какими?

– Эротическими, конечно.

– А это как?

– Как обычно: сначала в уши заливать будут, потом напоят и в постель.

– А заливать-то чего?

– Ну, Зинка, ты просто звезда: петь будут партизанские песни о самом главном, чтобы ты уши развесила и не заметила, как тебе ноги раздвинут.

– Вы, девки, какими-то загадками всё. Давайте подробнее. Мне же подготовиться нужно. Как уши развешивать и зачем? А ноги обязательно раздвигать? Неужели по-другому нельзя? Что-то не нравится мне жениха в кафе искать. Давайте предлагайте другой способ, чтобы ни развешивать, ни раздвигать ничего не нужно. Я ему штамп в паспорте – он всё остальное. И чтобы в культурной обстановке: лирика там, музыкальное сопровождение. Пусть целует, обнимает, только без рук.

– Это как, ногами, что ли? Зинка, ты мороженое съесть хочешь или трахаться? Определись. Если пожрать, то этим можно и дома заняться, для этого муж не нужен.

– Трахаться не хочу. Мне секс нужен, волшебный и восхитительный, чтобы голову снесло от сладострастия. И кусочек оргазма. А потом пусть проваливает. Не хватало мне всю жизнь с мужиком в одной квартире жить.

– Так не бывает.

– Почему?

– Потому что одноразовый секс – это проституция и разврат. Этим за деньги занимаются. Чтобы на жизнь заработать. Мужик большие чувства меняет исключительно на стабильные отношения, желательно на всю жизнь. Правда, до свадьбы он об этом не догадывается. Тоже думает как ты: пару месяцев секса, немного усилий, много удовольствия, борщи там и всё прочее. Но не тут-то было. Мы, бабы, тоже не дуры. Пока он свою торпеду вставляет, мы ему мозг выносим и подготавливаем к длительному счастью. От секса, особенно с оргазмами, дети родятся, между прочим. И фигура портится.

– Дети это хорошо. Я девочку хочу. Но на фига мне такое счастье, если оно одно на всю жизнь? Человек должен развиваться поступательно, постоянно. Для этого надобно везде побывать, всё увидеть и перепробовать. А тут муж. Приходишь домой – он на твоей кровати валяется. Ты себе можешь такое представить? Я – нет.

– Тогда рано тебе ещё, Зинка, замуж. Жди, когда с мужиком жить захочется.

– Ещё чего! Больно нужно. Мамка моя всю жизнь без мужика живёт и ничего – меня вот родила. Я тоже хочу так. Вроде как на курорт съездила: экскурсии там, процедуры всякие, обслуживание, комфорт, удовольствия и меню, как в ресторане.

– Ты вначале сориентируйся: секс без последствий ненормален, мужчина живую плоть хочет, а не резиновую куклу. Прикосновения там всякие, поцелуйчики, рукосуйство, домогательства. Запахи, вкусы… а главное – божественное ощущение обладания и проникновение. Любовнику важно чувствовать, что он берёт, безраздельно владеет твоим божественным телом. И вот тут закавыка. Платить за удовольствие приходится и тому и другому. Нам, девкам, беременностью, а мужики за право иметь ежедневную сексуальную тренировку добровольно хомут на шею надевают. Девушка любит мужчину, чтобы было, на что жить и с кем детей воспитывать. Если тебе только один оргазм нужен – закажи жиголо. Он всё по уму сделает, деньги получит, и никакой тебе любви, а чтобы ничего непредвиденного не вышло – покупаешь резиновое изделие номер два и надеваешь мужику на то, чем он любит.

– А чем любят-то? Откуда мне знать. И что за изделие, которое он надеть должен? Мне тоже в изделии ходить нужно? Девчонки, да вы мне голову морочите. Давайте я для начала с кем-нибудь из ваших мужей попробую, вдруг мне не понравится.

– Понравится-понравится. Ещё как. Гарантируем. За уши потом не оттащишь. Только кто же тебе свою единственную радость добровольно отдаст? Такая корова нужна самому. Мужики – снаряд индивидуального использования, вроде как именной. Если другую попробует, считай пропало – придётся имущество делить, искать нового. Слишком много проблем. За мужиками глаз да глаз нужен.

– Мрачную какую-то картину рисуете. Чего это имущество половинить, если оно твоё? Сколько же этот самый секс стоит? Я дорогой не возьму, зачем мне от кутюр. Нужно, чтобы простенько и со вкусом, как моя кофточка: милая, дешёвая и удобная. Мне какой-нибудь подешевле подойдёт. Желательно ненадолго. Должна же у него своя квартира быть.

– Так ты хочешь на его территории?

– Не путайте меня. Территория у меня своя. И имущество ни с кем делить не собираюсь. Мне бы замуж по-быстрому, всё как есть попробовать и после жить счастливо одной, как привыкла.

– Ладно, подруга, уговорила. Есть такой: с квартирой, без претензий и обязательств, но слегка придурковатый. Не очень, со стороны можно и не заметить. Зато эрекция железная. Покажет тебе небо в алмазах и жемчугах. С ним и мозги куда нужно улетят, и оргазмы хоть коллекционируй. Может сутками напролёт дарить, причём абсолютно даром. Ему без разницы, куда таран приспособить. Кстати, очень симпатичный, можно сказать, обаятельный. Ну, немного по фазе сдвинут, так это не беда. Если хочешь недорого и со вкусом получить свои три копейки – беспроигрышный вариант. От себя отрываю. Смотри только – не забудь вернуть, а то понравится и поминай, как звали. Я уговорю его свадьбу сыграть, думаю, не откажется. Договор брачный составите: хочешь – на неделю, можешь на месяц. Всё по пунктикам: чего и сколько он тебе, почём ты ему достанешься. Сами договоритесь. Если что – я этого феномена приведу. Завтра и познакомитесь. Годится?

– Не обманешь?

– Ну, ты, подруга, даёшь… Железный вариант.

На следующий день Зинка закупила ворох деликатесов, наготовила всего разного, стол украсила.

Вечером пришли. Мужичок лысенький, худосочный слегка, но жилы на руках как у штангиста и действительно симпатичный. Главное, от него пахнет хорошо – видно, парфюм дорогой использует, заграничный. Сияет как медный грош, улыбается и смотрит на неё с аппетитом, словно съесть готов, не отходя от кассы.

Сели, поужинали. Он не пьёт, даже не притронулся. Зовут Арнольд, как Шварценеггера. Ничего не говорит, только мычит, но эмоционально. Да оно и к лучшему: незачем Зинке с ним толковать, да и не о чем. Кажется, скоро исполнится её заветная мечта о любви и сексе.

Зинка со стола прибрала, торт выставила, кофе приготовила, а Арнольд мычит и на грудь её рукой показывает. Может, кофе с молоком хочет? Чёрт его знает, что мужикам может в голову взбрести.

Зинка достала пакет молока, налила ему в кофе – угощает. А он опять в грудь пальцем тычет, руками показывает, словно к себе чего тянет, и мычит. Потом себя оглаживать начал ниже пояса, глазёнками хлоп-хлоп, улыбается… ну чисто ребёночек.

Подружка уходить собралась, прощается, а Арнольд раздеваться начал.

– Это он чего удумал, мы ещё контракт не составили. Без договора сделка не состоится. Забирай его покудова. Ишь, расшалился! Завтра бумагу подпишем, как надо оформим, свадьбу назначим. За свадьбу, кстати, кто платить будет?

– Ты же сказала, что дешевле нужно и проще. У Арнольда с деньгами не густо. Он по другой части – женский угодник, жиголо. Если хочешь свадьбу – оплачиваешь сама, а то и без свадьбы можно, штамп в паспорт поставите, и все дела. А после и всё прочее.

– Какое ещё прочее? Про другое не договаривались.

– Про то и говорю. Парень всё как нужно сделает. Твоё дело – легла и дала. Дальше он сам. Тебе ни забот, ни хлопот: знай, ноги раздвигай да оргазмы в копилку складывай. Будет трахать, пока не остановишь. Но тормозить осторожно нужно, может обидеться, осерчать. С ним только лаской. Пусть мужик любимым делом занимается, ты тоже в накладе не останешься. Только не очень увлекайся. Он как автомат работает, очередями. Одиночные выстрелы не признаёт. Только кормить не забывай. Арнольд ведь сам о себе не подумает, напоминать нужно, что время обеда пришло. И мяса, мяса ему больше подкладывай. Да не скупись – он отработает. Так что, оставлять автомат или погодить?

– Ладно, пусть пока останется. Только чтобы не приставал.

– Это уже от меня не зависит. Впрочем, от него тоже. Уже заряжен. Когда выстрелит – не знаю. Жаль тебе такую игрушку отдавать, да чего только ради любимой подруги не сделаешь. От сердца отрываю.

Ушла подружка. Арнольд замычал, подошёл к Зинке, взвалил её, словно пушинку, на руки и бегом к кровати.

Зинка закричала, забилась в истерике. Жених в недоумении, но не отпускает. Повалил на постель, юбку задрал и носом между ног тычет.

Пришлось Зинке глаза закрыть и притихнуть. Вдруг правда осерчает, а подруги-то нет, перевести слова некому, не ровён час придушит слегка, чтобы не брыкалась.

Ну, девка, влетела ты по самую маковку. Короче, кто же виноват – сама напросилась. Подружка ясно и понятно сказала, что он уже заряжен, пока не настреляется, не остановишь. Придётся терпеть.

Мужичонка быстро, словно только этим всю жизнь и занимается, содрал с Зинки остатки одежды и давай её ласкать да обнимать.

Пальцы у него сильные, нежные, ловкие. Уже не мычит, стонет. Языком залез, куда бы вы думали… мамочка дорогая, что же он со мной делает, паскудник? Нет, так дело не пойдёт.

Но Арнольд оказался силён и настойчив. Проник агрессивно и нагло в девичью тайну и такое с ней сделал, уму непостижимо. Зинку затрясло…

Но захотелось ещё.

Этот охальник, как заправский гинеколог, то языком, то пальцами… изучает, что ли? И одновременно сиськи мнёт, да так ловко, что Зинка вся испариной покрылась, а соски превратились из малюсеньких прыщиков в полноценные виноградины.

Такая истома во всём теле разлилась, лихорадкой пробило, и застыла Зинуля в неожиданной для неё покорной неподвижности, испытав не только мышечную, но и эмоциональную эйфорию. Ножки раскинула, словно шпагат собралась делать, подобралась, напрягла животик, а внизу живота горит и ёкает.

Арнольд сбросил с себя одежду. Между ног вздыбилось нечто страшное и огромное.

Зинка попыталась закричать. Жених запечатал рот поцелуем, вогнал своего зверя, паразит, туда, куда Зинка и сама стеснялась порой заглядывать, да ещё принялся дырявить методом бурения.

С Зинки пот стекает градом, вся постель мокрая, а чёрт блудливый никак не останавливается. И тут случилось нечто, от чего всё тело взорвало конвульсиями.

Дальше ничего не помнила, минут десять не могла прийти в себя, дыша, словно после марафона. Сердце выпрыгивает, а внутри всё до последней клеточки дрожит и стонет. Немного больно, правда, но приятно до безумия.

Женишок лежит без сознания. Неужели скончался? От такой скачки вполне мог.

Губами потрогала то, чего вначале так испугалась: удивительно – совсем не противно, даже приятно.

Жених приоткрыл глаза, принялся за повторный сеанс. Предупреждала же подружка, очередями стреляет. Вот ведь стервец. Ладно уж, пусть балуется. Дитя, оно и есть дитя. Надо бы его про оргазмы спросить, но кто переводить будет его мычание?

Ладно, придётся самой искать. Где уж ему про такие тайны знать, когда даже девчонки толком ничего не понимают. Может, и наболтали чепухи разной. Ничего. И без них здорово. Понравилось.

Успокоился жених только под утро. Тут Зинка вспомнила, что его по часам кормить нужно. Так прямо без одежды и уселись с ним за стол.

Самое удивительное, что ничуть Зинке не стыдно, даже, если честно, хочется прелести свои продемонстрировать. Товар, так сказать, лицом предъявить, чтобы долго за тарелкой не засиживался.

У них ещё дел по горло. Девки, помнится, говорили, что нужно куда-то уши развешивать.

Арнольд одной рукой ложку в рот засовывает, другой сиську мнёт. Вот, оказывается, что ему нужно было к кофе, а она, дурёха, молока…

Наивная.

Пришлось взять на работе отпуск за свой счёт. На неделю.

Зиночка прошла сначала курс молодого бойца, потом осваивала секреты мастерства и не отказалась от курсов повышения квалификации.

Через два месяца состоялась свадьба. Зиночка вышла замуж.

За Сашу. Конечно по любви.

А Арнольд? По технике безопасности в любом помещении должен быть запасной выход. Приблизительно так Зинка рассудила.

Назло всем

Когда бы сам собой смывался грим

и пудра заготовленных прикрас,

то многое, что мы боготворим,

ужасно опечалило бы нас.

Игорь Губерман

В небольшом офисе, торгующем металлорежущими станками и комплектующими к ним, где работников всего десять человек, трудился на должности программиста Роман Вениаминович Мошников.

Мужчине было двадцать семь лет, из которых он столько же был холост.

Коллектив в организации полностью женский, включая директора. Весь офис – три комнаты: зал, где сидят все, кабинет директора, Лизы Сергеевны, и ещё один, совсем мизерный, в котором трудится главный, он же единственный бухгалтер.

Несмотря на микроскопический размер фирмы, оборот у них фантастический: контракты – миллиардные. Но это так, к слову пришлось. Не о них речь.

Роман Вениаминович, как я уже сказал, холост. Нет у него тяги к женскому полу, несмотря на наличие этого добра в коллективе, причём активного. Не просто подмигивающие или флиртующие незаметно дамы, а именно проявляющие немалый интерес к любому объекту, который можно рассматривать как претендента на роль возлюбленного.

Тщетно. Мужчина неприступен как скала.

Вежливо здоровается, откликается на нечастые просьбы объяснить или помочь, но неохотно, рассеянно. Любовь не входит в число приоритетов. То ли дело писать прикладные компьютерные программы. С гаджетами и языками программирования он на ты.

Но это в свободное от работы время. Удачный код работающей как часики программы втыкает похлеще секса.

Впрочем, о процессе любовной игры Роман не особенно хорошо осведомлён. Так… было дело. Однажды. Не впечатлило.

Соблазнов в офисе было много, раздражающих факторов и того больше, но Ромка держался, памятуя о непредсказуемом поведении женщин во время любовных церемоний.

Единственная его пассия умудрилась так напугать парня своими закидонами, что он дал зарок держаться до последнего, но не иметь дел с так называемой прекрасной половиной.

Уж лучше быть свободным и целым.

Первое время ему было очень неловко в царстве охотниц, воспринимающих его как желанную добычу.

Женщины намеренно при нём прихорашивались, оголяли коленки, поправляя колготки, и наперебой выставляли объёмные сооружения из монументальных холмов, нагло выпирающих из открытых напоказ вырезов декольте.

Не его ума это дело, но за такие шалости впору наказывать. От работы отвлекает.

Молоденькие сотрудницы старались наклониться в его присутствии, причём так, чтобы были видны трусики или стоячие холмики игривых грудей, нагло выглядывающие в оттопыренные вырезы блузок.

Реакции не следовало.

Коллектив был разочарован, раздосадован, возмущён. А ну, если мальчик голубой?

И вот, Риточка Кущина ушла в декрет, а на её место пришла совсем молодая, длинноногая, большеглазая, стройная как лань, золотокосая блондинка, Карина Литвинова.

Её выразительная улыбка и умение себя преподнести сделали своё дело – Ромка сию грацию заметил. Оценил, что было ему несвойственно, и пялился зачарованно на её силуэт, стараясь делать это незаметно. Только от женского глаза невозможно скрыть такой интерес. Женщины шептались. Неужели…

Ожидания коллектива не подтверждались почти три месяца. Но процесс явно пошёл. Ромка провожал девушку взглядом и плотоядно посматривал то и дело в её сторону.

Слюней видно не было, однако глаза блестели азартом охотника.

На новогоднем корпоративе, за неделю до праздника, Кариночке наконец удалось его залучить. Старалась она вовсю, потратив на экипировку и косметику все наличные сбережения.

Ромка слегка офигел, ошарашенный внешностью сотрудницы. Несмотря на обилие вспомогательных средств, выглядела она целомудренно. Так, впрочем, было задумано. Его внимание сосредоточилось на экзотических выпуклостях, что было заметно невооружённым взглядом.

Пришёл Роман раньше всех, делал вид, что занят ноутбуком, но как только появилась Каринка, повеселел.

Сел с ней рядом. Сам не пил, подливал, облизывая её глазами.

Танцевали они увлечённо, шептались. В конце концов, убежали. Думали, что незаметно.

Ромка не знал, как себя вести. Он и с мужчинами-то не особенно умело выстраивал переговоры, а уж с женщиной, да ещё такой.

Собственно, чего в ней такого особенного? Самая обыкновенная. Разве что облик умеет облагородить с помощью нарядов и косметических средств.

Выглядит, конечно, на все сто, а приглядись, допустим, утром, спросонья, когда только она и солнечный свет, когда нет разных фенечек и художественного макияжа…

Ещё неизвестно, какая она на самом деле, эта премиленькая, благоухающая непорочностью Карина.

Насмотрелся Ромка на разных разукрашенных косметикой милашек, когда в общежитии института жил. С утренними синяками под глазами, опухших, раздражённых и злых.

Все эти принцессы в мареве нарождающегося дня выглядели скорее фуриями, чем принцессами.

Зато, какими божественно-нежными, облачно-невесомыми, кротко-застенчивыми выходили они из здания общежития немного погодя.

За любой из них хотелось идти без оглядки, пусть только позовёт.

Не звали.

Видимо, что-то в парне всё же было такое, о чём он не догадывался, а прочие читали на его лице открытым текстом. Явно не застенчивость. Этим недугом он не страдал.

Видимо, его выдавало отсутствие блеска в глазах, отчуждённость, даже скука в процессе общения.

В его возрасте все помешаны на любви и сексе, ставя эти радости жизни не просто на первое место, выводя за рамки прочие источники наслаждения. Сексом окружающие дышали и жили.

Гиперсексуальность – этим сказано всё.

Мозг дрейфует в сторону долины чувственного блаженства, выкапывая там ямки, высевая в них зёрна будущих проблем и тревог, ожидая, однако, прибавления на пустом месте богатства.

Все мужчины мечтают о погружении во влажную среду налившихся кровью ценных по определению приборов, зачастую себе во вред. Немного погодя разводят руками: нужно, мол, было предохраняться.

Трясёт от приплывающих следом напастей всех. Но по-разному. Кому-то неожиданно выпадает сектор “приз” с первой попытки. У этих тоже всё будет и проблемы в том числе, только позднее, когда засосёт болото рутины, а вытаскивать себя за волосы станет лень.

Другие залетают в проблемную зону с ходу, наслаивая приключения и злоключения слоями, наподобие горки, с которой потом летят, кувыркаясь, изредка не до конца покалеченными.

Чаще же обдуманно, целенаправленно несутся по бездорожью, забрызгивая себя и прохожих, потихоньку превращаясь в подобие грязевого вулкана, до которого впоследствии брезгуют дотронуться. Рвутся вперёд, методом проб и ошибок приобретая печальный опыт, не разбирая пути, ломая свои и чужие судьбы, нередко разбиваясь насмерть. Зато весело и с песнями.

К финишу, однако, приходят все дружно, различаясь лишь числом и серьёзностью недугов.

Ромка ни к одной из этих категорий не относился. Он экземпляр штучный, ручной выделки. Феномен в своём роде.

Он не торопил любовь, поглядывая на потуги окружающих обеспечить себя щёлочкой поуже и кочерыжкой потолще снисходительно, почти равнодушно. Эротический спорт вызывал в нём отвращение, а к серьёзным отношениям парень был не готов.

Где-то в глубине души чувствовал, есть нечто или некто, отвечающее за счастье. Раз оно дремлет – значит, ещё время не пришло. Надо ждать.

Карина со своими лукавыми уловками налетела словно ураган “Катрина”, разворотив напрочь мысли и утверждённые на годы вперёд жизненные планы, обаяла непонятно чем.

Во всяком случае, морзянка через волнение пульса и вибрации набухшего естества что-то неприличное отстукивала, намекала на вступление в пору половой зрелости. А поскольку мужчина в той азбуке не силён, прочесть послание изнутри не в силах, то и действовать приходится по интуиции, как карта ляжет.

Смылись они с той вечеринки вприпрыжку. Переплелись потными от энергичного танца руками и крадучись, чтобы никто не увидел, вальсируя, просквозили до самого выхода.

Выбежав на улицу, смеялись. Вдвоём оказалось веселее и приятнее, чем среди озабоченных претенденток на Ромкину благосклонность, подмечающих каждое слово и движение.

Над этим они и хохотали, показывая в лицах реакцию и напрасные старания женщин, пытающихся соблазнить разгорячённого возлияниями Виктора, перебивая друг друга, изображая наперебой обеспокоенных безбрачием девчонок.

Воздух был свеж. Первый же глоток опьянил, заставляя встретиться изучающим взглядом.

А в нём…

Всё было ясно без слов. Ребята прижались головами, вдыхая волнующие кровь пары магических флюидов, обнажающих помыслы и желания.

Сердечко Романа ухнуло, провалилось в бездну пронзительных глаз, отозвавшись колокольным звоном, словно кто здоровенный врезал со всего маха по рынде, созывая народ на пожар.

Пропал мальчишечка…

Каринка, приподнявшись на одной ножке, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до его лица, закрыла глаза, свернула губки в трубочку, подставляя это сооружение для поцелуя. Это уже не сигнал, даже не намёк – прямое указание.

Ромка огляделся.

Стояли под самым фонарём, словно намеренно хотели продемонстрировать публике проснувшиеся чувства. Не зная, как приступить к делу, Роман отступил на шаг, решаясь на неведомое, но желанное действие.

Испробовал, вкусно! Почему же такого не было с той, самой первой его женщиной?

Они тогда изрядно выпили, познакомившись на студенческой вечеринке. Нашли свободный кабинет с вставленным в замочную скважину ключом, закрылись изнутри. Сразу приступили к сближению, несколько вульгарно, неумело, практически без предисловий.

Девушка тогда решительно расстегнула его ширинку всего после пары поцелуев. О чём она думала, непонятно, ведь оказалась девственницей. Процесс раздевания друг друга описать невозможно. Нечаянные партнёры, желающие острых ощущений, явно не знали, как и что нужно снимать.

Пуговицы, молнии и застёжки отлетали, прищипывали самое больное, но не желали покидать уютные, обжитые тела.

Потом, происходило это на каком-то жёстком топчане, долго пристраивались, хотя сильно спешили, нервно, довольно безрезультатно пытались совокупиться, не зная, как это правильно сделать.

Было жутко неудобно и совсем темно. Желанное располагалось совсем не там и не так, как предполагали, было скользкое, липкое и не очень приятное на ощупь. Каждый пытался выполнить свою миссию, удовлетворить личные желания, не желая и не умея действовать согласованно.

Незадачливые любовники никак не могли состыковаться, упрямо маневрируя вразнобой, мешая друг другу.

Сначала воспалённая торпеда никак не желала заходить в истекающий соками грот, выскальзывала и попадала совсем не туда. Потом у Ромки начало выскакивать из груди сердце, спёрло дыхание, заклинило и свело правое бедро.

Было стыдно и больно. Глаза заливал пот, капая на лицо подружки, вызывая тем самым её брезгливое раздражение.

Когда догадались направить в кипящее желанием и страхами жерло вулкана разбухший снаряд руками, обрадованный неожиданной удачей Ромка вогнал его чересчур энергичным движением до самого основания, вызвав тем самым непредвиденную реакцию подруги, вцепившейся от боли в его лицо ногтями.

Парень попытался вырваться, инстинктивно напрягся, усилив тем самым эрекцию, освободил руки, упав на девушку плашмя, придавив её к топчану. Подружка заорала, как раненый зверь, подтянула к подбородку колени и выстрелила Ромкино тело прочь с кушетки.

Он отлетел головой на край стола, потерял сознание, в то время как орудие любви начало стрельбу очередями.

Девушка вскочила с топчана, нащупала выключатель, зажгла свет. По ногам стекала прозрачная кровянистая жидкость, в голове стучала набатом боль и обида на партнёра, причинившего страдание.

Подружка подскочила к обидчику, принялась колошматить ногами, крича, какая он свинья, грозясь уничтожить. Лишь тогда она заметила лужицу крови, вытекающую из рассечённой раны на голове.

При виде крови девочка потеряла сознание, представив, что нечаянно убила любовника.

Нелепую случайность усугубило внезапное желание уборщицы прибраться в том самом кабинете. Техничка открыла дверь своим ключом, и её взору предстали два окровавленных трупа.

Через пять минут вульгарную картинку лицезрели чуть ли не все участники той вечеринки.

Потом были слёзы, пощёчины ни за что, от раздражения, бессилия, недовольства, обвинения и угрозы с её стороны. Затем затяжная истерика с икотой, попытка суицида. Всё было, кроме настоящих чувств.

Исключительно незрелые эмоции. Это было обыкновенное юношеское любопытство, не более того.

С Кариной он испытал очарование прикосновений, сладость поцелуя, магнетизм взаимодействия, сближающий до состояния смешения.

Внутри звучала мелодия, крутилась фраза, – очарована, околдована, с ветром в поле когда-то повенчана, вся ты словно в оковы закована, драгоценная ты моя женщина…

Ромка растворился в Каринке, потерялся, впитывая её волшебную ауру, окутывающую паутиной сладострастия, делясь с ней торжеством некого таинства, посвящения в адепты то ли религии, то ли сокровенного братства. Отныне он будет на неё молиться, посвящая открывшейся ему до донышка женщине всю свою жизнь.

Во всяком случае, теперь он уже совсем другой. Девушка изменила его внутренний мир, ощущения и мысли.

Хорошо это или плохо – не понять. Ясно одно: с ней много лучше, чем было без неё.

Поодаль фонарь высветил силуэты. Не важно, кто это мог быть, им ни с кем не хотелось встречаться.

Ребята переместились в тень, держась за руки, не переставая дарить и принимать поцелуи, сдерживая дыхание, едва различимые стоны благодарности, упиваясь блаженством совместного бытия.

Едва тени и их голоса растворились в ночи, они приступили к тому же, но уже яростно, сплетаясь языками, чмокая от удовольствия, склеиваясь телами.

А ведь это похоже на любовь: на ту, нереальную, о которой столько врут.

Может, не зря?

Восторг! Как иначе описать волшебное состояние, посетившее их?

Время украло незаметно несколько часов, насмехаясь над незрелыми чувствами, приблизив утро. Пора домой.

Ромка пошёл провожать Карину через весь город. Женщина была чрезмерно возбуждена. Она говорила, говорила, говорила. Читала стихи. Восторженно, страстно, с придыханием, словно написаны ей и про неё.

Прощание было долгим и бурным. Любовникам никак не удавалось разжать руки. Они отходили на пару шагов, соскальзывали в предвкушении разлуки ладони… не сговариваясь, задерживались на последних пальчиках, схлёстываясь опять в объятии. Снова принимались неистово чмокать, желая проникнуть языками не только в рот, куда глубже…

Они понимали, скорее, ощущали кожей обоюдное желание осуществить окончательное сближение, но сдерживались, как могли, из последних сил.

Только охи и вздохи выдавали обоюдную страсть поделиться сокровенным, поставить последнюю точку, отделяющую границу взросления от всей предыдущей жизни, которая, как ни крути, была замечательно беззаботна.

Однако с природой не поспоришь. Можно отсрочить этот шаг, но нельзя прекратить его поступательный характер. Рано или поздно каждый из нас проходит этот Рубикон, отдавая или отдаваясь.

Сегодня звёзды благоволили парочке, но отчего-то включили тормоза, не позволив свершиться важному.

Потом. Всё потом. Для этого будет много времени. Сейчас есть повод подумать: любовь ли это?

На следующее утро маленький женский коллектив встречал Ромку стоя. Дамы хлопали в ладоши, даже исполнили некую недвусмысленно скабрезную частушку.

Каринка восприняла такой экспромт стоически, передёрнув плечами, – Ромик, мы сегодня к тебе или ко мне?

Коллектив выпал в осадок, скривив в недвусмысленном негодовании изумлённые физиономии, впившись в парня испытующим взглядом.

Он покраснел, закашлялся, прошмыгнул на своё рабочее место и уткнулся в компьютер.

В воздухе повис сгусток непонятных вибраций.

– Работаем, девочки, работаем. Чем вызвана такая ажиотация? Мальчики и девочки иногда целуются. Бывает, даже трахаются. Разве это удивительно? Ну-ну! Ещё вопросы будут?

– Вопрос только один. А Роман Вениаминович в курсе?

Все дружно повернулись к Ромке. На нём лица не было. Мимические мышцы подрагивали, словно его посетил тик. Цветовая гамма кожного покрова переливалась, меняя оттенки.

Неожиданно для себя он встал, подошёл к Карине и произнёс несколько пафосно, сам не веря себе, – да, мы решили пожениться. А что? Имею право.

Теперь пришла очередь удивляться Карине. Она глотала ртом воздух, выдавая себя неловкими, отрицающими жестами. Всё же ей удалось успокоиться, собраться. Пристальный взгляд в Ромкины глаза, кто кого переглядит – он не уступил. Ну и ладно, сам виноват.

– Вы не поверите, но я согласилась. Влюбилась без памяти. Или он, или никто. Так-то!

Гордо подняв нос, она шагнула навстречу Ромке и впилась в его губы, сильно при этом укусив.

Всё происходило на глазах очевидцев, которые не могли не видеть кровь, стекающую по его губе.

Как это загадочно, как непонятно.

Однако, слово не воробей. Теперь придётся отвечать за экспромт.

Обернуть шуткой?

Как бы ни так! Решено. Такова воля рока. Пусть свершится то, что должно. Чем чёрт не шутит!

По лицу Ромка впоследствии схлопотал. Но это так, вроде штампа в паспорте. Такой жест может в дальнейшем ей пригодиться.

На самом деле Каринка была не просто довольна результатом необдуманного шага, она задыхалась от восторга.

И не потому, что Ромка её очаровал, просто пришло время опробовать семейные ценности. За исключением (пока рано), деторождения.

Свадьба была шумная, весёлая. Две сотрудницы обзавелись на ней ухажёрами, а одна попала в историю, будучи застигнутой коллективом гостей в неприглядной позе банального совокупления в собачьей, извините, позиции.

Мгновенно нашёлся шустрый малый, отснявший небольшой ролик, который тут же разошёлся в интернете, обрастая лайками. Буквально через минуты его смотрела по углам вся свадьба.

Ромка быстро привыкал к роли мужа, выполняя супружеские обязанности со стахановским упорством.

Карина притиралась со скрипом. До замужества она была королевой бала, теперь царицей, утерявшей толпу подданных.

Любовником Ромка показал себя талантливым. В этом она была довольна. Вот только часть свободы была ограничена теми самыми ценностями, которые она мечтала временно примерить.

Теперь ей приходилось отчитываться за каждый проведённый без него час, указывать маршруты движения, перечислять участников встреч. Это было невыносимо.

Готовить и стирать было не сложно. Даже к Ромкиным закидонам Каринка привыкла моментально. У неё и своих комплексов навалом.

Её бесили семейное расписание и регламент. Обходилась же она раньше без них. И была счастлива. А теперь?

Муж не препятствовал её встречам, не классифицировал приятелей, не ревновал. Он просто ждал. Приготовит, приберётся в квартире и стоит у окна, выглядывая жёнушку. Поцелует прямо в двери, разует, разденет.

Камердинер, а не любовник.

Тьфу! Лучше бы пиво пил или футбол смотрел.

Каринка придёт, а он в глаза заглядывает. Преданно, как собачка. Тяф-тяф! Так бы и заехала по эстетически правильному профилю…

Муж, мля! И ведь дёрнули его за язык. Не мог промолчать. Ну, пошутили люди, поддели слегка. Эка невидаль.

А в следующий раз подковырнут, придётся гарем заводить? Чёрт убогий. Всем девкам скажу – никогда не берите в мужья девственников. Сами гулять не будут и вам не дадут. Вроде не следит, не ревнует, не бесится… оттого ещё хуже: всё время себя виноватой чувствуешь. Бред, да и только.

Подружки смеются, – ты же от счастья млела, соками и слезьми умиления обливалась, когда о своём Ромике рассказывала. Ну-ка вспомни…

– Было, не отрицаю. Он самый лучший. Только мне одного мужика мало. Любое лакомство рано или поздно приедается, если жрать и жрать… и к дисциплине я никогда не привыкну. Мужчину хочу. Грубого, сильного, волосатого, похабного, чтобы он меня драл как последнюю… и там, и там, и везде. Понятно выражаюсь? А этот, прости господи, балет танцует. Красиво, чувственно, музыкально. Надоело.

– Поначалу нравилось. Разведись.

– Да-а! А если другой хуже будет? Семья, в принципе, не так плохо. Плюсов тоже хватает. Кое-что мне очень понравилось. И вообще… Ромка замечательный. Вот если бы… но ведь так не бывает.

– С перламутровыми пуговицами? Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича… где-то мы это слышали.

– Я так, девчонки, решила. Чтобы волки были сыты и овцы целы, нужно гульнуть, успокоить нервную систему и эту… ну, вы поняли. И дальше с мужем счастливо жить. Вот как хочу. И все довольны.

– Вот Ромка-то обрадуется, когда узнает…

Девчонки засмеялись:

– Давай мы тебе стриптизёра подгоним. Только, чур, он при нас тебя приходовать будет. Очень посмотреть хочется.

– Девки, не придуривайтесь. Вот ты ляжешь под мужика при свидетелях? Нет. Я тоже…

– Ты на что намекаешь-то, подруженька, чтобы мы тебе своих любовников в аренду сдали? Жену отдай дяде, а сам иди к… девочке по вызову?

– Насмешили! Да какие у вас любовники, смехотища одна. Вот у меня был…

– Помним-помним. Ты потом с подбитым глазом ходила и отбитой напрочь задницей, а восторгами всех нас достала.

– Зато мужик был настоящий, стоящий. Думала, насквозь проткнёт. И стайер. А Ромка спринтер, скорострел: бац-бац… и мимо. Лежи потом, майся, неудовлетворённая.

– Ладно. Найдём мы тебе плечистого, с метровым шлангом. Как просишь.

– Да я не прошу. Просто мечтаю. Не хочу с Ромкой разводиться. Он заботливый. Готовит хорошо. Меня любит.

– А ты его?

– Откуда я знаю. Мы ведь по недоразумению женились. Назло всем.