Читать книгу: «Компромисс»

Компромисс

Время плыть по медленной реке,

Говорить на странном языке,

На чужом бессмысленном наречье…

Птичье вытесняет человечье.

Изменяет суть коммуникаций,

Никаких подтекстов не касаться.

Просто так по краешку скользя,

Потому, что лишнего нельзя.

Лида Шаркунова

В маленькой комнате тепло и уютно. Здесь я и моя любимая девушка, Яна.

Сидим почти рядом: я на стуле у окна, она, свернувшись в уютной кошачьей позе, на кровати.

Читаем. Каждый своё.

Наигрались вдоволь в имитацию семейных сцен, хотя жить вместе ещё и не начинали.

Первые пробы совместных отношений и компромиссов, не вполне удачные.

Нет опыта балансирования в сложных ситуациях.

Кооперация – всегда сложный процесс, особенно когда жизнь только начинается.

Притомились оба от эмоционального и физического марафона, от желания непременно доказать свою правоту, от скачкообразных нервных импульсов, запускающих цепь противоречивых реакций, вызывающих столь же насыщенный ответный ход партнёра.

Да уж, повеселились наславу.

Теперь чувственно перевариваем произошедшее, пытаясь уравновесить вихревые процессы мыслительной деятельности, насытившие кровь концентрированным рассолом гормонов стресса.

Я читаю книжку Рафаэлло Джованьоли о Спартаке, но, если честно, больше делаю вид, что занимаюсь чтением.

Яна шелестит подшивкой журнала " Юность " за прошлый год.

Кажется, тоже притворяется, просчитывает ходы.

Она не сдастся ни за что. Это точно.

Читать мы любим оба, только сейчас не это главное.

Внешне мы спокойны, хотя совсем недавно в этой комнате бушевали небывалые страсти, родившиеся, как обычно бывает, из ничего.

Причина, конечно, была. Не повод даже, а так – мимолётное раздражение по поводу необоснованных действий.

Не надо бы обращать на него столь пристальное внимание, но дело уже сделано.

Увы, жизнь не даёт шанса переигрывать случившиеся ошибочно эпизоды. Срыв в штопор уже произошёл.

Теперь сидим, обтекаем, прилежно показываем друг другу каждый своё праведное “фи”, накручиваем эмоции раздражения, репетируем в уме сцены мести и лидирующее место в будущих интимных отношениях.

Догадываюсь, но точно не знаю, что на самом деле творится в этой миленькой головке, обрамлённой слегка завивающимися пушистыми волосиками.

Судя по блуждающему хмурому взгляду и конвульсивным подергиваниям мимических мышц лица, процесс осмысления происходит бурно. Фантазии, похоже, зашкаливают.

Наверняка сейчас придумывает для меня жестокую казнь.

В любом случае я побеждён, повержен, достоин наказания, казни. Долго выдерживать противостояние не в моих привычках.

Каждый украдкой поглядывает на реакцию партнёра. Впрочем, взрывоопасное напряжение уже спало.

Очень, если честно, хочется примирения, продолжения любви. Я даже готов принести извинения, хотя виноватым себя не считаю.

Однако ритуал примирения не терпит отступлений от предписанных правил. Необходимо во что бы то ни стало сохранять традиции, иначе для чего было так заводиться.

Мы старательно делаем вид, что не замечаем ничего, кроме печатного текста, хотя нет нам до него никакого дела.

А было всё так: Яна, наконец, перевезла ко мне свои вещи. Решили пожить вместе, чтобы притереться, опробовать способность и желание осваивать совместный быт.

На работу ей только в понедельник, а сегодня четверг.

После бурной интимной ночи (не виделись перед этим две недели), я ушёл, зацеловав подружку до посинения, на работу.

Яна, не посоветовавшись со мной, решила устроить любовное гнёздышко на свой вкус, чтобы сходу обозначить в нём лидирующую роль.

Начала прибираться по-своему, определять каждому предмету раз и навсегда установленное лично ей место. Наверно так поступают все женщины – метят территорию, подчёркивая личную роль в каждом бытовом процессе.

Хоть и не особенно любит моя девочка домашние хлопоты, на сей раз подошла к процессу обновления интерьера творчески, с воодушевлением – всё до последней соринки перевернула вверх дном.

Внешне это было похоже на тщательную ревизию прежней жизни.

Благо комната, вместе с кухонной половиной, метров семнадцать, не больше.

Сначала Яна свалила все мои вещи в огромную кучу посреди комнаты, затем начала перетасовывать с места на место, анализируя истинную ценность каждой составляющей моего образа жизни, истинную необходимость находиться каждому предмету в ограниченном пространстве будущего государства с женским населением.

Старалась вовсю, пока не добилась желаемого эффекта.

Дело потихоньку двигалось, вещи обретали временный, промежуточный вид на жительство.

Оставались мелкие детали интерьера, коробки с документами и очень личные вещи.

На этом этапе дизайнерской деятельности у Лизы проснулось любопытство.

Девочка решительно открыла коробку с уже прочитанными мной письмами, начала, как бы нехотя перебирать.

Настороженная подозрительность между тем успела пустить в её головке нежные корешки, питая нездоровый девичий интерес.

Это от родителей. Так, Андрей Торгашов, друг по техникуму, понятно. Редакция газеты… этих писем много. Зачем их хранить? Дружинина Татьяна. Ого, это интересно! Нужно глянуть, хоть одним глазком.

Колебалась Яна не особенно долго, огляделась украдкой и открыла первый конвертик.

В нём о студенческой жизни, перспективы остаться работать на конезаводе в Ленинградском Пушкине и стихи. Много стихов. Все до одного про любовь.

Про любовь страстную, счастливую, несчастную. Разную.

Открывает следующий конверт – то же самое.

И в следующем.

И в том.

Застучало, забилось, негодующее, начавшее что-то порочное подозревать девичье сердечко.

По шее и щекам её разлился пожаром огонь негодования.

– Предатель, донжуан, изменник, с кем я жить собралась, семью строить… ну, уж, нет!

В одном из конвертов нашла фотографию. Татьяне её в художественной студии сделали. Очень удачный портрет.

Вендетта состоялась незамедлительно. Яна грубо приколотила снимок на стенку огромным строительным гвоздём.

Пока прибивала, грохнула со всего размаха по пальцу. Разозлилась, накручивая эмоции ревности, превращая их в прямую агрессию, схватила большой кухонный нож и давай кромсать изображение.

Успела, невзначай, порезаться.

Слёзы, истерика, театральное заламывание рук. Короче, весь ассортимент ритуальных действий обманутой в любви и верности юной женщины.

Потом начала мои личные вещи топтать и уродовать. Для начала обсыпала их мукой. Сверху водички для пущего эффекта плеснула. Перемешала, взбила, размазала по всему полу…

Выла, вытирая лицо и волосы руками в тесте, вываливая комом избыточные эмоции на разыгравшиеся на пустом месте чувства.

Представляю, как её колбасило, если мою комнату она превратила в полигон для хранения твёрдых бытовых отходов.

Прихожу на обед, а милая сидит на полу в позе убитой горем жены погибшего в неравном бою бойца. Взлохмаченная, безучастная, с глазами, собранными в кучу в районе переносицы; в настолько непотребном, театрально-постановочном виде, что я её не сразу признал.

Ни глаз, ни рожи не видно под слоем грязного липкого теста.

Глядя со стороны можно подумать, что это чьи-то мозги по всей комнате растеклись.

Устроилась прямо перед грязной кучей на полу с расставленными в стороны руками и ногами, с письмом в руке.

Кругом следы извращённого насилия над моим личным имуществом.

Я присвистнул, хоть и не силён в этом искусстве.

Лихо моя девочка с интерьером расправилась.

Надо было не на продавца – на дизайнера учиться.

Яна молча, с белым обескровленным лицом, протягивает безвольным жестом конверт.

Гляжу на него, ничего не понимаю.

– Ну, Таня Дружинина. Есть такая замечательная девочка, подружка моя. Я и фотографию могу показать.

Яна указывает безвольным движением руки на истерзанное изображение.

Теперь жарко стало мне, – это что за новость, какое вообще она имеет право лезть в интимные закрома, хотя, если по совести, между нами уже не осталось потаённых мест и неизведанных глубин, но всё же. Письма – это сокровенное, это как в личные записи залезть, в тайные действия и мысли, которые никого не должны касаться.

Мы, не сговариваясь, дали друг другу право на использование личных тайников в качестве мест общего пользования. Всё так. Покровы с щекотливых событий жизни сорваны и тайн больше не осталось. Но это касается, лишь пределов телесных, и тех эпизодов из прошлого, которые в дальнейшем способны повлиять на общую судьбу.

Должно же, даже в семье, у каждого быть неприкосновенное личное пространство.

Или не должно! Что-то я совсем запутался. Разве любовь даёт право копаться в сугубо личном пространстве!

Нужно этот вопрос решить, раз и навсегда, чтобы больше к нему не возвращаться. Есть общее, доступное, а есть личное, неприкосновенное. Одно с другим путать нельзя. И точка!

По-другому я не согласен.

И потом, как можно меня ревновать к Татьяне. Это же обыкновенная дружба, тихий можно сказать поэтический роман в стихах, чужих, между прочим, стихах.

Не мы их писали. Страдали и переживали тоже не мы. Мы только примеряем на себя чужие страсти и пережитые ими эмоции, впитываем выпестованный, обретённый другими людьми чувственный багаж. В этом и заключается процесс чтения, особенно романтической лирики.

Рассуждаем, думаем о вещах и явлениях, находим в книжках подтверждение собственным мыслям.

Пропускаем через чувствительную сферу, мечтаем, фантазируем.

Позднее нам кажется, что это уже наши рассуждения, и выводы тоже, хотя внутренний диалог происходит под влиянием все той же внешней информации.

Стихи в конверте – обмен чужими переживаниями, не более того.

Я и теперь хочу общаться с этой замечательной девочкой. Чего в том криминального? Не пойму.

Обхожу, ступая, как по минному полю, свои владения, прикидываю размер разрушений и последствия катастрофы.

На первый взгляд непоправимый кошмар. Испорчено всё… всё-всё!

Немного остыв, понимаю, что на самом деле это ерунда, неприятный эпизод, не более того.

Не пустяк сам факт агрессивного вторжения на сугубо личную территорию.

Мы ещё не семья, только учимся жить и чувствовать совместно. Очень здорово любить, влюбляться, верить, грезить, переживать, радоваться, мечтать и планировать жизнь вдвоём, ещё приятнее иметь под рукой постоянного, надёжного интимного партнёра, не говоря уже про регулярный секс без тормозов. Всё это замечательно. Но ведь я не передавал себя в бессрочное пользование, даже не сдал в аренду, лишь неуверенно и робко открываю в себе желание дарить и отдавать. Но не всё.

Это совсем не значит, что меня можно лечить шоком и болью, как умалишённого, обыскивать тайком, отнимать всё что угодно, когда захочется. Я – это я, и принадлежу исключительно себе.

Короче, мне всё это не просто не нравится, я в бешенстве.

Машинально замечаю ещё более грубое вмешательство в личную жизнь – нарушение самого интимного пространства. На раз и навсегда отведённом месте нет статуэтки, подаренной мне некогда мамой. Тогда я грезил, как всякий мальчишка, собакой. Эта фигурка была мне дорога до невменяемости.

Поворачиваюсь к Яне, – где мой талисман! Я тебя предупреждал, это моя любимая личная вещь. Не потерплю с ней, да и с собой, подобных вольностей. Живо верни статуэтку на то место, к которому она привыкла. Далее – прежде чем производить здесь перестройку, ты должна была уведомить об этом меня. Ладно, это мелочи, неважно. Кто позволил тебе лезть в мою личную переписку, почему ты присвоила себе право распоряжаться мной и моим прошлым!

Ты видела даты на конвертах? Последнее письмо пришло тогда, когда мы ещё не познакомились. Кстати, я его даже не вскрыл. По-моему это исчёрпывающее объяснение. Сейчас я уйду, вступать с тобой в перепалку стану, просто сделаю вид, что меня здесь не было. Когда приду – всё будет в полном порядке. Мои личные вещи должны находиться на прежних местах. Всё остальное решим потом, если ты способна правильно оценить обстановку. Я умею договариваться. И прощать тоже умею. Приду в шесть вечера.

Подхожу к Яне, беру её вымазанное в тесте лицо в ладони, целую в губы, в глаза, машу, как ни в чём не бывал рукой и ухожу…

Иду в столовую, где по устоявшейся привычке поварихи долго промывают мой восприимчивый мозг едким эротическим юмором.

Но кушать-то хочется, потому терплю.

Честно говоря, я в панике. Даже не представляю, куда и зачем, а главное, к какому раскладу приду домой вечером, однако жду этого часа с огромным нетерпением. Даже решаюсь съездить в посёлок и привезти букетик купленных в магазине цветов.

Цветы не очень презентабельные, где в северных краях весной взять другие.

Бутылка шампанского тоже пригодится.

Надеюсь всё же на благополучный исход нашего поединка.

Я уже совсем не злюсь на любимую, больше стыжу себя.

Похоже, совместные отношения болезненно переходят в новую, совсем незнакомую стадию общения. Это напоминает слишком резкий поворот, когда только что всё было нормально, но машина вдруг предельно накренилась, скрипят напряжённо тормоза, колёса скользят по шоссе юзом, сжигая резину, а заодно нервы водителя.

Чем заканчиваются такие экстремальные ситуации зависит только от реакции и выдержки водителя.

Какой водитель я – пока не знаю. Сейчас приду домой и выясню – вписался ли в этот немыслимый поворот. Жизнь неспособна награждать, наказывать, принимать решения, диктовать условия – она нейтральна по отношению к нашему выбору и нашим поступкам. Выводы мы делаем сами. После казним или милуем, иногда мучаемся от принятого поспешно, чересчур эмоционально, решения, но отступать поздно.

Жизнь лишь ухмыльнётся слегка, что не помешает впоследствии вновь наступить на те же грабли, а после страдать от подобных переживаний.

Захожу домой, как ни в чем не бывало.

Подхожу к Яне, протягиваю цветы, шампанское, чмокаю в щёчку и в носик, снимаю верхнюю одежду…

Всё как обычно.

Она наливает в вазочку воду, расправляет букет, шампанское прячет в стол, ставит передо мной тарелку макарон с яичницей и нарезанный треугольниками хлеб.

Отмечаю этот факт как знак особого внимания. Прежде Яна не нарезала хлеб фигурно. Это уже хорошо.

Сама за стол не садится. Стоит рядом, изображая прислугу, или реализует иные цели, которые пока непонятны.

Ладно, так, значит так.

Я быстро ем, она тут же подхватывает посуду, суёт в таз для мойки.

Окидываю местность изучающим взглядом.

Почти всё на своих местах, исключая мизерные перестройки.

Статуэтка на своём пьедестале. Всё прочее, на что было указано – тоже.

Замечательно!

Бельё отстирано, висит на верёвке над печкой.

Яна категорично молчит, намеренно прямо держа спину, гордо задрав кверху носик, моет посуду, затем аккуратно протирает мою обувь мокрой тряпкой, картинно отвешивает поклон, как в фильмах о старой Руси, чуть не до пола. И садится на кровать в чувственную позу с подшивкой всё того же журнала, которая, по задумке исполнительницы должна указывать на воспитанность, послушание, и лёгкую интимную грусть.

На самом деле это жёсткий протест, серьёзное предупреждение о возможности вооружённого конфликта, некая угроза, или начало реализации разработанного плана глобального примирения.

Нужно быть осторожнее. Борьба с женщинами всегда похожа на игру краплёными картами.

Хочется улыбнуться во весь рот, расцеловать мою замечательную куколку, но не след нарушать правила игры.

Беру книгу, сажусь к окну, закидываю ногу за ногу, как это обычно делают герои экранизаций чеховских романов.

В обычной жизни просто обязаны присутствовать элементы искусства, иначе нас съест с потрохами обыденность. Даже скандал должен происходить красиво, пускай и с издержками любительского актёрства.

В душе все мы лицедеи.

Кто из нас не мечтал стать театральным кумиром, или хотя бы цирковым артистом? А сколько раз мы представляли себя знаменитыми певцами, поэтами, спортсменами? Обязательно узнаваемыми, талантливыми, известными.

В мечтах у нас обычно получается всё как нужно. На скромную судьбу мы категорически не согласны.

Сейчас мы с Яной играем тихий семейный спектакль под названием “Штиль после бури”.

В любом лицедействе должна быть завязка, конфликт, драма, плавно переходящая в фарс…

Конечно, по сценарию необходима и развязка, лучше оптимистичная, позитивная.

Эта долгожданная часть, к сожалению, затягивается. Похоже, сценаристы мы никудышные.

Понятно, что никто кроме нас двоих смотреть эту пьесу не станет. Кому интересны милые семейные дрязги, рождённые на пустом месте, когда каждый давно уже всё понял, но повиниться в этом – значит проиграть. В этом и состоит самая главная проблема интимного общежития.

Но пришло время делиться победой. Участник, одержавший викторию в межличностном конфликте, может автоматически оказаться в проигрыше, а это совсем другая, никому не интересная и ненужная пьеса. Для неё ещё не написан сценарий.

Нужно уметь делиться личным пространством, учиться быть гибким, не бояться уступать, предлагать компромисс, устраивающий всех, договариваться, если есть желание жить семьёй.

Сидим с Яной в мёртвенной тишине, не решаясь нарушить хрупкое равновесие. Слышно лишь шуршание перевёртываемых непонятно зачем страниц, лёгкие шмыганья носами, вздохи, да мерный звук часового механизма.

Кто начнёт?

Похоже, девочка решила упорствовать до конца. Ладно.

– Яночка, любимая моя девочка, ты всё молчишь и молчишь, а я так соскучился по твоему милому голосу. Улыбнись, радость моя. Может, нам пойти, прогуляться? А давай к будущим молодожёнам сходим. Ты в курсе, что мы у них свидетелями на свадьбе будем? А то давай махнём шампанского да в постельку. Разве ты не хочешь этого?

Яна засопела сильнее, но мимика лица слегка оттаяла, стала подвижной, Лёд отчуждения и обиды вот-вот тронется. Осталось лишь слегка подогреть ситуацию, чтобы растопить колючие льдинки в её изумрудных глазах.

Встаю, подхожу к ней, обнимаю, целую в голову. Какой удивительный запах! Новые духи или моё воображение?

Как мне нравится вдыхать этот божественный аромат. Сегодня моя девочка особенно прелестна.

– Да, а сам на меня кричал!

Яна складывает замком руки на груди, надувает губки, подтягивает животик, выпячивает самую удивительную в мире грудь, старается стать заметнее и значительней.

– Знаешь, как я обиделась! Меня ещё никто так не оскорблял. Подумаешь, брюки в муке. Сама и отстирала. Завтра поглажу – хоть на свадьбу одевай. Между прочим, у меня на неё идти не в чем. Мне туфельки надо купить на вот таком каблучке, – пальчиками показывает сантиметра три-четыре, – платье… светло-зелёное, прозрачное, с коротким рукавчиком… нижнее белье в цвет, брошку. Стрекозу, или бабочку. Тоже зелёную.

– Где же мы столько денег возьмем, мой ангел, мы весь заработок проедаем. Остаются крохи.

– Значит, я должна, по-твоему, идти на свадьбу к Раечке в телогрейке и валенках! Значит, никуда не пойдём. И вообще… ты что, не намерен мириться!

– Разве мы ссорились, золотко? Просто решали вопрос – как дальше жить. Даже не думал, что ты такая обидчивая. Ладно – что-нибудь придумаем. Хотя, обещать всё же не буду.

Какое счастье вернуться после хорошего спектакля домой переполненным позитивными эмоциями от увиденного и пережитого, встретить там родственную душу. Просто немыслимое наслаждение получаешь, прижимаясь к любимой, лежащей рядом в костюме первобытной Евы.

Какое счастье ощутить всю прелесть прикосновений, запахов, чувств.

Ты ещё не совсем остыл от событий минувших, а уже окунулся в водоворот новых, которые нарастают лавиной и вот-вот сорвутся с горной вершины, поглотив тебя под своей толщей.

Насколько же приятны ласки после нечаянной размолвки, когда через объятия и поцелуи приносишь немые извинения, стараясь не только ублажить партнёра, но отдать себя целиком, раствориться в нём, чувствуя внутри и снаружи необъятную, просто огромную радость единения.

Каждое прикосновение становится безголосой репликой, поэтической строкой, нежным посланием, в котором закодированы потайные и зримые страсти, коих не можешь передать словами, поскольку не остыл ещё окончательно от мнимой обиды, которую нечаянно или намеренно нанёс.

В такую минуту не особенно важно, кто прав, кто виноват – необходимо нежно общаться, используя любовный танец вместо пикировки словами.

– Я люблю тебя!

– И я тебя люблю!

Наверно это и не ты говоришь вовсе, а тот концентрированный расплав гормонов, что незримо носится по кровеносной системе, стоит только прикоснуться к любимой, который дирижирует нашими чувствами, заставляя стонать, выгибаться, погружаться в таинственные глубины.

В такие сладкие минуты нас посещают ангелы, которым служебными обязанностями предписано ведать отправлением на Землю новой жизни.

Мы испытываем невыразимый экстаз от соприкосновения плоти и очень интимных соков, призванных усиливать многократно острые ощущения, пока не накроет всё пространство вокруг волшебный оргазм.

Это финал. Влюбленные уже простили друг друга. Лишь потные тела, распростёртые на мокрых простынях, да прерывистое дыхание, напоминают нам о том, где мы только что были.

Теперь необходимо отдохнуть. Вот она какая, эта самая любовь. Нет для компромисса преград, пока находимся под её наркотической властью, определяющей наше поведение, да и всю последующую жизнь на годы вперед.

– Любимая!

– Любимый!

Спустя минуты мы безмятежно засыпаем в полном изнеможении, исполненные чувством неземного блаженства под мерный звук лёгкого дыхания и урчание в животе, приклеенные намертво липкими телами, связанные в тугой узел будущих отношений.

Просыпаясь, мы всё ещё испытываем трепетную благодарность за подаренную любовь, готовые делиться и отдавать взамен этой неземной благодати.

Наверно и правда, если ты говоришь, что сходишь с ума от любви – так оно и есть.

Только не спеши никому признаваться в этом. Позже узнаешь, что и от любви есть лекарство.

Правда, пока, до поры, оно тебе не поможет, да и не нужно выздоравливать раньше срока, становясь равнодушным эгоистом – как все.

Иногда болезнь краше здоровья. Подумайте об этом.

– Я тебя очень люблю, – говорит, не очень-то веря себе Яна, – очень, очень, очень!!! Ты у меня самый лучший.

– А ты у меня. Я тоже тебя обожаю. Очень, очень!

Мы опять бросаемся в водоворот страстей, забывая про день, про служебные обязанности, которые уже ожидают нас, про всё на свете.

Я впервые в жизни опаздываю на работу. Интересно, что слышали соседи, проходя мимо нашей утлой двери, пока мы задыхались от страсти?

Должно бы быть стыдно, но мы начинаем хохотать в один голос, словно живём не в старом доме с никуда не годной звукоизоляцией, а в отдельном, частном.

Нам сейчас всё равно.

Пускай слушают, говорят, сплетничают – всё это мелочи жизни.

Важна для нас только любовь. И мы, барахтающиеся беспомощно в её бурном потоке.

А проблемы – они непременно будут. Просто надо учиться решать их сразу, не откладывая на потом, не зарывать в глубины своего эго, чтобы не было соблазна холить и лелеять обиду и ненависть, накручивать эмоции, которые рано или поздно способны разрушить фундамент любых отношений до самого основания.

Про послушную женщину и тихую гавань

Закрой глаза и слушай тишину:

В ней больше звука, чем в концертном зале.

Закат. Стекает капля по окну.

Часы твои натикались, и встали.

Вера Сергеевна Бутко

Помотало Серёгу по белу свету. Чего только не насмотрелся в дальних краях. Везде побывал, всего помаленьку познал-отведал – сладкого и порочного, горького и волнующего, соблазнительного, желанного, омерзительного, даже жуткого.

Свободу и самостоятельность он ценил пуще самой жизни. Любовью не однажды поступался, безжалостно извлекая коварные  осколки необъяснимо обволакивающего влечения из израненного настойчивой женской нежностью сердца, чтобы вдохнуть ещё один глоток свежего воздуха свободы где-то там, на пыльных тропинках далёких дорог, хотя знал наверняка – впрок не надышишься.

Одиночество очарованный новыми впечатлениями странник переносил довольно легко. Обеспеченное постоянство, напротив, переживал мучительно, испытывал на одном месте тревогу и беспомощность.

Наверно была у него изначально мечта-идея, желанная цель необъятной величины. Точно была, только вспомнить о ней после стольких дорог, событий и разнообразных впечатлений было непросто, да и нужно ли, когда столько всего произошло, что даже память не справляется с этим многообразием.

Сколько раз случалось с Серёгой такое, когда рассказывая в случайной компании очередную историю, вдруг понимал, что никак может вспомнить, в его жизни это было, или от кого-то слышал. Всё перемешалось в его многострадальной голове – эмоции, воспоминания, чувства.

Ни к чему Серёга давно не привязывался, ничего абсолютно не ценил, разве что видавшую виды гитару, особенный, изготовленный за дорогую копейку по фигуре заказной рюкзак, да дневник в кожаном переплёте, который хранил воспоминания, которые необходимо забыть.

Потрёпанные страницы помнили самое-самое, отчего болезненно щемило в грудине и появлялось желание немедленно, прямо сейчас, раз и навсегда завершить земной путь.

Он и сейчас не знал, куда держит курс, ведь его нигде не ждали, да и вряд ли кто вспомнит. Главное – двигаться, твёрдо ступать ногами там, где находишься в данную минуту времени, и ничего не задумывать наперёд, что тоже бывает тем ещё испытанием. Упрямое сознание вновь и вновь против воли создаёт галлюцинации, строит планы, от которых чаще всего бывает лихо, потому что нет, и не может быть в его судьбе определённости, в которой он задыхается. Свобода и только свобода.

Абсурдно-навязчивые мысли то и дело беспорядочно копошились в голове, создавали непрекращающийся раздражающий фон. Нужно постоянно, каждый день, что-то есть, где-то бросить на ночлег бренное тело, кого-то, без разницы кого, время от времени обнять и поцеловать, чтобы не забыть, что всё ещё мужчина, что ничто человеческое тебе не чуждо.

Иногда приходится поступаться жизненными принципами, когда земные соблазны одолевают так настойчиво, что становится тошно. В такие минуты на зазевавшуюся психику наступают абсурдные мысли, предлагающие альтернативу неприкаянной жизни, по принципу бродячих артистов, у которых нет родины, нет мечты, “Мы по всей земле кочуем, на погоду не глядим. Где придётся заночуем, что придётся поедим” в виде осёдлой жизни с удобной женщиной, которая не будет ничего требовать, а когда будет нужно по той или иной причине – отпустит, не рассуждая, без слёз и истерик.

Серёга не был избалован ничем – ни любовью, ни едой, ни комфортом. Чтобы почувствовать себя счастливым, ему достаточно самой малости, если не искать смысла жизни, не погружаться в глубинные рассуждения, не философствовать зазря. Тайна жизни непознаваема, это необходимо сознавать на уровне древнейших инстинктов, которые диктуют направление движения, но никуда не торопят. Жизненная энергия должна течь спонтанно, следуя за душой и её порывами, которые изменчивы как погода на берегу океана.

Про фортуну и фатум он знал много, почти всё: азартные игры с судьбой – занятие для безумцев и полных идиотов. Для того чтобы везло всегда и во всём, надо быть незаметным и никогда не жаловаться на судьбу.

Знал Серёга эти невесть какие сложные правила, знал, что отступление от них чревато драматическими последствиями. Но каждый раз загорался новой идеей, чтобы хотя бы в конце жизни достичь просветления, понять, для чего ему нужна свобода, что неизменно приводило к очередной катастрофе, или ввергало в звенящую пустоту полного одиночества, когда даже поговорить, и то было не с кем.

Вот и теперь Серёга бежал, то ли от себя, то ли от неизбежности, не задумываясь, зачем и куда. Бессознательное вело по знакомому маршруту, туда, где всё началось – к отчему дому, от которого остался лишь адрес.

Родители давно переселились на погост, больше никого у него не было, кроме одного человечка, который ему обязан самой жизнью.

Жениться Серёга не успел, но точно знал – у него есть дочь. Фотография девочки, удивительным образом разыскавшая его в тайге на плато Путорана, была вложена в заветный дневник в переплёте из кожи кабарги – малюсенького сибирского оленя.

Зачем он оставил эту совершенно бесполезную реликвию, память о собственном предательстве, которое в конечном итоге и изменило всю его жизнь? Рука дрогнула, не смог выбросить. А возможно намеренно приберёг, на случай, если жизнь всё-таки заставит на склоне лет к кому-нибудь прислониться.

Люди сентиментальны, разжалобить их совсем не трудно. Разве посмеет его дочь, если сумеет он доказать своё с ней родство, отказать беспомощному родителю в последнем приюте. Сколько раз за жизнь пользовался он безнаказанно людской добротой, считая способность вызывать безотчётное доверие едва ли не талантом.

Зовут эту девочку Юлька. Забавная такая: с тонюсенькими косичками, озорным взглядом и конопатым носом пуговкой. Теперь ей должно быть… приблизительно шестнадцать. Взрослая совсем. Интересно, как она выглядит. Впрочем – какая разница: он никогда не видел её. Дочь, скорее всего ничего не знает о его существовании. Кому придёт в голову рассказать ребёнку всю правду о том, кто таким циничным образом поучаствовал в её судьбе.

Пусть так и останется. Нечего бередить старые раны. Достаточно незаживающих шрамов, что хранятся в окаянном дневнике. Там столько всего – не отмолить.

Серёга с трудом протиснулся в центр вагона, думал, что придётся в толкотне дышать спёртым воздухом, но ему повезло – через несколько остановок освободилась добрая половина вагона. Успел сесть у окна.

Знакомый пейзаж навевал тоску. Непрошеные воспоминания давили на психику. Да, он так и не отыскал совокупности смыслов, не познал сокровенных тайн, не набрался мудрости, хотя старательно заглядывал во все щели скрытого от большинства людей существования пилигримов, к клану которых относил себя.

Вопросов и претензий к судьбе накопил целый ворох, а ответов – ни одного.

Чтобы отвлечься от назойливых переживаний, необходимы новые впечатления. Там, за окном, Серёга знал каждую кочку. Значит, нужно направить внимание на обыденные события, от которых отвык в вечных скитаниях.

Он начал пытливо изучать лица и поведение попутчиков. Каждый персонаж, вон их сколько, все разные, это отдельная судьба. У всех она разная. Многих из них можно разгадать по одежде, по взгляду, по манере держаться. А ведь и здесь, среди осёдлого населения, которое просто обязано быть счастливым, тоже практически нет людей, способных искренне улыбаться.

Переводя взор от одного пассажира к другому, Серёга наткнулся взглядом на девчонку, сидящую в соседнем купе, напротив, в компании таких же, как она, молодых людей. Судя по дате в календаре, скорее всего это были выпускники школы, или уже абитуриенты.

Пять девчонок и один мальчуган, бездарно тренькающий на гитарных струнах что-то романтическое, сентиментально сопливое. Он бы сыграл куда чувственнее. Эх, сколько девчонок и молодых женщин были очарованы его голосом, скольких он после дружеских посиделок умело утешал. Увы, приласкать, посочувствовать, чтобы добиться желаемого, и действительно совершить по-настоящему добрый поступок, не одно и то же. Кто знает, сколько ещё оставил Серёга после сеансов поглаживания несчастных девчонок, которым пришлось принимать очень непростое решение – рожать или делать аборт.

Хорошо, что он про эти случаи ровным счётом ничего не знает. А то, о чём неизвестно, можно считать несуществующим. А ведь были среди девчонок и женщин такие, с кем можно связать судьбу, кто мог вылечить его раненую, скорее даже неизлечимо больную душу. И ведь сигналила интуиция, сколько раз сигналила – присмотрись, эта женщина – твоя судьба.

Не прислушался. Если с каждой, кто под тебя лёг да ноги раздвинул, судьбой делиться – себе ничего не останется.

Ни одна, увы, не задела душевных струн настолько, чтобы возникло желание раствориться, забыть обо всём. Если чувства мешают свободе, значит это не любовь, а так. Плюнь и разотри.

Серёга поморщился. Зачем врать! Случалось, и не раз, когда рвать приходилось по живому, с кровью.

Дурак! Может и жизнь сложилась бы иначе, если бы сумел поверить в любовь.

Мальчишка вполголоса исполнял чувственную балладу, впечатлённые слушательницы млели от восторга, сопереживая вместе с исполнителем.

– Я несла свою беду по весеннему по льду. Подломился лёд, душа оборвалася, – сбиваясь с ритма, вдохновлял подружек на слёзы юнец.

Серёгу нервировали огрехи игры и примитивность вокала, это была его стихия, в которой он чувствовал себя как рыба в воде. Скиталец и не заметил своей жестикуляции, как мимикой и узнаваемыми движениями пальцев исправлял технику игры самодеятельного исполнителя.

Осознал своё вмешательство в чужое творчество оттого, что встретился взглядом с той, которую несколько минут назад так внимательно разглядывал, даже кое-какие литературные подробности относительно её персоны успел сочинить.

Девчонка была, если честно, так себе – ничего особенного, если бы не лучистые глаза, полные искренних эмоций и озорного, особенного какого-то, щенячьего восторга.

Она выглядела ослепительной, яркой в своём простеньком платьице, несмотря на отсутствие того, что теперь считается красотой. Понятно, что основное достоинство юных дев – молодость и свежесть, но было что-то ещё: необъяснимое, таинственное, что заставило выделить её из толпы.

– Хороша Маша… да не наша, – невольно подумал Серёга и немедленно смутился, хотя никогда не был застенчив, – э-э-эх, где мои семнадцать лет!

Наверно его мысли бегущей строкой читались на лице, иначе, отчего девушка так душевно на него посмотрела, улыбнулась, да как… просто песня.

Внутри зазвучали давно забытые романтические аккорды, что-то приятно заныло в области солнечного сплетения.

– Вот шалунья. Зря она так, первому встречному душу открывает. Обманут ведь, да и я непрочь обмануть! Такая непосредственная, такая искренняя, почти родная. Вот бы в такую на самом деле влюбиться. На всю оставшуюся жизнь

Он тоже улыбнулся, в ответ.

Девушка заметила, зарделась, смущённо закрыла ладонями рот.

Серёга обернулся в поисках того, кому могла предназначаться настолько эмоциональная реакция, но никого достойного внимания не обнаружил. Значит, ему улыбается.

– Лет семнадцать. Как моей дочери, – подумал он мельком, но тело отреагировало совсем не так, не по-отечески, иначе, по-взрослому.

Внимание шалуньи разбудили у Серёги весьма противоречивые эмоции, нечто ностальгическое, до жути желанное, и одновременно бесстыдное, настолько, что кровь мгновенно прилила вниз живота, туда, где дремало до этого момента мужское эго.

Серёга вдруг вспомнил слово любовь.

– Чудак на букву М. Она же ещё ребёнок!

Согласовать мысли и действия никак не получилось. Он ещё и ещё раз улыбнулся в ответ, подмигнул, послал шуточный, как ему казалось, а на самом деле провокационный воздушный поцелуй.

Девчонка изобразила удивление, жестом задала вопрос, – мне?

С этого момента пропал бесследно гул людского присутствия, гитарные переливы, мерный перестук колёс.

Безмолвный диалог продолжился.

Серёга забылся, впал в удивительно гармоничное состояние, в котором ничто, даже возраст, не имело значения. Так ведут себя глухари на весеннем току: поют и красуются в попытке понравиться самой лучшей, самой распрекрасной курочке.

Так и ехал, провалившись в изумлённо счастливое состояние, которое изменило до неузнаваемости мир вокруг.

Такого восторга Серёга не испытывал с тех удивительных дней, когда ему, выздоравливающему после ужасной травмы, призналась в любви молоденькая медсестричка, вчерашняя школьница, которой он пел по ночам чувственные баллады. Кстати, “Беду” тоже исполнял не однажды. А уж что она вытворяла в ответ! Вот бы с кем надо было остаться. Теперь уже поздно каяться.

Сбежал, и от неё тоже сбежал, дурак! Испугался непредвиденных последствий. Она ведь ему полностью доверилась, а чем это чревато, он, опытный сердцеед, знал не понаслышке.

Если когда-нибудь ещё случится подобное…

Случится ли… а если это оно и есть, если эта милая девочка и есть судьба… разве так не бывает!

Какие изящные у неё ладони, как восхитительно девочка сложена, как юна, привлекательна, мила!

Сердце вело себя несколько странно для мужчины, у которого невест было больше, чем пальцев на руках и ногах. Оно трепетало, переполняя невесомостью, как в парной после купания в проруби при скрипучем морозе, когда и дым, и свет от костра направляются прямиком в зенит, к создателю.

Сладкая истома манила незавершённостью. Всё прочее не так сложно додумать, просчитать: песен не хватит, чтобы выразить милой девочке всё то, что он чувствует здесь и сейчас. На руках будет носить. Да что там… всё к её ногам, всё-всё-всё. Даже свободу.

Несколько бесконечных минут Серёгу безбожно корёжило, словно косяк дури выкурил, даже сильнее. Перед глазами пронеслись цветные картинки счастливого до безобразия будущего.

Житейский опыт поможет не делать ошибок. Он так будет любить… так… чертям станет тошно. Каждая тварь завидовать будет!

Девчонка наивно улыбалась. Кто знает, о чём она мечтала, о чём думала.

Серёга бредил, представляя  в ускоренной динамике сцены безоблачного счастья: уже переживал и момент интимной близости, и первый поцелуй, даже признание в любви.

Ещё несколько минут и сердце не выдержало бы такого давления.

Вот и его остановка.

– Чёрт, чёрт, чёрт, – вопило всё его существо, вынужденно поставленное перед непосильным выбором.

Заскрипели колёсные пары, дёрнулся остановленный торможением состав, ёкнуло и упало что-то очень важное внутри.

Серёга засуетился, схватил гитару, торопливо пристроил на спину рюкзак. Отводя в сторону взгляд, начал спешно пробираться сквозь толпу пассажиров к выходу.

Не посмотреть в её сторону не было сил. Сдался.

Девочка привстала, сделала попытку последовать за ним.

Серёга неуверенным жестом остановил её эмоциональный порыв.

– А я… как же я, – кричал девичий взгляд, на глазах которой наворачивались слёзы, – ведь я тебе поверила!

Мужчина опять, в который уже раз, сбегал в самый ответственный момент. Может, ничего серьёзного и не случилось бы, может это иллюзия больного воображения, но ведь он даже не попробовал.

Выбравшись на перрон, Серёга чувствовал себя так, словно только что избежал удара лезвием ножа, ощущение, которое известно ему не понаслышке: внутренности противно  дрожали, подкашивались ноги, по лицу стекал холодный пот.

– Неужели это я, – недоумевал незадачливый донжуан, – ишь ты, колбасит-то как, словно в самый первый раз! Пригрезилось что-то! Ничего, Серёга, ничего, прорвёмся. Вот Юльку отыщу, предъявлю на неё отцовские права, найду себе тихую послушную женщину, обустрою уютную гавань. Заживём! На работу устроюсь. А жить, жить-то где! Без бабы надёжной и верной никуда. Надо было пичугу эту приголубить. Глядишь и… она ведь сама…

Электричка тронулась. Мимо проплывало окно, сквозь которое на него с недоумением смотрела девушка, которой померещилось, будто встретила судьбу.

– Ну и дура! Какого беса улыбаться первому встречному. Вот и Жанка, тоже дура. Сами соблазняют, на рожон лезут, подставляются, а мы, мужики, переживай потом, расхлёбывай последствия их мерзких пороков. У-у-у, змеюки! Просил я её рожать, осчастливила прям! Найду родительские могилы, поклонюсь и обратно в тайгу подамся, от греха подальше. Таймень да медведь любви спрашивать не будут.

Танец живота

застыло время как желе на блюде

в ладонях мира тают наши сны

но пенье птиц когда-то  нас разбудит,

услышим мы дыхание весны.

сшивает солнце утреннее небо

сшивает ветром, золотым лучом

подарит нам любовь, немного хлеба

чуть-чуть вина, уютный тёплый дом.

Валерия Грановская (Абрикосовый рай)

До долгожданного события – свадебного торжества, оставалось два дня.

Друзья уговорили Виталика устроить мальчишник: традиция, мол, такая, обряд прощания с холостой жизнью.

– Переход неформальных романтических отношений в официальный  семейный статус изменит всё в твоей жизни, буквально всё, дружище, – убеждал его Ромка, – того, что было, что ты мог, что пока можешь себе позволить, больше не будет. Брак свяжет тебя по рукам и ногам. Пикнуть не посмеешь, даже если захочешь. Обидно, да! Присвоение очередного звания и повышение в социальной иерархии необходимо обмыть, зафиксировать в долгосрочной памяти чем-нибудь запоминающимся – примечательным, до одурения эффектным.

– Плакать что ли сообща будем?

– Скорее иронизировать, смеяться, дурында! К прощанию со свободой нужно относиться с юмором, но не забывать, что это предельно серьёзный шаг. Возможно – трагический, – Ромка изобразил грусть-печаль-тоску и хлопнул по плечу, – решайся, другой возможности насладиться полной свободой в твоей жизни больше не будет.

Виталий долго отнекивался, но пойти против друзей не посмел. Согласился.

Поначалу действительно было весело. Потом, когда хмель слегка ударил в голову, кому-то пришла в голову оригинальная мысль. Точнее, мероприятие было плановым, но до поры шикарный подарок жениху держали в тайне – опасались, что сюрприз ему может не понравиться.

Янку, свидетельницу, подружку невесты, попросили исполнить относительно невинный танец живота.

Девчонка старалась, хотя сразу предупредила, – так как вы хотите – не умею.

– как сумеешь. Главное – огонька побольше. И живота… с титьками. Жених с друганами прощается.

Яна была тайно влюблена в жениха. Многие незамужние подружки юных невест считают, что ценный приз достался не той невесте, что эта свадьба – чистое недоразумение, что они более достойны счастья, доставшегося не им.

А жених был реально хорош собой. С какой стороны ни глянь – орёл!

Янка постаралась удивить Виталика, всё, что смогла, все соблазнительные девичьи прелести выставила напоказ.

Посмотреть действительно было на что: фигурка у Янки шикарная.

В глубине души она всё ещё надеялась, что Виталик может передумать.

Мальчишки засмотрелись на соблазнительную экспозицию, на увлекательную подачу в чувственном танце изящества и грации, хотя ни того, ни другого в непристойном любительском представлении на самом деле не было.

Но интрига и недвусмысленный намёк на отсутствие цензуры были. Ещё какие!

Увлекал разгорячённых алкогольным допингом отроков не примитивный танец сам по себе, нет. Куда соблазнительнее выглядела трепетно прыгающая практически полностью обнажённая грудь.

Пусть аппетитные аргументы у танцовщицы были малюсенькие, не крупнее антоновского яблочка, но упругие, сметано белые, с алыми бусинками на вершинах соблазнительных холмиков, которые всем зрителям разом захотелось съесть. Ну, хотя бы лизнуть. А изящный подтянутый животик, указывающий похотливое направление от пупочка строго вниз, в долину грёз, таящуюся в трусиках буквально из верёвочек, половозрелых недорослей и вовсе привёл в восторг.

Алкоголь коварен. Он способен нарисовать в воображении картинку гораздо привлекательнее, чем выглядит оригинальная модель.

Янке только-только девятнадцать исполнилось: в самом соку девчонка. Еле уговорили принять участие в озорном представлении. А каков аншлаг!

У нас ведь, у мужиков, как – мечтаем о большой и чистой любви, о гармонии и совершенстве, о благословенном слиянии душ навсегда, но в состоянии поиска возвышенного, идеального, непременно смотрим на филейную и грудинную часть выразительной девичьей фактуры каждой потенциальной претендентки на роль принцессы.

Смотреть было на что. Яночка и в одежде прелесть, а в танце живота превзошла себя.

Гоготать, подзуживать танцовщицу не останавливаться на достигнутом, было дозволено всем, касаться сокровенного экспоната – только жениху.

Это была просто жеребячья забава, смеха ради.  Увлекательная, надо сказать, но совсем не безобидная потеха. Не знаю, о чём думал и мечтал в ту минуту Виталий, но сюрприз пришёлся ему по вкусу. Он и сам не ожидал от себя настолько неудержимого пробуждения похоти.

Честно говоря, не раз и не два до этого момента жених заворожено смотрел на недоступный, но зовущий греховными соблазнами холмистый рельеф гибкой Яночкиной фигурки, но опосредованно, абстрактно, без детализации и нескромных грёз.

У него была Юлечка – самая-самая прекрасная девушка во Вселенной, более реальный и желанный, к тому же осязаемый и доступный в интимном спектре приз, нежели подружка невесты.

В молодости все мы готовы к умеренным компромиссам, тем более, когда уверены на все сто, что никто не догадается, никто не узнает. Опять же алкоголь. Всем известно, что он возбуждающе действует на разгорячённую фантазию, к тому же надёжно блокирует нравственные тормоза.

А тут – только руку протяни, и пряный десерт с толикой перчика в твоих руках.

Ох уж эти шаловливые руки! Куда их деть, когда на тебя смотрят спелые яблочки и кричат, – сорви!

Кому хочешь, крышу снесёт от греховного безрассудства, поданного в нужное время в нужном месте.

Вот и Виталик дрожащими руками, как казалось ему – хохмы ради, прикоснулся к налитым спелым нектаром аппетитным магическим амулетам, просто дотронулся и… и тронулся умом.

Обжёгся невзначай, но понял, что страсть позволяет научиться летать до того как будет получена лицензия на действия определённого характера относительно девичьих тайн.

Жених понимал, что узкая тропа над обрывом – не место для экспериментов, но такая возможность выпадает один раз. Один!

Виталик развернул Янку к себе, полностью оголил грудь, которая так ласково вместилась в дрожащую ладонь, и впился в её алые губы совсем не смешным поцелуем.

Гогот и свист волшебным образом стихли. Дружки на цыпочках удалились в соседнюю комнату. Так было задумано. Последняя вольность перед принятием клятвы верности, коли сам не оплошает, была спланирована, но не обязательна.

По неподтверждённым слухам Яночка была непорочна. Солировать в качестве коварной соблазнительницы согласилась с единственной целью, в которой не призналась бы даже под пыткой – развернуть течение событий вспять.

Свадьба, как вы уже поняли, не состоялась. Точнее, её перенесли на осень, но в ином составе действующих лиц и исполнителей.

Счастливая невеста на этом мероприятии держалась довольно скромно, машинально оглаживая округлившийся от неловких Виталькиных поцелуев животик, начинённый новой жизнью в пылу танцевальных упражнений за пару дней до его так и несостоявшейся свадьбы.

Выглядела Яночка счастливой, разве что не веселилась как все, не пила и не ела – запахи и вкусы чего бы то ни было несли в себе опасность испортить праздник: её мутило.

Виталик, напротив, смотрел на происходящее безучастно, словно его это торжество никаким боком не касалось.

Удивительно было то, что подружкой невесты была Юля – та самая девочка, которой судьбой несколько месяцев назад в супруги предназначался сегодняшний жених, а дружкой – Игорь Постников, юноша, который не безуспешно ухаживал за Яночкой, по совместительству самый близкий друг Виталика.

Непонятно, какими стимулами руководствовались участники сего драматического повествования, но следующую свадьбу играли через год, слегка поменявшись ролями: супруги Виталик и Яна засвидетельствовали добровольное вступление четы Постниковых в законный брак.

Возможно, Юля мечтала изобретательно и жёстко отомстить. Точно не знаю.

Торжество было знатное, с истинно купеческим размахом: живая музыка, грациозные танцовщицы в бикини, немыслимо красочный с визуальными и акустическими эффектами фейерверк, популярный ведущий, торт ручной работы, размером со стиральную машинку, халдеи в ливреях, море цветов и украшений, Эверест подарков.

В разгар вечеринки неожиданно занедужила и удалилась привести себя в порядок невеста.

Дабы не бросать в разгар веселья гостей, жених взял на себя всю меру ответственности за ход празднества.

Никто не обратил внимания на то, что Виталик о чём-то увлечённо шептался пару минут назад с невестой, которая только что обрела статус супруги, что оба вели себя несколько странно.

Парочка незаметно юркнула в такси, стоящее за углом ресторана и была такова. Видно им было о чём поговорить, в чём объясниться.

Свадьба явилась катализатором, ускорившим неминуемую потребность выяснить, наконец, отношения, которая долго разогревалась, а теперь достигла точки кипения.

История, как известно, повторяется дважды – сначала как трагедия, потом в виде фарса.

Озорства и легкомыслия в разыгравшемся на свадебном торжестве спектакле было предостаточно, комические эффекты с эротическим подтекстом тамада выдавал в эфир пачками и тачками. Гости развлекались по-взрослому, искренне радуясь за новобрачных.

Пропажа героев санта-барбары местного разлива обнаружилась позднее. Причём, инцидент от большинства гостей удалось-таки скрыть.

Игорь напился в хлам, – прикольно, – бормотал он в алкогольном бреду, – лихо Юлька меня подставила. Янка, давай отомстим этим чудикам. Нет! Как хочешь. У меня идея: выйду в поле, швырну кирпич, на кого упадёт – на той и женюсь. Я же о первой брачной ночи мечтал, о медовом месяце. Планы на сорок лет вперёд строил. Нахрена так-то! Друг называется.

Постников подал заявление на развод на следующий же день.

Одно неловкое движение, точнее не очень скромный Яночкин танец нарушил природное равновесие: ведь любовь нам даётся свыше как награда, точнее, как аванс, что все звёзды сойдутся в одной точке. Её невозможно притянуть за уши, когда, увы, несовместимы души.

Возможно, некоторые браки действительно свершаются на небесах.

Всё вернулось на круги своя. Яночка угодила в собственноручно изготовленную западню, только ей было гораздо больнее: она успела привыкнуть к незрелым плодам эгоистичной победы. Ведь до этого печального для неё дня Виталик честно исполнял супружеский долг, иногда шептал на ушко слова любви.

Казалось бы – живи, радуйся. Так нет! Угораздило же её назначить дружкой Юльку, разлучницу.

Новую свадьбу играть не стали: довольно в их жизни было неправильных праздников. А семья у Виталия Маркелова и Юлии Постниковой (в назидание мужу за танец живота она оставила фамилию обманутого супруга) получилась настоящая, крепкая.

Вот только горьковатое послевкусие – всё дело в нём: нет-нет да всплывает в памяти неприглядная история семейного цирка.

Прочитать бы эту занимательную новеллу тем, кто задумал заполучить счастье, отнимая его у других. Стоит ли начинать? Кстати про Яну: дочку мамочка вскоре подарила отцу. Официально отказалась от материнства как от мешающей жить полноценно обузы.

Ошибочка, мол, вышла, не справилась с управлением!

Замуж  Яна больше не вышла – надломилось что-то внутри, перебродило. Ещё более мешал целый набор невыполнимых претензий к номинальным женихам.

Жизнь свою она наполнила до краёв карабканьем в неприкаянном одиночестве по скрипучей карьерной лестнице.  Несколько попыток быть рядом с кем-то случались, но неудачные: характер, сами понимаете, не получается назвать миролюбивым и милым.

А Игорь женился спустя три месяца на однокласснице, которая, как оказалось, все очи по нему выплакала.

И вновь ирония судьбы: свидетелями на их свадьбе были Виталий и Юля.

– Мы теперь с тобой родственники, Юлька, как ни крути, – прикольнулся Игорь, – кому ещё я могу доверить такую ответственную миссию, мадам Постникова, как не тебе! А Виталька… сволочь, конечно, но теперь он в долгу у меня до последнего вздоха – с моей, паразит такой, бывшей почти женой спит. Непорядок, пусть мучается, ирод!

Это он так – не со зла. Игорь – мужчина добродушный, отходчивый. Было дело: повздорила Юля как-то с Виталькой и выдала в сердцах, – не забывай, что я не Маркелова – Постникова. Второй женой к нему пойду! Думаешь, откажется!

Обиделся муж, хотел Янкой припугнуть, но Юлька эту глупость упредила, – вместе с бывшей невестой будешь танец живота до последнего часа исполнять. Ну что, звонить Игорьку?

Соглашусь – не дело это, манипулировать тем, чего ни забыть, ни изменить невозможно. Но что поделать, если терпкое послевкусие то и дело о себе напоминает, если зудят, чешутся очень непростые эмоции.

У Юльки аргумент железобетонный – им же, супостатом, подтверждённая непорочность по всем фронтам до начала отношений.  Поцелуи с Игорем когда-то давно, в другой жизни, не в счёт. Это была не более чем детская шалость, ещё вернее – целомудренное любопытство.

А у Витальки основательное свидетельство реальной измены – маленькая Алина от предательницы Янки, которую Юля удочерила, и больше года неоформленного супружества, фактически прелюбодеяния, на стороне.

Пусть теперь доказывает, что не бегемот и не слон. Тут ведь как в анекдоте, когда кролик носорога предупреждает, что в саванне слонов отстреливают, а тот аргументирует тем, что не слон, – так они сначала отстреливают, а потом проверяют.

Но это так, для острастки. Обычно Юлька шутит иначе, – влюбилась я в него, и стало ясно – хочу с ним долго жить. И счастливо. И часто.

А потом песенку поёт, – а что очки товарищу разбили – так, то портвейном усугубили.

Ладно, пусть шутит. Беременным как детишкам малым –  потакать нужно.

Одно тревожно: а если Юлька каждый год по ребёнку рожать наладится! Кстати, сестра её, Ирина, два раза уже по двойне принесла. Наследственность.

Я счастлив, я всё помню!

Голос твой звучит порывом,

То насмешливо и звонко,

То волшебным переливом,

Будто детский смех ребёнка.

А когда опустишь очи,

Близость сердца сердцем чуя,

Я готов во мраке ночи

Умереть от поцелуя…

Александр Блок

Неосознанная взаимная симпатия мгновенно погрузила и мужчину, и женщину в непривычное состояние умиротворения. Это была странная, непривычная удовлетворённость жизнью, даже тем, что ещё совсем недавно бесило и раздражало.

Только что сознание было наполнено до краёв бурлящим водопадом проблем и невзгод, как у всех в это непростое, быстротекущее время, и вдруг привычное течение остановилось, стало похожим на спокойное море ранним солнечным утром в полный штиль, как во время проведения медитации – полное расслабление, никаких отвлекающих мыслей.

Только она и он. Он и она. Без тягостного состояния вины и каких либо сомнений.

Так бескорыстно, с полной самоотдачей, дружат в детстве.

Оба не поняли, как это с ними произошло.

Они учились на курсах повышения квалификации. Группу повезли на какой-то объект, где была внедрена опытная система научной организации труда. Обычная рутинная экскурсия, ничего интересного. Но она была щедро оплачена заказчиком, потому считалась обязательной.

Хотя группа занималась вместе уже несколько дней, никто никого толком не знал.

Все курсанты – люди взрослые, серьёзные многие на руководящих должностях. Приехали все с определёнными намерениями, не до общения.

По большому счёту каждому из них нужен был только диплом. Предприниматели нового толка хотят от каждого работника получить полную отдачу и готовы за это платить.

Их пытались научить работать рационально, продуманно, хотя было видно невооружённым взглядом, что организаторы сами не знают как.

Ринат случайно, мимолётом взглянул на слегка смущённую Анну, которая неловко пыталась сойти с автобуса, подобрав длинное платье, но запуталась в нём.

Мужчина ненадолго задержал на ней взгляд, в результате чего внутри у него щёлкнул загадочный тумблер, резко переключивший ход мыслей, которые сосредоточились вдруг на случайной попутчице.

Ринат улыбнулся было с ехидцей, но моментально спрятал выражение сарказма и машинально подал ей руку, только и всего. Анна посмотрела на него так, словно он совершил нечто из ряда вон выходящее.

Благодарность разливалась на бледном лице яркой краской растерянной неловкости.

Несмотря на образование, профессию и должность, женщина была довольно робкой в общении со случайными людьми, тем более с мужчинами.

Анне никто никогда не подавал руку. В их семье это не было принято.

Маленькая изящная ладошка ловко, практически невесомо легла в крепкую руку Рината.

Обычное для него дело – подать даме руку, но внутренний цензор неожиданно сказал “ой!” и тоже заставил смутиться, вот что было странно.

В этот летний июньский день стояла аномальная жара. Люди изнывали от зноя.

Автобус был современный, комфортабельный, с кондиционером, но, несмотря на это все пассажиры выглядели утомлёнными.

Женская ладонь оказалась сухой, прохладной, отчего у Рината появилось знакомое приятное ощущение, всплывающее из далёкого детства, словно прикоснулся лбом к холодной глади окна.

Отчего-то ему вспомнилась мама, её счастливая улыбка, когда она прижимала Рината к себе и целовала в веснушчатый нос.

Ринату нестерпимо захотелось дотронуться до этой прохлады губами, чего он и сделал. Деликатно, галантно, застенчиво, но вполне решительно.

Анна вспыхнула. В её взгляде на секунду проявилось привычное раздражение и испарилось, принеся вдруг небывалую лёгкость.

Так случается от неожиданной похвалы или в ожидании чуда.

Секунду назад у неё было ужасное настроение, усугубляемое зноем, этой глупой, никому в принципе не нужной поездкой, в то время, когда дома накопилась как минимум сотня неразрешимых проблем, требующих её участия.

У дочери выпускные экзамены, а ей приходится заниматься бессмысленными нудными делами в угоду начальству. Отвертеться от участия в обучении не удалось.

Ринат виновато улыбнулся, однако её руку не отпустил, нежно накрыв второй ладонью.

Назвал своё имя, внимательно, слишком заинтересованно вглядываясь в её распахнутые от неожиданности тёмно-серые глаза.

Показалось, что он проникает в мозг и ведёт неспешный молчаливый диалог. Женщина с интересом приняла в нём участие, помогая себе при этом лёгкими, почти незаметными мимическими движениями, отвечающими на незаданные вопросы.

Так случилось, что они моментально обо всём договорились, не сказав друг другу ни слова. По крайней мере, её робость исчезла бесследно.

Женщина безропотно доверилась незнакомому мужчине, почувствовав некое облегчение.

Ринат позволил Анне быть слабой и беззащитной, ни о чём при этом не беспокоиться.

Дома она привыкла быть самостоятельной и сильной.

Её муж – хороший в принципе, образованный человек, но живёт обособленно, не вникая в общие бытовые проблемы. После свадьбы он передал Анне бразды правления, точнее не позволил загрузить себя какого либо рода обязанностями и бытовой ответственностью.

Какое-то время её всё устраивало. Чувства были свежими, нерастраченными. Любви или того, что она под ней подразумевала, хватало на всё, даже на то, чтобы поддерживать неустойчивое равновесие в семье.

Немного позднее пришло осознание ошибочности брака, но было поздно. В её чреве шевелился плод.

Егор жил сам по себе. Его ничего, кроме друзей и работы не интересовало. Зато с Анны он педантично требовал исполнения многочисленных семейных ритуалов и обязательных, им же установленных правил совместного проживания.

Чувство одиночества проникало в неё постепенно, заменяя всё живое на некие непонятые до конца суррогаты.

Женщину давно тяготил брак, но она ужасно боялась себе в этом признаться.

Рядом с Ринатом тягостные мысли как бы улетучились. Анна чувствовала лёгкое биение пульса в чужой ладони и небольшое головокружение.

Стало интересно – что же будет дальше.

А он интересный, этот Ринат. Или Ренат. Как правильно, она не расслышала.

Странно, Анна не чувствовала неловкости по отношению к постороннему мужчине, ведущему её за руку. Напротив, захотелось раскрыться, даже немного пожаловаться.

Слишком долго копится в ней внутреннее напряжение, выворачивая душу наизнанку.

Возможно, это замечательный повод скинуть с себя невыносимый груз неразрешимых проблем.

Захотелось вдруг рассказать ему всё, свалить негодование и сомнения в необходимости супружеских отношений на выносливые мужские плечи.

Анна улыбнулась, но как-то неестественно, хмуро, слишком печально.

Ринат вёл себя настолько естественно, так запросто держал её руку, что она разрешила оказывать странные для замужней женщины знаки внимания, даже получала некое удовольствие от нечаянной близости.

Рука у мужчины была приятная, тёплая.

Казалось, в неё, в эту руку, перетекают, растворяются в ней, все её невзгоды, наполняя совсем незнакомыми, но очень приятными ощущениями.

Может она всё это выдумала!

Проблемы, у кого их теперь нет? Никогда прежде ей не приходилось флиртовать, знакомиться с мужчинами вне производственной деятельности. Анна и сейчас ничего подобного не хотела.

Интрига складывалась сама собой, словно бы без её участия.

Было приятно наблюдать, как галантный кавалер колдует над ней, наполняя приятной на вкус жизненной энергией, желанием подчиняться, позволять ему делать маленькие глупости.

До больших безрассудных поступков она ещё не дозрела. Просто захотелось отвлечься от рутины, испытать новизну эмоций, встряхнуться. Почему нет?

Пусть Ринат продолжит свой чувственный иллюзион. Ведь это всего лишь игра.

Пусть его внимание немного отвлечёт от забот и хлопот, которые осточертели, если честно. Чуточку отстраниться от суетливой неприглядной реальности необходимо. Кто бы мог подумать, что симпатичная ухоженная женщина так несчастна.

Она запросто произнесла вслух своё имя, хотя сначала хотела назваться иначе.

Ринат опять трепетно приложился губами к её руке, томно закрыв глаза, и эмоционально вздохнул.

– Вы прелесть, Аннушка.

Так и сказал, Аннушка, обворожительным вибрирующим голосом.

– Разрешите вас сопровождать в этой поездке. Будем делиться впечатлениями. Эта учёба такая скучная. У меня создаётся впечатление, что организаторы всех нас без исключения считают промокашками. Мы ведь не такие, правда?

– Так и есть. Я сама обдумывала похожую мысль. Заплатить за этот курс такие огромные деньги… немыслимое транжирство. Впрочем, хозяевам бизнесов видней. Они хотят быть в тренде. Моя задача привезти генеральному директору диплом, только и всего. Своих идей вагон и маленькая тележка. Зачем ему эти шарлатаны с их фейковыми курсами, непонятно?

Тем для разговора оказалось немыслимо много.

Ринат легко поддерживал любое обсуждение, с теплотой, довольно смешно рассказывал о своей семье.

Само собой вышло, что рук они до окончания экскурсии так и не разняли.

Понятно, что это была хитрость, но Анна сделала вид, что увлеклась, что не заметила.

Оказывается, она ужасно соскучилась по тактильным ощущениям, которых была лишена несколько лет подряд.

Обедали в ресторане, что тоже добавило мимолётным отношениям романтики, хотя домашнюю кухню Анюта любила больше.

Подавали дежурные комплексные блюда, но прохлада, приглушённый полумрак, тихая романтическая музыка, близость приятного мужчины достали из запасников души давно забытые эмоции нечаянной радости.

– Потанцуем, – предложил кавалер и повёл, не дожидаясь ответа.

Сопротивляться не было ни желания, ни сил.

Мужчина двигался невесомо, мягко, ловко, приятно держал Анну за талию, основательно бороздя пристальным взглядом бездонные просторы её заинтересованных, слегка испуганных непредсказуемостью исхода свидания глаз.

– Вы замужем, но несчастны и одиноки.

– Ну что вы, просто эмоциональная усталость, отрыв от семьи, печаль, скверное настроение.

– Не нужно себя обманывать, милая Аннушка. Одиночество вдвоём гораздо страшнее и опаснее полного уединения, поверьте. Предлагаю сегодня забыть все сложности и волнения реального мира. За нашей гостиницей парк. Любите аттракционы? Наверно забыли, что это такое. Приглашаю испытать себя на предмет страха. Соглашайтесь. Будем взлетать и падать.

Ринат веселился как ребёнок, зажигая настроением и энтузиазмом.

Анна потихоньку растеряла остатки осторожности, даже забыла думать, что уединённый вечер, проведённый с чужим мужчиной – это в некоторой мере прелюбодеяние, неверность, если не предательство, желание поступать вопреки предписанным правилам.

Ей было изумительно хорошо. А изменять она вовсе не думала.

Интимное продолжение всё же случилось.

Естественно, легко, даже по большому счёту целомудренно, если так можно описать преступную с точки зрения супружеской верности интимную встречу.

Не было впечатляющих эмоций, резких движений, разбросанных по номеру одежд, резвых скачек.

Мужчина и женщина неспешно, внимательно рассматривали друг друга, пробовали на вкус поцелуями, прикосновениями, ласками.

Затем нежно соединились, внимательно следя за реакциями партнёра.

Анна увлеклась нешуточно, впервые в жизни испытывая настоящее наслаждение от интимного слияния.

Рината, казалось, совсем не интересовали собственные ощущения. Он был полностью сосредоточен на партнёрше, ловил и угадывал её мимолётные желания, следил за выражением лица, был предельно ласков и нежен.

То, что она испытала, было потрясающим, поистине божественным.

Чудо, настоящий множественный оргазм, долго сотрясающий, практически до полного изнеможения её непривычное к таким излияниям восторга тело, был для неё неожиданным сюрпризом.

Анна не стала останавливать мужчину даже тогда, когда зазвучали финальные аккорды. Правда она ничем не рисковала, потому, что давно надёжно предохранялась. Муж не желал иметь второго ребёнка.

Три дня и четыре ночи пролетели, как один час.

Утром Ринат будил Анну поцелуями. На её тумбочке всегда стояли букеты свежесрезанных цветов. Тут же доставляли горячий завтрак из гостиничного кафе.

Удивительно, но она не просила Рината отворачиваться, когда разгорячённая и нагая выныривала из постели. Напротив, было ужасно приятно, что он похотливо разглядывает тугое ещё тело, восхищённо качает головой и намеренно громко причмокивает, демонстрируя так восхищение.

Даже если это не любовь, всё произошедшее – прекрасная волшебная сказка.

Однако ни одна занимательная новелла не длится бесконечно долго. Пришло и им время расставаться. Курсы закончены, получены никому не нужные дипломы. Даже импровизированный выпускной вечер завершился.

Ринат стоял на коленях, обхватив Анну вокруг туловища двумя руками.

Голова, прижатая её ладонями, покоилась на самом интимном для любой женщине месте – на животе.

В такой позе парочка находилась довольно долго.

Закрытые глаза и умиротворённые лица со следами счастья свидетельствовали о том, что им предельно хорошо, но одновременно плохо, оттого, что близится час расставания.

Оба не молоды. Анне недавно исполнилось сорок лет. Поздно что-то менять в устоявшейся жизни, пусть она и несовершенна.

Угрызений совести нет совсем. Вместо них умиротворённость и спокойная блаженная невесомость.

О таком счастье можно только сладостно грезить.

Жаль, что мечты сбываются слишком поздно, когда уже нет сил и возможности принять их реализацию в оригинальном виде.

Слишком много слоёв жизни нанесены один на другой, превратившись в единое целое, чтобы суметь безболезненно от какого либо из них избавиться.

Пусть уж всё остается, как есть.

Не нужно ковырять полузажившие раны, заставляя себя страдать вновь и вновь.

Во всяком случае, так решила Анна.

Счастливые люди отношений не выясняют. Но слёзы…

Слёз было много, неспешно стекающих по умиротворённым лицам.

Странно, на вкус они были такие же горько-солёные, как и слёзы, вызванные горем.

– Я тебя разыщу, Анна.

– Прошу тебя, Ринат, не делай этого. Мы расстаёмся в радости любви и познания. Я всегда буду помнить эти замечательные дни и ночи, полные очарования. Ты уверен, что продолжение будет такое же сказочно прекрасное? Будь реалистом, любимый. Разрушать жизнь просто, можно ли впоследствии что-то лучшее выстроить, вот в чём проблема. Скажи, что ты согласен со мной. Пожалуйста.

– Не хочу врать. Вынужден подчиниться. Внутри меня столкнулись два фронта. Оба сильные. Я буду страдать. Прости.

– Лучше прощай. Будь счастлив, Ринат. Ты настоящий мужчина. Не кори себя за то, что не сумел меня удержать. Ты всё сделал правильно. Я самая счастливая женщина на Земле. Благодаря тебе.

Через неделю или чуть больше на её страничке в одной из социальных сетей появилось сообщение – Я счастлив! Я всё помню.

И два смайлика: рожицы со счастливой улыбкой и в слезах.

Анна долго смотрела на это сообщение с закрытыми глазами. Улыбнулась, вытерла непрошеную слезу и стёрла сообщение.

И на следующий день.

И через день.

Так же, как через год.

Ровно в семь утра каждый день сообщение появлялось снова.

Анна откидывалась в компьютерном кресле с закрытыми глазами, представляла, как автор сообщения держит в тёплой руке её ладошку, позволяет себе немного расслабиться, пускает невольную слезу благодарности, – спасибо тебе, Ринат!

Тишь да гладь

Оставьте ваши возгласы и муки.

Любовь в одном мгновении, когда

Кричишь на кухне, вскидывая руки,

И вдруг, остыв, заплачешь от стыда.

Ни бабочек, ни пташек в животе –

Не тот масштаб, трагедии не те.

Дарья Ильгова

Григорий сидел за письменным столом в неудобной позе.

Долго сидел.

Сидел неподвижно, тупо наблюдая за мухой, совершающей некий магический ритуал на экране монитора. Не стесняясь посторонних глаз, эта животная любовно занималась гигиеной: облизывала лапки, после чего расправляла крылья и чистила, чистила, чистила.

– Зараза, – вслух произнёс мужчина, имея, однако в виду совсем не насекомое.

Ему тоже стоило бы произвести тщательную санитарную обработку после того, что пару часов назад натворил.

Жена, Верочка, вечером заступила на суточное дежурство в клинике, дети остались ночевать у её родителей. Можно было заняться чем угодно, благо интересных занятий накопилось множество.

Проводив на работу жену, Григорий налил в стакан тонкого стекла коньячку на два пальца, чтобы окунуться в атмосферу свободы, любовно разложил на столе инструменты. Недавно ему удалось приобрести на барахолке изумительные винтажные часы с крышкой в серебряном корпусе. Нужно заставить их ходить.

На самом интересном месте любимое занятие было прервано звонком в дверь.

– Какого лешего, я никого не жду!

На пороге стояла соседка сверху в халатике, больше похожем на пеньюар.

– Григорий Афанасьевич, голубчик, – невинно улыбаясь, обратилась дама, – Верочка дома?

– На смене.

– Какая жалость. Хотела поболтать с ней о нашем, о женском. Ваша супруга так тонко чувствует. Поговоришь с ней, и снова жить хочется.

– Ничем не могу помочь. Приходите завтра.

– Мне показалось или вы пили коньяк?

– Самую малость. Сосредоточиться помогает.

– Мне бы тоже не мешало привести мысли в порядок. Угостите?

– Я бы не хотел…

– Понимаю! Как я вас понимаю. Такая бесцеремонность. Я бы тоже насторожилась. Знаете, мне так лихо, хочется хоть с кем-нибудь поделиться, выплеснуть боль наружу. Да! У вас прекрасная семья. А Верочка, Верочка просто ангел. Поговорите со мной.

– Гм-м… ладно, мне не жалко коньяка, а уши относительно свободны.

– Обещаю не злоупотреблять. Представьте себя священником. Ой, а что это вы такое интересное делаете?

– Ради бога, не прикасайтесь. Это раритет. Неловкого дыхания достаточно, чтобы испортить механизм. Проходите на кухню. Как к вам обращаться?

– Катенька. Но давайте на “ты”.

– Катенькой я зову племянницу, которой пять лет.

– Тогда Екатерина Алекссевна, но так не люблю я. Пусть будет Катюша или Катя. Наливай полную, не стесняйся. Буду с тобой откровенна.

Женщина села вполоборота к хозяину, закинула ногу на ногу, оголив коленки, чем вызвала невольный отклик чего-то внутреннего, неподконтрольного сознанию.

– Странно, – подумал Григорий, – женщина как женщина, ничего особенного. Да, у неё довольно приятный, вкрадчивый голос, маленькие аккуратные ногти, высокая грудь, необычная причёска, тёплый взгляд, но в целом заурядная, невыразительная внешность.

У гостьи при беглой оценке со стороны лицо было абсолютно неправильным: раскосые глаза, слишком тонкие скулы, малюсенький ротик, заметная ассиметрия черт, но когда она немного задержала на хозяине взгляд, облик дополнился чем-то магическим.

Запах! Да, он казался очень знакомым. Откуда-то издалека, возможно из детства, всплывали воспоминания.

Когда мама готовила бисквит… да, что-то связанное с ароматом сладкой выпечки с ванилью и чем-то ещё. Ожидание чуда, мамина улыбка, её волшебные руки, уютное тепло родного дома.

Это алкоголь. Он так возбуждающе действует на фантазию. Причём здесь мама, да и ей, этой женщине, здесь не место.

– Если можно, покороче, – попытался отогнать необычную впечатлительность Григорий.

– Вы куда-то торопитесь?

– Вовсе нет, но время. Его катастрофически не хватает.

– А я напротив, так растянула пространство, что не знаю как его сжать. Я же одна живу. Пять лет одиночества. Не представляете как это больно.

Из глаз гостьи выкатились трогательные слезинки.

– Умойтесь. Не надо вот этого. Вы такая красивая. Какое одиночество, когда от избыточного общения негде укрыться? Побыть одному – это благо.

– Кому как. Человеку для ощущения полноты жизни обязательно нужен другой человек. Который поймёт. К которому можно прислониться. А я, я разговариваю со стиральной машиной, с микроволновкой.

Екатерина говорила и смотрела так, что её хотелось пожалеть.

– Давайте ещё по стопочке, Катенька. Гоните от себя шальные мысли. Разве вам не о чем вспомнить? Жизнь полна впечатлений.

– Есть! Конечно, есть. Знаете, плоские черви, у которых ампутирована голова, отращивают новый мозг со всеми старыми воспоминаниями. А у меня голова на месте, а в ней такое – лучше не лезть, и не вспоминать!

– Съездите отдохнуть, заведите любовника.

– Пробовала – не помогает. А замуж никто не берёт.

– Почему?

– Вот и я говорю – почему? Почему в меня влюбляются малолетки, хотя мне комфортнее с ровесниками, с мужчинами слегка старше?

–К знакам судьбы нужно относиться внимательно. Случайности совсем не случайны. На старых пнях, между прочим, замечательно приживаются молодые опёнки.

– Оценила твой неоднозначный юмор. Неприемлемо. Я женщина серьёзная, с принципами. Моя беда в том, что не умею вовремя расставаться. Чувствую – что-то не так, но надеюсь, жду, а любовь успевает превратиться в ненависть. Ну, нет, нет у меня прекрасных воспоминаний! Был один положительный мужчина, задержался возле меня почти на два года. До сих пор выдавливаю его из себя, как не вовремя и не к месту вскочивший прыщик. Сначала пыталась ампутировать с отвращением и брезгливостью (застала с лучшей подругой в своей постели), потом выскребала с сожалением и скорбью, потому, что память воспаляла воображение.

– Клин клином вышибают. Хочешь сказать, что пять лет не было случая найти повод забыть предателя?

– Был. Да я, если честно, нашла человека, который может сделать меня счастливой. Мне нравится скучать по нему: самозабвенно, старательно, вдумчиво. Я люблю его. Вот уже три года люблю. И ничего не могу с собой поделать.

– Если он твоя судьба, твоя муза – почему до сих пор не с тобой?

– У него замечательная жена, двое милых детишек. А я, я для него пустое место, безмолвный звук, пустота, бездна.

– Ты меня совсем запутала. Влюбляться в бездну, по крайней мере, неразумно.

– Сердцу не прикажешь.

Диалог медленно перерос в полемику. Они пили и дискутировали, закусывали и спорили.

Катя пыталась чего-то непонятное озвучить, то и дело пускала слезу. Григорий успокаивал, сжимая в ладонях её нежные руки. Она роняла слезу ему на грудь.

Первый поцелуй был как бы случайностью, второй оказался желанным и вкусным.

То, что Катенька безответно любит столько времени именно его, выяснилось в постели.

Любовь – проявление сугубо выборочного восприятия. И даже если излишняя впечатлительность замешана на ошибочном суждении – кого это волнует в самом начале, когда кровь закипает от избытка желания?

– Ты меня любишь, – томно спросила Катенька, когда их синхронно накрыл оргазм.

– Простите, Екатерина Алексеевна, – очнулся Григорий, – бес попутал. Я женат. Вам лучше уйти.

– Прощаю. Я хотя бы попробовала. А если…

– Нет, никаких если!

– Ты любишь Верочку, это правильно. Я не претендую на высокие чувства. Сознайся, тебе понравилось.

– Да… то-есть, нет! Не имеет значения.

– Я согласна на роль любовницы. Позови – приду.

Григорий мылся едва ли не час, агрессивно тёр себя мочалкой, испытывая болезненное чувство вины. Потом прибирался, мыл посуду, придирчиво осмотрел и обнюхал каждый миллиметр постельного белья: Верочка брюнетка, Катя рыжеволосая.

Следы измены были тщательно затёрты, бельё выстирано и отутюжено. Но оно такое чистое, такое гладкое. Жена может заподозрить.

Пришлось долго мять простыни и пододеяльник.

Мысли, одна мрачнее другой, высверливали мозг. До самого утра мучила бессонница, тряслись в треморе руки и внутренности.

– Вся эта ерунда мне приснилась, – медитировал Григорий, – ничего не было. И вообще – я был пьян, ничего не помню. Совсем ничего. Вот ведь зараза эта Катька!

Пришлось звонить на работу, взять отгул. То, что это подозрительно вдвойне, Григорий подумал с опозданием.

Чтобы окончательно замести следы, мужчина приобрёл такую же, какая была, бутылку коньяка, присовокупил к покупке шикарный букет цветов, отбивные на кости, свежие овощи, зелень, потом ужаснулся своей глупости.

Голова шла кругом.

Надо было оправдывать не только измену, но и неожиданные траты, тем более наличие букета.

– Что это у нас за запахи, Жилин? Уж не изменил ли ты мне? Колись, негодник. Я чего-то пропустила, да? По какому поводу ярмарка тщеславия?

Григорий с ног до головы покрылся холодной испариной: откуда она может знать?

– Просто я давно… очень давно… не говорил тебе, что люблю.

– Не представляешь, как я устала.

– Замечательно. Глоточек коньяка, немного мяса с зеленью, и спать.

При слове спать он стал малиновым, но Верочка не заметила – какое счастье, что у неё такой заботливый, такой чуткий и любящий муж.

– За нас, родная, – налил вторую стопку Григорий, чтобы алкоголь скорее затуманил мозг жены.

Всё было бы замечательно, кабы не банальное женское коварство: массажная расчёска в ванной хранила неопровержимое доказательство совершённого преступления – несколько рыжих волосинок.

Сегодня Верочка вымокала в ванной особенно долго. Женщине было о чём подумать.

Муж опасался её беспокоить. Поводов для сомнений в его целомудренности набралось предостаточно. Он сидел и молился, хотя был абсолютно не религиозен.

Метку, оставленную соперницей, Верочка заметила сходу. Сомнений в неверности мужа не было.

Голова шла кругом. Мысли словно бы опустили в горячее желе, которое медленно застывало. Нужно было что-то решать. Решать немедленно, сейчас, пока есть хоть призрачная возможность избежать крайностей.

Вода в ванне давно остыла. Верочка озябла, сдулась. Перед глазами пронеслась вся жизнь, начиная от первого поцелуя, кончая…

– А не дождётесь, – не было ничего. Не бы-ло! Я устала, к тому же сегодня полнолуние. Пусть нечисть там, на лысой горе беснуется. У нас тишь, гладь да божья благодать.

Верочка быстренько ополоснулась, приклеила на лицо дружелюбную улыбку и вышла: соблазнительная, томная.

– Не выпить ли нам ещё по стопочке, любимый? И в постель. Я так по тебе соскучилась!

Был момент, когда они встретились взглядами, в которых можно было прочесть столько всего.

Можно было.

Но Григорий действительно её любил. А Верочка к счастью оказалась умнее, чем те женщины, которые пошли на поводу у эмоций.

Брак по расчёту

Я тебя ощущаю каждой клеточкой тела,

Каждой клеточкой сердца,

Каждым всплеском души.

Мы с тобой начинаем неумело, несмело

Танцевать этот танец, подожди, не спеши!

Алексей Порошин

Когда Марина Костюк приехала покорять Москву из Винницы, ей было восемнадцать.

Впечатлительное воображение рисовало радужные перспективы, одну ярче другой. Ей мерещилась жизнь, наполненная романтическими приключениями и безграничным счастьем, основой которого непременно должна стать самая настоящая любовь.

В восемнадцать лет все девчонки мечтают влюбиться, подразумевая под этим словом не только чувственные переживания, прогулки при луне и робкие поцелуи, но обязательно фату, подвенечное платье, незабываемую свадьбу, благоустроенную квартиру, и конечно детей.

Мечты о тихом семейном счастье вкладывают в их головки с ранних лет. Когда родители покупают девочке первую куклу, она уже знает, что в жизни самое-самое важное.

Для начала Марина наметила получить образование, чтобы появилось серьёзное основание зацепиться в Столице или хотя бы возле неё.

Экзамены в институт Марина сдала, была уверена, что начало желанному сценарию жизни положено.

Не тут-то было. То ли шестерёнка в механизме судьбы сломалась, то ли мест в институте оказалось меньше, чем абитуриентов: по конкурсу она не прошла.

Сдаваться девочка не хотела. Единственная и главная мечта поплакала где-то внутри души и решила не сдаваться.

Марина нашла работу дворником с предоставлением места для проживания в подвальном помещении многоквартирного дома, и дополнительно устроилась посудомойкой в кафе, где работала вечерами, захватывая часть ночи.

Дальше события развивались по предсказуемому для приезжих девчонок сценарию. Жизнь перестала казаться праздником, явив вместо волнующих романтических приключений свою неприглядную противоположность.

Родителям Марина писала, что учится, наполняла строки сообщений жизнерадостным оптимизмом, шутила. Сначала делала это из страха и стыда за свою несостоятельность, потом втянулась в сочинительство, даже получала удовольствие, сочиняя очередную серию впечатляющих воображение историй.

Психика человека устроена странным образом. Чего бы ты ни выдумал, стоит только облечь фантазию в форму повествования, кому-то эту историю несколько раз пересказать, и тебе уже невозможно будет доказать, что такого никогда не было.

Марина мечтала увлечённо и вскоре сама запуталась, где настоящая жизнь, и где воображаемая.

В институт девушка всё же поступила, на это у неё хватило характера, но работу в кафе не бросила. К тому времени она уже стала официанткой. Поселилась в институтском общежитии.

Там подружилась, близко сошлась с Тамарой Лапиной, девочкой интересной, жизнерадостной, симпатичной, увлекающейся. У подружки не было проблем с деньгами, родители присылали ей регулярные стипендии. Конечно, на шикарную жизнь денег не хватало, но было беззаботно и весело.

Планы у Тамары были схожие, она, как и Марина, мечтала о тихом и радостном семейном счастье, только немного легкомысленном, праздном, поскольку у её семьи, следовательно и у неё тоже, не было серьёзных проблем. Возле подружки крутились мальчики, имеющие уже немалые познания во взрослой любви.

Подробностями Тамара не делилась, только эмоциями и впечатлениями, но удивительно сочными, легкомысленными, и очень игривыми.

Конечно, Марина завидовала, пусть и по-доброму. Ей красивая жизнь могла разве что присниться.

Тут она ошибалась. Тамара крутила романы с такими же иногородними студентами, как сама. А за Мариной начал ухаживать сын преподавательницы, коренной москвич, имеющий уже приличную должность, и устойчивое материальное положение.

Леонид Ефремович, так юноша представлялся всем, хотя было ему двадцать три года, постоянно приезжал к родительнице, чтобы вечером увезти её домой на личном авто.

Чем приглянулась ему именно Марина, было непонятно. Если сравнивать с той же Тамарой, девушка, пожалуй, выглядела невзрачно. Это касалось одежды, причёски, мимики. Разве что глаза, на которые невозможно было не обратить внимания, да губы, настолько соблазнительной формы, что сама иногда заглядывалась.

Как бы то ни было, больше полугода Леонид оказывал Марине целомудренные знаки внимания, потом решился и признался в любви.

Жизнь заиграла свежими, до жути яркими красками. Были у них замечательные совместные вечера, позднее дивные ночи. Тамара всегда увязывалась с подружкой, веселила их.

Чтобы чаще быть с любимым, Марина уволилась из кафе, зарабатывать на жизнь стала курсовыми и дипломными работами, которые писала для тех, кому нужен был диплом, а не профессия. Таких студентов оказалось достаточно, чтобы не голодать.

На себя девушка тратила мало, больше копила на светлое будущее. Мама всегда учила думать о том, что жизнь полосатая, поэтому всегда необходимо иметь страховку.

Марина мечтала о свадьбе. Отношения с Леонидом становились всё серьёзнее. В один из вечеров, после посещения модного спектакля, он пригласил девушку к себе домой. Она наивно предполагала, что любимый будет представлять её родителям, отчего радостно трепетало сердечко.

Оказалось, что родители уехали в пансионат выходного дня.

Они пили красное вино, танцевали, много-много целовались.

Отказать милому Марина не смогла. Возможно, не хотела. В их отношениях вроде бы всё было предельно ясно.

После этого дня что-то плавно, незаметно начало меняться. Внешне их встречи, разговоры и ласки оставались прежними, но появилось неоформившееся, смутное предчувствие необычных последствий.

Немного позже, когда Марина узнала точно, что беременна, воодушевлённая, она летела, чтобы сообщить Лёне о радостном событии, хотя не могла до конца осмыслить, что же будет с учёбой, с жизнью.

Тамара в тот день не пришла в институт, поделиться новостью было не с кем. Марина уже несколько дней чувствовала себя плохо, её тошнило. Решила сходить к врачу, отпросилась, и вот…

Леонид по болезни не выходил на работу, и точно был дома. Решила, что он, как будущий отец, должен первым узнать замечательную новость.

На звонок в дверь долго никто не отвечал.

Леонид вышел взъерошенный, возбуждённый, странно суетился. У него горело лицо, дрожали руки, бегали глаза. Марину это совсем не удивило, как и то, что он босиком, в расстёгнутой рубашке.

Она сходу хотела выпалить новость, но увидела краешком глаза, сначала знакомую шапочку, Тамаркину, потом её пальто на вешалке, сапоги.

Голова пошла кругом, мысли путались. Марина понимала, что именно происходит, но отказывалась верить в реальность .

Лёнька мялся, не знал, как разрядить обстановку.

– Почему, Лёня, – безвольно, полушёпотом спросила девушка, вовсе не рассчитывая на ответ.

У неё не было сил и желания выяснять отношения.

Вторая новость моментально превратила беременность из радостного события в серьёзную проблему.

Марина долго бесцельно бродила по неуютному, враждебному городу. Ничего теперь не имело смысла. Учёба, профессия, ребёнок, ошмётки романтических чувств.

Было обидно, непонятно, как безбрежный океан благополучия, обещающего безоблачное счастье, может в одно мгновение превратиться в мерзкое болото.

Тамарка, конечно, скотина порядочная, но от неё нечто подобное было ожидаемо вполне, но Лёня, как он мог пойти на такое низкое предательство, думала девушка, – что теперь! Неужели аборт, – неожиданно мелькнуло в голове, – но ребёнок, в чём он виноват! Это я, я, наивная, глупая, самонадеянная девчонка. Можно было сразу догадаться, что у Лёньки не было серьёзных намерений.

Тамарка вела себя, как будто ничего не произошло. Её жизнь полностью состояла из подобных эпизодов. Впрочем, на этот раз свой шанс она не упустила. Через два месяца они поженились ,и бывшая подруга переехала жить к Лёньке.

Было грустно. Скорбь по не рождённому ребёнку и умершей любви царапала душу.

Печальный опыт ничему Марину не научил. Молодость полна оптимизма. Или глупости.

Она долго не могла научиться относиться к людям критически.

Девушка влюблялась ещё несколько раз, и каждый раз расставалась не по своей воле. Кто-то уходил от неё, не добившись того, зачем знакомился, другие предавали как Лёнька, третьих Марина оставляла сама, потому, что ничего серьёзного не получалось.

Возможно, что-то внутри у девочки перегорело, или печальный опыт недавнего прошлого выступал в качестве сторожа. Не срасталось и всё.

Время шло. Упорство и способности, не истраченные на любовь, пригодились в повседневной жизни. Марина Викторовна получила за плодотворный труд квартиру, а работала она начальником планового отдела в небольшом, но хорошо финансируемом исследовательском центре.

Ей неприкрыто завидовали, за глаза называли стервой.

Мужчинам Марина нравилась, но осторожность не позволяла никому из претендентов заходить за флажки, потому, что женщина не видела в их глазах главного, потому не могла открыться, тем более доверять. Слишком жива была память о предательствах.

Наглые предложения – “мы же взрослые люди” или “секс – не только наслаждение, это, прежде всего здоровье”, она отсекала на корню.

Однако возраст и природа требовали что-то срочно предпринимать. Без любви, теперь она это понимала, прожить можно, невозможно бесконечно долго терпеть неприкаянное одиночество и настойчиво требовательное возбуждение, терзающее изнутри.

Возможно, если бы у неё не было никакого интимного опыта, если бы не познала в своё время восхитительных ощущений, подобные мысли не приходили бы в голову. Но Марина помнила каждое мгновение того, самого первого в жизни события, за которое была благодарна Леониду.

Часто в тишине уютной квартиры, устроившись как можно удобнее, закрыв для полноты и интенсивности восприятия блаженных эмоций глаза, женщина переживала те сладостные мгновения: ощущение головокружительного полёта от нежных прикосновений, истому, мистический трепет и невесомость, рождённые тесными объятиями, чарующую сладость по-настоящему интимного поцелуя, непостижимое таинство сближения.

Шаг за шагом, воспроизводила она по памяти подробности чувственных слияний, вновь и вновь осязала каждое движение, каждую волнующую вибрацию изнутри и снаружи. Чувствовала, как накрывает предвкушением чуда ещё до начала свидания, как телом и мыслями овладевает в полной мере неистовое физиологическое возбуждение, как пульсирует, пронизывая каждую клеточку желанием телесного единения плоть.

Марина запомнила всё-всё, даже запахи и звуки.

Чем старше она становилась, тем сильнее и ярче реагировала на воображаемые свидания. Но, возраст стучал в мозгах, напоминая, что ей уже минуло тридцать. Ещё немного и на ярмарке невест за неё не дадут ломаного гроша.

Попытки найти любовника за пределами предприятия, там, где её не могли бы узнать – в интернете, по объявлениям на сайтах знакомств, ни к чему не привели. Слишком высоки были требования к претенденту. Для Марины было принципиально важно, чтобы мужчина был холост, чтобы не имел проблем с законом и жилой площадью, чтобы внешне был привлекателен, интеллигентен, эрудирован, чтобы не страдал комплексом донжуана.

Марина подготавливалась к диалогам с претендентами, задавала им неожиданные вопросы и исключала из списка одного за другим. Большинство из мужчин безбожно врали в анкетах, преследовали меркантильные цели или искали пару для весёлых встреч за пределами семьи.

Два раза всё же она решалась на настоящие романтические свидания.

Увы, и эти попытки были безуспешными. После этих интимных прогулок Марина долго смеялась сквозь слёзы, никак не могла понять, на что эти люди рассчитывали.

Влюбляться на работе было немыслимо, хотя был один интересный сотрудник. С чудинкой, но он иногда так на неё смотрел, что по телу россыпью начинали бегать мурашки.

Этот взгляд не был похотливым, скорее заинтересованным, но пробирал до самых печёнок, да так, что у неё, взрослой женщины, начинали пылать щёки и намокали от нескромных желаний трусики.

Павел Антонович, программист, был на несколько лет моложе Марины. Чрезвычайно мозговитый товарищ. От любых компьютерных проблем избавлял моментально, с шуточками и прибаутками, но женщин сторонился, даже опасался.

Он был безнадёжно холост, ни в каких общих мероприятиях не участвовал: работал и работал. На его уме и сообразительности, собственно, весь исследовательский центр и держался. Его профессиональными качествами безбожно пользовались.

Павлу можно было поставить задачу, как бы невзначай, мимоходом, но так, чтобы она заинтересовала его, и дальше не волноваться. То, что не успевал сделать в институте, он доделывал дома.

Выглядел Павел, конечно, не очень, как и большинство неприкаянных холостяков, прячущихся от близких и серьёзных отношений в застенках увлечений, заменяющих ими жизнь. Худой, небритый, в не очень свежей, как, впрочем, все неисправимые холостяки, одежде. Но взгляд, под ним она буквально таяла.

Его недостатки неприглядными Марина не считала, она опиралась на глубинную интуицию, которая никаких негативных знаков относительно его внешности не посылала.

Свой интерес женщина тщательно скрывала, как ей казалось, просто старалась чаще обнаружить, иногда выдумать, проблемы в компьютере, тормозила их немедленное исправление, чаще и чаще посылала мимолётные, но крайне заинтересованные взгляды.

И натыкалась на встречные, столь же приветливые и добродушные.

– Ты чего, подруга, – сказала ей как-то заместительница, – неужели влюбилась в этого нелюдимого увальня! Он же немножечко того, ку-ку, что ли. Хочешь, я тебе такого мальчика подгоню, пальчики оближешь. Давно тобой интересуется.

– Не хочу, Инна Сергеевна, не хочу облизывать то, что уже тысячу раз до меня облизали. Как ты определила, что с Павлом Антоновичем что-то не так?

– Ну-у-у, разве это мужик! Ни баб, ни интересов, только компьютерное железо и программы на уме. Или маменькин сыночек, или того хуже – импотент. И денег у него никогда нет. Не задумывалась – почему, зачем тебе, Мариночка, такая кила!

– Зачем и почему, не думала. Собственно, ничего не думала. Никто мне не нужен, Инна Сергеевна. Одной спокойнее.

– Как знаешь. А то у меня любовник освободился. Получил полную отставку. Не люблю, знаешь ли, привязываться. Слишком хорошо – тоже плохо. Жгучий брюнет, настоящий мачо. И с деньгами, между прочим, что тоже, согласись, приятный бонус. Женат. Но ты ему нравишься, сам просил с тобой познакомить.

– Спасибо! Я привыкла жить одна.

Легкомысленные связи Марине ник чему. Благотворительностью она не занимается, гуманитарную помощь голодающим сексуальным гигантам не оказывает. Ей бы проще, но чтобы надёжно, и без драматических последствий. Пусть даже без любви.

Впрочем, какая может быть любовь у женщины, которая однажды уже обожглась. Близкими можно быть и без любви. Если доверяешь, если испытываешь внутреннюю симпатию.

Марина много раз натыкалась на мысль, что от хорошего человека, если уж не складываются интимные отношения, не прочь родить, исключительно для себя, без обязательств с его стороны по поводу отцовства. Но она должна быть уверена в безупречной репутации, в отменном здоровье будущего родителя, во взаимном понимании того, что все пункты договора будут добросовестно исполнены.

И ещё одно: отношения не должны стать достоянием общественности. Пусть беременность и рождение ребёнка останутся интригующей тайной.

Когда люди шепчутся, не имея достоверной информации, любые поползновения можно отбить при помощи уничтожающего взгляда.

Случай познакомиться с Павлом Антоновичем ближе представился вскоре. Сломался домашний компьютер, а без него Мариночка просто не могла существовать.

С некоторых пор она стала мучительно бояться одиночества. Чтобы заполнить пустоту, всё свободное время курсировала по просторам всемирной паутины.

Мысль использовать удобный повод, чтобы завязать доверительный разговор на щекотливую тему, появилась уже после просьбы о помощи.

К приходу Павла Антоновича она испекла шарлотку с малиной и яблоками, сделала мясо по-русски с белыми сушёными грибами в керамических горшочках, купила марочное сухое вино, даже бутылку водки. На всякий случай. Вкусы у мужчин и женщин разные, да и беседа предстоит не из лёгких.

Марина волновалась так, что всё выпадало из рук. Несколько раз чуть не дала задний ход, прятала приготовленные с таким усердием блюда в бездонные кухонные шкафы.

Вопрос решился сам собой. Звонок в дверь прозвучал как приговор, как гонг на ринге бойцов без правил. Изменить ход событий стало почти невозможно, потому что второй попытки может не случиться. Или-или!

Павел Антонович был, как никогда прежде, серьёзен. С порога протянул хилый букетик из трёх разлапистых хризантем разной расцветки, застенчиво поглядывая на дырявые носки, прошёл в комнату, бросив куртку и шапку прямо на пол прихожей.

– Ну-с, Марина Викторовна, показывайте, где у вас больной, сразу и приступим.

– Можно полюбопытствовать, по какому поводу цветы?

– Гм, кх-кх, не мог же я прийти в гости… к обворожительной женщине, без подарка. Извините ради бога, совершенно не разбираюсь в цветах! Зато понимаю в компьютерах. Я ведь за этим здесь…

Мужчина так посмотрел на хозяйку, что у неё подогнулись коленки. Она с удовольствием включилась бы в дуэль чувственными взглядами, но тогда станет невозможным в принципе разговор о том, что её больше всего волновало в эту минуту.

Нужно постараться погасить предательский трепет в возбуждённом неожиданным ликованием теле, сдержать клокочущие эмоции, посылающие сигналы искренней интимной радости совсем не туда, а главное – не вовремя. Сейчас Марине не до сантиментов. Этот мужчина не нужен ей в качестве героя любовника, его роль более меркантильная, и куда менее романтичная, чем он предполагает.

– Вы, Павел Антонович… я хочу спросить относительно эпитета, которым меня одарили, вы серьёзно считаете меня привлекательной, или я удостоилась похвалы по причине более высокого, чем у вас, служебного статуса?

– Разве есть повод сомневаться! Посмотрите на себя в зеркало. Очарована, околдована. С ветром в поле когда-то повенчана… простите, вы единственная, кому я могу преподнести цветы, потому что смотрите на меня совсем не так, как прочие. При встрече взглядом с вами у меня замирает всё внутри. Вы, Марина Викторовна, божественно привлекательны. Если бы вы только позволили, я…

– Ну-ну, договаривайте, что вы замолчали! Очень интересно, кто с кем повенчан и прочее.

– Ремонтировать будем, показывайте уже вашу проблему.

– Не я первая начала… петь, рассыпать многозначительные комплименты. Договаривайте. Вы бы… что именно я должна услышать, заинтриговали, право слово. Вот, смутили меня, теперь вся грудь покроется белыми пятнами. У меня всегда так, когда переживаю, когда нервничаю.

– В песне так поётся. И всё, простите ещё раз, Марина Викторовна, если обидел. Вы мне действительно нравитесь. Я даже хотел сегодня, собственно, потому и цветы принёс…

– Вы всегда произносите лишь половину фразы? Оставляйте здесь свой волшебный чемоданчик, мойте руки. Компьютер подождёт, он неодушевлённый. У меня к вам очень интимное… можно сказать деловое, предложение.

–Как вы могли такое подумать, Мариночка Викторовна, я человек порядочный. Я же ничего такого не имел в виду, кроме того, что вы мне очень симпатичны.

– Имели, Павел Антонович, ещё как имели. И не спорьте со мной. Ванная в коридоре налево. Ваше полотенце в синюю полосочку.

– Моё!

– Не придирайтесь к словам… и не путайте. Думаете, мне просто, вот так, без подготовки, разговаривать с вами на довольно щекотливую тему? Вы должны меня выслушать до конца. Можете смотреть в глаза, сколько угодно, только молчите пока, иначе я собьюсь и не скажу главного. Для меня очень важно то, для чего я вас позвала.

Павел умылся, долго не мог собраться с мыслями, – что она задумала, почему я так беспокоюсь?

На просторной кухне был накрыт по-настоящему праздничный стол. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке, даже было подумал уйти немедленно от греха подальше, но любопытство и разогретые до состояния огненной лавы чувства оказались гораздо сильнее страха.

– Наливайте, Павел Антонович, не стесняйтесь. Этот стол, обстановка, всё это совсем не случайно. Что будем пить – вино, водку?

– Я же тогда… а компьютер как… когда я выпью, соображаю плохо.

– Неважно. Бес с ним, с компьютером. У нас встреча совсем по другому поводу. Я вас за язык не тянула, сами сказали, что нравлюсь, или это не так?

– Ну, как бы… не настолько, чтобы набиваться в любовники. Я человек скромный… конечно, вы удивительная… как любая привлекательная женщина.

– Как любая!

– Да нет же, я совсем не то хотел сказать. Вы обаятельная, вы просто прелесть. Именно это я хотел вам сказать. Посмотрите на меня, ласково посмотрите, я должен поймать кураж, вдохновение, чтобы высказать всё, что волнует меня уже сложно сказать сколько времени.

– Ладно, не буду смущать вас расспросами и допросами, всё равно ничего не скажете. Всё просто, Павел Антонович. Я взрослая женщина… самостоятельная, самодостаточная, довольно успешная, как видите, но… не представляете, как изнуряет, как выматывает одиночество. Женитесь на мне.

– Как, вот так сразу!

– А вы умеете делать это постепенно! Хотите предварительно пробу снять? Сколько нужно времени, чтобы принять ответственное решение, чтобы дать конкретный ответ… неделю, месяц, год! И вообще, сколько можно выкать. Я буду называть тебя Паша, согласен?

– Да я… ну, как бы, я не против. Не против имени. Паша, так Паша. Тогда ты, стало быть, будешь Маша. Но с чего вы… то есть ты, решила, что мы можем… разве ты меня любишь?

– Этого сказать не могу. Но ты мне интересен. Как серьёзный человек, как мужчина. Предлагаю попробовать жить вместе. Без сантиментов. Поначалу у меня были другие планы. Я хотела от тебя ребёнка, только и всего. Но потом подумала… ты один… и я одна. Почему не попробовать пожить как пара. Представим себе, что мы знакомы… давно, очень давно, что всё-всё друг про друга знаем, что нам хорошо вдвоём. Разве это так сложно, представить себе, что ты влюблён… по-настоящему? Никакими обязательствами и ограничениями связывать тебя не собираюсь. Свободный союз. Можно даже без секса, если тебе не интересно. Не понравится – разбежимся, и забудем. Но факт сожительства должен остаться между нами. Не хочу, чтобы над нами смеялись. На работе никаких панибратств, никаких нежностей.

– Я, пожалуй, водочки выпью, а то голова не соображает. Очень неожиданно, очень смело. Я бы ни за что не решился. Вы удивительная женщина. Что-то у меня руки дрожат. А вам… тебе, чего налить?

– Не слышу ответа. Принимаешь, правила игры, или нет? Наливай водку. И отвечай, я уже нервничаю. Думаю, что зря я так. А компьютер действительно сломался.

– В таком случае, должен, прежде чем ответить, прояснить некоторые моменты… своей судьбы. Что будет после окончания игры, если ты вдруг передумаешь. Дело в том, что я однажды уже был женат. Кажется, да, думаю, так и было, мы любили друг друга до потери пульса. Но у Ларисы со временем появилось много претензий, необоснованных, как я это понимаю. Я её не виню, характер у меня сложный, замкнутый. Она нашла более подходящую кандидатуру. Вот! Но женщинам с тех пор я не могу довериться. Боюсь повторения. А так… очень лестно, что вы… что ты выбрала именно меня.

– Какое совпадение. Я тоже… не девочка, сходила как-то замуж, тоже по любви. Правда, муж был гражданский. Любимого увела лучшая подруга. С другими мужчинами, скрывать не буду, вообще ничего не складывалось, хотя монашкой я не была. Думаю, в отношении любви, брака и секса на стороне мы квиты. Можем смело обнулять те несостоявшиеся отношения.

– Понимаешь, Маша, я чувствую некий дискомфорт, настороженность, даже больше – страх. Что, если у нас совсем ничего не получится?

– Ничего не будет. Совсем ничего. Ты вернёшься жить к себе, я останусь здесь. К одиночеству нам не привыкать. А вдруг это шанс?

– Немыслимо, такое даже представить себе невозможно! Меня сватает женщина. Как ты думаешь, кем я выгляжу в собственных глазах? Катастрофа!

– Не преувеличивай, Пашенька. Итак, с организационными вопросами мы вроде закончили. Сделай же и ты чего-нибудь. Если ты муж, веди себя соответственно, поухаживай, можешь поцеловать. Не мне тебя учить как соблазнить женщину.

– То есть… хочешь сказать, что уже можно, что игра началась!

– Тебе виднее, Павлуша, как муж должен выражать искренность чувств. У тебя есть ко мне чувства?

– Ещё бы, Машенька! Не представляешь, как давно и сильно я тебя хочу, просто зверею иногда.

– Вот и покажи, на что способен, а то играем в гляделки, как юнцы.

Вот так, без любви, играючи, они начали жить.

Через два месяца справили свадьбу.

На работе никто не удивился. Такой исход предполагали давно, даже пари заключали.

Павел Антонович похорошел, стал одеваться соответственно положению и возрасту. Про Марину Викторовну и говорить нечего: на крыльях летала, на землю порой забывала спускаться.

Со временем молодожёны обросли общим имуществом. Они и не предполагали, что для семейной жизни может понадобиться машина, дача, что две маленькие квартиры можно обменять на одну большую.

Сына, которого назвали Антон, тоже заранее не планировали. Он просто захотел и родился, на радость папе и маме.

А любовь, спросит кто-то, как же без неё?

Кто его знает, существует ли она на самом деле, любовь.

Соединяют люди судьбы по большой и страстной любви, а в итоге получают претензии, страдания и измены. Ошибочка, говорят, вышла, характерами не сошлись. Никто не планировал возникновение конфликта между двух любящих, а он бац и вызрел, да затяжной, непримиримый.

Оба в результате трагически несчастны. Расползаются по сторонам, раны зализывают.

У других всё ровно, без страстей и пламенных эмоций, вроде, как по расчёту, в результате крепкая семья, любовь, преданность, и верность.

Написал вот последнюю строчку, сижу и думаю: сказать-то чего хотел, что без любви интереснее? Так ведь нет, на самом деле Паша и Маша тоже по-своему влюблённые, только признаться в этом боялись, даже самим себе.

Верка

Сон пригрезился замороченный:

И щипала себя, и резала,

Застрелиться пришлось, короче, мне…

Пробудилась – в поту и трезвая.

Юлия Соломонова

Верка работала телятницей на третьей, самой старой ферме, где не было никакой механизации и вообще ничего, кроме разваливающихся стен с обветшалой крышей, да стойл, пропитанных насквозь коровьей мочой и навозом. Даже примитивного дощатого пола в этом утлом сооружении не было.

Все технологические процессы здесь приходилось исполнять вручную.

В качестве тягловой силы – старая седая кляча со странной кличкой, Лариска, слепая на один глаз.

Работница тоже мало чем отличалась от своей подопечной: спутанные, местами полинялые волосы, не знающие внимания и заботы, проваленный беззубый рот, выцветшие глаза с поволокой из безнадёги, глубокие морщины, заскорузлые грубые пальцы с обкусанными ногтями.

Картинка не очень симпатичного облика дополнялась сутулой осанкой, мужицкой застиранной одеждой на несколько размеров просторнее фигуры, подвязанной огрызком пенькового каната ,и лексикой на две трети состоящей из непереводимого русского фольклора.

Старуха (оказалось, что впечатление обманчивое – ей и тридцати нет) была замужем, имела на попечении трёхлетнюю дочурку.

С моим приходом в совхоз в качестве зоотехника работница вдруг стала стахановкой и на глазах начала преображаться: трудилась день и ночь, млела от каждой похвалы, даже пыталась флиртовать, что выглядело неуместно, а по отношению ко мне и вовсе нелепо.

Представьте, что вам подмигивает, краснея и смущаясь, застенчиво кокетничает, игриво стреляя глазищами, томно приподнимая плечи косматая старуха-нищенка. При этом она робко рисует на заляпанном навозом полу ножкой в резиновом сапоге рисунок, напоминающий по форме сердечко.

Где-то так это легкомысленное шоу выглядело.

Лично мне каждый раз становилось не по себе от подобного внимания, хотя я был настолько юн, что принимать намёки интимного характера всерьёз никак не мог – фантазии не хватало связать облик работницы с проявлением трепетной чувственности.

Верка, иначе я подчинённую не воспринимал, делала всё для того, чтобы я заметил её преображение: обстригла и причесала волосы, привела в относительный порядок ногти, подкрашивала губы. Вместо просторной застиранной спецовки стала надевать обтягивающую цветастую кофточку, обнажившую рельеф довольно стройной фигуры, поверх брюк – весёленькую юбчонку.

Разительные перемены стали заметны всем. Кроме меня.

Не хвалить ответственного и дисциплинированного работника я не мог. В пример другим её старания ставил постоянно, что неизменно вызывало у Верки смущение.

Позднее я понял, что она терпеть не может, когда я выделяю её при всех, давая тем повод для пересудов и сплетен. Женщина ждала внимания индивидуального, совсем иного.

В ней вдруг проснулась женственность, которая, похоже, долго не приходила в сознание, и вдруг очнулась.

На таких выносливых, неутомимых трудягах, как Верка, вся деревня держится.

Ни для кого не секрет, что женщина на селе в любом случае превращается в бабу. Романтические и женственные натуры покидают пределы села сразу, как только представляется такая возможность.

В деревне по поводу причин стремительного Веркиного преображения не на шутку шушукались, сочиняли всякого рода “правдивые” истории, в которых именно я, “недёржаный”, но блудливый холостяк, был источником её скандального вдохновения.

Непристойное поведение, всякого рода грехопадения и оскорбление целомудренной семейной нравственности в местности, где даже телевидения нет, чтобы отвести душеньку, самый востребованный повод для сенсационных коммуникаций у магазина и сельского клуба.

Впрочем, я старался не реагировать на скабрезные шутки в мой и Веркин адрес, не до этого было. Мало того, что молодость сама по себе слепа, глуха и беспечна (я ведь только вылетел из родительского гнезда, ещё не обжился на воле), привыкать к скудному и нелёгкому деревенскому быту было совсем не просто для вчерашнего горожанина.

Верка тем временем агрессивно окультуривалась. На ферму приходила в нарядной одежде, гладко причёсанная, чистенькая. В спецовку, теперь уже новенькую, ушитую по фигуре, переодевалась на рабочем месте, и старательно попадалась мне на глаза.

Глупая баба. Ну, скажите на милость – какой резон молодому парню глазеть на замужнюю женщину, убитую к тому же тяжёлой работой и распространяющую вокруг себя концентрированный запах коровника?

Однажды вечером, я уже к тому времени закончил с повседневными домашними делами, поужинал, готовился немного почитать перед сном.

Внешний вид деревенского обывателя, готовящегося прилечь, понятен: ноги в обрезанных валенках, семейные трусы и голый торс.

На стук в дверь смело ответил “входи”. Как правило, в это время иногда приходили соседские парни моего возраста сыграть партию в шахматы.

Молчание. А затем кто-то робко постучал ещё раз.

Уверенно открываю дверь, а там Верка.

Двумя руками дама держит  на груди цветастый узелок: чистенькая, причёсанная, с ужасно подведёнными ресницами и накрашенными вульгарно яркой помадой губами.

Одета весьма прилично, можно сказать по молодёжному.

Больше всего удивили модельные коричневые ботиночки малюсенького размера.

Даже представить не мог, что у неё настолько миниатюрные ступни, осиная талия и вполне соблазнительные бёдра.

Верка была не похожа сама на себя. Просто немыслимое несоответствие с размером мозолистых ладоней и привычными на работе безразмерными сапогами.

Ноги в капроновые чулочки затянуты, платье до колен из чего-то воздушного, но сразу видно, что носить подобные кружева женщина не умеет. То ли из старых запасников достала, то ли в посёлок ездила за обновкой.

Массивные золотые серьги в ушах, несколько рядов ажурного плетения цепочек из драгоценного металла, витой браслет на тоненьком запястье.

Да она и не старуха оказывается вовсе, нормальная молодая женщина. Мне, конечно, в подружки не годится, а так ничего.

Однако впечатление основательно портит кошмарный запах отвратительно резких духов вперемежку с тошнотворным ароматом коровника, который невозможно ничем заглушить или закамуфлировать.

Запах навоза несмываемый, вечный. Он впитывается во все поры. Даже если не ходишь на ферму целую неделю, определить место твоей работы не составляет труда. Ничего с этим не поделать – такая уж специфика у этой профессии.

Позитивное впечатление основательно портит беззубая улыбка на измождённом лице.

Это неземное создание стоит, кокетливо переминаясь с ноги на ногу, носочком миниатюрного, почти детского ботиночка рисует на полу восьмёрки и смотрит на меня исподлобья застенчивым  взглядом.

Я заметался в поисках, чего бы на себя накинуть. Трусы, конечно, вполне пляжные, но я всё-таки её начальник – не могу предстать перед своей работницей в подобном неглиже.

Пришлось завернуться до пояса в махровое полотенце, накинуть ватную телогрейку.

– Чего тебе, Вера? Отгул, извини, дать не могу. Все подменные животноводы заняты.

– Да не, Петрович, я к тебе лично. Я это, – проходит к столу, разворачивает

свой узелок. Внутри большая банка молока, варёные яйца, сдобные пирожки, исходящие жаром, и бутылка водки.

– Ого! По какому поводу, чего празднуешь?

– Ещё не знаю.

– Ты в гости или как, что за гостинец, никак взятка!

– Скажешь тоже. Я это, – замялась она, оглянувшись на дверь и занавешенные пожелтевшей газетой окна, отступила на шаг, опустила к подолу руки, скрестив их загадочным образом, и рывком сдёрнула платье, как это умеют только женщины, под которым ничего не было надето, кроме капроновых чулок.

Неожиданно, эффектно.

Конечно, я опешил, увидев разом всё то, что для постороннего взгляда  совсем не предназначено.

Кстати, кожа у неё оказалось упругой, белой, бархатистой, живот соблазнительно мягкий и грудь как у девчонки стоит аппетитными на взгляд колокольчиками.

Парень я молодой, женской лаской ни минуты не избалован, потому на секретные интимные объекты отреагировал воинственно, моментально ощутив ритмичное движение крови сверху донизу.

Лицо, понятное дело, обдало жаром, по телу вразнобой поскакали стада разного размера шустрых мурашек, голова наполнилась разноцветным туманом.

Упругие груди, словно вылепленные из гипса, смотрели на меня, не мигая, яркими вишенками малюсеньких сосков. Приятное, между прочим, зрелище.

Читал где-то, что созерцание женской груди продлевает жизнь, спасает от инсультов и инфарктов, поднимает настроение… и не только.

Я это как-то сразу понял.

Сердечные ритмы несогласованно, нервно вытанцовывали ламбаду, беспорядочно пульсируя сразу во всех направлениях, словно перед прыжком в бездну.

Её кровеносные сосуды ажурными кружевами переплетались под кожей, образуя возбуждающе-похотливый рисунок. Аккуратный, подтянутый животик соблазнял немыслимо притягательной силой.

Несоответствие внешних декораций с тем, что скрывала от глаз неприглядная униформа, было поразительным, немыслимым.

Мохнатая поросль между ног притягивала мой нескромный взгляд, пытаясь продолжить движение за пределы видимости, а прочее домыслить. Я пытался противиться соблазну, но воображение вело дальше и глубже, предлагая немыслимые варианты.

Веркина шея и кожа груди пылали пурпуром.

Миниатюрные белоснежные грудки вздымались в такт глубокому дыханию, требуя, даже настаивая – дотронься!

Наваждение нарастало с ускорением, путая мысли, кружа голову.

Женщина смяла невесомое платье в горсть, спрятала в него лицо и заплакала, не предпринимая, однако, попыток скрыть завораживающее зреелище.

Ноги широко расставлены, напряжены, под кожей пресса вибрируют развитые мышцы, холмики грудей ритмично подскакивают в такт невнятным всхлипываниям.

Какие, чёрт возьми, ещё нужны подсказки?

В таком виде, если не смотреть на лицо, она была обворожительно прекрасна.

Если учесть, что так близко и откровенно я увидел соблазнительную картинку обнажённой натуры впервые в жизни, не сложно представить, как вела себя химическая фабрика моего созревшего, готового к первородному греху организма.

Я был ошеломлён щедрым подношением, растерян, импульс посылаемый мозгом приказывал действовать немедленно. Я едва не поддался на провокацию.

– Люб ты мне, зоотехник, с первого дня люб! Только о тебе и думаю, спать не могу. Подари мне немного нежности, христом богом молю. Ты же понимаешь, о чём я тебя прошу. Ну, хоть один разочек обними? Дай мне почувствовать себя женщиной, девушкой. Не побрезгуй. Ты же мужик, чёрт возьми. Чего тебе стоит. Только один разок, всего. А я счастлива буду. Я ведь молодая ещё, красивая. Во всяком случае, тело у меня совсем не такое, как лицо. Ну, пожалуйста, Петрович!

Всё это она произнесла скороговоркой, словно боялась не успеть или передумать.

Верка, соблазнительная до жути в откровенной наготе, стояла не двигаясь. Я сидел в двух шагах, пригвождённый намертво к колченогому стулу, на который свалился, отпрянув от неожиданного зрелища.

Мы оба пребывали в ступоре, только ситуацию видели и чувствовали с разных сторон.

Должен же быть выход из этого щекотливого, неоднозначного положения. Обязательно есть.

Я с трудом встал, голова совершала отдельный от тела кругосветный полёт.

На меня резко накатывали одна за другой штормовые волны сладострастия, перемежаемые моментами отрезвления, когда становится понятно, что нельзя брать всё, что дают даром.

Невыносимо, до боли в паху, хотелось немедленно, прямо сейчас стать мужчиной.

Вот она, Верка, стоит передо мной, демонстрируя убедительные достоинства, хитроумные чувственные соблазны, способные лишить рассудка практически каждого, кому посчастливится лицезреть молодую женщину в таком пикантном обличье, ожидает приговора, мечтает отдать своё крепкое тело без оговорок в полную власть повелителя, которым сегодня и сейчас считает меня.

Согласитесь, выбор не из лёгких.

Поборов кое-как желание, я накрыл солдатским одеялом худенькое тельце.

Верка запахнула байковую ткань, обернула вокруг себя, покраснев в одно мгновение. Отвернулась, принялась шептать, – дура я, какая же я дура! Ты начальник, зоотехник, а я кто! Вот видишь – не вышло праздника, не получилось. О чём только думала, корова бестолковая. Вот этими позорными мощами хотела мальчишку соблазнить! Опозорилась, осрамилась. Стыдно-то как, боженьки-и-и… и теперь чего, а-а-а… в петлю, в омут… как же стыдно!

Мозги мои, временно отделившиеся от бренного тела, совершали меж тем страстный эротический экскурс, переживая массированную химическую атаку со всеми вытекающими из поражающих впечатлительную нервную систему факторов последствия, но всё же постепенно начали возвращаться на привычное место.

Я нарезал круги на пятачке ограниченного пространства малюсенькой своей кухоньки, лихорадочно обдумывая тактику сопротивления.

– Вера! Мне очень жаль… нет, не так. Ты что, правда поверила, что я настолько голодный и распущенный, что ради одноразового секса готов на всё? Это бред! Ты открыла для меня самое сокровенное, что у тебя есть, доверилась… ожидала ответной реакции, возможно даже любви. Но меня-то ты не спросила. У тебя есть чувства, но и у меня тоже. И я тебе откроюсь, хоть и очень-очень не хочу этого делать. Я мальчик. Не по возрасту, а как мужчина. Не было у меня, слышишь, не было, ни-ког-да не было ни одной женщины. И знаешь это теперь только ты одна. Я обязательно стану мужчиной. Однозначно стану. Но только по любви и только с той, кого выберу сам. И дело не в том, что кто-то узнает, распустит сплетни. На это мне плевать. Это внутренняя потребность. Понимаешь – внутренняя духовная потребность: чтобы отношения, любовь, начинались с чистого листа, без обмана и недомолвок. Чтобы всё по-честному. У меня будет одна девушка, она же невеста и она же жена. Она ищет меня, я – её. Ты меня понимаешь, Вера! Ведь ты замужем. Что подвигло тебя на такой безрассудный шаг? Ты хоть представляешь последствия подобного поведения!

Она кивает нехотя, прячет заплаканные, бесцветные, водянистые от слёз глаза, просит отвернуться, чтобы надеть платье.

– Извини! Я, правда, полная дура. Только я иначе представляла наше свидание. Думала, сможешь меня понять, – она резко повернулась, открыв моему взору оголённый худой зад, спину с выпирающими лопатками и рельефным позвоночником, ища ручку двери трясущимися руками.

Неужели настолько расстроилась, что способна выбежать раздетой на деревенскую улицу, где невозможно ничего ни от кого скрыть, где только и ждут повода для сплетен?

В деревне даже столбы с глазами. Наверняка сарафанное радио уже объявило на всю округу, что Верка в гостях у зоотехника. То, что с ней происходит – настоящая истерика.

Затопленные слезами глаза не дают верного ориентира.

Вера ударяется лбом о косяк, начинает выть, приседает, тычась лбом в стену, не замечая, что одеяло свалилось, что опять предстаёт перед моим взором в чём мать родила, только реакция на её наготу теперь совсем иная.

Мне Верку до невыносимости жалко, даже стыдно перед ней.

Хочется немедленно накрыть от постороннего взора, хотя кроме нас здесь никого нет, наивную, выставленную напоказ плоть, но мне стыдно до неё дотронуться.

Мысленно, если быть до конца честным, я уже не раз совершил с ней совокупление, дотрагивался до спелой груди, целовал соблазнительный животик.

Было, чего греха таить. Плоть глупа. Инстинкт самца любого может превратить в животное.

Лишь я один знаю, чего стоило отказаться от искушения.

Сердце до сих пор выскакивало из груди, внизу живота разбуженный зверь вибрировал, напрягался, переполненный кровью, ожидая, что его всё же накрмят.

Я изо всех сил пытался успокоиться. Даже голосом не хотел показать возбуждение.

– Приходила-то зачем, Верунь? Давай, что ли пироги твои есть. Простыли небось, пока ты художественной гимнастикой занималась. Да и водочка в самый раз сгодится. Посидим, погорюем на пару, пожалуемся друг другу на жизнь горемычную. Думаешь, у меня нет повода грустить? Да сколько угодно. Проходи, садись. В ногах правды нет. Да улыбнись, наконец! Только сначала оденься. Негоже перед начальством голыми ягодицами сверкать.

Верка долго сморкалась, умывалась, громко щёлкая соском умывальника, то и дело подправляла падающее с упругих бёдер одеяло.

Казалось, что она тянет время намеренно, что всё еще надеется на то, что передумаю, соблазнюсь, и праздник, не смотря ни на что, всё же состоится.

Одевалась Верка, совсем не скрываясь, тайком исподлобья поглядывая на мою эмоциональную реакцию, старалась из последних сил вызвать желание.

Она долго поправляла платье, поднимала подол, демонстративно подтягивала трусики, которые оказались отчего-то у неё в кармане платья, хотя пришла без них.

Ещё более картинно натягивала и поправляла чулки, поднимая попеременно ноги на сиденье стула, оглаживала стройные, хоть и худые, ноги.

Уходить от меня побеждённой она не хотела. Пыталась, во что бы то ни стало очаровать, чтобы заглушить стыд хоть этим. Отдаться по любви, считала она – совсем не грех.

Процесс одевания занял времени раз в десять больше, чем обнажение.

Поколебать моё решение уже было почти невозможно.

Хотя, хорошо, что Верка не знала об этом, я действительно был на грани.

К этому моменту ко мне окончательно вернулась способность логически мыслить, хотя теперь и мои глаза были на мокром месте.

Согласитесь – ситуация не простая. В подобных испытаниях заключён целый букет разных смыслов. Я лично многое для себя понял.

Думаю, Вера тоже со временем уяснит, что поступила опрометчиво, необдуманно.

– Ты, Вера, молодая ещё, – растерянно назидал я, – а смотри, как себя запустила. С виду тебе на пенсию пора. В твои годы девчонки на танцы бегают, а ты крест на себе поставила. Сделай  причёску, вставь зубы, купи красивую одежду, косметику, наконец. Никто ведь не подарит тебе саму себя в соблазнительном облике на день рождения. Образ романтической женственности и личное счастье создавать нужно. Понимаю, что не просто, но под лежачий камень вода не течёт. Извини за поучение. Наверно момент такой необычный, что без этого не обойтись. Давай выпьем. За наши тайны, которые никогда, никому… договорились? Давай, Вера, на брудершафт! Ты ведь меня чуть было не соблазнила. Ещё чуточку и я бы однозначно созрел.

Менторский тон и поучающая речь – защитная реакция. Поединок продолжается. Ни она, ни я этот бой ещё не проиграли и не выиграли. В отношениях между мужчиной и женщиной всё настолько сложно, непредсказуемо, что бессмысленно делать прогнозы.

Мозг и дух, не всегда могут справиться с ситуацией, когда всесильная природа бросает вызов, пуская в ход тяжёлую артиллерию в образе вездесущих гормонов и мощных физиологических рефлексов и первобытных инстинктов, вызывающих агрессивное влечение.

– Петрович, я ведь готова повторить всё сначала. Честное слово, хочу, чтобы ты до меня дотронулся… вот здесь, и вот здесь. Не пожалеешь. Я щедрая, ласковая, нежная. Не представляешь, как я тебя хочу.

– Всё, Вера, эту станцию мы проехали. Медведь издох. Я сейчас – зоотехник, ты – моя работница. Давай не будем продолжать дуэль. Это нечестно. Пусть там… и там тоже, муж тебя трогает.

На самом деле я мечтал о естественном, вполне логичном ответе на Веркино предложение. Почему нет! Это же ни к чему не обязывает. Любопытно же узнать, как там всё устроено, что человек чувствует, когда…

Мысли, эмоции, ощущения, чувства – как это всё согласовать, как привести в соответствие внутренним установкам, согласовать с нравственными установками и совестью!

Молчком чокнулись наполненными стопками, выпили.

Закусывать почему-то не стали. Наверно нервы или интимное напряжение аппетит перебили.

Алкоголь подействовал незамедлительно, можно сказать мгновенно, развязав нам языки.

Сразу стало легче.

Даже плоть, казалось бы, успокоилась, но скорее дремала, готовая в любую секунду взорваться приступом непреодолимого желания с непредсказуемой силой и неясными последствиями.

Я чувствовал это, крепился, старался контролировать слова, движения, действия, но мысли, то и дело выхватывали откуда-то малейшие поводы для подчинения соблазну.

– Объясни мне, Вера, что это было на самом деле, только без бабских штучек, начистоту. Мне обязательно нужно понять, как это происходит, почему влечение имеет над человеком настолько беспредельную власть, что пропадает стыдливость, чувство страха. Ты что, не можешь жить без секса, муж не справляется? У тебя же дочь растёт. Прелестная малышка, я её видел. Дом, пусть не твой, совхозный, вполне добротный. У других и такого нет. У меня, например. Хозяйство у тебя справное. Муж молодой, механизатор не из последних. Зарабатываете оба ого-го, мне о таких деньжищах только мечтать. Сказать, сколько мне платят? Сто двадцать рубликов. Ты получаешь втрое больше. И вдруг такой интимный кардебалет. Обними меня, поцелуй, что найдёшь – всё твоё. Если честно, я обалдел от такой наглости. Что происходит! Чего тебе не хватает, почему целомудренность не ценишь?

Слёзы из её глаз не просто полились – брызнули.

Платки уже перестали впитывать влагу, пришлось дать полотенце.

Разговор петлял туда-сюда, скрывая главное где-то очень глубоко внутри Веркиного душевного пространства.

После второй рюмашки глаза у собеседницы просветлели, появились в них непокорные хмельные искорки, толика совсем другой интимной агрессии, желание выговориться, исповедаться.

Уж если она решилась обнажиться и предложить себя в качестве одноразовой любовницы, то оголить душу, вывернуть её наизнанку – просто необходимо.

Не может человек держать в себе нарастающий снежным комом ворох проблем, перемалывая и складывая на полочки. Невысказанное горе давит на психику, толкает на необдуманные поступки, будоражит воображение, которое вдохновляет на совершение глупостей.

Хмельная Верка стукнула кулаком пол столу, упёрла руки в бока, – прав ты, Петрович, есть у меня страшная тайна. Прячу её сколько лет от всех и от каждого, даже себе лишний раз боюсь напоминать, только мне от того всё равно горько и противно. Нет у меня мужа на самом деле, нет, о как! Хоть и живой он, а хуже мёртвого. Он ведь когда из армии пришёл – гоголем ходил, первый парень на деревне. Красивый, сильный, весёлый. Очаровал, обаял, одурманил. Влюбилась в него без памяти. От одного прикосновения в обморок падала. Думала – дождалась-таки своё бабское счастье. Откуда мне было знать, что не всё то золото, что блестит!

Верка схватила бутыль, налила себе, опрокинула в рот, сморщилась, закашлялась, опять залилась слезами.

Мне пришлось выдержать несколько минут истерики с соплями и причитаниями.

– Тогда я краснела и потела, коли за руку возьмёт, а уж когда поцеловал в первый раз, вовсе ума лишалась. Я ведь тогда себя берегла для праздника жизни, целомудренностью гордилась словно несметными богатствами, носила свою девственность, как бесценный приз для единственного избранника. Идиотка! Через месяц поженились. Свадьбу как у всех сыграли. Совхоз нам дом построил. Всё честь по чести.

Доверительная беседа погасила, наконец, остатки соблазна. Теперь я уже не воспринимал Верку  как соблазнительный и доступный сексуальный объект. Даже не как подчинённую видел.

Сидят два приятеля, выпивают, изливают душу. Это же так по-русски. Можно сказать, наша национальная забава – вываливать друг на друга под хорошую закусь всё, что гнетёт и давит.

– А потом, Петрович, понеслось: он на меня взлезает, а у него не стоит. Опять пыжится – с тем же успехом. Я успокаиваю, уговариваю, глажу его, обнимаю. Нет ничего. А утром, пока спит, штука эта у него словно железяка торчит. Я ему о том и сказала невзначай. Он меня с разворота одним ударом в нокаут послал, ещё и огами добавил. Потом пить начал, а как напьётся – в драку. Зубы-то он мне выбил. Не сразу, потихоньку, словно смаковал, процессом наслаждался. Никому ничего не рассказывала, всё ждала – одумается. Он ведь, похоже, правда, любил меня поначалу. Так притворяться невозможно. Вот оно как бывает. А моя… моя-то вина в чём, скажи! Ни разу не отказала, делала, как могла, ластилась. Чего только не перепробовала, чтобы разбудить его желание.

Верка стукнула кулаком по столу, ласково потрогала грудь, тяжко вздохнула, закрыла глаза. Видимо слишком живые и болезненные воспоминания выползали наружу из глубины памяти. Возможно, думала – стоит ли продолжать. Слишком уж разоткровенничалась.

– Я ведь тогда красивая была, гладкая, не то, что сейчас. Все так говорили. На свадьбе сияла, как медный грош. Какую жизнь рисовала в воображении: сказочную, радостную, сладкую. Теперь самой тошно. Ничегошеньки не сбылось. Теперь ты последнюю надежду отнял. Да я не в обиде. Слышь, зоотехник, я ведь никому не скажу. Уважь, а! Пусть обсуждают, пусть брешут. Можно подумать, другие святы. Да я такого могу порассказать – уши завянут. Я ведь на самом деле сладкая. Вся для тебя раскроюсь, всё дозволю, хоть насмерть замучай.

Верка подняла взор, посмотрела на меня пристально изрядно захмелевшими глазами. Видно хотела понять мою реакцию на свой печальный рассказ и мольбу о помощи.

Я слушал внимательно, но отбил очередную атаку, хотя последняя попытка соблазнить на самом деле была самой результативной. Внутренности мои плясали ламбаду, кровь кипела, чему способствовал, в том числе и алкоголь.

Она продолжила покаяние.

– Потом я ребятёночка захотела, просто с ума сходила от желания познать радость материнства, – на этом месте Вера замолчала, сомневалась, стоит ли продолжать, – люди стали на меня косо поглядывать. В деревне, если ты яловая – значит, никудышная, порченая.

– Долго я думала, решала, как быть. Вожделение, стремление стать матерью, ласкать и кормить грудью собственное дитя – всё вместе обносило голову, лишало остатков разума. Сама не знаю, откуда потребность в мужской ласке появилась вдруг, настойчивая, ненасытная, но уж что бог дал. Иногда переступала за грань, почти решилась лишить себя жизни. К подружке в посёлок поехала, совета спрашивать. Деревенским остереглась открыться. Мы с ней и сговорились под рюмочку, что делать. Сидели однажды, как сейчас с тобой, выпивали, откровенничали, она и предложила своего знакомого. Организовала нам встречу, комнату свою предоставила.

Верка криво ухмыльнулась. Хмыкнула. Пару раз с силой приложилась кулаком по столу.

– Я себя чувствовала разведчицей в тылу врага. Сама не понимаю, как на такой грех решилась. Двести рубликов за любовь отвалила. Всю ноченьку он меня обрабатывал, ублажал. Ох, как люби, как любил, Петрович, – Вера лукаво посмотрела на меня, не расшевелила ли, не заронила в душу сострадание, желание пожалеть, – как вспомню то свидание, враз мокрой становлюсь. Вот и сейчас тоже, – и смотрит на меня с надеждой, что одумаюсь, дураком, мол, надо быть, чтобы отказываться от близости, к которой так настойчиво подталкивают.

И ведь разожгла похотливые мысли, раззадорила. Едва руку не протянул, чтобы грудь сжать, чтобы прислониться, немного её страданий на себя оттянуть, заодно запретным полакомиться.

– От него и понесла, – продолжила Вера, понимая, что не пересилить моё упрямство, – вот… за столько лет один единственный раз с мужиком по-настоящему спала. Один единственный раз, ты бы вторым стал. А ты говоришь – блажь. Думала, хоть ты поймёшь. Я же вижу, ты добрый. Может, мы это, Петрович… пока не поздно, а, на полшишечки, чисто по-дружески! Мне ведь кроме ласки ничего не надо. Ты же знаешь – баба пьяная, считай, что серёдка у ей чужая, бесхозная. Совесть опять же, есть, чем умаслить – не помню ничего, не знаю, и всё. Решайся, зоотехник. У меня уже живот от желания тянет, болеть теперь буду.

– Верка, не начинай. С друзьями не спят, вот! Добрый… а вот и нет, не добрый я – очень даже злой. И хочу, не меньше, чем ты… но не буду. Потому что уважаю. И тебя уважаю, и себя тоже.

– Ты чего, Петрович, взъелся-то, это я так, для порядку, вроде как разведка боем. Я ведь не скрываю от тебя, что хочу. Не кого-нибудь – тебя хочу. Может ты того, стесняешься? Я-то уже своё отбоялась. Могу глаза закрыть, если что. Очешь, я перед тобой голенькая станцую… чтобы раззадорить, зажечь? Зря отказываешься, я столько желания накопила, просто взорваться могу. Всю свою любовь до капельке тебе одному. Петрович, будь другом, дай хоть надежду.

Со мной нечто несуразное творилось. Как же меня корёжило. Едва держался.

– Своего я тогда напоила до обморока, а наутро сказала, якобы всё у него получилось как нать. Даже натёрла ему кончик для достоверности. Месяц ходил сияющий, потом полез в очередной раз, да опять обломался. С той поры и взбесился. Кулачищи у него – будь здоров. Как шибанёт – из меня дух вон.

Верка потрогала грудь, потом скулу. Видно, это были его излюбленные мишени, прикусила ладонь до крови. Пришлось заливать рану водкой, бинтовать.

– Чего только людям врать не пришлось, да ведь шила в мешке не утаить. Поняли все, что зубы я сама себе выбить не могу. Сильно его бояться стала, да только куда мне податься? Родители умерли, а больше никого нет. И пьёт, зараза, каждый день пьёт, до скотского состояния. Как увижу, шатается – прячусь куда подальше, а он ещё злее оттого становится. Однажды так меня изуродовал, что не вытерпела и треснула ему по башке со всей дури чугунной сковородой. Думала, насмерть зашибла. Провалялся, не вставая, дня три. Вроде отошёл. А позже совсем у дурака крыша съехала. Заговариваться стал, черти ему мерещатся. Водка тому виной или чугунина – кто знает. А я молодая. Я мужика хочу. Всё время хочу. И сейчас, тоже. Гад ты, зоотехник. Чего тебе стоит, я ведь вижу, что у тебя на меня стоит? Среди ночи от желания в поту вскакиваю. Думаешь легко на такое решиться, чтобы любовь как на паперти милостыню выпрашивать! Да мне от стыда провалиться хочется. И что теперь!

– А теперь займись собой. Всерьёз займись. Увидишь, как жизнь изменится. Зубы вставь, причёску сделай. Чего я тебя учу, ты ведь женщина, сама знаешь, как мужика увлечь, чтобы соскочить не смог.

– Ха, ты-то соскочил. Посмотри… посмотри, грудь у меня какая, словно не двадцать семь мне, а семнадцать. Дотронься. Ага… советник хренов, кому я нужна, в нашей-то глуши, где каждый жених, пусть даже старик – подарок судьбы. Бабы наши, знаешь, как за своих мужиков держатся, мёртвой хваткой. За любого. А приезжих, сам видишь, сюда калачом не заманишь.

Долго ещё мы откровенничали. Бутылку допили. Атаки на нравственность время от времени продолжались, но я уже был настолько пьян, что соблазнять меня было бессмысленно.

Потом я Верку провожал. После, она меня. Опять я…

Утром сарафанное радио из каждого утюга вещало о нашем совместном грехопадении.

На меня просто показывали пальцем, а Веру срамили почём зря, умножая и без того неподъёмное горе.

Но, то ещё не трагедия, лишь её тень.

Непоправимое позже случилось – недели через три.

Мужик её сначала запил основательно, беспробудно, когда слухи упорно поползли по деревне, потом улёгся лицом к стенке, есть перестал, орал по ночам.

Вера думала, что белая горячка, но однажды ночью он оборвал свою жизнь удавкой.

Тут и мне досталось.

Людская молва – тот ещё пыточный станок. Словами так орудуют, словно живьём гвозди в голову загоняют.

О том до сих пор при каждом случае вспоминают. Я привык – не обижаюсь. Неприятно, конечно, но тайна есть тайна. Её беречь нужно, иначе та становится сначала новостью, а затем байкой.

А с Верой я здороваюсь теперь индивидуально, уважительно. Мы же друзьями стали. Переглядываемся, улыбаемся, молча киваем друг другу в знак солидарности.

Через месяц после похорон она вставила зубы, сделала модельную причёску, приоделась.

По её настоянию построили новый телятник, с механизацией.

Чуть позже Веру было не узнать: не красавица, нет, но приятная, обаятельная молодая женщина.

Ещё через несколько месяцев она вышла замуж. Правда, без свадьбы. Приглашать было некого.

В деревне появился девятнадцатилетний паренёк, отсидевший год по хулиганке – подрался с кем-то не тем, у кого родитель при власти. Нормальный вполне, спокойный как слон, симпатичный, добродушный и рукастый, в плане практических хозяйственных навыков.

Вскоре Вера ходила с животиком, сияя неподдельным женским счастьем.

Бывает и так – обломает жизнь, сорвёт судьбу в штопор, поучит, как следует, или проучит, но в последний момент позволит выскочить из мёртвой петли.

Настоящие проблемы не приходят к нам в готовом виде. Мы их сами создаём, не желая вовремя реагировать на мелкие неприятности, которые укладываем в фундамент судьбы, словно кирпичики, а когда пытаемся на гнилом основании возводить здание – оно заваливается.

То, что мы называем своей судьбой, лишь совокупность абсурдных действий,

совершённых по большей части необдуманно, не более того.

Когда-то я слышал каламбур, который звучал приблизительно так: не бойтесь своего будущего, оно не настоящее.

Досадное недоразумение

Мужчина светит, женщина читает,

И буквы потихоньку забывает,

Захлопывает книгу и встаёт.

Идёт на свет – но он ей не даётся.

Мужчина плачет, женщина смеётся,

А может быть, совсем наоборот.

Никто уже не помнит, что в начале,

Кого здесь провожали и встречали,

Какие звуки ветер разносил.

Мужчина ищет, женщина находит,

И больше ничего не происходит.

Одна любовь – насколько хватит сил.

Анна Полетаева

Любовь – весьма тонкая категория реальности, необъяснимая, загадочная, можно сказать мистическая. Какие только чувства под неё не подстраиваются. Пойди, разгадай, с чем дело имеешь – с махровым эгоизмом, с банальным инстинктом размножения, с физиологическим чувственным влечением, или с реальным обожанием, беспредельным романтическим вдохновением, способным быть жертвенным и бескорыстным.

Многие пользуются признанием в любви в меркантильных целях, чтобы добиться интимной доступности, а кто-то влюблённость – химическую составляющую сказочных эмоций и волшебных чувств, принимает за истинную любовь.

Слух на это магическое слово у влюблённых обострённый, а наговорить с три короба, дать надежду на счастье, проще простого. Человек эмоциональный, чувствительный, всё за чистую монету примет, он ещё задолго до знакомства и признания готов к путешествию в мир грёз.

Отношения влюблённых и вовсе тёмная тема.

Кто красиво говорить умеет и любит разнообразие в примитивных интимных экспериментах, чаще сразу под подол залезть норовят. И каждому даже в любви хочется непременно свою выгоду реализовать в том или ином исчислении.

Не имеет значения, чего человек хочет выторговать, в любом случае, себе во вред действовать не станет. Но это до поры, пока действительно не случится оказия, называемая романтично и чувственно любовью.

Договорённость между мужчиной и женщиной с взаимными обязательствами чаще всего лишь формальность. Даже официальный штамп в паспорте мало чего решает.

Люди есть люди: грешат, обманывают, и сами обманываются.

Многие смеются над реальными влюблёнными, пальчиком у виска крутят, потому что в этих редких случаях личное отходит на дальний план.

Выдумки это, мол, байки, про целомудренную любовь, экзальтация, бред. Любовь, давно всем известно – серьёзное психическое заболевание. Заболел – лечись.

Одному любовь в виде борща с котлетами снится, другому – вожделённый треугольник между ног, который можно использовать, когда вздумается. Вездесущие гормоны кипят, давят на психику, вынуждая в любой прошмыгнувшей по стене тени видеть волшебный силуэт желанной персоны.

Как же она хороша, эта Региночка, думает влюблённый, на своей шее собственноручно застёгивая элегантный хомутик. Причём, исключительно она хороша и необходима. Больше никто в целом мире под категорию "любимая" не подходит.

Приходит срок, и становятся мужики в очередь за мечтой, околдованные интимным притяжением. Галлюцинация, фантомные переживания на основе нереализованной страсти, неосознанное беспокойство, которое всё же имеет конкретную цель.

Ужас, что творит с мужчинами исстрадавшийся по женской ласке возбуждённый желанием мозг.

Пашка, отгуляв со своей первой и единственной подружкой около года по аллеям любви, изведав и отведав все прелести непорочных взаимных ласк, понял, наконец, что уже не мальчишка, что пора любить по-взрослому.

Сколько можно ограничивать себя не совсем понятными отношениями, когда подружка может выдвинуть любой, даже совсем несуразный аргумент, чтобы отказать в законном праве на физическую составляющую любви?

Впрочем, о не очень скромном продолжении отношений он лишь мечтал. Вслух ничего подобного не произносил. Разве что намекал, притирался теснее, чтобы сама захотела, сама приняла решение открыть последнюю интимную тайну.

В голове у него бродил романтический морок, этакий полупрозрачный цветной флёр, разогревающий поэтическую натуру до точки кипения.

Ещё до первого поцелуя, когда Регина позволила ему обнять себя осторожно за немыслимо тонкую талию, мальчишка представил себе семейную идиллию с детишками на берегу тёплого моря. Он же человек порядочный, честный.

Когда неожиданно случился первый, весьма целомудренный секс, Павел почувствовал немыслимое родство с Региночкой, полное духовное и физическое слияние.

Жизнь без неё показалась ему немыслимой и пустой.

Пашка понял, что влюбился всерьёз, что хочет иметь Регинку в единоличной собственности, потому, что такое наслаждение способна доставить лишь она. А женятся, в конце концов, все – такова цена обмена мужской свободы на беспрепятственное общение в постели.

Повторный эротический опыт, более продуманный, без спешки, в уютной интимной обстановке, разбудил желание не столько брать и иметь, сколько дарить, отдавать, баловать.

Белая и пушистая Региночка казалась ему идеальной парой.

На самом деле у неё были каштановые волосы и смуглая, покрытая детским пухом, кожа. Ручки, иначе их не назовёшь, настолько миниатюрные, что Пашка боялся дотрагиваться до пальчиков иначе, как губами. Она была такая, такая…

Если кто-то спрашивал, какая, Пашка краснел и заикался. Описать свою единственную любовь он не мог даже фрагментарно. Для этого в русском языке недостаточно слов.

Парень ужасно любил подхватить девочку на руки и кружить, кружить, пока у самого не начнёт шуметь в голове.

О поцелуях и говорить нечего. Одного, часа на полтора без перерыва, хватало, чтобы он не мог потом заснуть до утра, словно выпил чашек пятнадцать крепкого кофе.

Регинка – девочка добрая, приличная, поводов для пересудов не давала, но имела привычку к слишком свободным суждениям по всем без исключения вопросам и избыток собственного, объективного, как она полагала, мнения.

Пашка поначалу алхимии её специфического, весьма сложного характера, просто не замечал.

Не было для этого повода. Да и времени тоже. Любовь – занятие для истинных трудоголиков.

Только, бывало, начнёт с вечера удивительно приятную интимную процедуру, а уже утро.

Регина щедро делилась с ним нежностью, но запросто могла высказаться не по делу, даже в самый ответственный момент, или вовсе послать "на". Беззлобно, конечно, любя, но ведь мечта, она робкая. Спугнуть её проще простого.

Куда он должен отправиться, обычно Регина не уточняла, но любила по любому поводу назначать штрафные баллы и наказания в виде временного, на неопределённый срок, отлучения от тела.

Чувственность в ней проснулась очень рано. Флиртовать девочка научилась лет в тринадцать, хотя и не знала в то время, чего именно хочет, но действовала настойчиво, добиваясь, пока не понимала, чего именно, напористо, настырно.

Первые победы сразу же обернулись поражениями, поскольку цели она выбирала не по возрасту серьёзные. Тем, в кого она влюблялась, ничего, кроме секса, не требовалось. А Регина, напротив, мечтала лишь о сентиментальной романтике, в итоге стороны никогда не приходили к взаимному согласию. И слава создателю, что у неё хватило ума ни разу не поддаться на провокацию.

С Павлом они познакомились на первом курсе института. Он жил в благоустроенной городской квартире, а Регинка в не очень комфортном студенческом общежитии.

Любовь закрутилась внезапно, но сразу довольно бурно. Восторженной романтики и увлекательных приключений с массой захватывающих событий интимного характера было хоть отбавляй.

Две безграничные наивности по интуиции, по наитию ли, методом любопытства, неустанного поиска и солидарной практики, изучили каждый миллиметр скрытой постороннему глазу интимности.

Сказать, что им понравилось, значит, ничего о процессе изучения эротизма не поведать.

Ошалели юные исследователи от избытка эмоций, оба впали в подобие гипнотического транса, практически полностью исключив из сферы внимания внешнюю жизнь.

Влюблялись круглые сутки, до умопомрачения, когда выпадала приятная во всех отношениях возможность уединиться.

Пашкины родители часто и подолгу бывали в командировках. В такие дни квартира была в их полном распоряжении.

Иногда так и засыпали, забывая удалить интимные инструменты из зоны повышенного внимания.

Это внешнее.

Что касается внутреннего, духовного процесса, тут намного сложнее.

Пашка к тому времени значительно повзрослел, ответственность за себя и любимую принял безоговорочно, сразу. Регина, напротив, начинающую принцессу из себя строила.

Как и что именно между ними происходило, понять сложно, только начал Пашка всё чаще задумываться о серьёзном продолжении отношений. Семью захотел.

Прикидывал, что да как, мечтал об общем будущем, планировал объединить судьбы. Любовь, как он понимал – не игрушка. Такое или навсегда, или вообще никак.

Заработал юный романтик немного денег на добротный подарок для любимой и отправился свататься, хотя к тому времени они уже несколько месяцев жили по-взрослому, со всеми вытекающими из этого факта интимными последствиями.

Правда, пока без негативных издержек.

Но это детали. Главное, что намерения у парня были весьма достойные. Собрался Пашка с духом и заявился к потенциальной невесте, которая уже была его гражданской женой, с предложением руки и сердца – торжественный, нарядный, решительный.

Хотел как лучше, а получилось, сами понимаете – как всегда.

– Регина, любовь моя, выходи за меня замуж.

– Ага.

– Чего, ага?

– Конечно замуж.

– Так согласна или нет, что скажешь?

– Ага.

– Региночка, золотце, чего ага?

– Согласна, наверно.

– Не понимаю, тебе всё равно? Я и без этих твоих штучек стесняюсь, а ты… может быть тебе нужно время подумать?

– Ага.

– Ну, знаешь, давай тогда отложим этот разговор. У тебя кто-то другой появился?

– Ага.

– Ты что, издеваешься или серьёзно кто-то есть?

– Ага… Пашка, ты не видишь, я кроссворд разгадываю, подождать не можешь? Ну, давай, выкладывай, на что я соглашаться должна. Если про секс, то мне сегодня нельзя. Жди, когда можно будет. Ты меня любишь?

– Ага.

– Как я должна этот птичий язык понимать, откуда такое равнодушие!

– А ты отгадай, о чём я тебя спрашивал в самом начале, потом ответь на этот вопрос, тогда всё и узнаешь.

– Если думаешь, что мне нечего ответить на хамство, ошибаешься. Я девушка гордая, не собираюсь играть в угадайку. Мои женские проблемы закончатся дня через три, добавлю к ним ещё штрафную недельку, чтобы отбить у тебя охоту хохмить. Итого, лишаю тебя десерта на десять дней, прочувствуешь, шутник, тогда и поговорим. Объявляю тебе сексуальный бойкот. Можешь за мной не бегать, я с тобой не разговариваю.

– Так, события обрастают новыми слоями проблем. Это похоже на игру в испорченный телефон. Так ты хочешь узнать, о чём я тебя спрашивал?

– Вот ещё! Освободи территорию, здесь женское общежитие. Научись любить не себя во мне, а меня в себе.

– Региночка, ты не права. Я хотел…

– Ещё бы ты не хотел. Да я сама иногда себя хочу, в смысле – себе нравлюсь. Меня и нужно любить, просто так, безусловно. Чтобы воспитывать или морочить голову – купи кота. Я всё сказала. Адью.

– Девочка моя, послушай, ты всё неправильно поняла. Хочу исправить ошибку…

– Я похожа на трусы или бюстик, чтобы меня поправлять? Ты окончательно испортил мне настроение. Я тут про замужество было подумала. И нафига мне заморачиваться, если ты такой недалёкий?

– Можно, я что-нибудь отвечу? Я ведь тебе о том же…

– Что ты хочешь этим сказать, что я для тебя недостаточно хороша? Так  проваливай! Тоже мне, жених нашёлся. Не больно и хотелось. Молчи, лучше не начинай, ты меня бесишь!

– Так. Я спокоен, спокоен, спокоен! Давай начнём сначала.

– К чему ты клонишь? Мы уже начинали и кончали… сто раз. И вон в той кровати, и вон в той. Иногда это у тебя неплохо получалось. Но девочкой я теперь снова точно никогда не стану. По твоей, между прочим, вине.

– Регина, попробуй меня не перебивать. Я не знаю, о чём ты думаешь, как эта мысль попала к тебе в голову, и что ты с ней сейчас собираешься делать. Но ты себя напрасно накручиваешь. Я хочу сказать о наших с тобой отношениях.

– Вот именно. Что ты меня крутишь, как кубик Рубика1 Красную грань ты уже собрал. Практически довёл девушку до истерического оргазма. Я вот думаю – может тебе ещё недельку штрафную добавить? Будешь лежать, вспоминать обо мне, мечтать… правой рукой. Достал уже!

– Ты наверно бредишь. Я не собирался скандалить, ты первая начала. Причём здесь рука!

– А придётся помаяться. Или ты считаешь себя слишком хорошим для таких занятий? Соскучишься – на коленях приползёшь. Думаешь, тебе, лопуху, другая девчонка даст? Не смеши мои коленки.

– За что ты меня собираешься наказывать и почему оскорбляешь? Я только спросил, хочешь ли ты…

– Расхотела, потому, что уже наелась. Это ты сексуальный маньяк, можешь заниматься этим без любви, а я девушка серьёзная. Думаешь, не понимаю, чего хочу? Во всяком случае, теперь точно не тебя. По крайней мере, не сейчас. Ты меня так обидел, так обидел!

– Никак не пойму, с кем ты сейчас разговариваешь! Ты, Региночка, замуж хочешь?

– Пашка, ты совсем ку-ку? На почве недотраха крыша съехала? Можешь понять, что у девушки ме-сяч-ные? Ты, похоже, готов чего угодно наобещать, лишь бы я ноги раздвинула. Думаешь, наверно, что хорошие обещания сами о себе позаботятся… кто ты после этого! Смотрю и вижу –далеко пойдёшь. Озвучить, куда? В продолжительное эротическое путешествие.

– К тебе я пришёл, к тебе, чтобы предложить руку…

– Своих хватает. Ты меня путаешь с многорукой богиней Кали. Кстати, она агрессивная и воинственная была, если хочешь знать, а я добрая… и нежная. Но тебе ведь до этого никакого дела нет. И на то, что у меня трудный день, тебе тоже наплевать. Нет, чтобы про любовь. Какие же вы, мужики, сволочи. Только о себе думаете.

– И о тебе, тоже. И о нас. Поэтому и спрашиваю, только не перебивай, ради бога. Выслушай же меня, наконец!

– Ты ещё здесь! Считаю до трёх и вызываю коменданта. Меня от тебя тошнит.

– Ладно. Тогда так – скажи да, и всё, на сегодня разбежимся. Ну, пожалуйста, Региночка!

– Ах, так, ты меня ещё и пугать вздумал? Всё, так всё. Без тебя как-нибудь проживу.

Регина заплакала, отвернулась, уткнулась лицом в какую-то кофточку, которая висела на спинке кровати. Её плечи подпрыгивали от рыданий.

Пашка слышал, как она усиленно шмыгает носом.

Перед ним стояла маленькая обиженная девочка, которая по нелепому стечению обстоятельств выдумала несуществующую проблему, превратила её в горячую полемику с обвинениями, нагородила ворох чепухи, совершенно не заботясь о логике, накрутила своё эмоциональное состояние до точки кипения и завершила антрепризу яркой кульминацией – зрелищно обиделась.

Как же это по-девичьи…

И ведь объяснить, что она попросту заблуждается, в принципе невозможно, потому, что отвечала она не Пашке, а некому фантому, с которым и беседовала.

Юноша оказался лишь невольным свидетелем, зрителем театра абсурда.

И как ему теперь поступить? Сделать вид, что ничего не было, что он только что зашёл и ничего не видел?

Девочку свою Пашка очень любил. Нет, не так, любит беззаветно, даже такую.

За время, что они вместе, случалось всякое. Как в любых отношениях, не обошлось без размолвок. Так, больше по пустякам.

До сегодняшнего дня никаких серьёзных претензий Регина не высказывала, и вдруг сорвалась.

Может быть, это следствие тех самых критических дней? Почему бы нет, что он об этой женской проблеме знает? Да ничего.

Если это так, примирение должно последовать немедленно, пока маленький комарик недоразумения не успел превратиться в большого слона серьёзной проблемы.

Если Пашка развернётся и уйдёт, предоставив следующей случайности решить несуразную заморочку слепым методом, одному провидению станет известно, какой гранью упадёт игральная кость, решающая вопрос судьбы.

Всё, что сейчас необходимо – понять, что перед ним стоит слабый, растерянный, потерявший веру в себя человечек, которому одиноко, тоскливо и очень плохо. И без разницы – по какой причине у неё испорчено настроение.

Ничто не может заменить живого и тёплого человеческого общения.

Простить можно всё, кроме фактического отсутствия самого человека рядом.

Если Регина умудрилась на пустом месте в его присутствии нагородить из тумана и тени целое здание, можно представить, что при такой альтернативной одарённости способна она создать, оставшись один на один с тягучими липкими мыслями.

Но ведь она захлопнула перед его носом единственную дверцу, открывающую доступ к душе и сердцу.

И что с того, разве от маленькой глупости она перестала быть желанной и необходимой?

Любовь не может начаться или закончиться из-за нескольких фраз, какими бы они ни были.

Судить нужно не по словам, а по поступкам. Может быть, прямо сейчас девочка думает о крушении любви, мечтает о примирении, если не придумает что-то вовсе трагическое.

– Вспомни, как ты реагировал, когда родители несправедливо ставили в угол, – подумал он, – что вот сейчас ты умрёшь и посмотришь, как они будут горько плакать.

Представь себе, что твоя девушка – это ты, стоящий в углу. Догадайся, о чём она мечтает, чего ждёт, сообразил?

Теперь представь, что родители услышали твои мысли и исполнили в тот момент единственную мечту.

Разве возможен более желанный подарок, чем воплощение тайных желаний?

Пашка подошёл к любимой, нежно обнял, поцеловал в шею.

Понятно же, что девушка неправа лишь до той поры, пока не заплачет.

Разве можно обижаться на беззащитного, ранимого человечка?

Даже если он капризничает, всё равно остаётся ребёнком.

Регина напряглась, но перестала шмыгать носом и не отстранилась.

– Я тебя так люблю! Стань моей женой. Только о том и мечтаю.

Мальчишка гладил её по волосам, целовал в нос, губы, в мочки ушей, прижимая к себе свободной рукой.

Почувствовав, что поток слёз иссяк, высушил лицо поцелуями.

Регина прятала от Пашки опухшие глаза, всё ещё держа руки скрещенными на груди, уронила головку на его плечо.

– Посмотри на меня, любимая. Я ведь за этим и приходил, спрашивал твоего согласия. Ты всё выдумала. Но я ничего, слышишь, совсем ничего от тебя не слышал, кроме слов любви. Хочешь, я попрошу прощения? Единственная любовь не может встретиться несколько раз. Я тебя люблю, глупенькая. Ради этого стоит жить. Поверь мне.

– А чего ты тогда молчал, не мог сразу сказать!

Её голос всё ещё рыдал.

– Пытался. Только ты не услышала. Знаешь, есть такая притча, что в любом человеке живут два волка: добрый и злой. Они конкурируют между собой, постоянно дерутся за право доминировать. Побеждает всегда тот, которого лучше кормишь. Ты просто не хотела никого и ничего слышать, потому, что тебе было плохо. И неважно, отчего это произошло. В тот момент ты кормила не того волка.

– Не нужно передо мной извиняться. Наверно, я не права. Ты на меня очень сильно обиделся?

– Нисколечко. Конечно, понервничал. Основательно. Да это теперь не важно. Главное, чтобы ты поняла и приняла мою любовь. Ну, готова стать моей любимой женой?

– У тебя что, ещё и другие будут?

– Региночка, девочка, ты опять пытаешься прицепиться к обычному слову, которое можно развернуть, как угодно. Умеешь же ты обвинить на пустом месте. Мы ещё не женаты, а ревность уже пустила корни в твоей голове. Думай о хорошем. Я никогда не завидовал парням, которые хвастались многочисленными амурными победами. Мне нужна только ты.

– Пашенька, не слушай меня. Характер у меня такой, неуживчивый. Хочу про любовь сказать, а выскакивают всякие гадости. Я только о том и мечтала, чтобы ты меня замуж позвал. Вот! Если опять начну чепуху молоть, отшлёпай меня, как следует, чтобы неповадно было.

– Никак не могу.

– Я же сама напрашиваюсь.

– Нельзя, глупышка. Примета такая есть. Если настучишь девицу по заду, замуж она никогда не выйдет, а я жениться на тебе мечтаю.

– Ха! Так я же уже не девица.

– Ну, подруга, об этом только мы с тобой вдвоём знаем. А там, наверху, об этом ничего неизвестно.

– Ты же в приметы не веришь.

– Не верю, но опасаюсь. Ты меня совсем заговорила. Я ведь руки твоей просил, а ответа так и не услышал. Вторая попытка. Региночка, любовь моя, стань моей женой!

– Ну, ты даёшь Пашка. Я же говорила, что это мечта всей моей жизни. И когда свадьба?

– Хоть завтра. Только денег немного накопим. Мы же с тобой нищие студенты.

– Не имеет значения, кто мы. Без белого платья и фаты замуж ни за что не пойду, я хочу выглядеть на собственной свадьбе принцессой.

– Значит, не очень скоро. Ходи пока в невестах, это тоже романтично.

– Так ведь платье можно в прокате взять.

– И то дело. Тогда бери паспорт, пошли заявление подавать.

– Ты неисправимый. Я же ревела. Опухшая вся. Невеста должна быть красивой. Тебе-то что. Наверно, готов и с чучелом обвенчаться. Если бы любил…

– Приметы, приметы. К чёрту условности. Ложись.

– Зачем? Я же тебе сказала, нельзя мне.

– Ложись и трусы снимай. Шлёпать буду.

– А, это… Паша, может не надо? Я больше не буду.

– Будешь-будешь. Убедила, что иначе нельзя. Но сначала свадьба. Гулять, я так понимаю, тоже не пойдёшь, потому, что плакала, так?

– Не только потому. Мутит меня что-то. Ты уж извини.

– Тогда я пойду. Мне тут работу подогнали. По вечерам и ночам. Как в прошлый раз. Ты же помнишь. Стройматериалы разгружать буду. Ответ пока не дал, хотел сначала с тобой поговорить. Теперь точно соглашусь, раз у нас всё срастается. Да, извини, что так нелепо сватовство получилось. Не предполагал, что ты мне сюрприз преподнесёшь раньше, чем я тебе предложение сделаю. Может, так и лучше. Будет о чём детишкам рассказать. Такое нарочно не придумаешь.

Пашка вытащил из кармана коробочку, вытер её рукавом свитера, посмотрел, якобы на просвет, встал на колено и протянул Регине.

– Вот, примерь.

Девочка открыла коробочку, посмотрела внутрь и из её глаз брызнули слёзы. Как в добрых сказках, ручьём.

Это было золотое колечко с ярко-красным рубином.

Конечно, она не знала его стоимость, но понимала интуитивно, что подарок дорогой. Такое не дарят случайно.

– Ладно, Регинка, ты тут поплачь пока, помечтай. Не дай бог, кто работу перехватит, на какую денежку белое платье покупать будем? Как же я тебя люблю, дурёху!

А в голове у него все ещё звучала мелодия песни “Ночное рандеву”, – и утренний восход будет чист и свеж, несбывшийся итог сбывшихся надежд. Но завтра прежний путь я начну с нуля. Ночная магистраль, чёрная петля…

Вероятно, придётся повторить

Эффекты присутствия – гаснущий афтершок,

куда-то в подкорку стремящийся резонанс.

Нечасто бывает спокойно и хорошо,

вот так, как сейчас…

Оль Костюченко

У всех Дашиных подружек были мамы, а у неё не было. Никогда.

Сложно представить, насколько это обидно и больно, когда у всех есть, а у тебя – нет. И не важно, что мама не бросила тебя, а умерла во время тяжёлых родов.

Папины временные подружки не в счёт: они появлялись и исчезали, не успевая войти в резонанс с душой девочки.

Поначалу каждая из них сюсюкала, гладила по головке, прижимала к себе, но обмануть девочку было сложно – они не были её мамами, не могли ими стать, даже если бы очень-очень захотели.

Воспитывала Дашу няня, Аграфена Степановна, пожилая одинокая женщина, жившая по соседству.

Она заботилась о девочке в меру сил, следила, чтобы та была накормлена, чтобы одета была во всё чистое, позже водила в школу, помогала с домашними заданиями.

Няня и её подопечная так и не подружились: Аграфена Степановна была строга и непреклонна во всём, старательно избегала проблем, поэтому держалась от Даши на расстоянии.

Папа, увы, был всегда занят: у него ответственная работа.

Даша росла послушной и умненькой, никогда не тревожила папу, старалась не досаждать няне.

Её главный дом находился под большим письменным столом в углу комнаты. Там девочка прятала свои “сокровища”, там жили подружки-куклы, которых она воспитывала как настоящая мама.

Даша с раннего детства мечтала о собственных малышах, которых должно было появиться по заранее задуманному сценарию не меньше двух: девочка и мальчик.

Будущая мама училась шить куклам одежду, пеленать, мыть попки, делать уколы.

Папе было без разницы, чем дочурка занимается: он любил её по-своему, баловал, как мог, но дружить, заниматься чем-то интересным и полезным, искренне радоваться успехам, так и не научился.

Тем не менее, Дарья выросла прехорошенькой и в отведённый на стремительное взросление природой срок увлеклась мальчиком из старшего класса.

Костя с одинаковым интересом занимался музыкой и спортом, с азартом и изобретательностью рассказывал нескончаемые истории, знал много стихов, хотя учился на тройки.

С ним было интересно, весело.

Друзья (до любви у них дело пока не дошло), всюду бывали вместе, проводили вдвоём уйму времени, между делом научились целоваться.

Это была первая влюблённость, настолько бурная и серьёзная, что Даша сочинила счастливую жизнь лет на десять вперёд и сразу поверила в её реальность.

В чувственных девичьих грёзах, сюжеты которых были заимствованы из сентиментальных женских романов, события развивались стремительно. Любовь представлялась девочке нескончаемым праздником, центром которого были её и Костины милые малютки.

Даша мечтала настолько убедительно, так правдоподобно представляла себе романтическую любовь, шикарную свадьбу, милые семейные вечера, появление детишек, что решила не тянуть с исполнением мечты.

Когда в очередной раз возбуждённый близостью друг не на шутку увлёкся, девочка не стала капризничать – ведь Костя её любит, он сам говорил об этом множество раз. Чему быть – того не миновать. Они уже не были школьниками: Даша училась в техникуме, Костя работал на молокозаводе грузчиком.

Доверительные телесные эксперименты довольно скоро вошли в привычку. Костя почувствовал себя мужчиной: ведь необходимость добиваться любви, играть роль музыканта, поэта и романтика отпала за ненадобностью.

Теперь юноша не церемонился – просто брал, когда было где, даже если Даша не была расположена к близости. Мало того – интимный опыт возбуждал интерес: а что там под юбочками у других девчонок?

Когда до неё дошли слухи о том, что Костя превратился в охотника за интимными приключениями, Даша не поверила, но начала наблюдать и анализировать.

Момент истины совпал с призывом друга в армию. Фактически получилось так, что Костя спрятался от любимой, надев сапоги и шинель.

Беременность обнаружилась, когда Константин маршировал на плацу на другом краю страны, в одном из самых северных регионов.

Даша не знала, как реагировать на удивительное и желанное событие, которого ждала с нетерпением. С одной стороны исполнение мечты стало реальностью, она без пяти минут мама, с другой – может оказаться так, что у этого ребёнка не будет папы, что было бы совсем неправильно, что нарушало стройные события из множество раз пережитых в воображении фантазий..

Ни на одно её письмо Костя так и не ответил.

Даша страдала, много плакала. Масла в огонь подлил папа, который устроил дочурке жестокую выволочку, в ультимативной форме потребовав избавиться от ребёнка, поскольку… аргументов было много.

Девушка не могла допустить убийства собственного чада. Она была слишком чувствительна, чтобы решиться на беспощадный шаг. Судьба и без того обошлась с ней не лучшим образом – все мечты, кроме этой, рассыпались в прах.

Даша собрала вещи, ушла жить в общежитие, где ей дали отдельную комнатку в конце коридора на втором этаже.

Как и что произошло в ту трагическую ночь, она не могла бы рассказать даже себе. Девушку разбудили пинками, грубо распластали на кровати, засунули в рот кляп, на голову надели мешок. и насиловали по очереди невыносимо долго, причиняя мучительную боль.

Садистов, судя по голосам, скорее всего было трое.

У Даши после жестокой пытки случился нервный срыв и выкидыш.

Отец пытался вернуть дочь домой. Она посчитала его виновным в случившемся.

Отныне жизнь утратила для Дарьи всякий смысл. С разрешения администрации девушка установила металлическую дверь и решётки на окна, что совсем не прибавило оптимизма.

По ночам Дарья разговаривала с дочкой, которая так и не родилась. Время шло, а в воображении Вика, такое имя она дала фантому, росла, словно существовала в реальности.

Потом Даша устроилась на работу, получила вполне комфортабельную служебную комнату. Привычка жить по ночам в ином измерении, где у неё была дочь Вика и муж Костя, которого она мысленно простила, вошла в привычку.

Никто Дарью не интересовал. Её преследовала слава дамы со странностями. Незатейливая размеренная жизнь не тяготила, поскольку основные события происходили втайне от посторонних глаз.

Однажды, случилось это весной, когда кипела чёрёмуха, ковром расстилались фиолетовые цветы мышиного гиацинта, повсеместно наливались бутоны нарциссов и тюльпанов, девушку стал энергично обхаживать инженер-строитель из их отдела, странного вида очкарик лет на десять старше Дарьи.

Он был то ли разведён, то ли по жизни холост, во всяком случае, активно за юбками не таскался, и вдруг такое внимание к ней.

Даша довольно долго от ухажёра бегала, но он оказался настойчивым: дожидался после смены и провожал, иногда дарил украденный с клумбы цветок.

Когда Андрей Яковлевич напросился к ней на чай, Дарья решительно отказала. На следующий день мужчина поджидал с коробкой пирожных и банкой растворимого кофе.

Чаепитие состоялось.

Коллега, если так можно было назвать Андрея, долго и нудно рассказывал про детей (у него их, оказывается, было двое), комментировал только что прочитанную книгу, съел до крошки свои пирожные, потом вызвался вымыть блюдца и чашки.

Даше было всё равно, лишь бы скорее выпроводить настырного гостя. На дворе темнело, можно было удобно устроиться в кресле, побеседовать в привычном виртуальном пространстве с Константином, с Викой, посмеяться вместе с ними над незадачливым поклонником.

Она расслабилась, незаметно для себя погрузилась в привычный транс.

Андрей Яковлевич набрался храбрости, прижал Дашу, поцеловал в губы. Она пыталась вырваться, выгнать наглеца вон.

Мужчина так испугался, так побледнел, что его неожиданно пожалели.

Дальнейшие события имели спонтанный характер, закончились чаепитием уже в постели.

Оказалось, что Даша ничего не забыла, что интимные ласки и сейчас были очень приятным бонусом.

Жизнь заиграла цветными красками, преобразила её нерастраченный женственный облик. Неожиданно и вдруг мужское население отдела заметило, что Дарья вполне симпатичная женщина.

С Андреем Яковлевичем она больше не встречалась, честно сказав ему, что проявила слабость исключительно по причине чёрной меланхолии, в которой в тот момент пребывала, что весьма благодарна за тот романтический визит, который вернул ей интерес к жизни, зато проявил внимание к её особе непосредственный начальник.

Да, он пребывал в устойчиво продолжительном браке, любил жену и детей, имел комфортно налаженный быт, наслаждался жизнью, но Дарья Кирилловна (как он этого прежде не замечал) потрясла его удивительно проявленной женственностью, таинственным внутренним свечением и чем-то ещё, чего он долго не мог понять.

Павел Павлович, она звала его Пал Палыч, закрутил её разбуженную чувственность как ураган Катрина: увлёк, засыпал подарками и вниманием. Ей было хорошо с этим интеллигентным человеком, щедрым и ласковым. Пусть он женат, пусть не молод – надежда создать полноценную семью ещё теплилась.

Даша понимала, что на чужом несчастье счастья не построить, но человеческое сознание цепляется даже за соломинку: главное, чтобы цель находилась в обозримом пространстве и казалась достижимой.

Любовник умер от инфаркта прямо на работе. В тот день у них было назначено свидание.

угадать – знает ли она про любовницу мужа.

По всему выходило – нет.

Через три месяца после похорон у Дарьи появился выбор из двух претендентов. Мужчины были интересные, положительные, оба женаты.

Она долго не могла определиться. Выбрала геодезиста Верхотурова. Все думали, что причиной тому наличие левых заработков, но дело было в ином – Сергей Валентинович действительно ей нравился.

Разъездной характер работы позволял любовнику довольно часто оставаться у Дарьи на ночь. Мужчина был хорош во всём, но информация о их романтической связи протекла. Жена ворвалась в офис, устроила там погром. Даше досталось по голове тяжеленным дыроколом, Сергею ревнивица сломала переносицу клавиатурой от компьютера.

После публичного разоблачения порочной связи любовнику пришлось уволиться.

Второй претендент на её благосклонность – Егор Яковлевич, экономист, который то и дело намекал, что имеет зверский сексуальный аппетит, что готов носить Дашеньку на руках, воспользовался-таки моментом и заарканил оставшуюся без мужского внимания сотрудницу.

Испарился любовник, когда Дарья озвучила ему мечту родить детей. Сказал, что ему собственных, от родной жены, спиногрызов, достаточно, что менять в своей жизни ничего не желает, поэтому умывает руки, пока романтические отношения не зашли в тупик.

Дашенька долгое время пребывала в расстройстве, пока новым любовником не стал Егор, компьютерщик, моложе Даши на десять лет.

Встречались они нечасто, инициатором всегда был Егор.

Женщина впервые в жизни испытала неземное блаженство. Любовник умел так завести, что тело переставало существовать: оно превращалось в нечто, возбуждённое до потери пульса.

Как и что Егор делал, Даша не знала: она боялась открыть глаза, чтобы не спугнуть набегающую волнами пьянящую эйфорию, слаще которой не переживала ничего.

Головокружительный аттракцион, точнее падения и взлёты по ходу стремительного слияния реальности с мороком, уносили женщину в мир небывалого счастья, в котором недоставало только малышей, её и Егора маленьких копий.

Любовник был так молод, так совершенен физически, что мысль иметь от него детей вскружила голову Даши, не давала покоя ни днём, ни ночью. Она даже перестала видеть во сне Вику.

Любовники встречались уже полгода, а страсть и влечение не ослабевали.

Дарья недоумевала: если Егору с ней, и ей с ним, настолько хорошо, почему он не хочет расстаться с постылой женой, о которой отзывался не лучшим образом? Ведь в его юном возрасте не поздно начать жить сначала.

Любовник маниакально предохранялся, тщательно оберегал Дашу от нечаянной беременности. Несмотря на данное обстоятельство, женщина убедила себя, что Егор беззаветно влюблён, что проект “счастливая семья” – вполне доступная опция.

Намекать Егору на свою мечту Даша всё же не решилась – был на этот счёт печальный опыт.

В голову лезли тысячи идей, ни одну из которых реализовать было попросту невозможно, каждая из них имела конструктивные дефекты и непреодолимые препятствия.

Но однажды, любовник пришёл к ней уставший, измочаленный, как-то странно смотрел, словно находился под наркозом, не стал даже ужинать, после чего извинился и уснул, чего никогда прежде не случалось.

Зато Даша была возбуждена сверх меры: у неё вдруг созрела внезапная идея.

Она включила ночник, притенила его куском материи, чтобы не разбудить любимого, и долго-долго смотрела на упругое тело во все глаза. Потом не выдержала, начала, едва касаясь ласкать: сначала руками, потом губами.

Молодое тело спящего мужчины оказалось отзывчивым: на его лице отразилось блаженство, заметно ускорился пульс.

Даша не торопилась. Интуиция подсказывала, что любимому снится сладкий сон, которому он не придаст значения: обычное дело для молодого мужчины в пору гормонального изобилия – видеть откровенные эротические сны, в которых можно реализовать любые, даже самые сумасшедшие фантазии.

Она ещё не знала, как поступит, но соблазн был слишком велик, чтобы отказаться от его реализации.

Губы Даши привычно скользили от солнечного сплетения вниз, где начала поднимать голову волшебная свирель. Дуть в неё женщина не решилась, но губами до клавиш дотронулась, отчего магнитная стрелка интимной навигации любовника отклонилась на несколько градусов вверх.

Наблюдать за аномальным движением прибора, который теперь указывал на потолок, было забавно.

Дарья решилась на эксперимент, затаив дыхание. В случае чего можно сказать, что не выдержала напряжения, что всему виной страсть: ведь она любит своего Егорушку.

Кто же выдержит, когда упругое тело открыто и доступно?

Женщина осторожно отбросила одеяло, выключила ночник. Страшновато вот так вероломно нарушать негласную договорённость, но чего не сделаешь ради мечты.

Найти подходящую позу было непросто. Она справилась.

Несколько медленных движений тазом и Даша почувствовала, что во сне Егора события происходят синхронно с её развратными действиями в реальности.

Инструмент любовника напрягся и выстрелил, разбудив любовника, который спросонья не сразу понял, что произошло.

Изменить что-либо было уже невозможно.

Даша села верхом на любимого не таясь. Она не знала, достигла или нет желанной цели, но душа пела, это вселяло надежду на удачное воплощение мечты. Вероятность оплодотворения была велика, поскольку слияние закончилось бурным оргазмом.

– Ты чего, – возмутился Егор, – мы же договаривались – никакой самодеятельности! У меня жена, дети. Неужели думаешь, что ради тебя я всё брошу!

– Ты – нет. Брошу я. Чего так перепугался… выспался, любимый? Вот и молодец. Пора домой.

– Хочешь сказать…

– Очень не хочу… но говорю. Спасибо тебе, Егорушка! У меня лишь одна просьба… меркантильная, но ты должен понять. Если не забеременею – придётся повторить.

Выпей – полегчает

зима отшлифует тревоги наросты

забудешь как больно

из почвы бесплодной, в которую врос ты,

вытаскивать корни

Мирослава Бессонова

Мила – девочка послушная, так её воспитали.

Родители всегда говорили, что в семье, женщина – голова, но жизненно важные вопросы должен принимать мужчина.

Она не сопротивлялась, только смотрела на своего Вадьку жалобно, надеясь, что он передумает.

Он не был для неё случайным человеком. Вот уже год, как они вместе.

Не убереглась, забеременела.

Знала, что нельзя потакать минутной слабости, но в ответственный момент уступила просьбе любимого, не стала предохраняться. Он так просил, хотел более сильных впечатлений от интимного соприкосновения.

Как она могла отказать самому родному человеку, как!

Надеялась на график овуляции, посчитала, что должно быть безопасно.

У них же серьезные отношения. Сколько раз говорили о замужестве.

Вадька, когда начинал мечтать, расписывал интерьер дома, обстановку, отдельные детали быта.

Милке приятно слушать его выдумки, которые напрямую касаются их общего будущего.

Она любит своего вихрастого Вадика, млеет от его деятельного участия в своей жизни, от неизбывной, особенной какой-то, нежности, от сладких поцелуев.

Но случилось непредвиденное. Беременность, настоящая, совсем не виртуальная.

Вадька, услышав такую новость, на мгновение сдулся, округлил глаза. Потом начал убедительно излагать суть проблемы.

Рождение ребёнка в корне меняло социальный статус, материальное положение, повседневные обязанности, возможность иметь свободное время и многое другое.

Ребенок – это моментальное перемещение в иную плоскость бытия, связанную с круглосуточными заботами и бдениями, со снижением уровня жизни, с отказом от большинства досягаемых пока целей.

– Нет, я не готов стать отцом. Этот вопрос нужно решать иначе.

– Как, Вадичка!

– Аборт. Другого выхода у нас нет.

У Милки закружилась голова, подкосились ноги. Она осела кулем на пол, не получив при этом поддержки.

Неясные размытые мысли носились роем, безжалостно кусая и жаля в самые уязвимые места.

По её лицу беззвучно катились горошины слёз.

В воздухе повисло трагическое, раскалённое молчание.

Вадька отворачивал голову в сторону, напряжённо вглядывался в пол позади безвольно опущенных плеч любимой.

Он даже не попытался поднять Милку с пола, всем видом показывая, что этот вопрос на данном этапе его не касается. Думать нужно было!

Милке же хотелось встретиться с ним умоляющим взглядом.

– Сходишь на аборт, и всё будет как прежде. Никаких тебе проблем. Жизнь прекрасна, такой и должна оставаться, пока не встанем на ноги, пока не повзрослеем. Зачем в нашем цветущем возрасте отказываться от счастья в пользу непосильных, не очень приятных обязанностей! Сама подумай, разве нам плохо вдвоём, зачем раньше времени лишать себя лёгкости бытия? Расслабься, Милка! Это же на самом деле сущая ерунда. Все девчонки так делают, и ни о чём не жалеют. Чик и решены все проблемы.

Он мужчина, думала девочка. Кому, как не ему принимать решение?

Вадька вытер ей слезы, под ручку проводил до дома, ласково чмокнул в щёку, и бодро побежал на тренировку.

Милка, не раздеваясь, в обуви и верхней одежде, улеглась на постель.

Ей знобило. Дрожь колошматила внутренности в ритме отбойного молотка, превращая их в студень.

Хотелось исчезнуть, раствориться, перестать быть. Только бы не думать ни о чём.

Чем сильнее девочка хотела забыться, тем настойчивее представляла, ощущая физически, образ не рождённого ребёнка который сейчас пока находился в ней.

Это было абстрактное, совсем не конкретное чувство, которое боролось с реально существующей любовью, которая давно и прочно стала сутью её жизни.

Милка пуще всего на свете боялась одиночества, к которому Вадька не позволял даже приблизиться.

Это был её мужчина, плоть от плоти. Они давно сроднились, приклеились телами и душами. Отказаться от него было невозможно вдвойне.

Девочка не понимала, зачем ей именно сейчас, когда принять решение попросту невозможно, дано право выбора.

– Это нелепо, нечестно, неправильно!

Две недели Милка ходила мрачная, как нависшая, готовая разразиться неистовым дождём туча. Мысли крутились в зловещем вихре, не позволяя ни на чем конкретном сосредоточиться.

Вадька почти не приближался к ней всё это время. Ждал, делал вид, что поглощён делами и заботами.

Деньги на операцию, не поленился – узнал, что почём, молчком положил на прикроватную тумбочку и исчез.

Милка, то решалась на аборт, то думала о ребёнке, о том, что он уже есть. Ей казалось порой, что видит его, только не маленького, а уже подросшего мальчугана.

Перспектива стать матерью-одиночкой, без средств, с одновременной потерей любимого, пугала сильнее, чем избавление от того, чего, в сущности, ещё нет.

За несколько дней она превратилась в мрачную тень самой себя.

В назначенный женской консультацией день Милка пришла в клинику. Тошнота и слабость выворачивали тело наизнанку, чувство досады на себя, ощущение вины, угрызения совести, давили убийственными приступами. Сознание собственной порочности терзало и мучило.

В клинике мрачные женщины, нахохлившиеся, зажатые, обозлённые на весь мир и на себя, сидели, словно приговорённые к расстрелу.

Персонал обращался с теми, кого вызывали, предельно равнодушно, даже грубо, презрительно ухмыляясь. Люди в белых халатах высокомерно отказывали клиенткам в порядочности, хотя сами были соучастниками преступлений.

В кабинеты заходили и выходили молча. Туда шли с широко раскрытыми от ужаса глазами, обратно возвращались с потупленным взором, мертвенной бледностью и гримасой невыносимой боли.

Впереди Милки было семь или восемь абортниц, а она уже стучала зубами и задыхалась. Девочка всегда была чересчур впечатлительной.

Очередную клинентку вывезли из операционной на каталке. Причина её беспамятства была не важна, решающим оказался сам факт.

– Что я делаю. что делаю, что, – закричала она и сорвалась с места.

Милка до самого вечера бесцельно бродила по маленьким улочкам, не разбирая дороги. Думать ни о чём не хотелось. В голове стоял белый шум, заглушающий как мысли, так и желания.

Выхода девочка не видела, обратного пути тоже. Теперь только рожать.

Будь, что будет.

В квартиру, которую они с Вадькой снимали на двоих, идти всё же пришлось.

Парень, услышав скрежет ключа в замке, прибежал навстречу. Обнял, расцеловал.

Милка ничего не понимала, не слышала, не чувствовала. Ей казалось, что смерть уже забрала её грешную душу.

Она даже не попыталась встретиться с любимым взглядом.

Обеденный стол был накрыт блюдами из ресторана, словно на праздник.

Вадька зажег свечи, откупорил бутылку вина.

– За нас, родная, я же говорил – всё будет хорошо. Поживем как люди годика два-три, накопим деньжат, продвинемся в карьере. Я тебя так люблю – не представляешь!

Юноша радостно поднял бокал. Ответа не последовало.

Милка прошла в спальню, легла в одежде под одеяло, и отвернулась.

– Ну, чего ты, в самом деле, подумаешь – беда! Перемелется, мука будет. Я тебе за храбрость кольцо золотое куплю, и цепочку. Выпей – полегчает. Впредь осторожнее будем.

– Не будем, Вадька. Даже очень осторожно уже не будем, – еле слышным, потерянным голосом прошептала Милка, – я, конечно, ужасная трусиха, но храбрости не стать убийцей собственного ребёнка у меня, всё же, хватило.

– Ты всерьез… ну и дура!

– В этом я с тобой соглашусь. Конечно, дура. Никого ты, Вадька, не любишь, кроме себя. Извини, устала, посплю немного и уйду, только не трогай меня. Чужие мы с тобой, совсем чужие.

– Тоже мне. Напугала ежа голой задницей. Я и сам здесь не останусь. Меня Ирка к себе жить звала. Она не такая идиотка, как ты.

– Не такая. Но это ненадолго. Пока не забеременеет. Оставь меня, пожалуйста. Мне плохо.

Проводы любви

И в жилке – кровь колёсам в такт

От убегающих перронов -

Любовь уходит… просто так

Из сердца до смерти влюблённых

Андрей Пшенко

Как часто приходится основательно перекраивать принципы видения мира, переоценивать ценности, исходя из накопленного жизненного опыта, меняться самому, перелезать через некие собственноручно выстроенные заборы, чтобы не просто существовать, а снова научиться наслаждаться каждым прожитым мгновением, радоваться солнцу. Именно так размышляла симпатичная сероглазая шатенка, Селена, в который раз уже попавшая в сложную ситуацию по собственной глупости.

Отчего так тяжело переступать через привычное, через самого себя?

Мир опять предал печальную девушку и медленно умирал вместе с ней, распространяя вокруг леденящее дыхание страдания, не позволяя согреться, хотя бы для того, чтобы снова начать рассуждать здраво.

Никто не мог понять, что и почему с ней происходит. Милое некогда существо стало нелюдимым и грустным, не позволяя никому приблизиться на расстояние вытянутой руки.

Чувства давно и прочно застыли, вымерзли, осыпавшись внутри безразличного ко всему тела волглыми снежинками, покрыв сосуды и нервы плотным слоем леденящего наста, перекрывающего доступ к питающим сосудам и артериям.

Положительные эмоции Селена с некоторых пор закрыла в подвалах души, не выпуская наружу.

Вот уже больше полугода не случалось в жизни ни одного проблеска даже самой скромной порции теплоты извне.

Селена видит вокруг лишь серую непроглядную пелену, даже в те дни, когда небо становится прозрачным. Темнота и мрак поселились в её ранимой душе в тот самый день, когда…

Начиная по инерции каждое следующее утро с мысли, что всё напрасно, что был светлый отрезок судьбы до него, точнее с ним, потом небо обвалилось нескончаемым беспощадным снегопадом, засыпав окружающее пространство, заполнило мир холодом, непроглядной темнотой и сгущающимся мраком.

Девушка запретила себе вспоминать, как и почему это произошло, просто вычеркнула из жизни несколько дней жизни, прервала принудительно естественный ход событий, превратив окружающую действительность в ледяную пустыню.

После неожиданного крушения смысла жить, она хотела освободить мир от своего неуместного присутствия, но испугалась, проявила непростительную слабость, предала себя.

С Андреем она была счастлива. Даже когда любимого не было рядом, чувствовала тепло и нежность лишь оттого, что знала о его существовании.

Юноша всегда был с ней.

Стоило только закрыть глаза и позвать, как он откликался, согревая любовью и нежностью.

Селена любила беседовать с любимым мысленно долгими ночами, записывала выдуманные диалоги в дневники, которых за два года накопилась целая стопка.

Повествования на бумаге складывались с необыкновенной лёгкостью. Андрей заполнял собой всё обозримое жизненное пространство.

Писать, разговаривать, слушать и чувствовать, зная о том, что он где-то рядом, было легко и приятно.

Теперь же события происходили как бы сами по себе, почти не задевая сознание, не трогая душу. Не стало смысла смеяться или плакать. Темп и течение жизни невозможно стало осознать, осмыслить.

Действия на работе и дома выполнялись в автоматическом режиме, лишь затем, чтобы никто не мог упрекнуть её в невменяемости.

Время из друга превратилось в противника, заставляя заполнять себя пустотой.

Иногда приходилось сбегать от людей, от необходимости что-то предпринимать, во внутреннюю иммиграцию, забираться в тёмные глубины еле живого сознания, где нечем дышать, где начинало обволакивать чем-то липким.

В такие минуты сердце останавливалось, или напротив, начинало колотиться в бешеном ритме, заставляя страдать от ощущения невыносимой тревоги.

Селена перестала воспринимать самостоятельно ход времени, жила исключительно по будильнику. Оно, то останавливалось, то начинало двигаться скачками. Тогда возникало желание перехитрить его, укрыться в темноте и безмолвии.

Желание освободиться от серой непроглядной мглы, от сугробов, засыпавших всё вокруг, настигало вдруг, и так же неожиданно исчезало. Жизнь перестала приносить удовлетворение, воспринималась как насилие.

Неужели никогда она не сумеет избавиться от этого гнетущего состояния!

Неожиданно вспомнилось, что когда-то она умела не только грустить и ненавидеть, но и любить.

Мысль о том, что во всём виноват он, Андрей, пронзила мозг, вызвав острую боль в области солнечного сплетения, когда она была за рулём.

Селена надавила на газ, машина взревела, словно спортивный болид на старте. Путь от работы до дома показался ей одним мгновением.

Поднявшись в квартиру, девушка не раздеваясь забежала в спальню, вывалила из письменного стола все до единого дневники, стопки бумажных листов, исписанных ровными строчками.

Всё о нём.

Селена давно запретила себе это читать, потому, что каждая фраза рождала шквал противоречивых эмоций, заставляя страдать и ненавидеть, чего позволять себе было нельзя.

Мысли о нём вызывали неконтролируемую депрессию, нервные спазмы, заставляя молить пустоту о наступлении смерти.

Предотвращать эти болезненные состояния, избегать крайних, невыносимо губительных для себя последствий, Селена так и не научилась.

Любое воспоминание об Андрее приводило к меланхолии, вызывало апатию, бессонницу, рождало мысли о никчёмности жизни вообще. Или напротив, порождало агрессию, когда она была способна разбивать посуду, резать на части любимые вещи, до которых Андрей когда-то дотрагивался. Подаренные им безделушки, сохранившие против воли память о нём – живое тепло, родные запахи, звуки, даже ощущение присутствия, теперь казались источником зла.

Селена свалила записи в кучу, посреди кухни, прямо на полу, и подожгла, дрожа всем телом в непонятной торжествующей лихорадке. В глазах мелькали языки пламени, уничтожающие милые сердцу страницы, приносящие отчего-то вместо радости боль. Её полностью захватил непонятной природы азарт, некий экстаз, очищающий сознание.

Девушка плясала вокруг горящих бумаг, не замечая, что огонь перекинулся на стол, что следом загорелась скатерть, от неё воспламенились шторы.

Прозрение, осознание безумности происходящего, пришло внезапно.

Селена открыла кран, схватила кастрюлю, принялась заливать занявшийся не на шутку пожар.

Это удалось ценой немалых усилий.

Чад и смрад в кухне вернули к действительности.

Слёзы бессилия застилали глаза, лёгкие запирало едкими удушливыми испарениями.

Девушка задыхалась, сидя на полу в грязной луже, но не могла сосредоточиться настолько, чтобы окончательно прийти в себя.

Нужно было открыть окно, прибраться, выбросить сгоревшие тряпки и бумаги.

Для этого не хватало сил. И желания.

Селена бездумно смотрела на чёрные от копоти руки, размазывала эту адскую смесь по лицу и одежде, не испытывая иных чувств, кроме ощущения бездны, в которую провалилась по собственному желанию.

Её душа летела куда-то вниз, кувыркаясь, натыкаясь на некие препятствия, соприкосновение с которыми было болезненным.

Мозг высверливала лишь одна мысль, – это всё, всё, Андрея больше нет в её жизни! Только что сгорели остатки памяти. Можно подвести черту и начать жить сначала: научиться смеяться, радоваться, любить.

Последнее слово вызвало внутри бурю негодования. Пока неосознанного, но откуда-то уже всплывал вопрос – почему человек, которого давно нет рядом, столько времени безраздельно властвовал над ней?

Девушка схватила недогоревшие дневники, пыталась прочесть то, что сохранилось, но страницы рассыпались, превращаясь в грязь, которая тут же расплывалась в луже.

Селена почувствовала, что замёрзла.

Её знобило, зубы начали выбивать дробь, горло болело от рыданий.

Мокрая, несчастная, грязная, она собрала остатки сознания, начала прибираться, скользя по мокрому полу, выложенному керамической плиткой. Несколько раз девушка больно упала.

Слёз больше не было. Они закончились.

Ужасно захотелось спать.

Всё же Селена нашла в себе силы – прибралась, вымыла, вычистила всё, насколько это было возможно, выбросила сгоревшие вещи.

Потом тщательно обошла квартиру, собрала подарки и вещи, всё, что могло напомнить про Андрея, и вынесла на помойку.

Девушка с удивлением отметила, что ей даже не захотелось прощаться с памятью о человеке, столько времени державшим её душу в тисках беспросветной мглы.

Андрея просто не стало.

Было бы слишком просто, имея возможность такой ценой избавиться от любовной паранойи.

Время от времени он возвращался, снова лишая сил, вызывая тревогу, заставлял страдать.

Вот и сейчас случилось подобное воскрешение.

Впереди Селена увидела автомобильную пробку, как раз в то время, когда призрак некогда любимого человека злорадно выедал её изнутри.

Девушка молила Андрея уйти.

Он не унимался, напоминая про слишком сильные эмоции, заставляющие сердце работать в аварийном режиме.

Некоторое время Селена сопротивлялась мороку. Потом на неё накатила волна беспричинной агрессии.

Она лихо повернула влево, пересекла поперёк три ряда сигналящих автомобилей, бесстрашно подрезая и оттесняя их, выехала через две сплошные на встречную полосу, развернувшись перед очумевшими от такой наглости водителями в обратном направлении, и понеслась, сама не понимая, куда и зачем, набирая и набирая скорость.

Один из водителей, которого Селена едва не протаранила, был её собрат по несчастью, некий Игорь Леонидович Пашин, так же страдающий от нераздёлённой любви, от внезапного, необъяснимого предательства.

Он сам не понял, почему поехал за красной иномаркой, в которой сидела девушка без лица.

Игорь ясно видел, что она не в себе, что желание испариться, исчезнуть, повелевает её сознанием, если таковое сейчас присутствует внутри её тела.

Что руководило его действиями, он сам не мог понять. Просто показалось, что лишь он один в целом мире может изменить судьбу этой взбалмошной, но притягивающей непонятно чем, словно под действием гипноза, женщине.

На самом деле Игорь торопился. У него была назначена деловая встреча, которую мужчина считал весьма важной.

И всё же он счёл более необходимым остановить неистовое движение женщины, которая реально желала, если не смерти, то забвения. Что-то притягивало к ней, словно магнитом.

По природе своей мужчина был интроверт, в жизни всегда руководствовался интуицией, которая подводила редко, старался не задавать лишних вопросов своему внутреннему дирижёру и цензору.

Предчувствие чего-то важного, внезапное озарение, возможно инстинкт. Кто бы мог знать, что или кто внутри нас принимает самые ответственные решения.

Несколько виртуозных маневров позволили мужчине обогнать безумную леди, замедлить движение её автомобиля, заставить переместиться в правый ряд, затем на обочину.

Селена выскочила из машины, злая как фурия, имея единственное желание – размазать этого наглеца по асфальту.

Игорь улыбнулся, предъявил её вниманию раскрытые ладони.

– Вы просто прелесть, милая леди. Я бы хотел с вами познакомиться. Можно?

– Не думаю, что это хорошая идея. Мне сейчас не до вас. Прощайте, если больше нет ко мне претензий. Да, я понимаю, что вела себя беспардонно. Извините. Настроение, знаете ли, такое. Накатило внезапно.

– Я даже могу угадать причину. Хотите?

– Нисколечко. И нечего тут ухмыляться. Вы мне совсем не нравитесь.

– Понимаю. Неразделённая любовь, бессонные ночи, невыносимые страдание, желание перестать быть. Я прав?

– Не лезьте не в своё дело! Я предельно счастлива. Если бы не вы…

– То, возможно, вы встретились бы уже с фонарным столбом или въехали кому-нибудь в зад. Давайте, не будем говорить ни о чём плохом. Поставим машины на платную парковку и устроим совместные проводы любви.

– Как, и у вас, тоже…. вы меня не дурите! Это называется пикап, так ведь: быстрый съём девицы лёгкого поведения на одно постельное представление. Мужчина, вы ошиблись адресом.

– Я не страдаю от недостатка секса, не ищу добычу. Просто есть желание облегчить душу, только и всего. Вы… вызываете доверие, даже больше – интерес. Знаете, у мужчин такое случается. Меня зовут Игорь.

В это время зазвонил телефон. Мужчина извинился и ответил.

– К сожалению, я не смогу с вами сегодня встретиться. Непредвиденные обстоятельства. Условия сделки мы обсудим позднее. Я с вами обязательно свяжусь. Следующая встреча и связанные с ней издержки буду моей личной проблемой. Извините.

– Могли бы не извиняться. Всё уже сказано, выяснено. Мы не подходим друг другу, это очевидно.

– Что-то подсказывает мне, что это совсем не так. Давайте всё же гульнём. Расходы беру на себя. Как мне вас называть, милая леди?

Право налево

А счастье пролетает как болид,

Дробясь о ссоры, «правильные» фразы…

Любовь – она как родинка – болит,

Чернеет и пускает метастазы…

Алексей Порошин

Лёшкина жена – такая прелесть. Роста невысокого, стройная, фигуристая!

Представьте себе Дюймовочку с весьма выпуклыми формами, вьющимися пепельного цвета волосами почти до пояса, натуральными, между прочим; тёмно-серыми глазищами размером с чайные блюдца, влажными губами-вишенками и очаровательной улыбкой.

Посмотрит в вашу сторону – слюнки текут.

Так у неё ещё и характер… не девчоночка – подарок судьбы!

Друзья завидуют, прохожие вслед оглядываются. Да она и сама от себя без ума.

Однажды, умора… ладно, сейчас не об этом хочу рассказать. Так, к слову пришлось.

Так вот, проблемка у неё была, или странность. Короче, повод поржать.

Карина абсолютно не различала, где лево, где право. Лёшка даже шутил по этому поводу, что у неё ещё с детства появилось право налево.

Да, вот… дошутился, короче.

Но я с самого начала расскажу, по порядку, чтобы самому не запутаться.

Сам Лёшкаа объяснял, что это у Каринки оттого, что в зеркало часто смотрится. Сами можете попробовать через зеркало свои действия скоординировать. У Лёшки на этот счёт стройная теория имелась, и система обучения правильному взгляду на вещи, с ориентированием на местности для любимой в придачу.

Увы, на Карину комплексная образовательная методика не возымела действия – всё равно путала стороны. Правда, лично её это нисколько не смущало, – хорошенькие девушки имеют право быть загадочными, – отшучивалась она.

Машину, однако, Лёшка учил жену водить, иначе было нельзя. Она ведь по профессии дизайнер интерьеров. Работа всё больше на выездах. Не правда ли – странный выбор вида деятельности для человека, который видит мир несколько искажённым, или вообще перевёрнутым.

Лёха её отговаривал садиться за руль, но Карина – дама упёртая, последовательная, к тому же, работу свою не просто любит – обожает.

Инструктор по вождению в автошколе после двух неудачных занятий отказался наотрез её обучать. Сами понимаете – у девочки от вопиющей несправедливости случилась истерика.

Дело чуть не до развода дошло, хотя, если разобраться – Лёха-то причём, если она неспособна правильно и своевременно выполнять обучающие команды?

Взялся сам тренировать жену водить автомобиль на ровном пустыре за городом. Там места много, врезаться вроде не во что, а ориентиры всё же есть, только до них ещё добраться нужно.

Нарезал Лёшка флажков, штырей из толстой проволоки, обозначил учебную трассу.

Сначала репетировали дома. Три ошибки – поцелуй, пять – секс. Понятное дело – в качестве наказания Карина сверху. За десять ошибок…

Это он мне потом рассказал, когда они всё же расстались. Опять я лошадь вперёд телеги пустил.

Язык мой – враг мой. Сказано же – по порядку.

Хоть и большой пустырь, превратить машину в хлам Каринка всё же умудрилась. Использовала в полной мере “право налево”.

Понятное дело, Лёхе тогда не до смеха было. Машина-то не игрушечная. Денег стоит немалых. На ремонт кучу денег потратить придётся, а новую покупать не на что.

Как бы там не было, права жена получила, но водить немного позднее наотрез отказалась – не справилась с ощущением опасности, по служебным делам на такси начала добираться. Посчитала, что так будет быстрее и дешевле.

Удивительное дело: мы никак не могли понять, как она совмещает такой дефект восприятия с пространственным и художественным мышлением дизайнера. Согласитесь, это же парадокс. Но за просто так денег не платят, значит, специалист она неплохой, если не успевает с заказа на заказ прыгать.

Недаром говорят, любая женщина – загадка.

После института Карина поменяла больше десятка работодателей. Ей патологически не везло на руководителей: постоянно случались инциденты по поводу её странностей. Но, всё когда-то кончается.

Полоса невезения довольно резко вильнула в сторону, а Карина по природной склонности путать направление, по инерции шарахнулась сосем не в ту сторону, куда указывали инструкции, что по непонятной причине сыграло в её пользу.

Последнее, совершенно случайное место работы, неожиданно сделало её необычайно счастливой.

Лёшка нарадоваться не мог. Мало того, что Каринка стала прилично зарабатывать, её было не узнать внешне. Обольстительница, просто нимфа. Девочка стала так круто одеваться и выглядеть!

Она и до того смущала наши умы и воображение своим обаянием, а теперь поднялась на недосягаемую высоту.

Карина каждый день меняла платья и юбки, чем восхищала и расстраивала одновременно наших любимых женщин, которые вслед за ней требовали срочно купить шемиз, беби долл, чарльстон, тунику или вообще чего-то невообразимое, но где взять столько деньжищ?

Теперь она носила модельные туфельки и умопомрачительные чулки, сочетающиеся с фасоном одежды, цветом волос и ещё с миллионом мелочей, которым прежде не придавала значения. А аромат! Это вообще отдельная песня.

Её присутствие окружал волнующий флёр возбуждающих запахов, которые заставляли мозг присутствующих сосредоточиться исключительно на привлекательности Карины, и её неоспоримых достоинствах.

Глядя на воздушные одежды и стройные ножки в ажурных чулочках, казалось, что сейчас Кариночка взмахнёт крылышками и полетит.

Лёшке в принципе нравилось, что на жену заглядываются. Он млел от неотразимости личной богини и гордо задирал нос.

Накануне памятного дня, когда произошла трагедия Кариночка с вечера готовилась к встрече с каким-то весьма важным клиентом – денежным тузом с очень дорогими запросами. Она долго  скрупулёзно подбирала наряд, никак не могла найти удовлетворительное сочетание всего – от лака на ногтях до украшения ушек.

Крутящаяся у огромного зеркала в рост жена была соблазнительно сладкой. На супружеское ложе были накиданы десятки платьев и шарфиков, на трюмо в беспорядке лежали все её украшения.

Прелестница скользила по дизайнерскому коврику в умопомрачительном нижнем белье, настолько сексуальном и манящем, что у Лёшки закружилась от неодолимого желания немедленной близости голова.

Девочка принимала кокетливые позы, примеряла кораллы, янтари и жемчуга, напрягала славный животик, вытягивала лебяжью шейку, взвешивала в ладошках упругие мячики грудей, грациозно отклячивала шикарную, просто умопомрачительной формы и упругости попку.

Долго смотреть на праздник неукротимой женственности было попросту невозможно. Лёшка едва не рычал.

В голову лезли постыдные, требующие немедленной реализации мысли. Ему грезилось такое…

Особенно он возбудился, когда жёнушка накрасила губки нежно-персиковой помадой и блеском. Выдержать этот возмутительно порочный разврат он не мог.

Ещё немного и его ранимая психика могла сорваться в штопор.

Ну, обнял, погладил, поцеловал в шею, пропустил меж ног ладонь, он часто так делал. Кто бы смог удержаться, когда перед тобой все прелести мира в концентрированном виде в дразнилки играют!

Карина весьма агрессивно отреагировала на обыкновенную мужскую шалость: разревелась, убежала, закрылась в ванной.

Спали они в ту злополучную ночь в разных комнатах.

Понять её странную реакцию на вполне оправданное супружеское вожделение… на обычное, понятное желание счастливо женатого мужчины обладать любимой женщиной, самой-самой соблазнительной, самой прекрасной, и вообще самой, это же, как ни крути – нор-маль-но!

Чего в этом неправильного, чего обидного-то?

Половина ночи без сна: рукоблудие, опухшие яички, застой крови в тазу. Мысли… мысли тоже опухли.

Запредельный по ширине и объёму диапазон навязчивых, по большей части абсурдных дум растворял и высверливал мозг, прекращая его, то в кисель, то в мягкое мороженое.

Где-то внутри, где должна обитать душа, крутилась знакомая мелодия и строки песни – “ Утомлённое солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви”.

– Как это нет, – мысленно возмущался, негодовал Лёшка, – у кого это нет! Да я её… да я без неё… к чёрту всё! Извиниться нужно и все дела. Проснусь, приготовлю её любимый кофе, сырники со сметаной, поцелую…

– Но ведь по сути это не я, это она… она должна извиняться. Что это было, как назвать безрассудно отчаянный демарш! Что Каринка пыталась донести до меня таким экстравагантным способом, что, не понимаю!

“Мне немного взгрустнулось. Без тоски, без печали в этот час прозвучали слова твои…”– крутились в голове обрывки всё той же песни о безысходности отношений, в которых женщина всегда сверху.

Вспомнилось неожиданно, как познакомился с Кариной, как почувствовал, что влюблён в неё, по уши влюблён, но очень долго не мог в этом признаться, как неловко целовался с ней в тёмном подъезде с закрытыми глазами, хотя там и без того ничего не было видно, как…

Нахлынувшие переживания стёрли без следа обиду и негодование. Лёха почувствовал необычайный душевный подъём, даже благодарность к своей милой девочке, трепетную нежность, которую невозможно вот так запросто размазать по холсту судьбы.

– Да мои, мои нежные слова ей сейчас нужны, необходимы. Немедленно пойду и скажу, что люблю, что только она одна смысл моей жизни. Или всё же это нужно только мне, а ей без разницы! Чего это Карина гоняет меня, как нашкодившего кота? Что-то не припомню, чтобы прежде с ней такое случалось.

И всё же, и всё же… кто-то же должен сделать первый шаг к примирению.

Непривычно-полынный привкус мыслей утомил, измучил. Лёха сам не понял, как заснул.

Разбудил его густой аромат только что смолотых кофейных зёрен, запах сырников.

Лёшка не успел раскрыть глаза, даже не захотел этого делать, потому, что уловил свежее дыхание жены, тепло её влажных губ и нежное, но безмерно приятное прикосновение.

– Извини, любимый, – ласково прошептала Карина, – сама не понимаю, что на меня нашло. Мне самой отчего-то не хочется идти именно на эти переговоры. Но придётся. Шеф сказал, если упущу этого жирного клиента – не видать мне выгодных заказов как собственных ушей.

Лёшка не дослушал, чего там говорил какой-то шеф. Он рывком подмял жену под себя, задрал нереально эротичную ночнушку и…

Не остывшее окончательно после сна ароматное, духовитое, не испорченное ещё шампунем и мылом тело, такое сдобное, такое родное, до боли знакомое каждой волосинкой и родинкой, любезно ответило взаимностью.

Супруги сплелись в извивающийся клубок как роящиеся пчёлы, оба сладкие и лакомые, как первый, долгожданный после зимы майский мёд.

Разбухшая мякоть раскрытых сот хлюпала и булькала, дрожащие от напряжения тела изгибались, корчились, сотрясались от восхитительных непристойно-бесстыдных судорог.

Карина затрепетала в Лёшкиных руках, закричала, когда наполнилась до краёв медовым соком его благодарности.

Рой распался. Супруги отвалились друг от друга, остывая от страсти.

– Сырники, кофе, переговоры, шеф… о, божечки, ты опять всё испортил Лёша!

Лёшка недоумевал.

Запыхавшаяся, раздражённая Карина металась по квартире, чего-то роняла, швыряла, яростно хлопала дверцами и ящиками шкафов.

Кое-как удалось договориться с женой, чтобы позвонила сразу после переговоров. Лёша обещал заехать за ней, чтобы вместе отправиться на дачу.

Эту поездку они намечали довольно давно. Был повод: три года со дня помолвки.

По этому случаю сосед, Пётр Вениаминович, должен был заготовить баранину, его жена Дарья Константиновна, обещала нарвать охапки ярких цветов, собрать по такому случаю овощи и ягоды. Вино было куплено заранее.

Неизвестно, о чём думала Карина, а Лёшка предвкушал удивительный по эмоциональному напряжению романтический праздник, плавно перетекающий в нескончаемую ночь самой страстной, на которую они способны, любви.

Следующий день тоже обещал список приятных сюрпризов, отредактированных до мелочей.

Любимая попыталась успокоиться, выполнила несколько расслабляющих упражнений по системе йогов, пару стимулирующих, отвлекающих психику от негативных эмоций дыхательных комплексов.

Всё это она делала перед зеркалом в соблазнительном, ничего не скрывающем, предельно эротичном нижнем белье, в возбуждающих воображение и похоть каких-то немыслимых чулках, с тщательно уложенной уже причёской, в почти законченном макияже.

Лёха поплыл, едва сдерживаясь, чтобы не нарваться на неприятности повторно. Всё-таки Каринка прелесть, не любить её невозможно.

Потом она набросила полупрозрачное, волнующе-воздушное платьице беби долл салатного оттенка, сквозь которое были видны ажурные трусики и бюстгальтер, соблазнительные, похожие на развратные подвязки, резинки чулок.

Лёхе померещилось, что этот наряд не скрывает, а открывает буквально всё, включая  возбуждённые соски, даже лобок.

Эта открытость, если не сказать больше – демонстрация, слегка смутила, но Кариночка в любом виде хороша.

Супруга придирчиво исследовала собственное отражение. Судя по выражению лица, она была почти довольна.

Покрутившись, жена снова засуетилась, принялась махать руками, как это делают женщины, пытаясь быстрее высушить лак на ногтях, закусывала губы, нервно дула на непослушные локоны.

– Вот так всегда, – с досадой в голосе заключила она, – сначала кладём асфальт, потом проводим коммуникации.

– Не понял…

– Ещё бы. Не с твоими мозгами, милый, осмыслить то, чего я натворила. Я, между прочим, даже не ужинала, а сейчас завтракать пора. Красивые женщины тоже иногда хотят кушать. Помоги снять платье.

– Да не лезь грязными руками, вымой сначала! Быстрее, я опаздываю.

– Не рви так! Пуговки сзади. Осторожнее, так, так, так… что же ты такой неуклюжий. Дай бутерброд, в руку дай! Аккуратнее. Постели шёлковое покрывало. Ничего не умеешь. Вот так. Ну, слава богу, справился.

– Кофе налей, открой сгущёнку. В розетку, в розетку положи, добавь малинового варенья, размешай. Вечно учить тебя приходится. Два, мне ровно два сырника. Стул убери, стоя есть буду. М-м-м! Вкуснотища-то!

И, о, ужас, жирная липкая капля сгущёнки с вареньем срывается с кусочка сырника, падает на правый, да, точно, на правый чулок, прямо на резинку в виде подвязки.

Из глаз Карины брызнули слёзы. Она тут же принялась дуть в попытке их высушить, вращая руками как лопастями вентилятора.

Тщетно – тушь потекла.

Лёха схватился за салфетку, начал промокать пятно, за что заработал звонкую пощёчину. Мебели в просторной кухне почти не было – акустика замечательная. Звук шлепка показался взрывом.

Несмотря на обиду, Лёшка продолжил удалять липкое пятно – начал его слизывать. Результат превзошёл ожидание: пятно увеличилось вдвое, нет – втрое.

Кариночка затопала ножками, закричала, как раненый зверь.

– Ты сорвал мне переговоры, понимаешь, ты… меня… у-нич-то-жил!

– Причём здесь я, любимая, это форс-мажор, неожиданная случайность. Надень другие чулки, вон у тебя их сколько. И вообще… кто там, под платьем… кто чего-то разглядеть может!

– Ты хоть понимаешь, о чём говоришь, – зловеще, сквозь слёзы произнесла супруга, – тогда мне придётся менять всё. И бельё, и украшения, и платье. Понимаешь, всё! У меня на это нет ни сил, ни времени. Оставь, оставь как есть, сама разберусь. Чёрт-чёрт-чёрт! Помоги же надеть платье. Нет, оставь. Сначала поправлю макияж. Всё, я погибла!

Лёха посмотрел на будильник. Полтора часа. С той минуты, как они отдышались от любовного марафона, прошло долгих девяносто пять минут.

Дальше были лихорадочные сборы на пределе нервного напряжения, испепеляющие взгляды, змеиное шипение, отстраняющие и запрещающие жесты.

Двадцать минут. Ни  одного  слова.

Лёшка подвёз жену к отелю с пафосным названием “Парадиз”. Она выскочила из машины, застучала по асфальту каблучками и скрылась за прозрачными дверьми высотой с двухэтажный дом, предупредительно открытыми перед ней вышколенным швейцаром в ливрее.

Позвонила Карина через четыре часа. Видно переговоры были весьма сложными.

Вопреки ожиданиям, утомлённой супруга не выглядела. Напротив, у неё было игривое настроение, что было неплохим предзнаменованием.

От вида и запаха жены у Лёхи вновь закружилась голова. Она была очаровательна, бесподобна. Как же ему повезло.

Переговоры закончились, подумал Лёшка, значит можно слегка пошалить.

Отъехав от отеля на приличное расстояние он свернул на обочину, облапил Карину, впился в её вишнёвые губы сочным поцелуем, уверенно задрал подол очаровательного платьица беби долл, в котором жена выглядела маленькой кокетливой малышкой, почти ребёнком. Как же она хороша!

Карина не сопротивлялась.

Лёшка мельком скользнул взглядом по чулку жены от коленки и выше. Он был предельно возбуждён, готов взорваться в любую минуту.

– Нет, только не здесь. У нас сегодня праздник. Пусть Кариночка почувствует себя драгоценностью, именинницей. Никаких отступлений от плана. Всё по порядку. Она хороша, утерпеть сложно, но необходимо. Успокаиваюсь, прихожу в себя, включаю левый поворотник…

Его взгляд недоумённо скосился на резинку чулка, на котором чётко был виден след от сгущёнки с вареньем. Он ещё ничего не понял, а подсознание уже знало, что именно привлекло его внимание.

– Левый-правый. Правый… точно, правый. Пятно было на правом чулке. Карина сидит справа от меня. Справа-справа-справа… сидит. Ну да, ножка-то левая, а чулок правый. Годовщина. Три года любви. Отпраздновали, твою мать! Чёрт, что со мной, о чём я сейчас подумал! О чулке, точно, о правом чулке в сгущёнке с вареньем, который почему-то оказался слева. Бред! Не может этого быть!

У Лёшки выступила испарина, задрожали руки, сердце замерло, пропустило несколько ударов и ухнуло так, что заложило уши.

– Карина всегда путает право и лево. Право налево… путает. С кем путает, зачем путает, почему пу-та-ет!

– С кем, Карина!

– Что, с кем?

– Вот сейчас, только что, в этом самом “Парадизе” с кем ты мне изменила?

– Кто, я!?

– Да, любимая, именно ты. Извини, мы никуда не едем. Прости, но тебе придётся выйти, мне нужно подумать, прийти в себя. Отель недалеко. Любовник, скорее всего ещё там. Три года любви. И давно ты так со мной! Впрочем, какая теперь разница. Я думал, у нас будут дети, а у нас ничего, ничего больше не будет.

“Утомлённое солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви.

Мне немного взгрустнулось, без тоски, без печали. В этот час прозвучали слова твои.

Расстаёмся, я не стану злиться. Виноваты в этом ты и я. Утомлённое солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви…”

Большой, сильный мужчина, сидел в машине и рыдал как дитя.

Вот как это всё было. Он её любил, она его любила…

Лёшка так и не женился больше. Страдал, и страдает до сих пор.

А Карина… у её любовника была своя жена. Скандал ему совсем не был нужен.

Через неделю любвеобильный начальник извинился, что так нелепо всё вышло… и уволил.

Про ленивого соловья и деликатные женские проблемы

Нам мир запараллелить не дано —

Реально здесь лишь то, что единично.

И пусть действительность не очень симпатична,

Не мы ль тому виной, что жить темно?

Андрей Карпов

За окном было ветрено и серо, холодно и зябко, даже морозно, если считать настоящей зимой минус семь градусов и две пригоршни снежинок, разбросанных по окоченевшей траве.

То же самое было у Риты на душе, лишь слой снега на просторах безжизненного внутреннего мира был немного толще, а от пустоты и меланхолии невозможно было укрыться за стенами, согретыми батареями центрального отопления.

Женщина была абсолютно свободна в ближайшие дни, если так можно назвать безграничное количество праздного времени, которому она не могла найти применение.

Рита что-то неразборчиво чувствовала, по большей части ощущения уводили её вглубь воспоминаний, которых было много, но неоформленных, блёклых.

События проносились перед внутренним взором как снежинки – кружась и танцуя, сбивались в бесформенные комочки, не успевая обозначить приоритеты того, чего действительно важно было вспомнить.

Рита не могла понять, хорошо ей тогда было или плохо, грустно или весело. Но, что-то же, было! Не могла же она прожить тридцать пять лет, ничего не чувствуя.

Как-то само собой получилось, что она научилась управлять своими эмоциями: подчинять и дозировать настроение, распоряжаться потоками мыслей, взаимодействовать и договариваться с подсознанием, но сама жизнь, благодаря такому контролю, пролетела мимо.

Наверно этот процесс зашёл слишком далеко, если сумела сама себя загнать в капкан безысходного одиночества, настороженный на другую дичь – на ловлю счастья.

Рита всегда умела гасить приступы болезненной сентиментальности, затяжной апатии и прочих прелестей хронического уныния способом методичной реализации тысяч бытовых дел, которые никогда невозможно закончить, ибо их бесконечное множество.

Так учила мама: если тебе плохо – нужно наводить порядок, так проще понять, что именно, и почему вызывает беспокойство. Образцовая кухня – основа душевного равновесия. И наоборот.

– Нет ничего глупее, – говорила она, – чем постигать глубинный смысл жизни. Его нет, не существует, потому, что оцифрованная, логически стройная судьба – мертва по определению. Жизнь целиком и полностью состоит из ошибок и глупостей, она внезапна, чем и прекрасна. Именно незапланированные события, которые можно назвать приключениями, ты будешь вспоминать на смертном одре, а не достижения, кроме, конечно, творческих, которые всегда во благо. Большинство глобальных целей, которые мы ставим перед собой, навсегда останутся заблуждениями (это ты поймёшь позже).

Мерилом счастья является само счастье, мимо которого пройти невозможно. Если тебе вдруг стало хорошо, значит, живёшь не зря. Тянись за состоянием тепла и эйфории, увидишь – тебе всегда будет, о чём вспомнить.

– Мама, мамочка, я ничегошеньки не помню, кроме того, что происходит здесь и сейчас, –нашёптывала Рита, – но это лишь повод для тоски и уныния. Я реально забыла, чем пахнет радость… как выглядит по-настоящему счастливый, влюблённый мужчина. Я не помню, о чём тогда, в самые безмятежные дни, пел соловей. Почему мне сразу и вдруг стало лихо!

Ведь он точно пел, и я определённо его понимала… когда у меня, то есть со мной, был Костя. Может быть соловьи устали, или стали ленивыми?

Был Костя, теперь его нет, а я тупо не могу спать по ночам, мне что-то плохое мерещится, что-то неопределённое, но тревожное хочется вспомнить.

Почему мы не смогли ужиться, почему мы расстались?

Что не так со мной, если запросто его отпустила, а теперь, когда прошлое не вернуть, испытываю чувство вины?

Почему поток радости и счастья, вначале такой бурный, быстро иссяк?

Почему Костя перестал до меня дотрагиваться задолго до развода, разговаривать со мной, восторгаться моими глазами, лазить под подол, говорить милые приятные глупости, от которых замирало всё изнутри и становилось сладко во всём теле?

Рита всю жизнь куда-то бежала, себе и другим доказывала свою исключительность и индивидуальность, а Костя… он был обыкновенный, приземлённый, ни к чему особенному не стремился, просто жил.

Его постоянно несло, то в горы, то в дебри науки, но покорять самые крутые вершины и глубины он считал скучным, потому быстро уставал от стремительных гонок по бездорожью, и увлекался чем-то иным, ещё более неизведанным.

Костя при людях мог залезть ей под кофточку с головой, покрутить у всех на глазах восставшие от такой наглости соски, поцеловать взасос, прошептать так, чтобы все слышали, что хочет её… хочет здесь и сейчас, и смотреть на неё при этом маслеными глазами, смотреть доверчиво и влюблённо.

Это было непристойно и стыдно… но до жути приятно.

Сексом, считала Рита, занимаются люди недалёкие, убогие духовно. Секс – физиология, грязная и примитивная. Любовь – нечто иное: духовное, возвышенное, насыщенное благородной эстетикой.

Рита почти привыкла к своему одиночеству. До сегодняшнего дня в нём было достаточно комфортно.

Женщина пыталась вспоминать, анализировать, что упустила, в каких алгоритмах и реализациях семейного строительства допустила ошибку, но линия рукотворной судьбы до определённого момента казалась ей безупречной и правильной для создания целевого имиджа и приобретения безупречной деловой репутации.

Поведение, стиль жизни, стремления – всё было направлено на карьерный рост, на профессиональное становление, кроме романтического увлечения Костей, привычки и темперамент которого невозможно было без ущерба для амбиций встроить в реалии гармоничного развития.

Что в нём, в Косте, было такого, чего невозможно создать, приобрести, воспроизвести методом синтеза, собрать из отдельных деталей, в чём именно состояла его природная исключительность, чего стало недоставать в жизни в его отсутствие?

Аналитический ум Риты требовал конкретики, удовлетворения исследовательского любопытства хотя бы в теории. Но разум молчал.

Ей не в чем было себя упрекнуть. Костя имел всё, о чём мог мечтать любой мужчина: квартиру, машину, дачу, возможность одеваться, творить, путешествовать.

Жаль только она, Рита, не могла разделить его праздник – ей всегда было некогда. Но это издержки образа жизни любого успешного профессионала, готового положить свою судьбу на алтарь процветания.

Женщина смотрела в окно, закусив губу едва не до крови, и не могла ответить ни на один из своих вопросов.

Костя в итоге оказался слабым игроком. Едва успев развестись, он женился на невзрачной пигалице без образования, без перспективы когда-нибудь, даже в далёком будущем, научиться таскать для него каштаны материального благополучия из огня ориентированного на успешных людей капитализма. Такие женщины годятся лишь в домохозяйки. Их перспектива – родить и выкормить пять, лучше десять детей.

Рите было обидно, что он, Костя, оказался неспособным сделать хотя бы раз в жизни достойный, осознанный выбор.

Эта кукушка принесла ему троих детей, поставив тем самым крест на научной карьере мужа. Костя бросил аспирантуру, живёт с ней в примитивной двухкомнатной квартире в провинциальном пригороде, работает на захудалом заводишке заместителем главного энергетика, не имеет под рукой даже элементарного средства передвижения.

– Как, объясните, как можно расти интеллектуально и духовно в такой унылой обстановке! Разве убогость может быть платформой для любви, для романтики, для счастливого будущего!

На какой стержень, скажите на милость, можно нанизать мышцы взаимного магнетизма, кровеносные сосуды эстетического вдохновения, восторг познания, нервы исследовательского зуда, если не на что и не на кого опереться?

Рита заплакала. Она вспомнила что-то особенное, что Костя умел делать по ночам, в те редкие минуты, когда она закипала и позволяла ему быть самостоятельным.

Это была так здорово, так прекрасно, но идти по пути примитивного восприятия мира – не её метод.

Позволить первобытным инстинктам и ископаемым функциям определять будущее, значит отказаться от сознательного созидающего строительства судьбы.

Да, Рита позволяла иногда делать с собой это, но лишь тогда и в том объёме, какой не мог в негативном ключе повлиять на судьбу.

Она была самостоятельной и жёсткой, но правдивой и смелой не была. Все неудобные вопросы Рита откладывала на потом, позже сознательно забывала, запрещая напоминать о том, что такие деликатные проблемы существуют.

Сейчас она плакала, украдкой, с закрытыми глазами, проникая меж тем обеими руками во влажную скользкую теплоту запретной зоны, которая несмотря на табу помнило Костино вульгарное вторжение и ту телесную радость, которая приносила с собой иногда сгустки энергии счастья.

Это вышло совершено случайно, на автомате, когда сознание было занято совершенно другими переживаниями, которые случались ещё тогда, когда у неё был Костя.

Когда тело закончила сотрясать серия конвульсий, Рита спокойно взяла лист бумаги и принялась скрупулёзно записывать только что испытанные ощущения.

Всё просто, обрадовалась она – Костя здесь совсем не причём. Дело в химии мозга, которая посылает импульс, запускающий серию гормональных реакций, которых наверняка можно избежать, или запустить сознательно при острой необходимости. Например, с помощью современных медикаментов.

Почувствовала беспокойство – приняла таблетку, и можешь быть свободной от зависимости, до следующего приступа.

Так и знала, что у любой проблемы есть решение. Почему же раньше нельзя было сделать подобный простой вывод? Нужно с Люськой посоветоваться, она по части мужиков и прочих примитивных переживаний – дока, недаром сексопатологом работает.

– Так, стоп! Почему я подумала про приступ, про патологию, допускаю, что это психическое заболевание? Так и до альцгеймера недалеко. Нет, мне, математику с мировым именем, нельзя даже мысли допускать о дисфункции мозга. Если для сохранения психического здоровья понадобится спать с мужчиной – что же… нужно срочно звонить.

– Люсьен, подруга, у меня проблема.

– Ха, несомненно, мне ли не знать! Хорошо, что ты сама о ней заговорила. Давно?

– Что давно?

– Накрыло давно, спрашиваю? Эта глобальная катастрофа стара как мир, дорогая.

Удивительно, что тревожность по поводу отсутствия в твоей жизни мужчины до сих пор не раздражала. Неудовлетворённая женщина агрессивна, представляет опасность, как для себя, так и для общества. Но проблема интимного голода куда глубже. Для того, чтобы чувствовать себя счастливой, необходимы тактильные ощущения, хотя бы поцелуи и объятия.

– Не строй из себя дурочку, Люсенька. Ты же умница. Расскажи лучше, что делать, конкретно, чем лечить эту бяку.

– Каждой Оле, Ритулечка, необходим Коля, а Коле – Оля, только и всего, в самом банальном и примитивном физическом виде. У мальчиков и девочек для выравнивания потенциалов, ты же понимаешь, что жизнь – это энергия, имеются специальные органы, которым время от времени необходимо позволять взаимодействовать методом грубого совокупления: сунул – вынул. Природа не создаёт случайных модулей. То, что у тебя между ног, необходимо обслуживать.

Нет нужды что-то новое выдумывать. Заведи себе кабальеро выходного дня, пусть тискает тебя, раздевает, ковыряется, скачет. Пусть впрыскивает в тебя энергию жизни, сколько успеет, сколько осилит физически.

А ты терпи, а потом живи… спокойно и счастливо. Таким образом, подруга, ты сохранишь интеллектуальное, физиологическое и творческое долголетие, а также память и здоровый рассудок.

– Разве нет другого, более современного, более эстетичного метода? Мы же не в каменном веке живём. Почему обязательно скакать и совокупляться?

– Есть, Ритуля, есть безопасный с точки зрения неприличных заболеваний выход, но при альтернативном способе удовлетворения опасность стать психопаткой сохраняется. И не только это.

– Я тебя слушаю.

– Купи мастурбатор, подруга, если брезгуешь впускать в себя предусмотренные матушкой природой физиологические уплотнения. Этот синтетический, вполне современный физиотерапевтический модуль требует лишь периодической гигиены силиконовых элементов и своевременной подзарядки.

С ним нет необходимости кокетничать, договариваться о методах и временных рамках проникновения, стесняться постороннего присутствия, неприятных тактильных эксцессов. Дёшево и сердито. Включила, провела процедуру в комфортном режиме, вынула, выключила, провела санобработку, и забыла.

– Меня устраивает. Только и всего?

– Если бы. Аппаратная мастурбация может стать намного большей проблемой, чем полное отсутствие половой жизни. Запросто можно превратиться в наркоманку, в неврастеничку. Заведи лучше любовника. Лучше двух. Пока один отмокает, выносишь мозг другому. Система… при которой инструмент любовника успевает восстановиться. Два в самый раз. Трёх я пробовала – появляется беспокойство иного рода. Об этом тебе знать рано.

– А если они захотят жениться, начнут качать права, вещать о большой и вечной любви?

– Если захотят, если расплачутся, а тебе это не понадобится – купишь мастурбатор, одному, самому дерзкому, дашь отставку, и начнёшь искать ему замену.

Свято место пусто не бывает.

Или выйдешь замуж, наконец. Нельзя же прятать голову в песок как страус. Проблемы не вырастают на пустом месте. Ладно, рассказывай для начала, как всё было, что заставило тебя выйти из тени.

– Что – всё, у кого чего было?

– Вопрос простой, как три копейки – ты кончила?

– … да, кажется да, но почему ты спрашиваешь об этом? И вообще, как тебе пришло в голову, что я…

– Вдохновителем эксперимента был Костя, ты о нём в сладкую минуту думала?

– Откуда ты знаешь!

– Ты – моя подруга. Я про тебя всё-всё знаю.

– Я что – открытая книга! Забавно, однако… почему я не в курсе твоих исключительных способностей?

– Потому, что ты полностью, исключительно запущенный вариант, ты успела забыть все сколько-нибудь положительные ощущения. Это ничего, начнём с азов. Обещаю – тебе понравится.

Давай для начала встретимся. У меня есть друг, который давно на тебя облизывается, пузыри пускает. Между прочим, доцент и твой ровесник.

– Ты с ним спала?

– У него и спросишь, если такая ерунда для тебя важна. Приезжай. Слава богу, ещё не поздно начать жить. Я тебя обожаю, Ритка! Мы с тобой таких дел теперь наворотим…

– Но зачем! Мне и так живётся неплохо.

– Затем, подруга, что жизнь в тридцать пять только начинается. Хорошо хоть теперь проснулась.

О луне, о звёздах, обо всём

Все сказано до нас… сойдет к нулю

Мой скромный  взнос. Господь, хвала и слава,

Что хоть на фразу «я тебя люблю»

Не застолбили авторское право! 

Любовь Козырь

Когда у тебя нет возможности смотреть объекту пламенных чувств непосредственно в глаза, воспринимать как чудо нежные прикосновения, трепетную взаимную симпатию, когда он и она разнесены во Вселенной в пространстве и времени, каждый из нас ведёт виртуальный диалог со своей половинкой.

Сколько же в таких иллюзорных проекциях доброты, обожания и деликатной чувственности.

Влюблённый не всегда решается высказать всё, что ощущает в моменты близости при непосредственном контакте. В такие минуты он беззащитен, уязвим и слишком сильно взволнован. Зато оставшись один на один со своим внутренним я, можно позволить себе излить душевные переживания, наполняя их яркими звуками, запахами и красками, погружаясь в мир незабываемых фантазий.

Была яркая звёздная ночь. Россыпи светящихся точек, разбросанных по всему небосводу, манили недосягаемостью, таинственным сиянием. Яркая Луна действовала волнующе, пьяня и будоража воображение.

Несмотря на лето, было свежо и прохладно.

Ветерок развевал её распущенные каштановые волосы, отливающие в мерцании ночного светила синевой.

Лунная дорожка на глади пруда дрожала, волновалась, как и девушка, испытавшая первое в своёй короткой жизни чувство влюблённости.

Несмотря на ночь, не было страшно. Во всяком случае она не испытывала тревоги, неуверенности и беспокойства. Юные чувства необъяснимым образом окрыляла ночная мгла, усиливая романтические впечатления сегодняшнего вечера, принёсшего массу открытий и новых переживаний.

Ей было необыкновенно, фантастически хорошо.

Непонятной природы эйфория разливалась по телу, заставляла шумно бурлить кровь, опьяняла, переполняла эмоциями радости.

Сердце девушки трепетало от чувств, которые невозможно выразить словами.

Она выбрала тихое местечко, легла на спину, глубоко, ощутив небывалый прилив нежности, принялась рассматривать светящиеся гирлянды звёзд, думая между тем совсем не о них.

В её глазах был особенный, неземной блеск. Блаженная улыбка застыла на одухотворённом лице, словно внезапно была открыта некая сакральная тайна.

Со стороны можно было подумать, что девушка не в себе.

Возможно, так и было.

Она не понимала, как и зачем забрела в полной темноте в глухое место, где могло случиться что угодно, темноте разгуливают не только влюблённые.

Когда сердце переполняют неуправляемые переживания, человек испытывает неодолимое желание поделиться своим безразмерным счастьем хотя бы со звёздами.

Девочка внимательно изучала светящиеся точки в безбрежной вышине, выискивая ту, единственную, на которой обитали его и её влюблённые души, если они существуют на самом деле.

Ей бы хотелось сейчас быть рядом с любимым, но это невозможно. Потому, что он спал, а ещё потому, что даже не догадывался, как для неё дорог.

Несмотря на уединение, юная мечтательница вела с мальчиком интимный диалог, пыталась объясниться, обозначить переживания и чувства, которые требовали его внимания.

С тех самых пор, как мальчишка признался в ей любви, мир вокруг превратился в сказку для двоих.

Признание стало приятной неожиданностью. Он и прежде выказывал знаки внимания: ласкал взглядом, старался приблизиться, но одно дело догадываться и совсем другое – знать, что тебя любят.

Любят!

Девочка мечтала о нём, но боялась признаться в чувствах даже себе самой.

Оживлённые виртуальные беседы с юношей давно вошли в привычку. Теперь они вышли на новый уровень. Можно было отрепетировать каждую мысль, каждую интонацию, каждое слово.

Как же хорошо, что он решился на этот важный шаг. Теперь они всегда будут вместе и рядом. Девушка закрыла глаза, представляя, как любимый берёт её за руку и они идут, идут, идут… далеко, долго, бесконечно долго. Столько всего нужно друг другу поведать.

Некоторое время назад, когда они ещё не признались друг другу о мыслях и чувствах, жизнь казалась бессмысленной, ненужной.

Девочка беседовала с воображаемым юношей, порой спорила, но ответа не было.

Лишь тягучее одиночество и невыраженные чувства, которые не давали дышать.

В такие минуты казалось, что лучше бы её совсем не было, если нет возможности открыться, передать напрямую то, что думаешь.

Но он решился, решился!

Как же она благодарна любимому за этот шаг. Завтра, нет, уже сегодня, она его обязательно поцелует.

Или он её. Девушка найдёт способ сообщить ему о своём желании.

Юноша был так трогателен, стеснителен, переполнен чувствами, так трудно решался на ответственный шаг. Эмоции и желания были отчётливо видны на покрасневшем от напряжения, лице, до которого безумно хотелось дотронуться.

Неужели это настоящая любовь?

Девушка не могла до конца постичь смысла слова любовь, шести букв, нескольких привычных по отдельности звуков, которые перевернули жизнь, сделали её наполненной, прекрасной, необходимой.

Как долго она ждала этого дня, этой мистической, сакральной минуты.

Девочка вспомнила, как прижимала к груди подаренный им просто так малюсенький букет фиалок, какой необыкновенный прилив сил испытала при этом, какой восторг, хотя… это ведь просто цветы.

Этот букетик она запомнит навсегда как начало их общей истории, в которой больше никогда не будет тягучего одиночества и неопределённости.

Цветы девочка бережно поставила на тумбочку возле кровати. Она не даст им поблекнуть и увянуть: высушит, положит между страниц любимой книги, повествующей о большой любви, такой же безграничной, как эта волшебная ночь.

Девушка сама не поняла, что изменилось, почему жизнь превратилась из скучного существования в замечательное приключение,  в яркую сказку с незабываемым калейдоскопом событий.

Она навсегда запомнит эту незабываемую звёздную ночь, которую провела наедине с любимым.

Скоро, совсем скоро, когда он проснётся, девочка ему всё расскажет: о Луне, о звёздах, о том, как её ласкал ветер, а она представляла, что это был он, возлюбленный.

Девочка поведает ему обо всём, что чувствует её маленькое влюблённое сердце.

Чувства наизнанку

Пылать костром в метели белой

Для заблудившихся однажды,

И резать глубоко по венам,

Чтоб утолить чужую жажду,

И зажигать кому-то звёзды,

Дарить божественную душу…

Чтоб так нелепо и так просто

Почувствовать свою ненужность.

Валентина Беляева

Судьба Илюху Забродина словно вывернула наизнанку. У него, как у большинства детей, есть папа и мама, старший брат, две удивительно чуткие бабушки, даже дед в наличии, правда больной на голову, но есть, однако всё складывается несуразно, неестественно, как бы поперёк.

Казалось бы – вся жизнь впереди, живи надеждами на счастливое будущее. Ан, нет! Не срастается.

Родители первый раз развелись, когда младшему брату было пять лет. Причиной крушения семьи были непомерные запросы маменьки, с раннего детства вынашивающей план идеальной жизни.

С грудничком на руках она умудрилась выучиться на юриста и, не приходя в сознание, приступила к процессу восхождения на олимп финансового благополучия через тернии всех категорий сложности.

Получалось не очень, потому стратегия желанного процветания была со временем пересмотрена.

Когда она поняла, что глава семьи не добытчик, проще говоря – тюфяк, что с аварийным тормозом в его недоразвитом мозгу на горную вершину не забраться, Ирина Тимофеевна начала выслеживать более аппетитную дичь.

Несколько неудачных попыток заарканить жирного кабанчика провалились, но она не сдавалась. У мамы обнаружился поистине беспощадный бойцовский характер.

Папу она любила, точнее, его способность делать по ночам нечто такое, отчего сердце выпрыгивало из груди, сладко обносило голову, и долго-долго торжествовала каждая клеточка восторженного от замечательного процесса тела, но честолюбие и ненасытность удовлетворить на этом этапе жизни было гораздо важнее семейного благополучия.

В конце концов, никогда не поздно развернуть провидение вспять: не по рельсам же фортуна передвигается.

Желающий сделать маму счастливой мужчина не сумел вовремя скрыться от безграничного счастья. Ирина Тимофеевна подсекла любопытного карася, осторожно сняла с крючка и поместила в удобный семейный садок, где с ним можно делать всё, что угодно, даже зажарить и съесть при необходимости, но не целиком – по частям, смакуя и обсасывая каждую косточку.

Шучу.

Андрей Забродин (папа) по причине бесполезности в материальном векторе немедленно получил отставку, а мама с шикарной помпой вышла замуж за родителей перспективного супруга.

Свадьба зажигала город три дня, правда со стороны невесты кроме её родителей никого не было, но это детали. Не для того мама ягодку растила.

Маменькаа влилась в новую семью без душевных терзаний, поменяв прежнюю фамилию на иную – Беркович.

Новый муж был на шесть лет старше, лысоват и излишне сдобен, но семья его в городской элите занимала не последнее место.

Ирина Тимофеевна, отгуляв дорогущий медовый месяц на круизном лайнере по Средиземноморью, получила в качестве бонуса тёпленькое местечко в раскрученной риэлтерской конторе, вплотную сросшейся с администрацией, а спустя год стала в ней управляющей.

Аппетит на дорогое и красивое день ото дня зеленел, но расцветать пышным цветом не торопился – не тот уровень: приличная, но недостаточно шикарная зарплата не позволяла прыгнуть выше головы.

Беркович был человеком обеспеченным, но шагать по головам не умел – знал свой уровень и за флажки никогда не забредал. Хуже того – интимный экстерьер нового жеребца был более чем скромный. Супружеский долг новый муж исполнял неохотно, вяло и очень редко. Супругу было достаточно того, что прелестная девочка подчёркивала его привилегированное положение в местном обществе.

Ирина Тимофеевна начала бредить во сне по причине недо… интимной неудовлетворённости, потому научилась создавать в голове реалистичные ночные шоу с участием фантома отправленного в отставку Андрюши Забродина, выносливость и резвость которого были проверены временем, а умение делать её счастливой было вне критики.

Уж он-то не подведёт!

Маменька скучала по сильному плечу бывшего супруга, маялась сексуальной агрессией, но до поры блюла верность новой семье, дабы не отлучили от корыта со сдобными плюшками.

Увы, в мире финансовых воротил ей не было места. В иерархии местной элиты Берковичи были середнячками.

Может быть потом, когда-нибудь, мечтала новобрачная, но сухогруз с золотом и бриллиантами прочно уселся на мель: даже нарядов от кутюр на доходы от продажи недвижимости приобрести невозможно.

Когда ситуация прояснилась окончательно, когда стало понятно – это потолок возможностей Берковичей, пришло острое желание удовлетворить чувственный голод несмотря ни на что.

К осуществлению дерзкого плана маменька преступила немедленно, как только до неё дошли слухи – Забродин, негодный мальчишка, задумал жениться.

Чувство собственницы необходимого лично ей интимного ресурса, помноженное на нереализованное желание близости именно с ним, с Забродиным, заставило запустить на полную мощь энергию страсти – кундалини, которая бурлила, стремясь излиться куда попало, и где угодно, даже в собственном кабинете в присутствии состоятельных клиентов.

Соблазнить бывшего мужа не составило труда. Уходя к другому мужчине, маменька забыла снять супруга с кукана. Потрепыхался на воле и будет. Пора к мамочке возвращаться, в родное стойло.

Неудачливая невеста была повержена, дискредитирована, раздавлена более опытной претенденткой на его интимную энергию, а Ирина получила приз с нечаянным бонусом: Забродин был голоден сексуально, неразборчив, потому заглотил аппетитную наживку сходу.

Андрей едва ума не лишился после первого же романтического свидания с картинками. О подобных способах эротического массажа он и мечтать не смел (интернет в отсутствии реального секса обучил Ирину Тимофеевну такому – пальчики оближешь!).

Опытная серия любовных утех вызвала у бывшего мужа, а ныне любовника, шквал трепетного восторга.

Далее последовали необузданные страстные случки, если не каждый день, то через день.

Оказалось, что любовный экстаз многократно возрастает, если встречаешься тайно и не очень часто, опасаясь огласки и разоблачения: адреналин закипал, взвинчивал возбуждённую запретной близостью нервную систему.

Забродин был не в меру игрив, неудержимо силён, безрассуден, изобретателен, азартен: не как раньше.

Правда, было одно но – у него хронически не водилось денег. Приходилось подкармливать любовника, дарить кое-что из одежды, давать денег на карманные расходы, чтобы мог винца себе прикупить, деликатесов, цветочков для антуража. Романтика – это так непросто.

Бурная страсть в тихом омуте закончилась внезапно. Иришка почувствовала нечто, выводящее порочную любовную связь на новый, животворящий уровень: в её чреве зашевелилась новая жизнь.

Мамочке пришлось выйти из тени, признаться мужу в прелюбодеянии, вернуться к прежнему супругу, покаяться, и снова стать заурядной Забродиной, совсем не принцессой крови, сохранив при этом в качестве неожиданно приятного приза привычный уже социальный статус в качестве фальшивой, но обеспеченной хозяйки агентства недвижимости.

Это было немного не то без влиятельного попечительства Берковичей, но жить можно, точнее выживать.

Да, за глупость нужно платить.

Ирина легко адаптировалась к резко изменившимся условиям жизни. Она умела анализировать, вынашивать грандиозные планы, реализация которых – лишь дело времени. Беркович – не единственный простак в подлунном мире. Нужно немного подождать. В списке сиюминутных жизненных приоритетов, на первое место она поместила беременность и предстоящие роды. О ребёнке она мечтала.

Родился Илюша преждевременно, весом менее килограмма и не совсем живым, практически бездыханным.

Реанимировали, выходили. Однако последствия догнали младенца несколько позднее. До пяти лет новорождённый Забродин перенёс три серьёзные операции, одна из которых на щитовидной железе.

Ребёнок рос болезненным, хилым, но умненьким и не в меру прагматичным – в мамочку уродился.

Илья мог неделями складывать мозаики, замысловатые фигурки из конструкторов, увлечённо, методично собирал коллекции всего на свете, имел склонность к идеальному порядку и серьёзно страдал повышенной тревожностью, если что-то в его личном пространстве лежало или происходило не так.

К счастью общее здоровье со временем пришло в норму. Развивался Илья эмоционально, умственно и физически стремительно. Любили его все, но…

Подросток чувствовал себя одиноким. Причиной тому – непрерывные конфликты родителей, переходящие то и дело в агрессивные военные действия.

Мама требовала от отца хозяйственной и финансовой активности. Тщетно.

Мужчина считал, не без оснований, что у них всё есть. Жена имела иное мнение относительно достатка.

Супруги всё чаще на повышенных тонах выясняли отношения, переходящие в молчаливый протест с её стороны, и продолжительные пивные бунты с его.

Мирились, как водится в молодых парах – в постели.

Илюша замыкался в себе, сторонился друзей, но увлёкся спортом, особенно баскетболом, чему способствовал стремительный рост в высоту, совсем не по возрасту: к пятнадцати годам рост мальчишки был метра и восемьдесят сантиметров.

Тренеры были в восторге. Спорт и интенсивная учёба давали возможность не участвовать в семейной драме, которая была фоном всей его жизни.

Дома подросток напяливал на голову наушники и окунался в виртуальный мир, пока однажды не случилось нечто: гормональная перестройка организма обнажила нечто неожиданное, диковинное – оказывается вокруг столько соблазнительно приятных девчонок, у которых всё иначе.

В восьмом классе Илья первый раз влюбился. В рыжеволосую одноклассницу, Олю Данилову – активную спортивную болельщицу.

Ради милой девочки он научился демонстрировать такие виртуозные броски и финты с баскетбольным мячом, что зрители приходили в неистовый восторг. Мало того, чтобы обратить на себя внимание девочки он самостоятельно освоил гитару, немножко пел ломающимся, интригующим застенчивую малышку голосом, сочинял песни в её честь.

Обаять наивную подружку оказалось не так и сложно.

Сказка продолжалась месяца два. Влюблённые удивительным образом распространяют вокруг себя некую таинственную субстанцию, возбуждающую каждого, кто созрел, кто готов к испытанию сладким наркозом.

Ещё вчера тебя не замечали, а сегодня, когда ты прошлась с плечистым красавцем под руку, когда глаза озарились сиянием энергии любви, а невзрачный снаружи бутон под действием витаминов счастья превратился в прекрасный цветок, каждому хочется вдохнуть толику изысканного аромата душистых волос прелестницы, отведать капельку волшебного нектара из аппетитных девственных уст.

Так случилось и в этот раз. Вокруг девочки кружили возбуждённые шмели и пчёлы мужского пола, у неё появился выбор.

Как было не увлечься. Увы, не им.

Разочарование было жестоким уроком.

Мальчишка выжил, но инъекция предательства породила защитную реакцию в виде жёсткого подросткового цинизма.

– Нечего было церемониться, – советовали отверженному влюблённому “опытные” товарищи по команде, которым застенчивый воздыхатель в порыве наивного откровения поведал причину нервного срыва, – забей! Девчонок надо приручать сексом. Попробуй – увидишь.

Илья советом воспользовался.

Хрупкую фарфоровую малышку, Риточку Милютину подросток заинтриговал показной взрослостью и тем, что на нём всё ещё лежала печать отверженного влюблённого, которого девочке хотелось приласкать, пожалеть. Так действует прививаемый с пелёнок материнский инстинкт.

Конечно, ей было рано участвовать в слишком непристойных для нежного возраста экспериментах, но если это необходимо для счастья – малышка готова на любые жертвы. Разве можно не доверять любимому?

Медовый сезон продолжался до конца учебного года.

Летом родители девочки переехали на новое место жительства, слишком далеко, чтобы можно было встречаться.

Влюблённые рыдали, сливаясь в последнем экстазе. Илья хотел сбежать вместе с подружкой, но был достаточно рационален, чтобы понять – не стоит прежде времени испытывать судьбу… даже во имя любви.

Они переписывались и перезванивались всё лето. Мальчишка страдал.

Новый учебный год принёс новые события, новые знакомства. Илья в смысле интимной физиологии превратился в мужчину. Теперь ему требовалась разрядка, причём регулярная.

Новая возлюбленная – подружка Риточки, Вера Соколова, предложила себя сама.

– Забродин, – шептала она, пригласив Илью на танец, – неужели ты не видишь, что я в тебя влюблена?

– Докажи, – цинично потребовал юнец.

– Скажи, как.

– Разве сама не догадываешься?

– А ты, ты меня любишь?

– Ты мне нравишься, даже очень.

– Можно, я подумаю?

У мамы была своя квартира – отступные при разводе от Берковичей, у папы – своя. В ней никто не жил, но там было всё – холодильник, телевизор, диван. Не сказать, что про этот уголок забыли, просто это был запасной аэродром, где папа в алкогольном забытьи спасался от маминой истерии.

Родитель в тот день был на смене. Верочка сомневалась – стоит ли рисковать. Страх оказаться обманутой, внушённый с детства, давил, но желание быть не просто школьницей с трогательными косичками, а официальной подружкой Ильи Забродина – победителя математических олимпиад, музыканта, спортсмена и настоящего мачо, пересилило мучительные колебания.

Невинное дитя позволило кумиру делать с собой всё-всё, только сама в этом, как бы, не участвовала: лежала, ни жива, ни мертва, с закрытыми глазами и одеревеневшими губами, подчиняясь неизбежному.

В постели мальчишка показывал себя умелым, нежным, ловким любовником. Возбуждающе сладострастный процесс ему нравился, но отношения с подружкой в обыденной жизни особенной теплотой не отличались. Илья не был равнодушным – просто боялся прикипеть душой, памятуя о той боли, которую приносит предательство.

Сам он безоговорочно соблюдал ритуальную верность, не позволял мимолётной мысли даже о невинном флирте с другими девчонками.

Подружка из кожи вон лезла, пытаясь угодить любимому, а тот молчаливо принимал её заботу как должное, не позволяя себе глубоких эмоциональных реакций. Для неё юноша был единственным, первым, для Ильи Верочка являлась очередной ступенькой, отдельной строкой в статистическом списке интимных побед.

Понятно, что думать в подростковом возрасте о чём-то основательном, глобальном в плане общего будущего, не вполне серьёзно, но сказать, проявляя участие “я тебя люблю!” необходимо.

Девочка долго мучилась неопределённостью, пока не поняла – это не любовь, ей просто пользуются.

Расставание было болезненным, долгим. Для Ильи тоже. Юноша никак не мог взять в толк – что именно идёт не по плану. Ведь он не выказывает претензий, не ревнует, не устраивает скандалов и разборок, не бросает похотливых взглядов на подружек. Разве непонятно, что бурно проявлять эмоции, твердить день и ночь о любви и чего-то чрезвычайно романтическое изображать – признаки примитивности.

– Ты доверяешь мне, я – тебе. Мне с тобой хорошо. Если тебе скучно – скажи, я сыграю, спою. Ты мне нужна.

– Рубашка тебе тоже нужна, ботинок, авторучка, даже туалетная бумага. Ты относишься ко всем этим предметам с достаточным уважением, но не испытываешь по отношению к ним эмоций, попользовался и забыл до следующей необходимости. Я девочка, я живая… я любви хочу. Ты, Илюша, бесчувственный чурбан. Лишь в постели в тебе просыпается любовник. Заметь – не влюблённый, любовник. Ритку ты похоже любил на самом деле, Олю тоже любил, а меня – нет.

– Это не так. Люблю, как умею. Мои родители и на это не способны.

Как в воду глядел. После очередного затяжного противостояния папа запил, мама загуляла, не стесняясь показываться на глаза с любовниками, чаще совсем молодыми. Позже Ирина подала на развод.

Жить родители стали отдельно. Сексодром в папиной квартире закрылся на карантин, а иной причины встречаться с подружкой Илья не видел.

Отношения с Верочкой таинственным образом рассосались, зато появились одноразовые нетребовательные подружки, которые отлично понимали, чего именно от них хочет Илья

Увы, мимолётные отношения не приносили необходимой разрядки. Секс был, а чего-то очень важного, знать бы чего, не было.

Илюху надолго накрыло волной апатии. Спорт больше не вызывал желания жить. Он даже выпивать изредка начал, на девчонок не глядел, убеждая себя в их изначальной, генетической порочности.

– Если даже мама… мама… вытворяет такое, что говорить о других!

Себя Илья не винил, потому, что полагал, будто всё от начала до конца делал правильно.

Как-то раз, когда стало совсем невыносимо, юноша решил скрасить одиночество в баре. Это было не в его правилах, но другого способа угомонить желание близости он не видел.

Выпив пару крепких коктейлей, Илья опьянел. Безразлично разглядывать публику было скучно. Захотелось уйти. В этот момент его пригласила на танец взрослая женщина. Отчего его растащило на откровение, вспомнить сложно, но так случилось.

Илья впервые в жизни самозабвенно изливал душу совершенно незнакомому человеку, женщине, практически матери.

Почему бы не попробовать её расшевелить, решил Илья. Мать-то с юнцами флиртует. Может в этом что-то есть: одному поздно, другому – рано.

Попробовал. Понравилось. Женщина умела доставить и простое, и нетрадиционное удовольствие. Это так заводило, что не было сил остановиться. Виктория Леонидовна была разведена, одна воспитывала двух подростков. Как же она была горяча!

Показаться с ней на людях стыдно, а у неё дома, когда детвора отправлялась в свою комнатушку, можно было экспериментировать сколько угодно.

То, что казалось порочным, постыдным, зажигало, дарило радость.

Жизнь налаживалась. Илья вновь стал побеждать в олимпиадах, играть в сборной района по баскетболу, сочинять песни, но однажды безнадёга вернулась, хотя для этого не было видимых причин. Просто опять стало скучно, одиноко, даже с ней, с Викой.

Юноша стал замечать растяжки на её теле, глубокие морщины, усталость во взгляде, и многое-многое другое.

В тот день он пришёл как всегда, привычно зажал Вику в прихожей, сходу расстегнул блузку, залез под юбку, поцеловал взасос… и ничего не почувствовал.

Это было непонятно, странно.

Женщина, хихикая, залезла под душ, его отправила в постель, – я быстро.

Илья разделся, лёг в кровать, даже возбудился, дожидаясь Вику. Счастливая женщина юркнула под одеяло, а его переклинило.

– Да пошла ты, – заорал вдруг юноша, больно хлопнув её по влажному заду, вскочил с постели, стремительно натянул одежду и был таков, сам не понимая, что на него нашло.

Больше Илья в эту квартиру не приходил.

Честно говоря, он скучал, причём изобретательно, по-своему. Чтобы вызвать приятную истому, достаточно было остаться наедине с собой, выключить свет, усесться удобнее, закрыть глаза. Наслаждение гарантировано.

Вика в иллюзорном пространстве являлась без промедления, принималась колдовать над его чувствительным к ласкам телом. Илья знал, с чего женщина начнёт, как будет ластиться, где дотрагиваться. Спешить, напрягаться, не было необходимости.

В новой реальности её присутствие стало необязательным, скорее являлось помехой. Желание партнёрши тоже не было необходимым атрибутом страсти. Илья рулил сам.

С призраком любви можно было говорить, спорить. Эта Вика знала, что хорошо, что плохо, как нужно лечь, чем доставить наслаждение, что и когда отвечать.

Девушки им по-прежнему интересовались, Вика периодически предпринимала попытки встретиться, даже Верочка, успокоившись, вновь строила глазки.

Никто ему больше не был нужен: отца он ненавидел за пассивность и пьянство, мать презирал за жадность и похоть, всех на свете женщин отвергал за развратную сущность, за стремление сделать из мужика вьючного ослика, привязанного за эрегированный кончик.

Такая жизнь не для него. Есть математика, есть спорт: большего для счастья не требуется. А женщины… пусть ищут простаков, живущих страстями и похотью.

Он не такой. Ему достаточно той Вики, которая никогда не спит. Если он захочет и бодрствует, стоит только протянуть правую руку, немного помочь себе…

Вот такая непростая история приключилась с мальчишкой в его восемнадцать лет.

Скажете – так не бывает? Ошибаетесь. Чувства, как и всё прочее в земной юдоли, нет необходимости спасать, их нужно ценить, экономить, беречь. Может тогда хватит надолго.

Про любовь в мирное время

А ты не мешкала тем временем

И кофту тесную сняла,

Слегка упершись в стену теменем,

Легла и ноги задрала,

И развела их так неистово,

Как будто пополам рвалась,

Как будто ты кого-то близкого

Ещё с войны не дождалась.

Евгения Чуприна

Погода стояла отвратительная.

Третью неделю подряд круглосуточно шёл ледяной дождь со свистящим ветром, проникающий к каждую щель полевого военного обмундирования.

Лейтенант Игорь Шилкин руководил хозвзводом. Дел в части было невпроворот: размещение в складах и ледниках провианта, подготовка котельной, ремонт свинарника.

Голова пухла от обилия свалившихся на его голову проблем. Вопрос даже был не в том, что их необходимо решать немедленно и быстро. Это как раз нормально.

Хуже было на личном фронте.

Лида, его милая подружка, раз за разом становилась мрачнее, часто замыкалась, уходила в себя, ничего про своё парадоксальное эмоциональное состояние не желая объяснить.

Позавчера, после романтического ужина, уже в постели, разрыдалась, бросила в него подушку, собрала в комок трусы и колготки, швырнула в сумочку и в таком неприглядном виде, даже не смыв потёки косметики, хлопнула дверью.

С тех пор Игорь её не видел.

Придя домой, он скинул с себя набухшую влагой плащ-палатку, повесил на лосиный рог, висевший в прихожей, и застыл, как изваяние, глядя, как под ней образуется грязноватая лужа.

Жизнь его странным образом не желала складываться в нечто цельное, законченное.

Несколько обнадёживающих событий, дающих надежду на лучшее, и опять облом.

Причём, всё хорошее и плохое, всегда связано именно с Лидой.

Они ходили вместе в садик. Сидели на соседних горшках, дружили, спали, тайком строя друг другу рожицы в тихий час, даже, стыдно признаться, демонстрировали, когда никто не видит, существенные отличия, удивляясь их несоответствию её и его интимных деталек.

У них тогда было много общих секретов и тайн.

Игорь был твёрдо уверен, что когда подрастут – обязательно поженятся.

Однажды он даже признался в любви открытым текстом. Так и сказал шёпотом, –  я тебя люблю!

Девочка встала в позу обиженной леди, картинно закрыла глазки и сделала губы слоником.

Игорь обрадовано поцеловал Лиду в щёчку.

Женщины – они и есть женщины, даже такие махонькие.

Подружка обиделась, надулась и ответила с вызовом, –  а я тебя нисколечко… я папу люблю!

После этого Лида долго от него отворачивалась, жёстко выказывая неприязнь. Он так и не понял, почему.

Конечно, в итоге они снова стали дружить, но уже совсем не так.

Игорь боялся снова обидеть девочку.

В школе, как это обычно бывает, уже с первого класса определились интимные предпочтения. Хотя мальчиков и девочек было почти поровну, все пионерки хотели дружить лишь с двумя лидерами, которым наперебой оказывали знаки внимания.

Игорь был неказист, лопоух, да и учился не очень, а Лида со всех сторон была умницей и отличницей.

Иногда и ему удавалось проводить подругу домой, нести тяжеленный портфель, в котором кроме учебников и тетрадок была большая коробка из-под конфет, заполненная плоскими картонными куклами, одеждой для них и нарисованной же игрушечной мебелью.

Лида любила играть в отношения между мальчиками и девочками, была воспитана в строгости на незыблемых семейных ценностях.

Восемнадцать одноклассниц из двадцати одной в классе были влюблены в Ромку Куркаева.

Лидочка тоже обмирала по нему до десятого класса.

На выпускном балу кумир неожиданно заметил её симпатию.

Они танцевали весь вечер, потом пропали.

Игорь переживал, пытался разыскать свою подругу.

Напрасно.

В ту ночь она познала таинство интимного соития, без сожаления расставшись с девственностью.

На следующий день, когда весь класс отправился в поход на острова, чтобы отметить начало новой, свободной от школы жизни, Ромка при всех рассказывал, как она неуклюжа в постели.

Игорь, хоть и был на голову ниже соперника и килограммов на двадцать легче, затеял с ним драку.

Не для того, чтобы чего-то доказать – пытался защитить честь любимой.

Лида в одежде переплыла на другой берег реки, убежала в лес, замёрзшая, обескураженная жестоким поступком юноши, которого она считала идеалом, после чудом нашла дом.

Ей было очень плохо. Такого предательства она не ожидала.

Девочка до утра пребывала в трансе, решилась-таки на уход из жизни: выпила залпом стакан уксусной эссенции.

Мама вовремя заметила беду. Лиду спасли.

Игорь дневал и ночевал в больнице. Потом был институт.

У Лиды тоже.

Там кумиром девочек был Вовка Постников: баскетболист, гитарист и вообще лихой парень.

Лида и в него влюбилась без памяти.

Вовке было без разницы, с кем целоваться и спать. Он любил новизну, изобилие острых ощущений и разнообразие.

История с предательством повторилась.

На этот раз любовь закончилась истерикой и болезненным абортом.

Рядом опять случился Игорь: подставил плечо, поддержал.

Дружба потихоньку переросла в романтическую привязанность. Затем в любовь.

Но однажды Лида при встрече с Игорем шарахнулась от него, как от прокажённого, пустив слезу.

Сколько не пытался юноша выяснить причину, ничего не вышло.

Потом девочка совсем исчезла из посёлка.

Игорь страдал, писал сентиментальные стихи.

Девочек в его окружении было много, но Лидочку не мог заменить никто.

Это была единственная любовь его жизни. Он и сам не мог объяснить, почему так.

Попытки отыскать Лиду не увенчались успехом.

Жили они в военном городке, где все офицеры время от времени меняли один гарнизон на другой. Её родители тоже отправились на новое место службы.

Однако судьба продолжала развлекать парочку азартными играми. Они встретились через четыре года, когда Игорь после окончания института отправился служить на два года офицером (на курсе была военная кафедра).

По воле судьбы вышло так, что он попал именно в ту часть, где служил отец, где он жил и взрослел. Прослужив положенный срок, Игорь так и остался в части, решив связать жизнь с воинской службой.

Лида была замужем за капитаном Ерёменко.

Она и сама не знала, зачем вышла замуж. Наверно это было продолжение игры в кукольную, из заветного чемоданчика, семью, потому что любви к супругу она не испытывала даже в конфетно-букетный период. Зато жильё содержала в порядке, и семейный очаг ценила как традиционную духовную реликвию.

Встреча старых друзей вызвала обоюдный шок.

Они долго бродили по окрестностям посёлка, потом сидели у костра, очарованные воспоминаниями. Сами не заметили, как очутились во взаимных объятиях.

Неистовые поцелуи органично перешли в страстный секс.

С тех пор любовники начали встречаться постоянно: скоро пять лет, каждый раз, как у Лиды уезжал в командировку или на очередные полевые учения муж.

Это случалось довольно часто: у Вадима постоянно проходили то испытания, то учения или стрельбы.

Лида страстно любила одного и уважала за порядочность и честность другого.

Муж, хоть и не вызывал ответных романтических чувств, был постоянным, надёжным и верным.

Оказалось, что тогда Лида уехала из-за того, что лучшая подружка “по секрету” рассказала ей, что якобы переспала с Игорем, что это ей ужасно понравилось.

Она живописала страстную интимную процедуру в деталях, от которых у Лиды случилась истерика.

Лида до сих пор не понимала, зачем Ирке это было нужно: ведь они с Игорем даже не были знакомы.

Теперь влюблённые чувствовали себя единым целым. Игорь ни на чём не настаивал: ему было достаточно даже такого крошечного счастья.

Половину скромного жалованья он тратил на любимую. Личные потребности его были весьма умеренными: еды было достаточно той, которой питались солдаты в части, обмундирование он носил казённое. Обстановка в квартире выглядела спартанской.

Единственное отступление от  минимализма – шикарная кровать огромного размера, которую он специально приобрёл для встреч с любимой.

Всё было замечательно…. до недавнего времени, когда милая девочка начала грустить и кукситься, не объясняя причины.

Игорь был готов на всё, даже намекал, что способен решиться с ней на побег от мужа.

Лида молчала, но становилась всё мрачнее.

Игорь смотрел, как грязные капли с плащ палатки плюхаются в лужу на полу, когда раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Вадим, за его спиной Лида.

– В гости пустишь?

Игорь посмотрел на Лиду. Та молчала, глядя  в сторону, но нисколько не волновалась. Движением плеч и разведёнными в стороны руками показала, что она, как бы, не причём.

– Заходи… те. Чем обязан, столь внеурочному визиту?

– Так… потрещать. О любви, о жизни, о женщинах. О нашей… общей, так сказать, совместной семейной проблеме.

– Не разувайтесь. У меня тут сырость и грязь. Служба, сам понимаешь.

Лида и Вадим прошли на кухню.

Капитан вытащил из бездонных карманов две бутылки водки и бутерброд из целого батона с колбасой.

– Вот. Разговор у нас будет весьма серьёзный. Одним пузырём не обойтись. Стаканы давай. Ты, Лидка, тоже присаживайся, не отсвечивай.

– Мне утром на службу. Я не буду, – неуверенно возразил Игорь.

– Будешь! Ещё как будешь… родственничек. Бабу делить будем.

Игорь спорить не стал. Достал две солдатские кружки, банку тушёнки. Откупорил бутылку, разлил “по скибочке”, на самое донышко.

Причина визита была ясна как божий день – настучали.

Пить не хотелось. Тем более без закуски. Половину литра бутербродом не заешь.

– Давайте я картошечки пожарю, – спокойно, словно ничего запредельно необычного не происходит, предложила Лида, и привычно, не смущаясь того, что хозяйничает чересчур уверенно, полезла за ней под раковину.

– Замечательно! Она даже не спрашивает, где у тебя чего. Хозяйственная, блин, деловая.

– Может, отпустим её, сами разберёмся, – предложил Игорь.

– Чёрта с два. Пусть, зараза, слушает, пусть вникает в процесс… основательно. Надо разобраться, кто из нас в основном составе, кто в запасе. Ты за какую футбольную команду болеешь?

– Я не болею.

– Понятно. Баба с возу – кобыле легче. А любишь, к примеру, чего… по жизни, так сказать?

– Читать люблю, спать, мечтать.

– И мою жену любишь… самым непотребным для замужней дамы образом, так ведь?

– Вадим…

– Не встревай, свиристелка! Бабье дело ноги ширше раздвигать, да стонать погромче… больше ваша братия ни на что не годится. Вот мы сейчас с любовником твоим договоримся… и отымеем тебя совместными усилиями, чтобы удовлетворить на все сто твою неуёмную похоть. Как думаешь, понравится тебе подобная перспектива? Я сзаду, любовнчек спереду… похохмим, а, Лидуша!

– Хам. Я повода разговаривать, как с сенной девкой, не давала.

– Разве? Вы что, платонически прелюбодействовали, в гляделки в постели размером с футбольное поле играли, про полёты на Луну беседовали?

– Не твоё собачье дело! Тебе не понять. Люблю я его. И тебя тоже люблю.

– Ага, как же! Я оттуда, а он туда, паровозиком. И это меня не касается! А ежели зараза какая, к примеру? Долго картоху-то ждать!

– Торопишься?

– Не то, чтобы очень. Сравнить хочу: для кого вкуснее готовишь. Как она тебе, Игорёк, знойная ведь бабища, согласен… ты её как чаще любишь – традиционно или по-собачьи?

– Не нужно её при мне оскорблять. Ты же ко мне пришёл, со мной и разбирайся. Я её просто люблю.

– Твоя очередь в нашем семейном вопросе – десятая. До нужной кондиции дойдём, тогда делить начнём. Пока я официально её имею, а ты у меня крадёшь. Вздрогнем! До дна пей. Посмотрю, какой ты питок. Может, зря приревновал. С виду ты так себе, не очень-то и мужик… хлипок больно.

Мужчины мелкими глотками опростали кружки, загрызли засохшей коркой чёрного хлеба.

– Лидка моя – баба уютная, мягонькая, сладкая. Мне ужас как нравится, когда она громко кончает. А тебе как? Впрочем, не важно. Я, например, умереть за неё готов, а ты? Может, дуэль!

– Вадим!

– Замолкни, сказал, простипома жареная! Мне вот что интересно: ты что-нибудь слышал про офицерскую честь, про девичью скромность, про традиционные семейные ценности?

– Кто бы говорил. Я ведь тебя самого с поличным не раз ловила. Юлечка, между прочим, любовница твоя прописная, жена целого полковника.

– Я же тебе объяснял процедуру. Совратила она меня, курва. Не хотел я того позорища. По пьяни беда случилась. Чего неясного, обговаривали уже!

– Несомненно. Поэтому она и визжала, как порося под ножом мясника. Негодовала, поди, на помощь звала, блаженная. Я с тобой  жила-то лишь потому, что считала надёжным, верным. Но суть не в этом. Раз тебе можно… на стороне, почему мне нельзя?

– О, как, о праваз заговорила! Этот тебя имел, когда хотел, как хотел, и сколько хотел. Он и сейчас тебя хочет… по глазам читаю. Смотри, смотри, как у паразита штаны топорщатся. Картоху давай, креветка, нам для серьёзного разговора догнаться требуется, в кондицию войти!

– На, жри, скотина! Между прочим, у него увереннее стоит… и дольше. А живу я с тобой.

– А вот я ему рожу разукрашу, тогда посмотрим, чем он твою перламутровую раковину ковырять будет. Наливай!

Мужики выпили вторую бутылку. Пышущая жаром румяная картошка стояла нетронутой.

Игорь открыл холодильник, достал бутыль самогона, настоенного на янтарном калгане. Ему уже было без разницы, смогут ли прийти к консенсусу. До утра протрезветь один бес не удастся. Проблемы по службе обеспечены.

Выпили ещё. Закурили.

– Я готов… цивилизованно разрешить спор хозяйствующих субъектов. Драться будем… до полного отречения… от неправильной любви… или до последнего вздоха.

– Только не здесь. На улицу пойдём.

– Нет! Лидка, зараза, смотри, как я твоего любовничка под орех разделаю. Оскоплять вместе будем, чтобы все точки по местам расставить.

– Делайте, что хотите. Мне мужик нужен, а не оратор без представительства. На товарный вид ваших причиндалов я плевать хотела. Этого добра в любой казарме целая рота. Можете хоть поубивать друг друга, решать, с кем жить, всё равно я буду.

Вадим встал, шатаясь, размахнулся и врезал Игорю, не подумавшему защищаться, по скуле, затем кулаком в лицо. Рассёк ему губу.

– Всё, удовлетворён… придурок, – спросил Игорь, – сатисфакция свершилась?

– Нет. Моя она, слышишь, моя! Я должен доказать… что ты… что неправ… насколько моя жена заблуждается в наличии у тебя достоинств.

– Кому должен-то, а если и я тебе меж глаз?

– Это моя… моя баба. Слышишь – моя!

– Согласен. Конечно, твоя… но меня она тоже любит. Мы с детства вместе. И как быть? Не могу я без неё… и она без меня тоже не может.

– Вопрос у меня… зачем тебе, молодому мужику, чужая баба? У тебя с воображением нормально? Просто представь, как она, удовлетворив меня, под тебя ложится. Неужели не противно?

– А тебе? Люблю я её, сказал же!

– А я… я всех молодых баб люблю! Глазами. И что… с каждой нужно пробу снимать, семью её рушить?

– Мне по фигу, я не ходок. Одна она у меня. Всегда её любил, всю жизнь.

Вадим повалил Игоря на пол, принялся колотить, стараясь попадать в лицо. Он был тяжелее, сильней, и опытнее в силовых баталиях.

Хозяин квартиры отбивался, но не слишком усердно, надеялся, что капитану надоест противоборство, что проблему можно и нужно решить мирным путём, но Вадим разошёлся не на шутку. Видно и для него Лида была не просто попутчицей.

Один из ударов оказался слишком болезненным. Игорь машинально схватил упавшую со стола сковородку с картофелем и треснул противника по лбу. Звук был впечатляющим.

Вадим как-то странно посмотрел, слишком уж трезво, поднялся, оправил мундир, надел фуражку, отдал честь, и хлопнул дверью.

– Откуда он узнал, Лида, что мы с тобой?

– Сама рассказала. Растерялась я, не понимаю, что делать, как быть. Все вы кобели ненасытные.

– И я тоже?

– Откуда мне знать? И его надёжным считала.

– И что теперь делать будем, как дальше жить? Точку в нашем споре можешь поставить только ты.

– У тебя голова большая, ты и думай. Меня всё устроит.

– Тогда оставайся. Больше к нему не пойдёшь.

– А меня спросил… хочу я с тобой жить… или мне это без надобности? Я к Вадиму привыкла, а ты… как чёрт из табакерки. Приехал и всё испортил. Меня совратил. Если бы мы тогда, совсем другое дело… а теперь… не по человечески как-то.

– Я тебя люблю! И не вздумай сказать, что ты меня – нет!

– Думаю… есть о чём. Не пойму, себя не пойму, Вот если бы…

Что такое любовь – объяснить невозможно

Я врагов научился прощать,

а друзей я прощать не умею.

Мне не стоило в душу плевать.

Запасной я, увы, не имею.

Рашид Алибеков

Её звали Ассоль.

Почему именно так, никто уже не помнил.

В то время, когда Ассоль, беспородного, но очень милого и забавного щенка, предел мальчишеской мечты, принесли ему подарок на день рождения, Павлу было одиннадцать лет. Возможно, он тогда увлекался Александром Грином.

Сейчас хозяину было двадцать два года. Они жили вдвоём, делили почти поровну пространство, время и пищу. Даже спали вместе. Им хорошо было вдвоём, привычно.

Родители Павла давно жили в другой стране. Такова была специфика их профессии. Бабушка два года назад умерла.

Ассоль считала своего хозяина родственником, была убеждена, что ближе никого нет. Она постепенно порвала все связи со своими сородичами, совсем не интересовалась мужскими особями своего вида. Лишь изредка позволяла себя обнюхать на прогулках, или виляла хвостом в знак приветствия, но это были обязательные процедуры собачьего этикета.

Ничего не предвещало изменения её и его социального статуса. Ничего.

Казалось, разрушить эту идиллию попросту невозможно. Во всяком случае, Ассоль была уверена в незыблемости такой замечательной жизни.

Однако случилось так, что Павел влюбился.

Как и что происходило в его жизни, Ассоль больше не знала.

Хозяин уходил рано, поздно приходил. На скорую руку отводил приятельницу на двор, кормил сухариками из пакета. Рассказывал, какая Света хорошая и…

Ассоль загрустила. Тихо, по-собачьи. Понять суть человечьей любви ей не дано.

Павел постоянно был на взводе. Он волновался, суетился, грезил.

Его эмоции бурлили, кипели. Это было видно.

Про Ассоль он совсем забыл.

Однажды хозяин пригласил невесту домой.

Света повела недовольно носом, сморщилась, словно квартирный запах обладал неприятными свойствами.

– Любимый, у меня аллергия на этих тварей. Кажется, я тебя об этом предупреждала.

– Ассоль прекрасная, воспитанная, чистоплотная собака.

– Не имеет значения. Выбирай – я или она.

Ассоль зарычала. Павел первый раз в жизни ударил её. Не сильно, больше для вида, но собака забилась за тумбочку с телевизором, закрыла мордочку лапами и принялась жалобно скулить.

– Это невыносимо. Избавься от этой твари, иначе мы не сможем жить вместе.

Первый раз Павла поставили перед столь жёстким выбором. Он страдал.

Разорваться между двумя любимыми казалось до невозможности сложно. Любое решение выглядело предательством.

Чтобы избежать конфликтов, встречался он с невестой на стороне – в парке, в кино, в кафе, на танцах. Жизнь без любимой казалась теперь невозможной.

Света не рвалась в гости, ей достаточно было того, что после свадьбы она будет там жить.

– От собаки придётся избавиться. Это не обсуждается, – говорила любимая Павлу в моменты близости.

Когда в следующий раз он привёл невесту домой, Ассоль впервые в жизни показала характер.

Пока хозяин мыл руки, она загнала Свету на кухонный стол и рычала. Её интуиция работала безупречно. Животное всё знало наперёд.

Кричала Света безудержно, на полную громкость использовала возможности голосового аппарата.

Павел опешил. Он помнил, как долго не мог добиться от Ассоли прощения в прошлый раз. Тем не менее, взял ремень и опять ударил.

Ассоль подчинилась.

Некоторое время спустя, приехали родители невесты. Их отношение к Ассоли было настолько же брезгливое и нетерпимое, как у дочери.

– Ты уже придумал, Пашенька, как от неё избавиться, – спросил тесть, – могу пристрелить. Или отвезти к ветеринару, пусть укол сделает.

– Это член семьи. Я живу с ней одиннадцать лет и не могу её предать.

– Не смеши. Я этих тварей за жизнь штук двадцать пристрелил. Твоя дворняжка даже на шапку не годится. Мех редкий, да и цвет не очень.

– Семён Петрович, давайте оставим этот вопрос. Собака будет жить с нами.

– Я-то что, мне без разницы, ты Светку спроси, будет ли она с этой сукой жилплощадь делить?

– Я её люблю. Этим всё сказано.

– Кого, милок, кого любишь-то, Светку или суку свою? Непонятливый ты, зять. Это раньше ты жил сам по себе, теперь жена такие вопросы решать будет.

Семён Петрович потрепал Павла по плечу, – даже я со своей бабой не спорю. Светке палец в рот не клади – откусит.

Ассоль на ночь поселили в ванной комнате.

Она скулила. Невдомёк животному, что хозяин променял её судьбу на любовь.

Утром Павел не нашёл Ассоль, её нигде не было. Семёна Петровича тоже.

Тёща и Света ничего, вроде как не знали.

Часа через два пришёл тесть, брякнул на стол бутылку марочного коньяка.

– Садись, зятёк, выпьем за упокой души скотины твоей. Всё, нет её боле.

– Как это нет!

– А вот так… усыпили. Да ты не переживай, Светка лучше суки твоей. Вон у неё задница какая знатная, как орех… так и просится на грех. Сиськи и того лучше. Сам бы вдул.

Тёща с размаху треснула его по лбу хрустальной салатницей, очень больно приложилась. Он только поморщился, хотя было видно, что готов её растерзать.

– Меру знай, скотина, с зятем говоришь. Ещё подумает чего непотребное.

– Что, Манька, на зятя запала! Нормальная тема, модная нынче.

– Ассорль где, – с дрожью в голосе спросил Павел.

– Знамо где, в мусорном контейнере.

Павел сорвался, хлопнул дверью, выбежал, как есть, в домашнем одеянии на улицу.

В голове у него шумело, сердце рвалось наружу.

Свадьба всё же состоялась. Любовь.

Правда, жизнь со Светой сразу не заладилась. Не мог Павел забыть, как впервые ударил Ассоль, как предавал неоднократно, чтобы угодить невесте, теперь жене.

Ради чего он это делал? Лишь оттого, что Света манила женскими прелестями?

Что он знал об этой девочке, кроме того, что у неё есть губы, грудь и нежная кожа?

Ночью юноша просыпался оттого, что не находил мягкий бок Ассоль.

Секс и общение с женой вскоре стали тяготить. Он маялся, страдал, во сне разговаривал с Ассоль.

Со временем Павел понял, что акт усыпления любимой собаки был тестом, испытанием на прочность.

Света моментально завела в доме свои порядки. Да, она твёрдой рукой правила его жизнью по своему разумению.

Всё чаще Павел плакал навзрыд, прикладывался к бутылке, кричал по ночам, звал Ассоль.

Светка крутила у виска. И хвостом.

Любителей спелых прелестей оказалось много.

Однажды, спустя какое-то время, Пашка напился и не проснулся.

Его сердце не выдержало собственного предательства.

Сексуальный

Ты беги, беги, беги

без оглядки,

Наигрались мы и в жмурки,

и в прятки.

Я, конечно, догоню

понарошку,

Пробегусь с тобою рядом

немножко…

Но ускоришь ты свой бег –

я отстану

И преследовать тебя

перестану.

Оксана Куш

– Сексуальный, пошли, покурим, – крикнула Зиночка, формовщица булочек Люкс, немолодому уже, но привлекательному мужчине с горящими страстью цыганскими глазами.

– Сейчас, моя пышечка. Минуточку погоди, догоню.

Работа на хлебозаводе каторжная. Трудятся по большей части молодые девчата, кто не успел до поры болячек накопить, вдовы, да разведёнки. Хлебное тесто – масса агрессивная, хотя это сложно осмыслить, и труд физически крайне утомительный.

У кого из женщин есть мужчина, быстро увольняются, по причине хронического переутомления от изнурительных смен и из-за профессиональных заболеваний, которые прилипают от избытка химических добавок моментально. Аллергии, экземы, цыпки, варикоз, вот неполный список капканов, в которые попадают почти все хлебозаводские девчата. А разведёнкам с детишками деваться некуда. Где платят – туда и идут, не считаясь со здоровьем.

В Сашкиной бригаде, того самого, Сексуального, мужиков только трое: пекарь, да два тестомеса. Весь остальной коллектив женский. Причём, самой старшей, Катерине Смирновой, сорока ещё нет. Женщины, в основном совсем молоденькие, в самом соку. Все, как на подбор стройные, грудастые, любвеобильные. Масть, можно любую выбирать. Хочешь – в блондинку влюбись. Например, в Верочку. Ну, прелесть же девица. Как такую не приметить.

Или Катерина Силина. Личико простенькое, зато стать, походка, бюст. Загляденье.

Есть и рыженькие. Вика Тимофеева просто конфетка. Глаза зелёные, губы пирожком, попка… просто руки чешутся. А певунья какая! В ночную смену целые представления даёт, не отвлекаясь от работы.

Да, хватает в Сашкином девичьем царстве прекрасных дам!

Или чёрненькие. Томочка Яржемковская. Вроде славянка, а красота у неё восточная, экзотическая. Сисечки малюсенькие, стоят торчком. Ручки, миниатюрные. Пальчики и вовсе, как у куколки. Губёшки яркие, сочные, наливные. Эх-ма – какие девчонки!

Шатенок, тех вообще полно. Не сказать, что записные красотки, но есть на что приятно посмотреть. Все до единой при теле, фигуристые, поджарые. Полненьким здесь не место, не выдерживают напряжения и ритма интенсивных трудовых смен.

Даже платиновая блондинка имеется, Лика Строкова. Но эта дама чересчур строгая, несмотря на то, что одна живёт много лет, и детишек у неё трое. Эта цену себе знает. Может и есть у неё счастливый поклонник, но это тайна.

Вот в таком коллективе трудится пекарем Сашка Герасимов, которого за глаза и в глаза кличут Сексуальный.

Всё дело в том, что мужчина активно демонстрирует внешним видом и разудалым поведением чрезвычайно агрессивный тип эротического поведения. Правда, активность относительно женщин он проявляет исключительно в ночную смену.

Девчонки смеются, шепчутся, но по рукам никто, кроме Лики, ни разу ему не дал.

Дамы снисходительно относятся к его интимным фантазиям и их радикальному методу реализации. Даже поощряют иногда рукосуйство и пошлые намёки.

А чего, мужчина симпатичный, стройный, вполне сексапильный. Ручищи как лопаты, но нежные, страстные. А как начнёт затейливые, с забавными шалостями и до жути возбуждающими сценами рассказывать о своих романтических похождениях, заслушаешься.

По рассказам, женщин всех возрастов и национальностей он перелюбил великое множество. Как только созрел, лет этак в четырнадцать, так и начал с аппетитом поглощать пикантные женские тайны. Даже, мол, удирать и отмахиваться приходилось, так, порой доставали. А всё потому, что страстный он, чувственный.

Подойдёт обычно к сотруднице незаметно, обнимет, запустит руку в огород, где тыквы растут, сожмёт с чувством сосок, или саму грудь тискать примется, другой рукой меж ног шарит. Цех-то горячий, по периметру печи с газовым питанием. Работницы халаты и фартуки на голое тело надевают. Кто-то стыдливо комбинацию к этому почти пляжному ансамблю присовокупит, иная даже трусики наденет, чтобы самой не смущаться, когда наклоняться и приседать приходится, и мужское население на грех не наводить, а чаще совсем ничего – вентилируют интенсивно потеющую интимную сферу.

Доступ к телу, в принципе, открыт. Главное, когда нескромные мысли подступают, по физиономии не схлопотать.

Сексуальный редко встречает сопротивление. Скучающие по мужской ласке дамы порой сами напрашиваются на его не слишком деликатное обхождение. А он и рад стараться. Малинник.

Смелые эксперименты, естественно, не для всех. Сначала Сашка прощупывал претенденток на предмет восприимчивости к подобным ласкам.

Новеньким он демонстрировал в первую очередь недюжинную физическую силу, неожиданно поднимая одним движением, за талию, на разделочный стол, за что не однажды попадал в неприятную ситуацию.

Бывало, девица оказывалась шустрее, успевала от души двинуть шутнику в нос, нарушая тем самым девственность кипельно белой рабочей одежды. Нос у Сексуального был слабоват.

Были случаи куда серьёзнее, когда прилетало коленкой в самую чувствительную мужскую точку. Смеялись в подобных случаях все, хотя Сексуальному было не до веселья. Однако большинство непристойных шалостей запросто сходило ему с рук.

Некоторые девушки даже любили его скабрёзности, во всяком случае, не препятствовали неуклюжим ухаживаниям.

Хоть мимолётные, но приятные ощущения, хотя бы видимость интимного общения, подтверждающего сексуальную привлекательность для мужчин. Дома им не до озорства: отоспятся после смены и впрягаются в борьбу за выживание на бытовом уровне жизнедеятельности. Кому, скажите, нужна уработавшаяся до невменяемого состояния баба с комплексом неразрешимых проблем, да ещё с довеском из мальцов.

Слишком затратной выходит любовь с женщинами, обременёнными прошлым. Кому-кому, а им это не понаслышке известно. На своей шкуре испытали, что такое одиночество и с чем его едят. Уже и слёзы у многих высохли, и тропа к источнику наслаждения заросла. Пусть уж щупает, с них не убудет. Хоть так… всё развлечение. Приятно порой вспомнить, что грудь предназначена не только затем, чтобы бюстгальтер носить.

В эту ночь Сексуальный был в ударе: перещупал, наговорил игривых комплиментов почти всем девчонкам. Интимная энергия фонтанировала, видно заряжен игривыми эмоциями был под завязку.

Сашка шутил без устали, ластился ко всем подряд, нагло шарил в запретных пределах под подолами коротеньких, кокетливых халатиков, нисколько не стесняясь того, что над ним насмехаются, не оказывая предпочтения кому-то конкретному.

Для него это была любимая игра, которая на этот раз одной из сотрудниц не пришлась по вкусу. Это была элементарная брезгливость. Она не желала быть одной из многих.

Запустив пятерню в промежность или за пазуху одной прелестной шалунье, он тут же лез с подобными ласками к следующей подружке, и так каждую свободную минуту.

Всем без исключения чаровницам Сашка по привычке признавался в любви. Таковы были правила странной забавы.

Тонечка Кочубеева, крепкая, широкая в кости кубанская казачка, приехавшая в этот город несколько лет назад на заработки вместе с мужем, с которым прожила без малого десять лет, и родила в официальном браке трёх мальчишек, теперь искала беглого супруга с судебными приставами по всей стране, тоже отведала Сашкиной нежности.

К Тонечке Сексуальный проявлял особый интерес. Несмотря на бальзаковский возраст и три беременности чернобровая казачка обладала уникальными экстерьерными данными, да и на личико была на удивление мила. К Сашкиным играм она относилась лояльно, порой сама раскрывала объятия, даже пыталась строить нескромные романтические планы.

К ней любвеобильный тестомес приник особенно плотно, растревожил, возбудил разом и верх и низ. Женщина неожиданно воспылала самым настоящим желанием, о чём свидетельствовали стекающие по ногам нутряные соки.

Несколько лет уже прошло, как исчез её благоверный. С тех пор Тонечка ни единого разочка мужской ласки не отведала, кроме Сашкиных шутливых приставаний, которые никогда не имели продолжения, больше раздражающих, чем дающих интимную разрядку.

На этот раз женщина не на шутку завелась: сколько можно впустую дразнить!

Дама она была решительная, резкая.

Наступило время ночного ужина. Сорок минут, чтобы поесть, передохнуть. Тонечка, уверенно и требовательно ухватилась за Сашкину руку, махнула головой в сторону подсобки. Все прочие отправились обедать в раздевалку, которая одновременно была и столовой.

Женщина решительно завела Сашку в помещение, закрыла на швабру дверь, одним движением скинула халат, предъявляя нескромному взору Сексуального то, что он так неосторожно возбудил, но никогда не видел.

Несмотря на возраст, выглядела дама скульптурно: выразительная талия, грудь торчком, ровный, без единой жиринки животик, гладко выбритая промежность. Хоть сейчас размещай прелестницу на нескромный сайт знакомств.

Тонечка плавно, игриво распростёрла объятия.

– Что ты там, Сашок, про ватрушку мою молол, надломить мечтал, отведать грозился! Ешь, соколик, сколько влезет, столько и ешь, я не жадная. Уговорил. В какой позе тебе кусать удобнее? Смотри, какая она у меня сочная, духмяная. Узенькая, плотная, как у девочки. И тебе до смерти рада. Не стесняйся, закусывай, коллектив в курсе, что у нас с тобой романтическое свидание, не потревожат. Ну же, чего застыл, лакомься. А для начала приласкай. Люблю, когда у меня первую слезу язычком слизывают. Ты ведь намекал, что готов целиком меня съесть.

Сашка, между тем, пребывал в состоянии анабиоза. По лицу его разлилась мёртвенная бледность, ноги подкашивались, взгляд остановился на… да чёрт его знает, куда он смотрел, только не на прелести сказочно сексуальной казачки. Застыл и полинял разом его похотливо-пронзительный цыганский взгляд. Пропало, словно никогда не было, волшебство разудалого, наглого сексуального задора.

Тонечка ткнула ему в лицо тыковку спелой груди, притянув лихого страстотерпца за мосластый зад, и пихнула на скамью.

Сексуальный плюхнулся на неё, оказавшись лицом вровень с тем местом, откуда у женщин ноги растут, и скис, упёршись носом в ту самую сладкую ватрушку, реально подающую признаки чувственного возбуждения.

– Эй, да ты не заснул, часом, любимый? Дай-ка, проверю твоего петушка.

Тоня уверенно запустила руку вглубь белоснежных шаровар, где анатомически должно было находиться готовое к бою интимное вооружение.

И оно нашлось, только ужавшееся до состояния новорождённого сморчка, когда тот лишь начинает пробиваться на свет.

– Да ты никак сдрейфил, любовничек! Ватрушка к эротическим забавам готова, смотрит на тебя преданно, жаждет интимного счастья. Вот, трогай… чувствуешь как её растащило, просто в квашню превратилась. Ты же тестомес, так меси, милок, не теряй времени. Э-э-э, просыпайся, родимый, куда я теперь с этим добром, ты же сам меня домогался. Скажи, касатик, как тебе больше по вкусу – когда дама на столе сидит, раскинув белы ноженьки, или в собачьей позиции? Я, больше сидя люблю. Э-эй, не молчи, раззадорил и в кусты! Даже не думай отлынивать, не прощу. Дай-ка я на него подую, дай лизну бедолагу. Боже мой, а он вообще настоящий, живой? Сашка, да ты меня обманул. Представляешь, я сейчас девкам-то расскажу, что Сексуальный – импотент. Вот хохма-то. Ладно, не можешь по-мужицки, традиционно, удовлетворяй языком. Назвался груздем – полезай в кузов, я по твоей вине боль от перевозбуждения терпеть не намерена. Мне много не надо, чего обещал, сделай, и краями разойдёмся.

Сашка сник, сдулся, исчез, моментально стал маленьким, незаметным, никчёмным.

На его глаза предательски навернулись слёзы. Ещё немного и случится истерика.

– Ладно, Сашко, не плачь, не скажу никому. Совру, как и ты, о твоей интимной мощи. Только ко мне больше не подходи, не вздумай. Должен будешь.

Сашка закивал благодарно, отвернулся, чтобы Антонина оделась. К его лицу постепенно начала приливать кровь.

Где-то через месяц или около того, работать технологом на хлебозавод устроилась и его жена. Несколько раз за смену приходила она проверять своего благоверного. Разговаривала с ним на повышенных тонах, унижала при всех, не стесняясь. Сашка терпел, слушался. Оказалось, что Сексуальный – обыкновенный подкаблучник.

Но в ночную смену…

Хроники призрачных грёз

Превратила слёзы в инеи –

Перевыплакала – всё.

И от чувств, когда-то, сильных

Только холодом несёт

Не ищи со мною встречи,

Не заигрывай натужно.

Я любовью – не отвечу.

Мне тебя уже не нужно.

Аня Тет

Генка Салазкин – прыщавый шестнадцатилетний подросток, которого с некоторых пор одолевали странные фантазии, связанные с девчонками, в школе и в среде сверстников во дворе был обречён на обидное одиночество.

Мальчишки считали его маменькиным сынком и плаксой, девочки сторонились по причине крайней застенчивости и чрезмерной робости.

Преодолеть болезненное стеснение самостоятельно Генка не мог. Отца у него никогда не было, а мама – особа неприкаянная, практически сирота, с плохим здоровьем и очень сложной судьбой, зациклена на единственной цели – выжить, во что бы то ни стало.

Единственной родственницей у неё была двоюродная тётка, живущая на краю земли в глухой деревушке. Помочь Глафира Терентьевна ничем не могла – сама жила одиноко натуральным хозяйством, но Генку на каникулы принимала с охотой, даже денег за питание и проживание не спрашивала.

В деревне было пять изб, в которых обитали старики да старухи. Только у одних соседей, четы Головановых, крепких ещё стариков, жила девочка, Рената – поздний, неожиданно зачатый на склоне лет ребёнок.

Генка по привычке избегал и её, тем более что выглядела девочка не по возрасту зрелой – спелой ягодкой с оформившейся грудью и рельефной фигурой. Да и занята была Рената постоянно: воду носила, огород обихаживала, коров да овец на пастбище отгоняла. Забот у деревенских жителей невпроворот.

Юноша ещё в прошлый приезд заприметил соседку: наблюдал за ней, когда получалось проследить за Ренатой скрытно от всех: как грациозно девчонка несла коромысло с огромными вёдрами, как, подоткнув за пояс юбку, полола сорную траву в грядках, как загорала в купальнике на крыше сеновала. Однажды застал её нагую в речном затоне.

Вполне естественно, что соседка произвела на юношу неизгладимое впечатление. С тех пор Салазкин только о Ренате и думал: представлял, как знакомится, как разговаривает. Много чего сочинил, а заговорить стеснялся.

Познакомиться помог случай. Генка совсем не умел плавать: научить было некому. День знойный, душный. Со стороны запада наползали чёрные кучевые облака, вдали грохотали раскаты грома. Для деревенского паренька приближающаяся гроза была бы сигналом гулять ближе к дому.

Горожанин беспечно забрался на утлый плотик, поплыл к зарослям кувшинок и лилий. Ураганный ветер, следом ливневый дождь, налетели внезапно, застав врасплох, когда берег уже был далеко. От неожиданности юноша выронил шест. Страх сковал мышцы. Генка лёг на брёвна, вцепился в металлические скобы, разревелся. Помощи ждать было неоткуда.

Рената видела, как сосед уходил, а обратно не вернулся. Интуиция подсказала девочке, что соседский мальчишка мог попасть в беду, или любопытство заставило надеть плащ и отправиться на реку. Бесстрашная девчонка вплавь отбуксировала незадачливого мальчишку к берегу, отвела в баню, высушила.

На следующий день Генке казалось, что знает Ренату всю жизнь. Девочка учила его обходиться с домашней животиной, следить за огородом. Вдвоём справлялись с ежедневными обязанностями быстро. Времени на общение оставалось довольно.

Юноша сам не заметил, как в нём благодаря подруге поселилась уверенность. Оказалось, что общаться с девочкой совсем не страшно.

– Геночка, мне только шестнадцать, – застенчиво краснея, вяло отбивалась спустя месяц от неуверенной чувственной атаки возбуждённого близостью друга Рената, разомлевшая, полностью утратившая способность сопротивляться от сладких поцелуев на сеновале, – может, не торопиться нам, может, лучше подождать, когда взрослыми ставнем? Ты же и на следующий год приедешь. Я буду ждать. Мамочки, что я творю, глупая!

– Наверно лучше подождать, наверно торопимся, – затыкал её сахарный рот припухшими от горячих ласк губами юноша, вибрируя от нахлынувшего, не вполне осознанного, но очень сильного желания, впервые осмелившись прикоснуться к обнажённой коже ног выше коленок, под тонкой тканью сарафана, – конечно подождать. Я лишь дотронусь. Одним пальчиком. Вот здесь, – неуверенно исследовал он неожиданно влажное пространство, сокрытое малюсенькими трусиками. И нечаянно провалился вглубь.

Рената оцепенела. Проникающая в каждую клеточку тела нежность обволакивала, разливалась искристым сиянием, сладко сводила судорогой бёдра; что-то немыслимое, странное происходило в голове, временами исчезала потребность дышать, видеть и слышать.

Новые ощущения хлынули бурным потоком, затопили нежностью, лишая способности мыслить и двигаться.

Генке казалось, что в такт его дерзким движениям качается не только душистый сеновал и сумеречное, с мерцающими снежинками расцветающих на стремительно темнеющем небосводе звёзд, что весь мир постигла странная участь – изгибаться, искриться и кружить в резонансе с изумительно вкусными пульсирующими движениями очумевшего от вседозволенности, от ощущения полёта в невесомости тела.

Лето снаружи и весна внутри благоухали свежими цветочными запахами и затухающими закатными красками, звенели перекличками цикад. Рената стонала, плотно сжав глаза и губы, вцепившись мёртвой хваткой в Генкину рубашку, от которой одна за другой отлетали пуговицы, словно боялась провалиться в неведомую бездну.

Настоящее интимное волшебство, мистический чувственный экстаз, длился считанные секунды, за которые тот и другой успели прожить не одну жизнь.

В самый ответственный момент Генка почувствовал себя почти взрослым, но всё равно дрожал, то ли от напряжения, то ли от страха за то, что нечаянно случилось, за что возможно даже придётся отвечать.

Он крепко обнимал Ринату, расслабленно распростёртую теперь под ним в позе морской звезды, с задранной до самого подбородка юбкой, смотрел то на её испуганно-счастливое, с медленно набухающими слезинками, лицо, то на удивительно звёздное небо, думая о том, что теперь они непременно поженятся.

Его возбуждала, радовала и одновременно страшила мысль о том, что этим, если не пришибёт за подобное своевольство её папаня, можно будет заниматься сколько угодно, – хоть каждый день. Ничего, что они несовершеннолетние. Главное, что любят друг друга.

– Геночка, милый, – жалобно скулила Рината, – что же теперь будет, что мы натворили, какая же я глупая! Мамочки родные, а если тятька узнает, если ребёночек будет?

Мужчина дипломатично молчал, как и положено будущему главе семейства. К чему пустые обещания? Завтра он придёт и твёрдо скажет Петру Евгеньевичу своё веское слово.

Не пришёл, не сказал.

Сначала испугался, потом старательно убеждал себя, что сделает это завтра, тем более, что пришла телеграмма от мамы, что пора возвращаться, что осталось лишь несколько дней, когда они могут быть по-настоящему счастливы.

Рената была такая родная, такая податливая, такая нежная. Ночи напролёт они любились на сеновале, теряя голову. Девочка просила Генку остаться, хоть ненадолго, всего на несколько дней, просила настойчиво, жалобно, как дети, когда просят новую игрушку или мороженое.

Билет на поезд уже был куплен, отсрочить отъезд было невозможно.

Рената уплывала в чувственной неге от мальчишеских ласк, хотя понимала – ненужно, нельзя поддаваться сиюминутному настроению. Возможно это последняя ночь, даже последняя встреча. Она была юная, но всё-таки женщина. Интуиция не давала повода для оптимизма, хотя верить в превратности судьбы не хотелось.

– Не бросай меня, Геночка, – ревела девочка в голос, позволяя любимому нескромные вольности, вспыхивая как порох от ненасытно бесстыдного влечения, забывая об осторожности, – я буду хорошей женой, я всё-всё умею. Переезжай к нам. Или меня к себе забери.

– Конечно, заберу. Мы обязательно поженимся, не сомневайся. Ведь я люблю тебя!

Он был уверен, что говорит искренне. Фейерверк иллюзий и слов, в которых неожиданно появилась семья, родились и выросли дети, наполненные любовью и согласием, был неиссякаем. Как можно ему не верить, как!

Генка готов был обожествить подругу. Важно было то, что она, первая и единственная женщина в его жизни, научившая любить жизнь, существует в самой настоящей реальности, а он, он готов её щедрые дары съесть целиком, без остатка.

Беда в том, что в формуле, уравнении или теореме (неважно, как назвать расчёты, планирующие судьбу, координаты счастья, алгоритмы взаимодействия людей, не созревших для взрослых отношений), изначально заложена фатальная ошибка. Обнаружить и устранить досадное недоразумение, когда капризным оркестром искушающей соблазнами судьбы дирижирует вездесущий гормон, когда в крови бурлит безразличный к будущему концентрат необузданной страсти, а в головах свистит сквозняком проносящийся ветер – почти невозможно.

Юноша неузнаваемо изменился, вернувшись в привычный городской мир.

Это заметили одноклассники, увидели и почувствовали девочки. Новые отношения ошеломили, заставили замолчать совесть, стереть память о Ренате.

Яркие впечатления, романтические симпатии, самоуверенность, нежность, ловкость в обхождении, рождённые успехами у эмоциональных мечтательниц-подруг, позволили запросто знакомиться с девчонками, легко добиваться влюблённости, значит, согласия на интимную близость.

Рената писала письма каждый день. Генка неуверенно, почти равнодушно отвечал на одно из десяти. Некогда было отвлекаться на деревенскую девчонку, живущую где-то там, в забытом глухом захолустье, когда совсем рядом приветливо улыбались и сладко чирикали игривые синички. Тем более, что самого неприятного не произошло: тётка обязательно написала бы, случись у Ренаты беременность.

Девочка, влюбившаяся впервые в жизни, не в силах была понять – почему её забыли, за что бросили. С некоторых пора стала ненавидеть тишину, избегала одиночества, беседуя как с друзьями, жалуясь им на судьбу, с козами и телятами.

Потом случилось непоправимое несчастье: внезапно умерла мама Гены, сгорев в пламени раковой опухоли за несколько месяцев. Комиссия по делам несовершеннолетних настояла на опеке. Глафира Терентьевна согласилась, чтобы племянник не попал в приют, оформить попечительство до совершеннолетия, но переменить место жительства отказалась. Пришлось Генке переехать в деревню.

Смотреть в глаза Ренате, объясняться, знакомиться вновь было невыносимо страшно.

Девочка пришла сама.

– Я ждала тебя, Гена! Почему не писал?

– Можно, я не стану отвечать?

– Можно. Тогда скажи, только честно – ты меня ещё любишь?

– Не хочу врать. Не знаю. Это было так давно. Предлагаю дружить.

– Спасибо, это без меня. Терпеть не могу предателей и обманщиков. Ты обещал, клялся, что не бросишь, А сам…

На следующий день Рената уехала в город – учиться на кулинара.

Генка загрустил, – зачем я так сказал, – причитал он, неожиданно ощутив, что ничего на самом деле не забыл, что скучает, что любит. Но было поздно. Девочка оказалась последовательно непреклонной, извинений не приняла. Салазкин ушёл в армию, сам напросился в горячую точку. Там и сгинул.

Через год Рената вышла замуж. Но Генку она любила по-настоящему, а супругу была благодарна за то, что стал хорошим отцом её детям, разделил судьбу и всегда был примерным мужем.

Генка по глупости испортил жизнь Ренате, она по причине смертельной, как тогда казалось, обиды, и упрямства – ему. В результате несчастны оба.

Про первую любовь и странные интимные игры

Мужик тугим узлом совьется,

но, если пламя в нём клокочет,

всегда от женщины добьется

того, что женщина захочет.

Игорь Губерман

Дарья, жена Евгения Семёновича, привыкла относиться к любви во всех её проявлениях, к мужу, предельно добросовестно, но довольно равнодушно, как к вынужденной, навязанной рамками семейной морали и прочими условностями утомительных супружеских обязанностей.

Так деловито, как вела она себя в минуты интимного общения, обычно несут от крутого бережка тяжёлое коромысло с водицей на плечах – предельно аккуратно, стараясь не расплескать драгоценную влагу и не оступиться, но без огонька. Кому захочется спускаться после за тяжёлой ношей лишний раз?

Что ни говори, устала она от однообразия и предсказуемости потускневшей за долгие годы супружеской жизни, да и не чувствует уже прежнего жара, больше испытывает неловкость и стыд.

Семёныч старался раззадорить жену, напомнить ей, как славно они проводили время в постели ещё недавно, но только умаялся, так и не разбудив у супруги ответных чувств. Пыхтел, как паровоз, сползая бочком с рыхлого, расползающегося как перестоявшаяся квашня тела супруги, так и не сумев закончить деликатное интимное общение, – пошто ты такая-то ноне, как рыбина снулая, неужто я кавалерист какой, чтобы скакать на тебе часами незнамо зачем… сложно подмахнуть?

– Так я, мил человек, жеребятиной лет пять, как не интересуюсь. Тебе нать – ты и старайся. Не девица поди, чтобы ноги выше головы задирать да охать притворно, словно блаженная. Мне от того процесса, Женечка, ни горячо, ни холодно. Если забыл – меня уже внуки бабушкой кличут.

– О себе только и думаешь. А мне каково, спросила? Мужик – он до той поры в силе, пока бабу свою хочет. От недостатка любви всякие мужские болезни случаются.

– Ой, ли! Неужто и впрямь заскучал, застоялся, соколик? Не боишься, что кондратий в гости припрётся в самый неподходящий момент, что ногу или поясницу на финише судорогой скрутит? Оргазм ему подавай, охальнику! Не смеши мои коленки, они и без скачек болят – обхохочешься. Коли невтерпёж – найди себе кралю, какая без мужского догляда мается, её и обихаживай.

– А и найду! Скажи ещё, что не шутишь. Всю жизнь ревновала и вдруг сама на грех толкаешь. Я ещё ого-го, между прочим! Психану и…

– Вот туда и иди, извращенец престарелый. Кого таперича ревновать-то, а? Спи уже, горе луковое. Сердечко-то бьётся, словно не мужик, а канарейка какая. Побереги себя, поэкономь. Отстрелялся уже поди, до скончания века, сколько можно людей смешить! Пусть молодёжь энтим недостойным делом промышляет, им греховное бесстыдство в самый раз, чтобы детишек настрогать поболе, и вообще – для тонуса.

– Приземлённая ты, Дарья Степановна, бесчувственная, и ленивая. Нет, чтобы мужа в классической манере, чтобы дух вон, обслужить. Так нет – на промискуитет подбивает.

– Это ещё что за птица?

– Это блуд, любезнейшая, на стороне. Это когда никто никого не любит, но все совокупляются и делают вид, что им хорошо.

– Да ты орёл, как я погляжу… токмо без крыльев таперича. Скажи спасибо, что доселе пёрышки летательные не обрезала. Думаешь, не ведаю ничего про прежние твои любовные похождения!

– Ну-ну, о чём это ты?

– Да про Лизку хотя бы. Маманя твоя всю жизнь меня упрекала – мол, скрала тебя у самой достойной, а сама не сдюжила. А ты расскажи, милок, покайся про грехи свои окаянные.

– Лизку не трожь, она… святая! Первая она, потому лучшая. Сравнивать с ей, гадости говорить – никому не позволю!

– А женился всё одно на мне. Что так-то? Ну-ну, психани, поведай, что со мной не так, где у ей сочнее да слаще. Молчишь!

– Доведёшь, сковородина… вот возьму и расскажу всю правду… не в твою пользу. Потом не ной.

– Ужо интересно. Жуть как люблю про блуд и бесчинства на стороне слухать. Ну, как ты её… чем?

– Не блуд, а любовь! И не твоё собачье дело рассуждать на такие серьёзные темы.

– Ага, завёлся! Значит, было. Так и знала. Сказал “А” –  говори всё остальное. Сперва про неё, после про всех остальных, кого огрызком своим пужал.

– Дура ты, Степановна. Слушать противно. Можно подумать сама недотрога. Что-то не припомню, когда я твою девственность оприходовать успел. Дёржаная ты мне досталась. Так я ведь не в обиде. Дело житейское. То было в другой жизни, о которой я ничего не помню. По акту и факту я тебя в неполной комплектации на баланс принял. Деталька одна отвалилась невзначай.

– Зато я помню, как ты на Лизку уже после нашей свадьбы смотрел, козлина мохнорылая, как взглядом облизывал да раздевал.

– Показалось тебе. Мы с ней по-доброму расстались, без скандалов и претензий.

– С этого места подробнее. На горячем небось поймал. С неё станется.

– Вовсе нет. Я в том виноват. Окрутила меня одна, хмельного… ты её не знаешь. Ничего о том не помню – не в себе был. Часто тот дрянной день вспоминаю. Сомнительно мне, что действительно на её прелести позарился. Возможно, ничего и не было. Я в том дому на вечеринке был, перебрал малёхо. Она мне и наливала, змеюка-разлучница. Лизку кто-то туда уже затемно привёл, словно намеренно, а я с той кралей голышами валяюсь. Оправдания она не приняла.

– Ты чего, старый дуралей, до сей поры жалеешь, что не до конца распробовал?

– Сама-то как думаешь? Любил я её пуще жизни. Не простила.

– Разнылся-то чего? Жизнь – процесс соблазнительный, но разный: когда сладко, порой тошнёхонько. Нет в ней системы, нет смысла, нет и предназначения. Вода, к примеру, течёт себе и течёт, потому, что иное природой не предусмотрено. Представь на секундочку, что она взяла и задумалась – почему да зачем просто тк течь, к кажному камешку приспосабливаться? То-то и оно – бардак и неразбериха выйдет. Думаешь, у меня всё гладко по жизни было? Всякое случалось. И любовь первая тоже, между прочим, очень даже проблемная была. На, смотри,  вены себе резала, потому, как дурёха была.

– А то я не понял, когда женихался, что ты за меня как за соломинку ухватилась. Только я не любопытный.

– Ах ты, шпычок недоделанный. Соломинка, твою девизию! Ладно, проехали. Дальше сказывай.

– С той поры всё под откос. Думал – не выживу, так она мне люба была.

– Не перескакивай. Про любовь давай. Ревновать не буду: позднёхонько метаться. Да и не соперница она мне ноне. В моей постели почиваешь, мои титьки мнёшь. От судьбы не уйдёшь.

– А как обижусь… да уйду? Брошу всё, отпущу себе бороду…

– Ой, испужалась! Кому ты облезлый кобель надобен, коли ни одного дела до конца довести не могёшь! Рога-то и те еле носишь.

– Какие такие рога!

– С дуру брякнула! Не было ничего, не бы-ло. Не томи. Про Лизку дальше сказывай. Меня интимные подробности интересуют. Чем она тебя взяла… как она в постели-то, сладкая была девка, сочная, али нет?

– Не чета тебе. С ей у меня всё как нать получалось, с первого разу. И деталька та редкостная на нужном месте оказалась.

– Были когда-то и мы рысаками, – хохотнула Дарья, смачно чмокнув супруга во вспотевшую от недавнего возбуждения лысину, – не то, что нынешнее племя. С давлением и одышкой.

– Не сумлевайся, были. И окромя тебя кобылицы водились. Не одну тебя объездил да стреножил. Никто не жалобился. Я завсегда с аппетитом жил. Водочку любил… женщин… красивых и разных.

– Про полевых жён и случайных любовниц опосля расскажешь. На выдумку ты мастак.

– Ну, слушай, коли так. Колючая она была, точнее, неприступная. Год с лишком я за Лизаветой хвостиком бегал. На людях она меня подпускала, а чтобы наедине остаться – ни-ни. Я её измором взял. Разбирался тогда со всеми, кто бы к ней не подступался, мордобоем. Видно привыкла ко мне помаленьку, освоилась. Под руку брать позволяла, за талию держать.

В тот раз, только не смейся, коли хочешь, чтобы как было, без утайки рассказал. Мне самому тот груз носить в себе тяжело и больно. Хоть тебе исповедуюсь.

– И то верно. Должна же я понять, что это было. Может, ты со мной живёшь, а её любишь.

– Остались как-то раз мы наедине. Вечерело, сумерки спускались, но ещё видно было. Мы за зернотоком  гуляли в дубовом перелеске. Прижал я Лизку к деревцу, хоть и робел.

– Вдул-таки!

– Не хами. Мы тогда дитями были: чистыми, непорочными.Не представляешь, что творилось со мной. А как она на меня смотрела! Сложно сказать, чего в том взгляде было больше – любопытства, тревоги, любви, желания, страха. Я сам  дрожал как осиновый лист.

Шелковистые волосы цвета майского мёда, невесомо рассыпанные по плечам, краса её выразительного облика и девичья гордость, при попытке приблизиться щекотали мой нос и нервы. Подобраться к губам сквозь густые кудряшки было так сложно. Я же ещё никогда, ни с кем не целовался. Первая Лизка у меня была. Первая.

Как я боялся, что что-то может пойти не так, что я неловок, а она не готова вполне к такой близости. Вдруг рассердится, вдруг убежит!

У неё влажно блестели глаза, на шее выразительно пульсировала трепещущая жилка, просвечиваясь сквозь прозрачную кожу…

– Понятно! Не то, что я, квашня. Лизка твоя – тонкая и звонкая, принцесса прямо. Так и мне не семнадцать лет. Посмотреть бы на неё сейчас. Небось, та ещё моделька – поперёк себя вдвое шире. Или глиста в скафандре. Ты какую предпочитаешь?

– Всё, дале ничё не скажу. Я ей про романтику, про первую любовь, она мне про целлюлит и обвисшие титьки.

– Ладно, молчу. Выкладай уже свои мемуары. Прозрачная, так прозрачная. Не удивил. Сама такая была, только тебе в ту пору не досталась. Другой парубок первую пробу снял. Может я того слаще была. Всё, больше ни слова поперёк не скажу. Хочу про большую любовь.

– Короче, пульс у меня ламбаду танцевал, руки-ноги тряслись. Пробный поцелуй – то ещё испытание. Лиза чувствовала, понимала, что должно произойти. Она и дышать перестала в пугливом ожидании. Если со мной творилось такое, представляю, какие эмоции пережила она.

– Ну…

– Чё, ну-то! Я, если честно, чувствовал себя не охотником, а жертвой. Лизка напряглась, глаза зажмурила, выдохнула, словно нырять надумала, губёшки сжала, дрожит. А я не знаю, как пристроиться, как голову повернуть, чтобы куда нать попасть.

– Это чё было-то? Ну-ка целуй… чего тут мешать-то может? Губы – они и в африке губы. Чего втираешь-то мне! Не изображай мальчика одуванчика. У меня тоже был первый раз. Ничего такого не припомню. Правда, мне сразу не особо понравилось. Облизал, обслюнявил. Потом распробовала. Ты к каким губам-то пристраивался, болезный?

– Дура глупая, какое мне дело до того, как тебя соблазняли и облизывали! Меня там не было, и слава богу. Хотя, судя по всему, не он тебя – ты его испортила. Представь себе – я не такой как у твоего отца дети, вот!

– Надо же – обиделся! А ничего, что я про твою любовницу сказку слушаю, что это как бы диверсия, шантаж и провокация в одном флаконе? Тоже мне, чудак на буку М нашёлся. Всё у тебя не как у людей. Губья найти не может, а туда же.

– Да пошла ты!

– Прости, прости, Женечка. Не хотела тебя обидеть. Продолжай. Я слушаю, внимательно слушаю.

– Настроение пропало.

– А вот я тебе его сейчас подыму. Ох-ох, живёхонек солдатик: шеволится. Да какой важный-то. Сейчас мы тебя реанимируем, жизнь вдохнём. Вот так, вот так…

– Не тронь, чучело похотливое! Это не про любовь, это… как бы принуждение.

– Знаю, знаю, хорошенький мой. Не бабье это дело. Расслабься, мужчинка моя. Лежи, не барахтайся, сама всё как нать сделаю. Ты у меня самый сильный, самый сексуальный. Вот и чудненько. А ты говоришь купаться. Мастерство не пропьёшь.

– У-у-у!!!

– Потерпи, любый мой. Сейчас мы его и стрелять заставим. Вот и молодечик, вот и умничка. Рыба снулая… какая же я рыба. Горлица я, сирена. Ну-у-у… понравилось?

– Не скажу!

– Хватит дуться. Про Лизку хочу слушать. Без утайки. Сама подружака раскрылась или уговаривать пришлось? Я так понимаю, что под тем дубом ничего интересного не было. А когда было-то?

– Догадливая! Знамо – было. Целовались… часа два без передыха. Может боле. На следующий день мне ейный батька чуть ноги не выдернул. Зато Лизку словно подменили. После того свидания не я за ней – она за мной как цыпа за курой бегала. А целоваться я научился. Ещё как.

– Целоваться, целоваться. Баловство одно. Расскажи как в первый раз того… по взрослому.

– Не хочу. Это интимное, личное, о таком грех трепаться.

– Всё же было!

– Было – не было… быльём поросло. Мне вот тоже любопытно, тебя-то кто распробовал, как это случилось, с картинками или без?

– Сперва ты колись. Уговор дороже денег.

– В следующий раз.

– Не расскажешь – следующего раза вообще не будет.

– Ага, можно подумать, спрашивать стану. У меня в паспорте штамп стоит – ты по жизни обязана ноги раздвигать… по первому требованию. У меня абонемент… бессрочный.

– Покажи!

– Чего именно?

– По какому такому закону я тебе чем-то обязана? Я женщина свободная.

– По семейному кодексу.

– Облезешь! Нет у тебя такого права. Захочу – дам, не захочу – пошлю куда подальше.

– Рискни, попробуй.

– На что это ты намекаешь! Сильничать будешь?

– Коли и так! Кто мне запретит бабе своей по самую маковку вдуть!

– Рыбу что ли снулую? Ну-ка показывай как, хвастайся. Чем иметь-то будешь, не этим ли сдутым приспособлением… я валяюсь!

– Давай на спор! Обработаю как бог черепаху, со всех сторон. Пощады не проси!

– На интерес не буду.

– Пенсию на кон ставлю… и мужское достоинство.

– Жрать-то чё будешь, болезный? Я тебя голодранца кормить не нанималась. С достоинством и вовсе беда.

– Удочки продам. Нет… Маньке, соседке, по хозяйству помогу. Она добрая – накормит.

– И усыновит, и приголубит зараз. Ловлю на слове – обедов не спрашивай. Сильничай, маньячина. Пенсию на стол!

– На кой леший столько деньжищь тратить-то собралась?

– Сапоги куплю… бельё интимное, дикалон-духи.

– Насмешила! Кружева размером с парашют. Кому предъявлять такую красоту собралась? Мне ты и без трусов нравишься.

– Сам сказал, за язык не тянула. А то – Лизка, Лизка. Приземляйся уже. Я твоя Лизка с мокрой пи…

Тьфу, раззадорил-таки, старый развратник, разбудил во мне зверя. Ну, держись таперича!

Пятнадцать секунд

Мне не страшно – страхи позади,

Я дрожу скорее от волнения.

Сердце так колотится в груди,

Словно я иду на преступление.

Вера Сергеевна Бутко

Виталий любил вечера в пятницу. Этот день был наполнен приятными устоявшимися ритуалами, которые сулили удовольствия и расслабление после недели, заполненной до отказа совсем не творческой трудовой деятельностью в душном офисе.

На семнадцать часов как обычно была заказана сауна, где он встречался со старыми приятелями. Щедрый жар, энергичные манипуляции веником с ароматным берёзовым духом и освежающие водные процедуры поднимали настроение, наполняя каждую клеточку тела энергией, желанием жить.

Приятное во всех смыслах мероприятие прошло легко и задорно. Прекрасно в этот раз было всё: замечательные рассказы и шутки, душистый чай, расслабляющий массаж. После сауны немного посидели в холле, с удовольствием выпили по кружке пива.

Друзья решили через часик продолжить вечер в ресторане, а у Виталия были совсем другие планы. Сегодня в баре “Романтика” был вечер бардовской песни, на который были заявлены несколько признанных корифеев жанра.

Он тоже сочинял и немного пел, правда, стеснялся исполнять свои творения на публику. Тем не менее, пропустить замечательное мероприятие не хотелось. В такие вечера в баре собиралась особенная, степенная публика, избегающая шумных мероприятий.

Разговаривали мало. Внимание посетителей было направлено на небольшую сцену, на которую выходили солисты и аккомпанирующие им музыканты.

Завсегдатаи и исполнители вели себя как старые знакомые.

Виталий наслаждался талантливыми балладами, ритмическими гитарными аккордами, рождающими навязчивое желание искать и находить, восхищаться и радоваться, любить и ненавидеть, сострадать, горевать, гореть.

Ему тоже хотелось спеть, но мешала природная стеснительность.

Чтобы преодолеть робость Виталий выпил пару порций коньяка. В голове зашумело, кровь становилась всё горячее.

Чего именно пел, Виталий хоть убей – не помнит, но аплодисменты, следовательно, зрительские симпатии, в мозгу отпечатались чётко. И ещё она, скромная, но изысканно, дорого одетая девчонка, неожиданно наградившая его по-настоящему интимным поцелуем.

Виталий осторожно, чтобы не потревожить незнакомку, вынул затёкшую руку у неё из-под головы. Несмотря на довольно плотные пары алкоголя, аромат, исходящий от упругого тела девушки, лицо которой сложно было разглядеть в темноте, да и лежала она, уткнувшись в подушку, завораживал, будил первобытные влечения.

Мужчина напрягся, вспоминая детали и подробности почти стёршегося из памяти вчерашнего вечера. Слишком много событий форсировано разворачивалось в баре.

Гостью, кажется, зовут Софья. Или София. Белая бархатистая кожа с мраморными прожилками, острые плечики, рыжие вьющиеся волосы.

Виталий не смог удержаться от соблазна осмотреть, исследовать, насколько это возможно в сумеречном свете, обнажённое девичье тело, сгорая от любопытства, заглянул под одеяло. Упругие ягодицы, осиная талия.

Видение вдохновило и обрадовало. Ужасно захотелось близости, но…

Знать бы, что и как происходило накануне. Действие алкоголя на потенцию и поведенческие реакции непредсказуемо. Как жаль, что в памяти не осталось ни впечатлений, ни эмоций: слишком много восторженных похвал, слишком много алкоголя.

На столе стояли и лежали бутылки из-под шампанского, бокалы с недопитой жидкостью, обёртки от шоколада, махровое полотенце и скомканные девичьи трусики. На полу в беспорядке валялись мужские и женские вещи, подаренная друзьями на последний день рождения концертная гитара.

Виталий прислушался к едва слышным звукам дыхания ночной гостьи.

Какая она, кто, почему оказалась в его холостяцкой постели?

Мужчина не мог вспомнить детали знакомства, обстоятельства, сблизившие его и нечаянную любовницу. Не в его правилах вести себя в любимом баре подобным образом. Туда он приходил не знакомиться, не развлекаться. Виталия привлекала раскрепощённая творческая обстановка, близость к энтузиастам песенного жанра, к исполнителям, музыкантам и поэтам. Романтическая составляющая творческих встреч ни когда не выходила за рамки приличий. Да и не любил он знакомиться с девушками наспех.

И вдруг такое отморозить.

О чём говорили, чем делились, насколько близко познакомились? Судя по обстановке, по следам, оставленным гусарскими посиделками, по откровенной обнажённости гостьи, процесс интимного общения зашёл слишком далеко.

Всему виной коньяк, который он пил для храбрости, к тому же без закуски и после сауны, которая, что известно каждому, значительно ускоряет обменные процессы. Хмель проник внутрь мозга уже от первой порции, а ведь была ещё вторая, и кто знает, возможно, третья, четвёртая.

В голове шумело, но близость шикарного девичьего тела оказалось сильным антидотом. Естественным и верным решением было бы…

Виталька одним пальчиком, едва касаясь, провёл по упругому бедру прелестницы, отчего мгновенно восстала его мужская гордость. Сердце заколошматилось в ритме танго, дыхание стало прерывистым, горячим.

Несколько остудила его романтические устремления лишь здравая мысль, что интимное продолжение без взаимного согласия, без предварительного стимулирования, может закончиться вполне резонными претензиями доверившейся ему дамы.

Обязательства и матримониальные устремления в его планы точно не входили. В двадцать пять лет слишком рано обзаводиться семьёй.

Да и кто эта прелестная девушка, какая она на самом деле! Что, если она охотница за квадратными метрами, за определённым социальным статусом? Мало ли в наше неспокойное время аферисток.

Нет, нет и нет! Нельзя нырять с головой в омут, если не знаешь глубину русла и береговой фарватер. Можно на что-либо неприятное напороться. По ягодицам и талии сложно узнать человека, его к тебе отношение, особенности характера, тем более в столь сладкий момент, когда вся витрина перед тобой, в зоне доступности.

Но, хороша, зараза! Так бы и вдул… но без последствий.

Виталий лихорадочно соображал, как быстрее и без особых хлопот расстаться с гостьей, не потеряв при этом респектабельность и впечатление о себе как о человеке интеллигентном, глубоко порядочном, с изрядной долей творческого потенциала.

Сочинять и петь песни – одно, использовать благодарных слушательниц как переходящий из рук в руки приз – совсем другое. Слишком уж просто они познакомились. И сразу постель.

Честно говоря, вспомнить нечего. Было или не было чего – тайна, покрытая мраком. Был бы фонарик, можно было бы провести тщательный осмотр места происшествия. Как-то не очень романтично выглядит ситуация.

Но девушка здесь, лежит в изумительно доверчивой позе, в прекрасном со всех сторон бесстыдстве девственной наготы, благоухает так, что дух захватывает. Протяни руку и почувствуешь, как бьётся юное сердечко, как курсируют дыхательные мышцы, как вибрирует под напором кровяного тока тончайшая бархатная кожа.

Наблюдать за спящей гостьей было на удивление приятно, но нагнетаемое не без помощи пикантных мыслей кровяное давление судорожно пыталось выключить из сети напряжения мозг. Переполняющие восприимчивое воображение эмоции вызывали бурление и зуд во всех чувствительных областях возбуждённого близостью желанного тела.

Руки сами собой тянулись по направлению к источнику интимной гравитации, такому соблазнительному, такому желанному, что дух захватывало.

Эротические фантазии вкупе с лежащей в нескольких сантиметрах прелестницей стимулировали непредсказуемые физиологические реакции, подталкивали всё же воспользоваться благоприятным моментом. Вон ведь как соблазнительно девчонка раскинула ножки.

Виталий не заметил, как сантиметр за сантиметром сдвигает в сторону одеяло, как ложится в удобную для восторженного созерцания нагой красоты позу. Кожа прелестницы под влиянием свежего воздуха мгновенно покрылась мурашками, грудь наполнилась кровью, на удивление яркие сосочки напружинились, давая и наблюдателю повод обратить, наконец, внимание на естественную реакцию собственного друга.

Греховный соблазн сосредоточился на впалом животике, на дорожке, ведущей вниз, меж изумительно белых, трогательно беззащитных бёдер. Когда похотливо восторженный взгляд проследовал от коленей нимфы к перекрестью прелестных ножек, София потянулась и сменила позу, открыв любопытному взору перламутровую раковину, вход в которую до этого момента был закрыт, но мысленно Виталий уже давно проник внутрь.

Утро стремительно вползало сквозь не очень плотно зашторенные окна. Видно стало лучше, но начала таять загадочность, то, что скорее угадывалось, чем было на самом деле.

Девчокна была самая обыкновенная.

Оставаться с Софией на весь выходной день, особенного желания не было. Виталлий не любил неожиданные сюрпризы, особенно, когда можно пару лишних часиков понежиться в постели, помечтать, покатать в уме камешки красивых слов, из которых приливная волна творческого воображения способна создать непростые, изысканные рифмы.

Планы на субботу и воскресенье были определены заранее, отступать от привычного течения событий Виталий терпеть не мог, именно поэтому и не стремился к “семейному счастью”, которое считал преждевременным и нерациональным.

Вот если бы слегка покувыркаться по обоюдному согласию, обогатить утро позитивными впечатлениями и сразу же, без сантиментов и донкихотства, расстаться. Но как воплотить данное желание в реальность!

Самый лучший выход – приготовить кофе с парой бутербродов, разбудить и заявить, что срочно необходимо отбыть на заранее запланированную встречу. Чтобы не вызвать подозрений, дать номер телефона, в котором как бы случайно перепутать одну или две циферки.

Пусть хоть обзвонится. Главное, чтобы испарилась без эксцессов.

От этой мысли настроение слегка подскочило. Немного – на пару-тройку градусов, не более.

В этот момент София зашевелилась, перевернулась к Виталию лицом и во сне состроила уморительную рожицу. Аккуратные округлости с яркими восставшими сосочками смотрели на него во все глаза, вызвав взрывную реакцию внизу живота.

Пора было на что-то решаться. Пан или пропал. Спокойно смотреть на это неприлично раздражающее, назойливо залезающее в мозг зрелище, было попросту невозможно.

Однако София спала сном невинного младенца, не подозревая, какие гормональные страсти бродят во взбудораженной похотью крови незадачливого любовника.

Она опять повернулась, сбросив одеяло, которым Виталий старательно её укрыл, чтобы отвлечь внимание от соблазнительных артефактов, бесстыдно явив слегка успевшему отойти от предыдущего эмоционального порыва взору цветущий над лоном куст рыжей растительности. Мужчина невольно принюхался, как кот, учуявший сметану.

Его лихорадило и трясло, заставляя помимо воли напрягать восставшее естество и не менее напряжённые чресла.

София открыла один глаз, улыбнулась, послала губами-вишенками воздушный поцелуй.

– Ты так плотоядно смотришь на мою интимную причёску, на животик, на грудь. Не очень честно наблюдать за спящей девушкой без её согласия. Это похоже на подглядывание в замочную скважину. Скажи, хоть, что я тебе нравлюсь, не скупись. Ты же рыцарь.

– С чего ты взяла!

– У, бука, я что, нарушила сокровенные планы! Есть что-то важнее общения и близости, или ты меня боишься? Шалунишка! Я не ем мальчиков, которым больше восемнадцати лет. Ладно, не напрягайся, не собираюсь лезть к тебе в душу. Постель – не повод для знакомства, уже поняла. Ты закостенелый холостяк, это я поняла сразу. Обидно. Кстати…

– Что ещё… я что-то вчера натворил?

– Да нет. Просто хотела сказать… теперь даже не знаю, насколько это для тебя важно. У нас ничего с тобой не было, кроме вполне целомудренных поцелуев. То, что ты видишь, это бонус, приз зрительских симпатий. Возможно, аванс. Я могла бы потребовать сатисфакцию, но ты слишком напряжён, чтобы принимать важные решения.

Ты вообще не склонен принимать серьёзных решений, насколько я поняла, тебя всё устраивает. Зачем усложнять то, что с любовью выстроено в разумную, логически продуманную цепочку событий, в которую я естественным образом не вписываюсь.

Не знаю, почему, возможно тебе не понравилась моя не вполне обычная внешность, или вызывает опасение лёгкость, с которой ты завоевал право возлежать на интимном ложе с рыжей бестией. Кто она, зачем здесь, чего добивается! Так ведь думаешь, юноша. Впрочем, теперь неважно. Все вопросы, которые я хотела задать, и все ответы на них, я получила, заглянув в твои глаза. Мне, пожалуй, пора. Не стану больше утомлять не очень желанным присутствием. Извини!

– Да-да, я понимаю. Наверно ты куда-то спешишь. Чай, кофе, душ… или сначала завтрак. Могу предложить пельмени, яичницу с беконом.

– Сначала в ванну. Секса у нас не было, но я была так возбуждена. От меня наверно за версту пахнет похотью. Стакан холодной воды и таблетку аспирина, если имеется в этом доме подобная роскошь, больше ничего не нужно.

Виталий сжался, отвернул взгляд. Ему вдруг ужасно захотелось предложить Софии остаться. Ненадолго. На часик или два, но ему вдруг стало стыдно своей физиологической несостоятельности как любовника, которую он внезапно почувствовал. Возбуждение от созерцания ослепительной наготы в течение всего утра высосала из него все интимные соки.

Потенция и желание таяли вместе с уверенностью в себе.

София игриво посмотрела Виталию в глаза с искоркой озорства, намеренно чувственно потянулась, не пряча интимные подробности обнажённого тела, с придыханием огладила округлые, соблазнительно выпуклые бока, бёдра, нежно дотронулась до груди.

Мужчина вспотел под её лукавым взглядом, стыдливо отвернулся, побрёл на кухню ставить чайник. Он был весьма благодарен гостье, что та не стала плести коммуникативные сети, забрасывать удочку вопросов с наживками “на слабо”, требовать приготовление завтрака и прочие женские штучки, направленные на то, чтобы закрепить интимную победу.

София вела себя совсем не так, как Виталий привык видеть, когда приглашал девочек на ночь блаженства. Те обычно капризничали, требовали повышенного внимания, сходу начинали хозяйничать на кухне и в шкафу, надевали вместо халата его любимую рубашку, предлагали совместное купание в ванне, намекали на бесконечное продолжение праздника похоти.

Гостья вела себя уверенно, но оставалась учтивой и вежливой, не пыталась самостоятельно предпринимать какие либо действия. Более того, София словно угадывала мысли Виталия, упреждая поведением и репликами его сокровенные желания.

– Извини, Виталик, что так вышло. Ты был перевозбуждён и пьян, только и всего. Мне понравилось у тебя в гостях, понравилось, как ты пел, да и сам ты, если быть до конца честной, понравился. Спасибо за незабываемый вечер! Мне вчера очень нужен был спасательный круг, ты его бросил.

София вытащила из сумочки красный фломастер, взяла его ладонь и размашисто написала номер телефона. Виталий, покраснев до корней волос, ответил тем же, вместо шестёрки нарисовав девятку.

Девушка тряхнула огненными кудрями, поцеловала мужчину в щёку, послала в его сторону воздушный поцелуй и выпорхнула за порог.

Через пару минут хлопнула подъездная дверь, незнакомка оглянулась, поискала взглядом окно Виталькиной квартиры. Нашла.

Интересно, о чём она думает, что чувствует?

Виталию было неудобно. Он боялся, что передумает, что расчувствуется, расслабится, и оставит Софию у себя дома, что последствия непродуманного, на взбудораженных близостью эмоциях, шага, могут непредсказуемо, возможно драматически изменить судьбу, лишив раз и навсегда возможности выбирать и быть по-настоящему свободным.

Влюбляться и любить в ближайшие жизненные планы не входило. Тем более что от Софии исходила таинственная энергия, которая показалась ему крайне опасной.

Следы очаровательной гостьи через пару минут засыпал довольно сильный снегопад, ветер агрессивно развевал полы её распахнутого почему-то пальто, и концы шарфа, дорисовывая картину странного расставания.

Девушка уходила в снежную метель, туда, где для Виталия не было будущего.

На улице было не просто зябко – морозно.

Виталий выключил свет, тайком наблюдая, как София, точнее, её, то исчезающий, то на мгновение появляющийся силуэт, стоит на тротуаре, голосуя проходящим мимо автомобилистам.

На минуту ему стало не по себе.

– Ничего, – как-то злорадно подумал он, – не маленькая. Даже дать по-человечески не смогла. Да пошла она! Я один, а их много. И хорошо, что ушла.

На удивление после ухода гостьи настроение провалилось в бездну, очень остро подступило ощущение неприкаянного одиночества, а мысли, как не прогонял их Виталий, крутились вокруг зачарованного образа Софии.

Невольно вспомнилась пышущая жаром упругая попка, яркие вишенки восставших сосков, талия объёмом аккуратно в обхват ладоней, огненные кудри, лукавый взор, алые губки изогнутой формы, соблазнительный силуэт, рыжий кустик внизу живота.

Виталий никак не мог понять, что в этой женщине было не такое, как у всех предыдущих соблазнительниц, которых он за ночь успевал изучить вдоль и поперёк.

Суббота была безнадёжно испорчена. Ничего, совсем ничего не хотелось.

Мужчина повернул тыльную сторону ладони, на которой незнакомка написала номер телефона. Три цифры оказались стёртыми.

Это была единственная связующая нить.

– Вот и хорошо! Провидение решило этот вопрос не в её пользу. Случайностей не бывает, это наверняка знак свыше.

Однако заснуть, как было запланировано, не вышло.

Воскресенье выпало из жизни столь же бездарно.

На работе Виталий чувствовал себя не в своей тарелке, всё валилось из рук. Мало того, директор заставил форсировать давно и безнадёжно зависший проект, заказчики которого раз за разом усложняли условия, требовали исправления и доработки предыдущих, уже и без того вылизанных позиций.

Скверное настроение, всю неделю балансирующее около ноля, стало вовсе отвратительным, когда Виталия назначили руководителем команды разработчиков, которым поручили немедленно сдать проект оплатившей заказ фирме.

Несколько дней команда не вылезала из офиса, зачищая огрехи, готовила детальную презентацию, пыталась предвосхитить любые вопросы, которые могли задать исполнителям покупатели интеллектуального продукта.

Каково же было изумление Виталия, когда заказчиком проекта оказалась София Витальевна Соколова, генеральный директор ООО ”Спектр”.

Да-да, та самая незадачливая ночная гостья.

Сегодня она выглядела гораздо эффектнее, чем в момент расставания.

Сдача разработки оказалась двойной пыткой. С руководителем команды творилось невообразимое: он вёл себя как на первом в своей жизни экзамене, как нашкодивший мальчишка перед возмущённым директором школы.

Лицо Виталия горело и плавилось, голос то и дело пропадал, аргументы внезапно исчезали из памяти, логическое мышление отказывало.

София Витальевна не замечала его в упор.

Долгие четыре часа гоняла директриса команду по всем пунктам проекта, словно сама была разработчиком. В итоге заказ был сдан, но вопросы остались.

– Виталий Леонидович, в целом мы работой удовлетворены, но есть несколько пунктов. Сейчас мы подпишем договор, в котором недоработки и сроки их исправления будут детально обозначены. Вы, как руководитель команды проектировщиков, должны его подписать. Пройдите ко мне в кабинет. Остальных прошу в буфет. Столы накрыты. Отдыхайте. Спасибо всем!

– Вы меня не узнали, София Витальевна?

– А должна! Что-то такое вспоминается смутно. Я, между прочим, едва не отморозила ноги в модельных туфельках. Не могла предусмотреть, когда отправлялась в бар, что попаду в гости к бесчувственному, самовлюблённому мальчишке, который не может догадаться, что с домашнего телефона можно вызвать такси. Ты же меня буквально выгнал из дома, эгоист. Мог, по крайней мере, проводить. Не развалился бы. Я не виновата в том…

– Простите, София Витальевна, я идиот, в чём искренне сознаюсь. Не скажу, что добровольно. Вы припёрли меня к стенке. Мне стыдно. Разрешите загладить вину.

– Интересно, каким образом ты считаешь возможным реабилитироваться?

– Традиционным. Приглашу в ресторан, или в тот же бар. При всех присутствующих встану на колени и попрошу прощения. Казнить или миловать – в вашей власти.

– Допустим, есть повод подумать. Для чего тебе это, я ведь не субтильная институтка, чтобы обижаться и надувать губки. Это был эпизод, пусть не очень приятный, но вполне естественный, когда связываешься с человеком, который зациклен на себе любимом. Как говорится – жизнь без прикрас. Какой смысл останавливать кадр, делать дубли, смаковать подробности, когда всё ясно без слов? Это не наше будущее. Расслабьтесь, Виталий Леонидович. Я не собираюсь мстить, никогда не путаю профессиональную деятельность с душевными порывами.

– Вы мне нравитесь.

– Ну и, что с того… а как тебе моя секретарша, Юленька, а ваша дизайнер, Татьяна Михайловна? Она такая душечка. Я бы непременно в неё влюбилась, если бы была Виталием Леонидовичем.

– Вы меня провоцируете.

– Интересно, чем?

– Заставляете признаться в любви.

– Во как! С этого места подробнее. А мужу об этом сказать не побоитесь?

– Какому мужу?

– На такой расклад ты не рассчитывал? Маленький-маленький шалунишка. Это взрослая жизнь, Виталик. Неужели ты расстроился, иди, пожалею. По головке поглажу. Наверно тебе стало стыдно не за сам позорный поступок, за то, что, выглядел не в лучшем свете… как мужчина. Желаешь доказать себе, и мне заодно, дерзкой девчонке, что всё ещё мужчина! Извини, я не игрушка. И да, я пошутила, мужа у меня нет, но есть дочка.

– Я могу хотя бы в перспективе рассчитывать на прощение?

– Почему бы нет! Женитесь на мне, Виталий Леонидович. Обещаю быть самой-самой. Надоело, знаете ли, жить одной. Но шутить со мной не нужно, не советую. Я дама решительная, в особенно неблагоприятном случае и убить могу, если что. Надумал! У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы принять решение, время пошло.

– Если это не злая шутка, я согласен. Точнее, я прошу твоей руки. Твоей и дочки. Как её зовут?

– Ещё не знаю, мы ведь пока не приступили к процессу зачатия. Хотя, если ты не против, конечно, назовём девочку Оксана. Оксана Витальевна Серебрякова. Ну что, готов объявить нашу помолвку?

– Сам себе удивляюсь. С удовольствием. Что же вы с нами, мужчинами, делаете! А теперь будь серьёзной, мне сложно произнести такое. У меня это впервые. Я тебя люблю, София!

Трудно быть богиней

Я, наверно, слишком часто плачу,

Слёзы накликают неудачу.

Слишком мало счастью доверяю

И его доверие теряю…

Счастье любит смелых и отчаянных,

Вечно опечаленных боится.

Им оно не дарит встреч нечаянных,

Им оно во сне – и то не снится!

Вероника Тушнова

Лариса ехала в переполненной маршрутке, которой управлял довольно нервный водитель, на собеседование по поводу трудоустройства, пытаясь на ходу подготовить себя к любым, даже самым неожиданным и нелепым вопросам работодателя.

Она устала от мизерной зарплаты на нелюбимой работе, от отвратительного отношения к персоналу начальства, от непосильных, не соответствующих штатному расписанию профессиональных требований. Не меньше раздражала бытовая неустроенность, странные в последнее время, накалённые до предела отношения с мужем.

Было видно, что в недавнем прошлом этот лихой житель гор, гнавший микроавтобус, словно на автомобильном ралли где-нибудь в пустыне, так же азартно ещё недавно скакал на лошади по ущельям меж диких скал.

Виражи микроавтобус закладывал поистине гоночные, соревновательные. Машину немилосердно мотало из стороны в сторону.

Хорошо хоть юноша с футляром в руках от какого-то струнного инструмента, уступил ей сидячее место. Теперь будущий лауреат чего-нибудь очень музыкального уставился на неё, таращится, не отрывая глаз, и, кажется, пускает слюни.

В другое время Лариса могла бы обрадоваться пристальному вниманию юного дарования, внешность его была весьма привлекательной, только не сейчас, когда сознание раздирают на части десятки неразрешимых проблем одновременно.

Подобным образом она трудоустраивалась впервые, совсем не представляла, как себя вести, что именно хотят от неё услышать, какие сюрпризы в итоге способны преподнести. Работодатель нынче пресыщенный, желающих занять практически любую вакансию больше, чем требуется.

Неблагоприятные обстоятельства выбивали из колеи, заставляли нервничать, а тут ещё нечаянный воздыхатель, и сумасшедший водитель.

Ещё неожиданный вопрос девушки, которая разговаривала с ней по телефону. Задав несколько странных вопросов, она обронила пару фраз, вызвавших беспокойство, – жаль, что вы женщина. Скажите, вы симпатичная, привлекательная?

Почему жаль! Эта фраза отнимала надежду, которая и без того висела на волоске.

Что касается привлекательности, это был вопрос, на который она не могла ответить иначе, как в неопределённой форме.

Раньше, до замужества, Лариса была твёрдо уверена в своей неотразимости. Разглядывать себя в зеркало она любила. Причём, неизменно отмечала, какая же прехорошенькая девочка смотрит на неё из блестящего пространства напротив. Разве что небольшие детали казались чужеродными на прелестном личике.

С фигурой Ларисе и вовсе повезло. Этого не отрицали даже злючки и завистницы.

Но это было совсем в другой жизни.

За два года супружества горячо любимый муж опроверг её мнение относительно массы привлекательных анатомических особенностей лица и силуэта, а также характера, которые она считала неотразимыми изюминками своего скромного обаяния.

Степан то и дело вызывал сомнения в реальности притязаний жены на привлекательность, открыто сравнивал отдельные черты лица, особенности фигуры с понравившимися деталями у подружек и просто у случайных прохожих.

Он то и дело обращал то внимание Ларисы, то на объёмные груди, то на тугие попки, обсуждал походки всех встреченных по пути девчонок, их привлекательность, улыбчивость, прицокивая при этом в особых случаях языком, разводя руками, что девушка однозначно принимала на свой счёт, как критику.

Цепкий взгляд Ларисы старался запоминать нюансы его вкуса. Она пыталась соответствовать видению мужа о привлекательности и сексуальности в меру ограниченных возможностей собственной внешности, дорогой косметики и личной дизайнерской выдумки.

Теперь она не могла вспомнить, как выглядела тогда, в самом начале.

Постоянные изменения внешности вызвали постепенное привыкание к навязанному супругом стандарту, нивелировали собственный вкус, который у неё когда-то был. Теперь Лариса в этом не уверена. И вообще, как-то всё зыбко стало в её жизни, неправильно. То, о чём она мечтала всего два года назад, было явным преувеличением. Жизнь оказалась намного циничнее.

Девушка сама теперь не понимала, нравится ли себе такой, сегодняшней, или уже нет.

Косметические примочки и хитрости макияжа изменили её внешность до неузнаваемости. В некоторой мере накрашенной Лариса выглядела куколкой.

Она привыкла к нарисованной внешности настолько, что перестала воспринимать себя без неё.

Лариса давно не позволяла мужу или кому-то ещё лицезреть себя до процесса художественной обрисовки лица.

По этой же причине ей пришлось полностью отказаться от таких радостей жизни как походы на природу, от весёлых ночёвок у друзей, от банных процедур, даже от фитнеса.

Встретив Ларису в первозданном виде, мало кто смог бы с уверенностью сказать, что знаком с ней.

Молодой человек с музыкальным футляром глядел на неё с умилением и долей нежности. Это было заметно, но одновременно злило.

– Какого чёрта пялиться на растрёпу!

Столько времени было потрачено, чтобы привести себя в божеский вид, который можно эффектно предъявить работодателю и вот, из-за неуравновешенного джигита-водителя теперь придётся искать укромное место, где можно в спокойной обстановке дорисовывать макияж, уложить выбившиеся локоны.

Ещё этот созерцатель, явно увидевший в ней соблазнительный сексуальный объект.

– Стоит, зараза, балдеет, ловит эмоциональную сладость, и наверняка эротический кайф. Тьфу на тебя, музыкант! Ну, отвернись же, без тебя тошно.

Юноша послал Ларисе очередную улыбку, достал из нотной папочки лист, расчерченный под запись музыкальных ритмов, изобразил несколько крупных размашистых знаков и что-то коротко написал.

Девушка отвернулась. Молодой человек сложил лист пополам, опустил записку на её колени, и двинулся к выходу.

Первой реакцией было засунуть листок ему в карман. В это время машину тряхнуло, лист чуть не свалился.

Пока она ловила бумагу, маршрутка резко остановилась. Стоящие попадали вперёд. Кто-то кому-то причинил боль. Последовала возня, крики, ругань.

Через несколько мгновений автобус тронулся вновь. Юноша махал правой рукой, неловко прижимая инструмент к груди.

Лариса раскрыла лист. В нём была непонятная ей музыкальная фраза, и надпись “Я влюблён, восхищён, очарован!!!” Чуть ниже телефонный номер и имя – Марат.

В глазах защипало. Только этого ей не хватало, сентиментальной дурочке.

– Очарован он… ещё бы, изо всех сил старалась усладить взыскательный вкус работодателя.

Знаю, если мужчина признаётся в любви, обещает проводить, восторгается внешностью женщины, дарит ей цветы, это совсем не значит, что наши мысли и желания совпадают. Женщина хочет любви, мужчина – секса.

Лариса совсем не девочка, сколько раз уже попадалась на эту хитроумную удочку.

Однако взор её затуманило, грязными разводами потекла тушь.

Катастрофа!

Девушка отчаянно хлопала глазами, пытаясь не разреветься.

Несмотря на раздражённое состояние, Лариса вытащила из сумочки новенький файл, предварительно оглядев пассажиров (не следит ли кто за ней), аккуратно поместила туда расправленный лист и начала пробиваться к выходу.

До назначенного времени оставалось пятнадцать минут.

Лариса зашла в кафе, юркнула в туалет, начала лихорадочно колдовать над внешностью, невольно вспоминая записку, юношу, удивительно нежную фразу.

Она даже не заметила, как привела себя в порядок и успокоилась.

Посмотрев на себя в зеркало, Лариса к своему удивлению увидела симпатичную, улыбающуюся себя. Совсем незнакомую, похорошевшую.

– Стёпка, балбес ты, однако, совсем не разбираешься в красоте и привлекательности.

В офисе её ждали. Собеседование проходило довольно оживлённо. Претенденты на вакансию вели себя внешне непринуждённо, словно им было безразлично – примут или нет их на работу, угощали друг друга кофе, пирожными и конфетами, отчаянно шутили.

– Как жаль, – закончил беседу руководитель мероприятия, – на самом деле вы прелесть, я мечтаю о такой изумительной сотруднице. Если бы вы были мужчиной, взял бы вас на работу, абсолютно не задумываясь. Увы, вы можете с уверенностью сказать, что не захотите через полгода… или даже меньше, родить малютку? Конечно, нет. Мы фирма молодая, начинающая. Нам нужен выносливый тяжеловоз, а не грациозный скакун. Извините, что отняли у вас столько драгоценного времени. Мы занесём вашу кандидатуру в базу данных, будем иметь в виду.

Лариса знала, причём определённо, что в её чреве вот уже пару месяцев резвится малюсенькое тельце. Почему до сих пор не сказала об этом Степану, вот что странно.

Дома её не очень приветливо встретил муж. Хотел было развернуться и уйти, как обычно, к компьютеру, но неожиданно посмотрел удивлённо, слишком внимательно.

– Лариса, что с тобой, ты сегодня такая очаровательная, просто богиня, уж не влюбилась ли ты! Нет-нет, дай угадаю… э-э-э… да не может быть… неужели у нас будет сын?

Лариса от такой неожиданности хлопала глазами, которые так некстати наливались влагой, губы и руки дрожали, внутри что-то скакало и ёкало.

Степан подхватил жену на руки, легко закружил.

Через миг они слились в поцелуе, одновременно солёном и сладком.

Лариса родила девочку, затем мальчика. Больше она никогда не слышала критики в адрес своей внешности.

Степан, несмотря на любвеобильность, никогда не давал повода для ревности. Даже если что-то и случалось, она об этом не знала.

Женщина немного подкрашивалась, лишь намёком, но никогда не выглядела серой мышкой.

В целом она была довольна жизнью и счастлива.

Каждый раз, когда подступало плохое настроение, когда на душе становилось дождливо и пасмурно, Лариса вытаскивала из потайного уголка в письменном столе заветный файл, долго вглядывалась в буквы и знаки, нежно проводила по ним пальцами, даже нюхала.

Как он сумел за несколько минут в раздражающей транспортной давке разглядеть в ней безграничное очарование, этот мальчишка, Марат, и дать стимул жить дальше?

Если бы не он…

Да, теперь-то Лариса может себе признаться, что в тот день была в шаге от развода. Дальше терпеть выходки мужа она не могла.

Какой же волшебной силой обладает обыкновенное, казалось бы, признание в любви.

Тили-тили тесто

Спасибо тем, кто вместе был и врозь,

За то, что здесь сбылось и не сбылось.

Уходит ночь – и мне пора за нею…

И если не хватала с неба звёзд,

Виной тому не слабость и не рост –

А просто звёзды на небе нужнее.

Анна Полетаева

Генка Марков на гитаре играл мастерски: памятью на тексты песен обладал феноменальной, запросто на слух подбирал любые мелодии, мог ночь напролёт глубоким раскатистым баритоном исполнять лирические и драматические баллады по желанию слушателей, которых у него всегда было в избытке.

Внимание к своей персоне импонировало юноше. Привлекательный музыкальный голос с лёгкой мелодичной хрипотцой, помноженный на приемлемое мастерство исполнения, вводил аудиторию, особенно женскую её часть, в некую разновидность транса, фактически гарантировал экстаз, в котором Генка казался слушателям самым обаятельным, самым романтичным и приятным во всех отношениях мужским персонажем из всех присутствующих представителей сильного пола.

Ещё бы. В дополнение к сценическим достоинствам, юноша был до невозможности привлекателен внешне: подтянутый, жилистый, с рельефно развитой (без фанатизма), мускулатурой, к тому же рослый, широкоплечий, улыбчивый, остроумный и неизменно позитивный.

Подруги трепетали, наслаждаясь энергетикой музыкальных фраз.

Излучаемая его внешностью уверенность, удивительная способность запросто создавать в любой компании приподнятое лирическое настроение с лёгкой романтической грустинкой, магический творческий потенциал и избыточная энергетика исполнителя, которую щедро распространял Генка вокруг, ввергала девчонок в шоковое состояние.

Им просто необходимо было немедленно влюбляться, на кого-то конкретного выплёскивать избыточное давление пробуждаемой акустическими эффектами чарующей чувственности.

Девчонки, слушая незамысловатые вокальные композиции в его исполнении, едва в обморок не падали, слезами обливались, проникаясь к солисту дружелюбием и симпатией.

Наиболее впечатлительные особы были хронически в него влюблены.

Жил Генка в двухкомнатной квартире фактически один (родители – увлечённые геологи-энтузиасты посещали своё жилище крайне редко), потому, правила проведения квартирных слушаний хозяин жилища устанавливал сам.

На его территории разрешалось многое: приносить продукты и выпивку, готовить, пользоваться посудой и мебелью, даже уединяться при необходимости в свободной комнате. Главное, чтобы в финале квартира снова выглядела жилой и уютной.

Желающие создать в его холостяцких апартаментах атмосферу гармоничного семейного быта находились всегда. Иной раз даже выбирать приходилось, что удавалось Генке довольно изящно: конфликтовать юноша не любил, зато запросто находил убедительные аргументы, оспаривать которые девчата не решались.

Никто никогда не слышал из его уст фривольных историй, касающихся хозяюшек, остававшихся приводить берлогу в порядок. Что происходило внутри, всегда оставалось загадкой, тайной. Почему – тоже никто не знал.

В доме всегда был практически идеальный порядок. Хозяин появлялся на публику гладко выбритым, стильно причёсанным, в выглаженных и чистых одеждах, что было весьма подозрительно для его открытого для общения образа жизни.

Ходили слухи, что Генка не по женской части настроен, что у него что-то где-то не то, или не так, но “проверяльщицы” кумира упорно не сдавали, несмотря на его неизменное правило – не углубляться в интимные отношения, не давать поводов подругам называться его девушкой, тем паче невестой.

Никто не обращал серьёзного внимания на маленькую гостью – соседку Генки по лестничной площадке, Ирочку Семьину, которая неизменно присутствовала на большинстве импровизированных сольников, когда разрешала мама.

У неё было своё место рядом с маэстро, которое в отсутствии девочки никто никогда не занимал. Это было негласное, непонятно как появившееся правило.

Так было, когда Ирочке было тринадцать лет, потом, когда стало пятнадцать, а позже семнадцать.

Дождавшись восемнадцатилетия, вчерашние соседи и добрые друзья неожиданно для всех, в том числе для родителей, сыграли скромную по нынешним временам свадьбу и отправились в довольно дорогой морской круиз.

Оказалось, что юноша когда-то давно пообещал девочке, признавшейся ему в наивной детской любви, что дождётся её совершеннолетия, чтобы услышать то же самое от повзрослевшей подруги.

Или не услышать.

Как получится.

Время безжалостно ко всему живому. Даже камень и металл устают сохранять прочность, чего уж говорить о незрелых желаниях, наивных эмоциях, легкомысленных обещаниях и бесхитростных неокрепших чувствах.

Если Ирочка не передумает, в любви уже будет признаваться он, как человек с небольшим, но достаточным жизненным опытом.

Генка, что бы про него ни говорили, терпеливо дождался.

Что и как он объяснял девчонкам, наводившим порядок в доме, стирающим и гладящим его рубашки, остающимся иногда ночевать, так и осталось тайной.

А начиналось всё с пионерского лагеря, куда Генку затащила работать на всё лето пионервожатым однокурсница и подруга – Лиза Шилкина, намеревавшаяся таким образом наладить с ним двухстороннюю романтическую связь, а в перспективе – серьёзные интимные отношения.

Расчёт (так ей казалось), был прост – преподнести себя в наиболее выгодном ракурсе в отсутствии серьёзных конкуренток из числа заклятых институтских соперниц.

Находясь постоянно рядом, помогая освоить незнакомые воспитательские обязанности не так сложно малюсенькими шажками, пусть для начала намёками, обозначить серьёзность намерений, умело демонстрируя и подчёркивая лучшие духовные и практические качества.

Лиза – девушка интересная, даже симпатичная в меру, с лёгким уступчивым характером, чего Генка упорно отчего-то не желал замечать. Точнее, он всё отлично видел: и милое личико с застенчивым румянцем, и кокетливые льняные кудряшки, и озорные ямочки на щеках, а также трогательный взгляд, чувственную мимику, красноречивые жесты, но не испытывал к ней ничего, кроме дружеского расположения.

С ней было интересно, весело – не более того.

Девушка старательно приближалась к мечте, насилуя во всю мощь романтическое воображение и трепетную женственность, но покорить заветную вершину никак не удавалось, что было вдвойне обиднее, когда Генка, не ведая, что творит, запросто обнимал её за плечи, упруго прижимался в танце, брал за руку или целовал в качестве дружеского приветствия. Увы, точно так же он поступал с другими девушками.

Лиза изводила себя болезненными фантазиями на темы любви, а невнимательный к её усердному флирту Генка не выказывал личного предпочтения, не давал даже крошечной надежды на счастливый финал романтической истории.

К концу первой смены его обожал весь педагогический и административный коллектив, все мальчишки мечтали научиться играть на гитаре и петь как он, а девчонки не отходили от кумира ни на шаг, оспаривая между собой право на его личное внимание.

Так случилось, что в Генкин отряд попала тринадцатилетняя соседка – Ирочка Семьина, что само по себе было событием обыденным, если бы эта девочка не была влюблена в него до помутнения рассудка. Если бы не дала понять в полной мере, что это слишком серьёзно, если бы не разбудила в уравновешенной до того момента подружке кумира – Лизе Шилкиной, дремавшую до той поры ревность, и не заставила соперничать.

К особенному отношению дам всех возрастов юноша был привычен, потому никого индивидуально не выделял. С назойливым вниманием, тем более с очарованными его талантами воспитанницами, запросто справлялся, направляя их неуёмную энергию в созидательное русло – легко выдумывал разного рода состязания и творческие проекты, отвлекающие излишки причудливого, но пластичного девичьего воображения в сторону от преждевременных романтических грёз.

Ирочка оказалась девочкой особенной. Вежливые, даже строгие педагогические методы воспитания и увещевания на неё абсолютно не действовали. Она упорно оказывала Игорю недвусмысленные персональные знаки внимания, невзирая на его к себе отношение.

Девочка брала упорно не замечающего её особого расположения воспитателя за руку и настойчиво прожигала его мозг наивно-выразительным, неравнодушно обаятельным взглядом.

– Шилкина, ты уже не малышка, – спокойным тоном объяснял вожатый, – и ты не одна такая впечатлительная в отряде. Если опекать каждую девочку в отдельности, по часу всех держать за ручку и нежно гладить по головке, мне не только на личную жизнь, но и на сон времени не останется. Пойми, кудряшка, мы не в детском садике. Будь умницей – веди себя, как подобает взрослой леди.

Гена гладил её по головке и разнимал руки.

Через мгновение их ладони снова были сомкнуты нежным рукопожатием.

Если Генка проявлял настойчивость, в глазах воспитанницы появлялись слёзы, но она не сдавалась.

Когда вожатый играл на гитаре или что-либо интересное рассказывал, Ирочка садилась рядом, прижималась к его корпусу головой, упорно отстаивая исключительное право на индивидуальную привилегию.

Лиза пыталась пресечь на корню притязания юной кокетки, прибегая то к убеждению, то к совсем непедагогическим методам.

Тщетно. Вожатая тут же получила ответку – целую банку красных лесных муравьёв в постель или нечто похожее.

Соперничать с подростком оказалось совсем непросто. Девочка упорно шла к заветной цели, ловко оттесняя взрослую ревнивицу неожиданными, вполне осознанными действиями.

Со стороны их затяжной, довольно агрессивный поединок, выглядел увлекательной игрой, на деле это была нешуточная дуэль двух трагически влюблённых женщин, виновник которой упорно не замечал очевидного противостояния активно противоборствующих сторон.

– Неужели не понимаешь, девочка, что подобным нескромным поведением ты можешь поставить Геннадия Васильевича в неловкое положение, – распекала её Лиза, – администрация лагеря может расценить внимание в твой адрес вожатого как извращение, как преступное покушение взрослого мужчины на невинность маленькой девочки. Его могут уволить, отчислить из института. Посадить, наконец.

– Не ваше дело учить меня. Гена сам выберет, кого из нас полюбить. А я ему помогу.

– Гена… любить! Да как ты смеешь в таком тоне говорить о взрослом человеке! Да я родителям твоим всё расскажу!

– Чего именно, что я его за руку держала? Успокойтесь, тётенька. Танцует-то он не со мной, с вами. Но это несерьёзно. И вообще… я его не ревную.

Не сказать, чтобы одна из противоборствующих сторон лидировала, хотя у старшей соперницы были очевидные преимущества: ночные посиделки у костра, медленные танцы с довольно откровенными тесными объятиями, возможность называть события и настроения своими именами.

Увлечь Геннадия эмоциями и чувствами было непросто. Возможно, он ещё не созрел для серьёзных отношений, хотя Лиза ему порядком нравилась. И прикасаться к ней было жутко приятно.

Впрочем, наивное романтическое воображение возбуждала не только она. С некоторых пор юноша часто задумывался на темы любви, но опосредованно, абстрактно, как о чём-то удивительно приятном, но недосягаемом.

Ирочка назойливо вертелась между ним и Лизой, что начинало его напрягать: мало ли чего могут про него подумать.

Тем не менее, поставить на место малолетнюю капризулю не получалось: она добивалась внимания совсем не детским упорством, пытаясь подражать взрослым искусительницам: видно начиталась любовных романов, теперь начала проводить испытания в том же ключе.

Удивительно, но образ девочки вызывал у Геннадия странные эмоции. Иногда он ловил себя на мысли, что если бы она была чуточку старше… пожалуй, в неё запросто можно было влюбиться.

От внимания Лизы не ускользнуло Генкино сентиментальное состояние, чётко отпечатавшееся на его одухотворённом лице.

Влюблённые женщины мистическим образом чувствуют угрозу личному счастью. Следующей же ночью она пошла в лобовую атаку, раззадорив друга откровенно показной доступностью.

Было холодно и сыро, что стало поводом прижаться теснее обычного, а затем выпросить горячий поцелуй.

Ирочка наблюдала за игривой парочкой издалека. Видела она и то, что случилось после.

На следующий день её словно подменили. Девочка выглядела измождённой, убитой неведомым недугом.

Осмотревший её врач патологий не обнаружил, но поместил Ирочку на карантин.

Геннадию Васильевичу как старшему вожатому отряда, пришлось посетить больную.

Девочка, увидев его, отвернулась, закрылась с головой одеялом.

– Что случилось, егоза? Тебя не узнать, пупс. Давай поговорим… серьёзно… как друзья.

– Не о чем мне с вами разговаривать.

– Это ещё почему?

– Я всё… всё-всё видела.

– Не пойму, о чём речь.

– О тебе, о твоей противной Лизке! Там… ночью. Видела, как ты шарил у неё запазухой, как целовал.

– Подглядывала. Но это моя личная… понимаешь, малыш, это обычная взрослая жизнь. Тебя она не должна касаться. И вообще… почему я должен перед тобой оправдываться!

– Потому, что я люблю тебя, Геночка!

– Ты! Это же смешно, деточка. Мне двадцать один год. Тебе тринадцать. Если бы я только подумать посмел о любви к тебе… это уже можно расценивать как преступление. Считаешь, что моё место в тюрьме? Такую судьбу ты для меня придумала!

– Поцелуй меня. Пожалуйста. Один единственный разочек.

– Нет, нет и нет! Исключено. Разве что в лобик, чтобы проверить – температура у тебя или воспаление хитрости.

– Почему… Лизка вкуснее! Или потому, что у меня титек нет?

– Не Лизка, а Елизавета Максимовна. Она взрослая, а ты… ты неасмышлённый ребёнок.

– Ну и что! Я тоже скоро вырасту.

– Но не сейчас. К тому времени подрастёт мужчина твоей мечты. Ты его обязательно встретишь. Влюбишься. Всему своё время. Не торопись стать взрослой. Это совсем не так здорово, как кажется. Я бы, например, с удовольствием вернулся в счастливое детство.

– Я не ребёнок!

– Хорошо, в беззаботную юность.

– Так верни… тесь. Представьте себе, что мы ровесники. Поговорим как друзья.

– Это можно.

– Тогда на “ты”. Я могла бы тебе понравиться?

– Несомненно. Любая девочка имеет шанс стать любимой.

– Представь, что я призналась тебе в пылких чувствах, в том, что жизнь без тебя – мучение.

– Допустим. Как версию для расследования непростой ситуации.

– Что чувствуешь? Только честно.

– Наверно неловкость. Так ведь неправильно. Признаваться, сделать первый шаг должен мужчина.

– Вот… всё правильно. Так признавайся.

– Мне не нравится эта игра. Если настаиваешь – давай договоримся иначе: не я вернусь в детство, а ты… сначала подрастёшь. Я подожду, пока тебе исполнится восемнадцать лет. Если не передумаешь – вернёмся к этому непростому разговору. И прекращай хандрить. Ты ничем не болеешь.

– Обещаешь! Точно не обманешь?

– Ну… не знаю. Постараюсь оправдать твоё безграничное доверие.

– Поклянись.

– Чтоб мне… самую жуткую смертельную кару, если нарушу клятву верности, – с улыбкой, немного дурачась, произнёс Гена.

– А Лизка! Поклянись, что больше никогда. Всего-то пять лет. И это… руки покажи, что пальцы крестиком не держишь.

– Это несерьёзно. Какая же любовь без доверия.

– Ещё как серьёзно. Я, например, клянусь, что никогда впредь до совершеннолетия не заставлю тебя краснеть за неловкое поведение, никогда-никогда не предам… и не передумаю выходить за тебя замуж.

– Даже так. Знаешь, малышка, это не очень правильно. Пять лет для тебя, это одно, для меня – совсем другое. Через год я получу диплом. Меня могут распределить… куда угодно, даже на самый-самый крайний край света. Ты здесь, я – там. Пойми, глупенькая – нельзя загадывать любовь и счастье на полжизни вперёд. Давай уже заканчивать нашу игру.

– Ни за что! Или ты возьмёшь меня в жёны, или я… или меня не будет. Совсем. Никогда. А ты будешь жить дальше, будешь целовать эту противную Лизку… или много-много других девочек. Но не меня.

– Это блажь! Детский лепет. Так не бывает, чтобы дети ставили условия взрослым.

– Тогда уходи… немедленно!

– После того, как перестанешь притворяться. Встала и пошла в отряд.

– Тебе меня совсем не жалко… нисколечко?

– Напротив, только за тебя и переживаю. Если действительно меня любишь, значит, поступишь как взрослая. Обещай, что никаких неожиданностей больше не будет.

– Клянусь! Но и ты тоже… обещай.

– В моём детстве подобное поведение называлось сказкой про белого бычка. Ты пытаешься мной манипулировать.

– Пять лет, Геннадий Васильевич, и увидишь, что я не капризничаю. Клянусь!

– А если нарушу клятву, тогда что?

– Тогда я докажу, что большая, и очень взрослая, что жизнь без тебя мне совсем не нужна. Совсем.

Юноша поклялся, но несерьёзно, в надежде и уверенности, что такое положение дел рассосётся само собой, что давая подобное обещание, абсолютно ничем не рискует.

А позже задумался.

Очень уж не хотелось стать клятвопреступником.

Наверно он ненормальный, неправильный, если допускает мысль, что такое возможно.

Все пять лет Ирочка жила рядом, пристально наблюдая за женихом, ведущим предельно активный образ жизни.

В его окружении было много девушек, но ни одна из них не вызвала у маленькой невесты такого приступа ревности, как Лиза, которая после того рокового разговора добровольно сошла с дистанции.

Интуиция подсказывала Ирочке, что нет повода для беспокойства, что сердце не обмануло предчувствием большой любви.

Конечно, ни свадьба, ни романтический круиз не дают уверенности в завтрашнем дне. Судьба – дама капризная, ветреная: её неустойчивая благосклонность может переменить направление следования в один миг. Особенно, если сам заблудился, если не знаешь, к чему на самом деле стремишься, чего хочешь.

Мечта – всего лишь плод впечатлительного воображение, даже не намерение, не говоря уже о способности добиваться, действовать, настойчиво и твёрдо идти к заветной цели.

Хочется верить, что у четы Марковых все мечты имеют реальный шанс когда-либо сбыться.

Работа над ошибками

Он непослушными шагами

Вошёл в дурман её духов.

Носились чёртики кругами,

Его толкая в ров грехов.

Оксана Куш

Анфиса Аристарховна Малоканкина (махнула не глядя на светлую любовь и дешёвое свадебное колечко родовую фамилию Аверченко), обладательница редчайшего по наивности и лёгкости характера, женщина фантастически привлекательной наружности, что весьма удивительно, поскольку растила и воспитывала троих собственных детей, обожала жизнь и наслаждалась ей бесконечно.

Больше всего её увлекали темпераментные танцы, зажигательный флирт и желание нравиться.

Десерт очарования и игривости в отношении знакомых и малознакомых мужчин смаковала Анфиса Аристарховна довольно редко, никогда не переступая за грань, где азарт и вдохновение способны превратиться в нездоровое возбуждение, в одержимость, в жажду испытать нарочито неприемлемое интимное наслаждение.

На самом деле она замечательная мать и верная жена. Вертеть эмоциями мужчин – её хобби.

Несмотря на сложности бытия Анфиса всегда, даже когда наваливались горы проблем и скучных бытовых забот, выглядела так, словно только что провела несколько часов в косметическом кабинете, а одевается у известного кутюрье.

Когда и как она умудрялась изобретать и шить костюмы, платья, в идеальном порядке содержать дом и детей, ублажать мужа, принимать гостей, общаться, работать, легкомысленно кокетничать с привлекательными мужчинами и следить за здоровьем, понять было сложно.

То, что с ней происходило сейчас, эти нескончаемые потоки слёз, неизвестно где все предыдущие годы жизни хранившиеся, объяснить было бы довольно просто, однако в голове у Анфисы царил сумбур, затрудняющий не только осмысленное восприятие действительности, но и дыхание.

Плакать она умела и раньше. Всхлипывала, проливая хрустальную слезу, когда Антон признался в любви; ревела белугой за несколько мгновений до регистрации брака, превратив неожиданно свадебный макияж в художественные акварельные разводы для любителей авангарда; трогательно обливала солёной влагой первенца, рождение которого было болезненным и долгим.

Иногда слёзы сами собой выступали на глазах при чтении книг: Анфиса отличалась эмоциональностью, способностью сопереживать даже выдуманным персонажам, погружаться в ткань повествования вместе с героями историй, точнее вместо них.

Сейчас она выла от безысходности, от бессилия и отчаяния.

Без малого двадцать лет (замуж Анфиса Аристарховна вышла совсем юной девочкой, фактически школьницей) добросовестно и самоотверженно поддерживала она священный огонь интимных отношений в семейном очаге. И что теперь!

– Понимаешь, Фиска, ты – моя радость, ты моя судьба, ты – самое большое счастье в моей жизни. Так случается, так бывает… сам не пойму, как это произошло. Прости, родная, чувство оказалось сильнее меня.

– Через двадцать лет брака ты снова объясняешься мне в любви! Антошка, ты самый-самый…

– Не перебивай. Пожалуйста. Мне очень непросто. У нас, да, у нас, совсем скоро родится ребёнок…

– Что ты такое говоришь, Антоша, у нас больше не может быть детей, после того как…

– У тебя и у меня – да, не может быть, но к счастью, или к несчастью, есть женщины, с которыми эта радость ещё может стать реальностью.

Впервые в жизни Анфиса почувствовала, что такое сердечная боль, когда сквозь пелену отрицания до неё начал доходить смысл сказанного.

– У нас, у вас … у тебя и у неё должен родиться ребёночек, а у тебя и у меня – уже не может. И это причина того, чтобы бросить нас!

Почему, зачем он так жестоко даёт понять, что я уже как бы и не женщина, если не готова преподнести ещё одного наследника! Но ведь в этом есть и его вина тоже.

Мысли путались. По привычке, усвоенной из уроков отца, Анфиса попыталась взять себя в руки, успокоиться, хотя бы внешне, чтобы сгоряча не наделать ошибок. Увы, благоразумие и выдержку затмевала обида.

Захотелось запустить ногти в Антохино лицо, закричать, разбить что-нибудь памятное вдребезги, или самой ласточкой сигануть с балкона. Но дети… нужно в первую очередь думать о них, о семье.

О семье, которой больше нет.

Или всё же пока есть… что-то ведь способно его удержать!

Думать не было сил.

Анфиса пронзительно закричала, как смертельно раненная птица, унизительно упала на колени, обхватила его ноги.

Проснулись дети. Прибежали на крик.

– Я всё объясню… потом объясню, позже, – сбивчиво лопотал Антон, суетливо собирая сумку с вещами, – так случилось, так вышло, изменить уже ничего невозможно. Игорёк, сын, ты теперь остаёшься за старшего, береги мать.

Анфиса ревела вторую неделю подряд. Ревела строго по графику.

Первый сеанс начинался при пробуждении, когда привычное за много лет желание обнять любимого натыкалось на пустоту. У неё было минут пятнадцать, чтобы намочить слезами подушку, чтобы остудить холодной водой опухшее лицо и поднять детей, демонстрируя им доброе расположение духа и солнечное настроение.

Дальше шла череда привычных забот, служебных обязанностей, социальных взаимодействий, когда не было ни малейшей возможности расслабиться.

Анфиса Аристарховна копила и складировала безутешные страдания до вечера, когда засыпали дети. Она закрывалась в ванной, включала душ на полную громкость и ревела от души, пока горло не начинали сдавливать спазмы.

Третье сентиментальное включение жалости к себе происходило после полуночи. Все эти дни Анфисе снились серийные, повторяющиеся с новыми подробностями ужасы, в которых она спасала ребёнка Антона и его любовницы от них самих.

Кошмары были предельно реалистичными, страх парализовал волю. Она просыпалась в холодном поту, долго не могла прийти в себя, потом начинала размышлять о жизни без него, без Антона, которая представлялась хуже смерти.

Понять, когда и как родные люди, много лет живущие в любви и согласии, превращаются в чужих, в чуждых, Анфиса не могла.

Слёзы появлялись внезапно, высыхали почти перед рассветом.

Полтора-два часа беспокойного сна пролетали мгновенно. Новый день опять начинался со слёз. Но ведь так не могло продолжаться вечно.

Однажды утром Анфиса Аристарховна вспомнила про свой уникально покладистый характер, про природную очарованность жизнью.

– Почему, – подумала она, – я с такой лёгкостью рассталась с плодами, которые любовно растила и холила бесконечно счастливые двадцать лет? Что мне известно о той девочке, чем и как она заманила Антона в липкие сети? Любовь ли тому причина, мимолётная страсть, или некая корысть?

Анфиса взяла на работе отпуск, привела себя и свои разбежавшиеся в разные стороны мысли в порядок при помощи безудержного танца до упада (к этому действу она прибегала довольно часто, особенно если не знала, как поступить).

– Хочу знать про эту женщину всё, – решила она, после чего пошла с визитами к друзьям и знакомым, оказавшимися на редкость осведомленными.

Возможно, собранное досье было фрагментарным, неполным, но картина падения нравственности мужа стала проясняться.

Девочку, которая была моложе Анфисы почти наполовину, звали Жанна. Познакомились они на работе мужа. Милая рыжеволосая малышка, почти невесомая, с незрелыми интимными формами, несмотря на значительный срок беременности, с невинно трогательным детским взглядом, и повадками беспечной школьницы.

Следить за любовницей мужа и им самим оказалось интересно, можно сказать вкусно, хотя их телячьи нежности больно ранили душу.

Девочка вела себя как капризный ребёнок, которому хотелось всё и сразу, только непонятно, что и зачем. Антон старался угодить Жанне, однако делал это с видимым равнодушием, без энтузиазма, присущего их с Анфисой интимным отношениям.

Кислый взгляд мужа приятно щекотал её уязвлённое самолюбие.

– Ха, – подумала Анфиса, – не очень-то их общение похоже на романтическое безумие, хотя, девочка буквально поедает Антона глазами, смущается и краснеет от его нескромных прикосновений. Скорее всего, он в её юной жизни первый мужчина. Придумала себе возбуждённая неожиданной взрослостью девчонка страстную влюблённость, неосознанно пустила в ход кокетство, окутала соблазнами, муженёк и поплыл.

Слабоват оказался милый против соблазнительных девственных чар, принял прилив энергии возбуждения за вторую молодость, за любовь.

– Да, это так, но если подумать, ведь я готова его простить, готова же! И не только из-за детей. Лихо мне без Антона, одиноко, грустно, пусто. Связывать жизнь с кем-то, к кому вновь нужно привыкать, подстраиваться, занятие неблагодарное. Новый человек всегда подобен коту в мешке. Никогда не знаешь, что всплывёт на поверхность, какие тайные пристрастия и привычки хранятся в закоулках неосознанного поведения. А Антон – открытая книга. Не просто так он ушёл, что-то очень важное я всё же упустила. Возможно, ему не хватало внимания, любви. За повседневными заботами об этом забываешь.

Чем чаще она думала о муже, разговора о разводе пока не было, тем больше оправдывала и винила девчонку.

Как же ей хотелось восстановить утраченный статус-кво, вернуть отношения в привычное русло, когда он и она, когда всегда рядом уютное тепло и родной запах любимого человечка.

Анфиса понимала, что в любом случае отношения станут иными, пусть только будут.

Что она может предложить мужу взамен молодости Жанны? Юное тело и неизведанные ощущения – серьёзные преимущества, но зрелость и опыт тоже чего-то значат.

Сможет ли принцесса детсадовского возраста следить за собой, за грудным ребёнком, за домом, ублажать мужа, решать сложные бытовые проблемы, и не сломаться? Ведь Антон привык к комфорту, к тому, что семейная жизнь похожа на отдых в приличном отеле, где всё включено в стоимость контракта. Выдержит ли милый рутинные будни реальной, а не созданной невидимой рукой любящей жены повседневности?

Рассуждать можно было сколько угодно, но время шло, а Антон не проявлял желания вернуться. Он жил в примаках у Жанны, готовящейся со дня на день родить, её вечно недовольной матери (об этой семейке теперь Анфиса знала почти всё) и отца – почитателя крепкого алкоголя и шумных посиделок в компаниях нетрезвых мужчин.

Соседки, к которым Анфиса набивалась в гости с пирожными и деликатесами, живописали далеко не идеальный образ жизни Старковых: их страстную любовь к громким выяснениям отношений, скудное домашнее хозяйство, вечную нехватку денег.

– Жанночка, – спрашивала и сразу отвечала Софья Андреевна, благообразная общительная старушка, жившая этажом ниже, – хорошая девочка: симпатичная, добрая, но недалёкая. Учиться профессии после школы не пошла, устроилась курьером в коммерческую фирму. Теперь вот женишка безродного в дом притащила. Обрюхатил, а у самого за душой вошь на аркане. Разве нормальный мужик пойдёт в примаки? Да ни в жисть. Я так прикинула, ему лет сорок, а ей, Жанке-то, полгода как восемнадцать справили. Рановато у ей передок зачесался. Собственно, чему удивляться-то, мамашка ейная, Фёкла Егоровна, Сашку, старшего сына, шестнадцати не было, как родила. Тот ещё фрукт. Бегал от армии, бегал, да не убёг, забрили. Ни профессии, ни ума, ни-че-го за душой! Ну и хрен с има. Давай с тобой, Анфиса, настоечки вишнёвой пригубим, я тебе про кого угодно в ентом дому всё как есть доложу.

Аргументов, способствующих возвращению блудного муженька, было немало. Вот только ждать, когда весомые причины включить задний ход сами вылезут наружу и подействуют на его перевозбуждённый малолетним лакомством мозг, не было мочи.

Антон – её законный муж, по какому праву эта пигалица арендует его!

Анфиса решилась на откровенный разговор с разлучницей юниоркой. Что с того, что она родит от Антона ещё одного ребёнка? Она сама троих мужу подарила. И вырастила. Попользовалась девочка подарком судьбы и будет! Пора честь знать.

– Давайте, Жанночка, как-то решать, договариваться что ли. У Антона семья: дети, я, квартира, налаженный быт. Что можете предложить ему вы?

– А у нас любовь, вот! И ребёночек. Будет скоро. И спит он со мной, а не с вами. А па-че-му-у-у! Вопросик на засыпку. Значит, у меня кое-что куда слаще, вот! А квартирку мы того – разменяем со временем, когда время придёт.

– Это как! Квартиру мне родители оставили. Это ты ловко придумала, но ничего у тебя не выйдет. Ты его паспорт смотрела? Антон – мой законный муж, а ты – ты лю-бов-ни-ца. Ты – никто, Жанночка, девочка для удовлетворения преступной похоти взрослого дяди. Будем считать, что пробный, ознакомительный период эксплуатации сексуального объекта по имени Антон закончился. Лицензию тебе приобретать не на что. Нет у тебя убедительных аргументов. Я забираю его обратно.

– Фигушки! Антон сам к вам не пойдёт. Потому, что только меня любит. И не надоедайте нам больше!

Разговаривать с мужем Анфиса так и не решилась, но жизнью его интересовалась, вещи, принадлежащие Антону, постоянно перестирывала и вообще вела себя так, словно он уехал в командировку и вскоре должен вернуться.

Жанна родила девочку, которую назвали Вероника.

Антон загрустил.

Малоканкин, живя с Анфисой, не проявлял рвения по поводу отеческой заботы о собственных малышах, хотя поводы для помощи жене, рожавшей болезненно по причине физиологических осложнений и анатомических особенностей детородных органов, отчего она получала массу разрывов и других повреждений, были серьёзные.

У Жанны дочь родилась недоношенной, болезненной. Вероника кричала, юная мама бесилась, срывала злость на Антоне, на родителях, которые наотрез отказались помогать, на малышке.

Скандалы и семейные разборки набирали обороты. У новоиспечённой матери вскоре пропало молоко. Вероника надрывалась, кормилица стойко не обращала на неё внимание. Тёща орала не переставая: на пьяного мужа, на Антона, на дочь. В этом странном семействе никто ничего не хотел делать.

Спустя месяц о любви уже не вспоминали, зато неприязнь и злоба разрастались бурно, как речная ряска в зените летнего солнцестояния.

Антон невыносимо страдал, но не видел выхода.

Жанна предъявляла ему претензии, что он, похотливый старик, соблазнил юную девочку, лишил преимуществ беззаботной юности, заставил раньше срока стать матерью, чего ей даром было не нужно.

– Забирай, – орала она, – эту крикливую дрянь! Я устала, устала, устала! От неё устала, от тебя, от мамаши с папашей, от всех. Дайте же мне, наконец, выспаться!

Антон за долгие годы жизни привык полагаться на жену. К ней и пошёл за советом, когда очередная семейная разборка вышла на новый уровень – Жанна ловко метнула в его голову тяжёлую хрустальную вазу.

Удачно метнула, метко. Последствия были удручающие.Увесистый предмет вонзился мужчине в лоб, рассёк бровь. Кровью был залит весь пол.

У Фёклы Егоровны случилась по этому поводу истерика, Жанна злорадно смеялась, папаша глумливо науськивал доченьку повторить бросок.

– Хватит, – вопила Жанна, – надоели вы мне! Выметайся к чёртовой матери, и отродье с собой забирай!

Девчонка так бесновалась, что Антон испугался: кто знает, чего может вытворить любовница в состоянии аффекта. Он собрал сумку пелёнок и распашонок, спеленал дочь и ушёл, не представляя, что делать дальше.

Анфиса открыла дверь, безропотно взяла из его рук ребёнка.

– Насовсем, Антоша?

– А ты меня примешь?

– Дети, папа пришёл. Собирайте на стол, праздновать будем. А это значит у нас Вероника. Симпатявая мамзель. В папу. С ней-то, что не так, почему матери не оставил?

– У них там сатанинский шабаш. Выгнали нас с Вероникой. Ты действительно готова меня простить?

– Уже простила. А кормить я малютку, чем буду? Живо беги в магазин, купи детское питание. С ней-то, что решать будете, нужна она матери или наигралась уже?

– Наигралась.

– Плохо. Если отказ не оформит, не представляю, как поступить. Это же замечательный повод для шантажа. Кто знает, что у Жанки, и её бесноватой мамаши, на уме.

– Анфиса, я полный идиот. Не представляю, что на меня нашло. Как я мог увлечься, предать тебя, детей…

– Не начинай. Забыли. У нас теперь забот и хлопот – не счесть. Если сможешь с её матерью договориться, я готова Веронику удочерить.

Самый лучший собеседник

Флюиды нежные ловлю,

Зелёный дым меж нами вьётся,

Земля кружится, сердце бьётся,

Ты слышишь? – Я тебя люблю.

– Смотри, как рада нам зима:

Белым-бело, темно и поздно;

– Целуй! Глаза твои – как звёзды…

– Давай вдвоём сойдем с ума!

Ольга Горпенко

Ура! У меня отпуск за свой счёт. Еду к новорожденной дочке и жене, которую не видел больше двух месяцев.

Беременность у Лизы была тяжёлая, с осложнениями, с жестокой интоксикацией. Несколько раз её клали на сохранение в местный стационар, условия лечения в котором вызывали массу вопросов: не отапливаемые палаты, выкрашенные последний раз видимо в прошлом веке в непонятный цвет, навевающий тоску, переломанные кровати с провисшими до пола пружинами, застиранное до ветхости постельное бельё ужасного серого цвета, нехватка персонала и медикаментов.

Можно было не обращать на эти мелочи внимания: других условий в северной глубинке попросту нет, однако люди живут и не ропщут.

Я рассудил иначе. Мне было страшно, что с женой и первенцем что-то нехорошее может случиться.

Роженицу я её отвез к родителям. Там были более приемлемые условия жизни, довольно приличная клиника и мягче климат.

Дочка родилась недоношенной, махонькой, но вполне здоровой. Я был безмерно счастлив.

Так получилось, что в железнодорожной кассе на ближайший рейс оказался единственный билет, причём в мягкое двухместное купе.

Обычно на нашем маршруте таких вагонов не бывало, но иногда прицепляют к составу, чтобы доставить до пункта назначения знаменитостей или высокого ранга чиновников.

Очень дорого, но, увы, другого места не нашлось, а времени в обрез. Пришлось раскошелиться.

Попутчица – смазливая девчонка с печальным оленьим взглядом и нереально нервным поведением.

Она не была холёной или породистой: провинциальность скрыть сложно. Видимо и у неё просто напросто не было выбора.

Внешний вид девочки завораживал бесхитростной красотой, безутешной меланхолией и чрезмерной скромностью.

Попутчица выглядела так, что хотелось её пожалеть. Подобное тревожное чувство обычно вызывает трущийся о ногу котёнок, приблудившийся случайно на улице: хочется взять его на руки, приласкать, согреть.

Попутчице приветливая улыбка была бы больше к лицу, чем тревожно-минорное выражение лица и скованность в теле, которыми она меня встретила.

Сидит передо мной премиленькая девчушка, с которой изображение цветущей весны можно писать, но потухшая, напряжённая, словно её родители в угол поставили: вот-вот расплачется.

Она даже не разделась, хотя предыдущая станция от моей в нескольких часах езды, так и сидела в пальто и шапке, разве что пуговицы расстегнула.

Странно. В вагоне натоплено по-зимнему, от души.

Я разделся, скарб свой нехитрый, состоящий из маленького рюкзачка, определил в отведённое для этой цели место, достал книжицу,  хотя на самом деле было мне не до чтения – пребывал в мире фантазий и грёз, но нужно было чем-то занять руки, чтобы уравновесить, сбалансировать назойливые мысли, не дающие покоя.

Дочка родилась, а я не представляю – какая она.

Смотрю в книгу, а представляю милых сердцу людей, по которым неимоверно соскучился. Мужчины ведь тоже сентиментальны и весьма чувствительны, только стараются не выносить на суд общественности эмоциональные переживания.

С ночной рубашкой жены я ни одной ночи не расставался, несмотря на то, что соблазнительный интимный запах из неё давно выветрился, но по памяти и она возбуждала воображение достаточно сильно.

Провокаций от женского пола во время  отсутствия жены было в избытке: коллектив на работе преимущественно женский, очень, скажу вам, общительный, порой чересчур.

Соседка по квартире, опять же, глазки строит, соблазняя аппетитными формами и многообещающей лукавой улыбкой.

И не только она. Есть у счастливо женатых мужчин некий загадочный ореол, ощутимая на бессознательном уровне лакомая эфирная приманка, увидеть которую невозможно, а почувствовать не сложно. Успевай только обороняться от желающих испить из источника блаженства.

Это я так, цену  себе набиваю. Я ведь по натуре увалень: нерешителен и застенчив не в меру, но иногда  накатывает волна дерзости и бесстрашия, особенно если вовремя подмигнут.

Думаете легко не замечать флиртующих чаровниц, когда их заманчивая внешность и восхитительный пьянящий запах норовят основательно снести крышу, а у тебя нет на этот случай никакого оружия, кроме скромности и верности?

Когда любимая рядом, совсем не сложно отбиться от неуместного вожделения. В её отсутствие концентрированные потоки вездесущих гормонов настолько сильно заряжают кровь восторженными эмоциями, что флюиды страсти со стороны ветреных кокеток начинаешь чувствовать за километр.

Грустная попутчица пару-тройку раз сделала едва уловимое движение рукой, словно порывалась предпринять какое-то действие, но никак не могла решиться нарушить границу тишины. Конечно, я заметил её неодолимое стремление что-то сообщить или выговориться боковым зрением, но диалог мог нарушить плавный ход мыслей, витающих в совершенно ином отражении жизни.

Да мне-то что до её глобальных проблем, своих предостаточно!

У самого мозг кипит от избыточных впечатлений: вижу, чувствую, каждой клеточкой тела осязаю родное тело любимой, дочь пытаюсь представить.

Не до собеседников мне.

Вот я провожу рукой по волосам Лизоньки, пробую на вкус податливые губы, прижимаюсь к ней всем телом, слышу, как трепещет от близости родное сердечко, касаюсь налитой груди, моментально восстающих, выпячивающих такие соблазнительные горошины упругих сосцов.

Внутри всё сжимается, восстаёт, напрягается и стонет, вибрирует, подстраиваясь под удары учащённого желания.

В грёзах всё происходит предельно реально, иногда ярче, чем на самом деле: мозгу без разницы, с кем ты флиртуешь – с живой женщиной или с виртуальной подругой, главное – вовремя запустить механизм ненасытного влечения.

Я сижу с закрытыми глазами, наслаждаюсь иллюзорными впечатлениями, улетая в астрал, где иное течение времени, где здесь и сейчас можно всё. Так уж я устроен, что одновременно проживаю две, а может и больше жизней, которые порой не соприкасаются, пересекаясь только в минуты сладостных грёз и восторженного ритуального созерцания.

На грешную землю меня возвращает тихое покашливание и продолжительный вздох.

Приходится отвлечься от мистического видения.

Перемещаться в одно мгновение по чьёй-то капризной прихоти в реальный мир, где серо и буднично, где нет места чудесам и превращениям, не так просто.

Глаза сразу не открываю, пытаюсь вернуться к неприглядной действительности, делать чего нет никакого желания.

Голову наполняет звенящая пустота, выдавливая из теряющего ориентиры сознания ощущения и переживания только что состоявшегося в параллельной вселенной удивительного интимного приключения.

Обострённое длительным отсутствием чувственной близости обоняние улавливает насыщенный запах возбуждённой чем-то молодой женщины. Её напряжённое дыхание, волна мощной интимной энергии от назойливого взгляда и присутствие буквально в сантиметрах от меня, подобны прикосновению.

Так бывает, когда сильно возбуждён. Чувства оголены и охотно вбирают в себя даже относительно слабые вибрации, пытаясь войти с ними в акустический и ментальный резонанс.

Приходится открывать глаза, делать вид, будто на самом деле нахожусь здесь и сейчас, что получается не очень. Так с ходу не перестроишься. Но я стараюсь.

Девчушка сидит, смиренно опустив глаза в грязный пол купе, фальшиво изображает пассивную безучастность.

Тем лучше.

Мне-то не терпится продолжить виртуальное свидание с женой. Зачем мне сейчас чужие проблемы, даже если они разрослись до глобального масштаба!

Я ведь ничегошеньки о своей кровиночке не знаю. Лишь то, что она есть, что она моя единокровная дочь. Такими счастливыми как я наверно не бывают. Это просто немыслимо: я – отец, как же это здорово!

Девчонка явно чего-то хочет, пытается подтолкнуть меня к диалогу, но стесняется. Или не знает, с чего начать.

Это так не вовремя.

Попутчица явно стесняется, однако пытается привлечь к себе внимание.

Может, боится находиться со мной в одном купе, поэтому так нервничает?

– Могу я вам чем-то помочь, – наконец нарушаю тишину, – может быть вам переодеться нужно, а я настолько бестактен, что не замечаю этого?

– Нет-нет! Совсем не то… вы мне нисколечко не мешаете, просто у меня… мне, – у попутчицы глаза моментально набухают от влаги, – я так переживаю, так волнуюсь… можно с вами поговорить?

– Ну что вы, милая девочка, не переживайте так. Всё наладится.

– Уже нет! Мы… мы расстались. Думаю, совсем.

Попутчица захлюпала носом, из глаз хлынул солёный поток. Она нервно вытирает распухший нос, потом слёзы, затем снова нос, некрасиво растёрла по лицу тушь, губную помаду, потом вовсе зашлась в истерике.

Только этого мне не хватает. Я люблю поговорить. Нормально отношусь к пикантным историям из реальной жизни, но только не сейчас. Мне ведь только что было так хорошо. Если бы она отстала, было бы ещё лучше.

– Вы не подумайте. Я не сумасшедшая. Это у нас первая ссора… наверно последняя. А я психанула и уехала. К маме. А он остался… совсем один. Ну и пусть себе бесится, пусть переживает, пусть даже застрелится. Так ему и надо!  Я себе ещё лучше найду. Можно мне с вами поговорить, ну, пожалуйста!

– Хорошо-хорошо, слушаю внимательно. Жуть как люблю душещипательные истории из уст молоденьких прелестниц. Но у меня условие: умойтесь… и больше никаких слёз, а то и я вместе с вами расплачусь.

– Я мигом. Только вы меня обязательно дождитесь. Мне очень-очень нужно поговорить, посоветоваться… иначе у меня мозг взорвётся. Вопрос жизни и смерти.

Девочка выбежала, застенчиво одёрнув скомканное сзади пальто, одарив напоследок признательным взглядом опухших, но оттого ещё более очаровательных глаз, оставив меня, неожиданно почувствовавшего искреннюю, но не очень скромную симпатию, наедине с собой.

Прекрасное видение больше не возвращалось. Теперь меня против воли с головой поглотила иная гравитация.

Ладно, может это и к лучшему.

А девчонка прелесть: стройная, фигуристая, милая. Глаза и лицо разглядеть как следует не успел – неудобно было нагло пялиться, но общее впечатление очаровательное.

Придётся знакомиться, что совсем не входит в мои планы.

Через несколько минут девчушка вернулась. Личико, конечно, опухшее, но черты разглядеть уже можно. Восхитительное юное создание. Хотя я не намного старше.

Попутчица повесила верхнюю одежду, села на свою полку, снова напряглась, глядя на меня, вскочила, сняла объёмный вязаный свитер василькового цвета с широченным завернутым несколько раз воротником, свернула его аккуратно, переложила с места на место несколько раз; то покусывала губы, то теребила распущенные локоны волос.

Волнуется.

По купе пронеслась рябь из сгустков очаровательного запаха: не парфюмерия, а именно благоухание чистого молодого девичьего тела, моментально ударившего мне в голову.

Возбуждающие флюиды попали на благодатную, подготовленную предыдущим видением почву, подогрев и без того оголённые переживаниями близости чувства.

Вихрем в мозгу пронеслось наваждение: зовущий силуэт, мягкая женственная грация, спелые формы зрелой юности, соблазняющие жесты, выразительная мимика, порождающая игривые мысли.

Жару в огонь подбросили подробности её анатомии: у моей невольной спутницы оказалась тугая объёмная грудь. Вишенки, выпирающие на вершине вздымающихся холмов, протыкают насквозь тонкую ткань почти прозрачной шёлковой блузки.

Верхняя пуговка, оказавшаяся случайно расстёгнутой, открыла белоснежные фрагменты аппетитных округлостей. На слегка вспухшей губе соблазнительно блестят капельки пота. Лучезарные глаза бирюзового цвета, нервные музыкальные пальчики… о-о-о!

Всё это великолепие сидит в метре от меня и смотрит простодушным доверчивым взглядом, навевающим такое…

Во всяком случае, я это вижу именно так.

Мне стало горячо и сладко, просто невыносимо хорошо.

По телу пробежал бурун дрожи, следом вожделение и желание, которое накрыло с головой и выплывать из этого шторма не очень хочется, даже наоборот: скорее бы прихлопнуло, закрутило и смыло за борт.

Ну, понеслась!

Я уже мысленно был с ней. Понимаю ведь, паразит, что если человек открыл настежь дверцу души, то и тело можно брать голыми руками – стоит только захотеть.

Мысли стремительно закружили в неприличном, даже пошлом, но таком соблазнительном хороводе. В одно мгновение я намечтал на целый роман с продолжением, но как только стал приближаться к финалу, вспомнил про Лизу, ощутив подобие холодного душа.

– Стоп, – говорю я себе, – далеко поскакал! Ты, циничный авантюрист, о чём думаешь! Это же самая настоящая измена, грехопадение, разврат… и дальше что! Допустим, ты вышел из этой ситуации победителем, героем-любовником и… зачем, для чего, а семья, а новорождённая дочь? А девчушка, которую поразила неразрешимая, как ей кажется, жизненная ситуация, как она будет существовать дальше, согрешив без любви, на возбуждённых нелепой ситуацией нервах, поддавшись мимолётной романтической ситуации: сможет ли она себя понять… и простить?

Девочка тем временем принялась рассказывать что-то несуразное про сказочную любовь, про подобие принца на белом коне; о стремительной экзальтированной любви, которую засосал, а потом унёс ураган эмоций и чувств, накрывший с головой обоих партнёров; о долгих разговорах ночи напролёт, о поразительно щедром на переживания и ощущения волшебном телесном контакте.

Наверно такой откровенности с её стороны не знали ни мать, ни близкие подружки, а на меня она вывалила такое…

Да ведь это настоящая любовь! И с какой стати она от таких чувств удирает, сломя голову?

Банальное повествование о волшебной любви продолжалось недолго, во всяком случае, я бы рассказал про свои чувства интереснее, подробнее, красочнее.

Но это я.

Попутчица помолчала недолго, снова начала всхлипывать, не удержалась – всплакнула. Немного успокоившись, снова принялась вываливать на мою неподготовленную нервную систему историю несостоявшегося, но такого желанного счастья.

В дальнейшем повествовании была неизбывная боль. Зачатки ненависти, замешанной на гнетущей пустоте. Лично я реальных причин случившегося обнаружить не сумел.

Как же быстро у влюблённых девчонок одно душевное состояние переходит в другое. А куда подевались мексиканские страсти, клятвы в любви и верности, стремление жить и умереть обнявшись?

Что же этот недоросль сумел такого натворить, что она после всего так запросто и стремительно сбежала из вечного рая?

Часа три слушал я собеседницу, ни разу не перебив. Собственно и не понял практически ничего, только чувствовал – ей необходимо выговориться. До основания, до самого донышка, чтобы в душе не осталось ни соринки.

Девочка торопится, тараторит, иногда снова срываясь на слёзы, временами хохочет, как ненормальная и всё время крутит локон волос с правой стороны, наматывая его на палец, мусолит во рту, потом закладывает за ухо, смахивает слезу, почти неслышно сморкается в смятый в левой руке платок, извиняется и опять принимается рассказывать.

Её речь я почти не воспринимаю, слушаю на автомате,  больше наблюдая за мимикой, нервными движениями очень красивых рук с белоснежной кожей и тонюсенькими аккуратными коготками.

Из повествования понял только одно – девушка страдает, как ей кажется, от неразделённой любви. Во всяком случае, экзальтация и перевозбуждение свидетельствуют об этом.

Всё, что она рассказывает, вынуждает считать, что связалась она якобы с настоящим мерзавцем, хотя ни одной причины в повествовании для такого вывода не нахожу.

Видимо, мальчишка посмотрел как-то не так, наговорил глупостей, не подумав, не сумел интуитивно подстроиться под ход её эмоций и мыслей. Или она от избытка чувств навыдумывала того, что в реальных событиях отсутствовало.

Итог – молодые расстались, сделали это чересчур поспешно, на вспыхнувших вдруг негативных эмоциях, наговорив друг другу нелепостей, способных разрушить что угодно, не только хрупкие, зарождающиеся чувства.

Почему всё это она решила вывалить именно на меня?  Я ведь не психотерапевт, не психолог. Сам мучаюсь неразрешимыми проблемами не меньше. Порой становится невыносимо тошно от Лизкиных несуразных выходок. Что если всё-таки попытаться успокоить девушку по-мужски, заткнув течение откровений лекарством от всех болезней – страстным поцелуем?

В мозгу вибрировал невидимый зуммер, голова кружилась. Снова галопом пронеслись видения, от которых я моментально вспотел, даже почувствовал эрекцию.

– Ни фига себе реакция! Чего же сразу не в постель? Неужели всё-таки поплыл, решил воспользоваться девичьей слабостью, болезненным состоянием души, физиологической ломкой! Еще бы: несколько месяцев без женской ласки превратили меня в неврастеника, в похотливого самца, в сексуального маньяка.

Подобная пикантная ситуация, да ещё в состоянии анабиоза, кого угодно заведёт.

Стараясь выскочить из глубин бессознательного незаметно, задерживаю дыхание. Напрягаю волю, пытаюсь купировать эротический шок, перемещая возбуждённые мысли с неожиданной похоти на сентиментальные девичьи проблемы, что удаётся с большим трудом.

Разве это беда, если толком разобраться? Мальчишка – деревянный дровосек, не сумел погасить пустяковый конфликт: такое случается на каждом шагу. И сразу рубить сплеча, срываться в бега! Ну, дура и только! Не может справиться с собой – пусть учится выбирать. В конце концов, он не единственный. Распереживалась она!

Мои мысли унеслись в недавнее прошлое, когда подобные конфликты чуть не разрушили наши с Лизой отношения. О тех событиях смешно вспоминать, но тогда даже незначительные мелочи казались фатальными.

Я не советник. Пусть сами разгребают. Справятся. Думаю, мальчишка уже всё понял и поступит правильно.

Или расстанутся… на то и жизнь, чтобы находить, терять, делать ошибки, потом исправлять их, корректировать. По тропе судьбы обычно зигзагами ходят да кругами.

Мои мысли с проблем девочки перескакивают на собственные, превращая их в поток неразрешимых противоречий.

Случайная знакомая никак не унимается. Правда накал страстей помалу стихает. Нет уже слёз на глазах, да и шмыганья носом прекратились. Платок перекочевал в карман, волосы оставлены в покое…

– Меня Лариса зовут. Спасибо, вы такой… вы самый лучший собеседник, которого я в жизни встречала…

Лариса поправила причёску, вынула из сумочки зеркальце, осмотрела себя, удовлетворённо хмыкнула, просветлев моментально взглядом, вскочила с места, засуетилась, наклонилась к моему лицу, чмокнула в лоб, как младенца, благодарно прижалась щекой, отчего по моему телу вновь пробежала волна вожделения.

– Извините! Я вам так благодарна. Вы подсказали правильный выход. Наверно я не права. Да, точно, это моя вина. Ну, зачем нужно было скандалить, срываться, куда-то ехать, портить замечательные отношения с человеком, которого я очень-очень-очень люблю? Вот сойду на следующей остановке и поеду к нему обратно. Я знаю, он меня ждёт… но сначала нужно позвонить, чтобы не волновался. Он у меня такой впечатлительный, такой ласковый, такой…

– Слава богу, пронесло, – с облегчением отметил я, – чуть было не сломал жизнь влюблённым идиотам. И себе заодно. А ради чего? Да мало ли какими оленьими глазами на тебя смотрят!

Девчонка взывала о помощи, а ты едва не предложил ей секс. Или мне так показалось? Чего только не померещится в приступе обострённого сочувствия.

С чего она решила, что я хороший собеседник, ведь за время её трогательного повествования я ни слова не произнёс?

Чудеса!

На следующей большой станции Лариса сошла, обняв меня, попрощалась поцелуем, теперь в щёку.

Я стоял на подножке тамбура и махал ей рукой, пока можно было рассмотреть растворяющийся в расширяющемся пространстве силуэт.

Отчего-то стало очень грустно.

– Лучше бы она ехала до конца, – подумал я, – успел к ней привыкнуть.

Расставаться всегда так непросто…

Судьбу не обманешь

Скрипел смущённо диванчик старый,

Дремал в стакане остывший чай,

И прикипали с тревожным жаром

Твои ладони к моим плечам.

Мария Хамзина

Погода стояла отвратительная. Третью неделю подряд круглосуточно шёл ледяной дождь со свистящим ветром, проникающий к каждую щель полевого военного обмундирования.

Лейтенант Игорь Шилкин руководил хозвзводом. Дел в части было невпроворот: размещение в складах и ледниках провианта, подготовка котельной, ремонт свинарника.

Голова пухла от обилия свалившихся на его голову проблем. Вопрос даже был не в том, что их необходимо решать немедленно и быстро. Это как раз нормально.

Хуже было на личном фронте.

Лида, его милая подружка, раз за разом становится мрачнее, уходит в себя, ничего не желая объяснить.

Позавчера, после романтического ужина, уже в постели, разрыдалась без видимых причин, бросила в него подушку, собрала в комок трусы и колготки, швырнула в сумочку и в таком неприглядном виде, даже не смыв потёки косметики, хлопнула дверью.

С тех пор Игорь её не видел.

Придя домой, он скинул с себя набухшую влагой плащ-палатку, повесил на лосиный рог в прихожей, и застыл как изваяние, глядя, как под ней образуется грязноватая лужа.

Жизнь его странным образом не желала складываться в нечто цельное, законченное.

Несколько обнадёживающих событий, дающих надежду на лучшее и опять облом. Причём, всё хорошее и всё плохое непременно связано именно с Лидой.

В детстве они ходили вместе в садик. Сидели на соседних горшках, дружили, спали, тайком строя друг другу рожицы в тихий час, даже, стыдно признаться, демонстрировали, когда никто не видит, письки, удивляясь их странному несоответствию.

У них тогда было много общих секретов и тайн.

Игорь был твёрдо уверен, что когда они подрастут, обязательно поженятся.

Однажды он даже признался ей в любви открытым текстом. Так и сказал шёпотом, – я тебя люблю!

Девочка встала в позу леди, картинно закатила глазки и сделала губы слоником.

Игорь обрадовано поцеловал Лиду в щёчку.

Женщины, есть женщины. Подружка обиделась, надулась и ответила с вызовом, – а я тебя, нет!

После этого Лида долго от него отворачивалась, жёстко выказывая неприязнь. Он так и не понял, почему.

Конечно, в итоге они снова стали дружить, но уже совсем не так. Игорь теперь постоянно боялся обидеть девочку.

В школе, как это обычно бывает, уже с первого класса определились девичьи предпочтения. Хотя мальчиков и девочек было почти поровну, все девчонки хотели дружить лишь с двумя лидерами, которым наперебой оказывали знаки внимания.

Игорь был неказист, лопоух, да и учился не очень, а Лида во всех направлениях была отличница.

Иногда и ему удавалось проводить девочку домой, неся тяжеленный портфель, в котором кроме учебников и тетрадок была большая коробка из-под конфет, заполненная плоскими картонными куклами, одеждой и мебелью.

Лида любила играть в отношения между мальчиками и девочками.

Она была воспитана на традиционных семейных ценностях, как их понимали папа и мама.

Восемнадцать девочек из двадцати одной в классе были влюблены в Ромку Куркаева.

Лидочка обмирала по нему до десятого класса.

На выпускном балу её кумир неожиданно это заметил.

Они танцевали весь вечер, потом пропали.

Игорь переживал, пытался разыскать свою подружку.

Напрасно.

В ту ночь она познала таинство интимной близости, без сожаления расставшись с девственностью.

На следующий день, когда весь класс отправился в поход на острова, чтобы отметить начало новой, свободной от школы жизни, Ромка при всех рассказывал, как она неуклюжа в постели.

Игорь, хоть и был на голову ниже соперника и килограммов на двадцать легче, затеял с ним драку.

Не для того, чтобы чего-то доказать. Он пытался защитить честь своей дамы.

Лида прямо в одежде переплыла на другой берег реки, убежала в лес, замёрзшая, обескураженная жестоким поступком любимого, чудом нашла дом.

Ей было плохо. Такого предательства она не ожидала.

Девочка до утра пребывала в трансе, но решилась-таки на уход из жизни: выпила залпом стакан уксусной эссенции.

Мама вовремя заметила неладное. Лиду спасли.

Игорь дневал и ночевал в больнице.

Потом был институт. У Лиды тоже.

Там кумиром девочек был Вовка Постников. Баскетболист, гитарист и вообще лихой парень.

Лида и в него влюбилась без памяти.

Вовке в принципе было без разницы, с кем целоваться, с кем спать. Он любил разнообразие.

История с предательством повторилась.

На этот раз любовь закончилась истерикой и абортом.

Рядом опять случился Игорь. Подставил своё плечо, поддержал.

Дружба потихоньку переросла в романтическую привязанность. Затем в любовь.

Но однажды Лида при встрече с Игорем шарахнулась от него, как от прокажённого, пустив слезу.

Сколько не пытался юноша выяснить причину, ничего не вышло.

Потом девочка совсем исчезла из посёлка.

Игорь страдал, писал сентиментальные стихи.

Девочек в его окружении было много, но Лидочку не мог заменить никто.

Это была единственная любовь его жизни. Он и сам не мог объяснить, почему так.

Попытки отыскать Лиду не увенчались успехом.

Жили они в военном городке, где все офицеры время от времени меняли один гарнизон на другой. Её родители тоже отправились на новое место службы.

Однако судьба продолжала свои игры.

Они встретились через четыре года, когда Игорь после окончания института отправился служить на два года офицером (у них на курсе была военная кафедра).

По воле судьбы вышло так, что он попал именно в ту часть, где служил отец, где он жил и взрослел. Прослужив положенный срок, Игорь так и остался в части.

Лида в тот период времени была замужем за капитаном Ерёменко.

Она и сама не знала, зачем вышла замуж. Скорее всего это было продолжение игры в кукольную семью.

Мужа она никогда не любила, но хозяйство содержала в порядке, и семейный очаг по-своему ценила, как традиционную духовную реликвию.

Встреча у старых друзей вызвала обоюдный шок.

Они долго бродили по окрестностям посёлка, потом сидели у костра. Сами не заметили, как очутились во взаимных объятиях.

Неистовые поцелуи органично перешли в страстный секс.

С тех пор они начали встречаться постоянно, вот уже скоро пять лет, каждый раз, как у Лиды уезжал в командировку или на учения муж.

Это случалось часто. У Вадима постоянно проходили испытания, учения, стрельбы.

Лида любила одного и уважала другого.

Муж, хоть и не вызывал в ней романтических чувств, был постоянным, надёжным и верным.

Оказалось, что тогда Лида уехала из-за того, что лучшая подружка “по секрету” рассказала ей, что якобы переспала с Игорем и что это ей ужасно понравилось.

Она живописала эту процедуру в деталях, от которых у Лиды случилась истерика. Она до сих пор не понимает, зачем Ирке это было нужно. Ведь они с Игорем даже не были знакомы.

Вместе влюблённые чувствовали себя единым целым.

Игорь ни на чём не настаивал. Ему было достаточно даже такого крошечного счастья.

Половину своего жалованья он тратил на любимую.

Личные потребности у него были весьма скромные. Еды было достаточно той, которой питались солдаты в части, обмундирование он носил казённое. Обстановка в квартире выглядела спартанской.

Единственное отступление от минимализма – шикарная кровать огромного размера, которую он специально приобрёл для встреч с любимой.

Всё было замечательно. До недавнего времени, когда милая девочка начала грустить и кукситься, не объясняя причины.

Игорь был готов на всё, даже намекал, что способен решиться с ней на побег от мужа.

Лида молчала, но становилась всё мрачнее.

Игорь смотрел, как грязные капли плюхаются в лужу на полу, когда раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Вадим, за его спиной Лида.

– В гости пустишь?

Игорь посмотрел на Лиду. Та молчала, глядя в сторону, но нисколько не волновалась.

– Заходи… те. Чем обязан?

– Так, потрещать. О любви, о жизни. О нашей… общей, так сказать, общесемейной.

– Не разувайтесь. У меня тут сырость и грязь. Служба, мать её растак. Сам понимаешь.

Лида и Вадим прошли на кухню.

Капитан вытащил из бездонных карманов две бутылки водки и бутерброд.

– Вот. Разговор серьёзный. Одним пузырём не обойтись. Стаканы давай. Ты, Лидка, тоже присаживайся, не отсвечивай.

– Мне утром на службу. Я пить не буду, – сообщил Игорь.

– Будешь. Ещё как будешь. И знаешь, почему.

Игорь спорить не стал. Достал две солдатские кружки, банку тушонки. Откупорил бутылку, разлил.

Причина визита была ясна без слов – настучали.

Пить не хотелось. Тем более без закуски, о чём он и сказал.

– Давайте я картошечки поджарю, – спокойно предложила Лида и уверенно полезла под раковину.

– Красиво, ничего не скажешь. Она даже не спрашивает, где у тебя чего. Хозяйка, блин.

– Может, отпустим её, сами разберёмся, – предложил Игорь.

– Чёрта с два, пусть вникает, пусть слушает. Ты за какую футбольную команду болеешь?

– Я не болею.

– Понятно. А любишь, к примеру, чего, по жизни.

– Читать люблю, спать, мечтать.

– И мою жену, так ведь!

– Вадим…

– Не встревай. Бабье дело ноги правильно раздвигать, больше вы ни на что не годны. Вот мы сейчас с любовником твоим договоримся, и отымеем тебя совместно. Как думаешь, тебе понравится ?

– Хам! Я для этого повода не давала.

– Разве… вы что, платонически прелюбодействовали, на расстоянии?

– Не твоё собачье дело. Виновата – бей, а хамить не смей.

– Я оттуда, а он туда… и это меня не касается, а если зараза какая… долго ещё картошку ждать!

– Торопишься?

– Не то, чтобы очень. Нервничаю. А ты бы на моём месте как себя вела, как чувствовала? Сравнить хочу – для кого вкуснее готовишь. Как она тебе, Игорёк, знойная бабища? Ты её с какой стороны больше любишь – традиционно, или по-собачьи?

– Не нужно её оскорблять. Ты же ко мне пришёл, со мной и разбирайся. Я её просто люблю. Всегда любил. Мы с ней с детского сада пожениться хотели. Не наша вина, что вышло иначе.

– Твоя очередь слово вставлять, тем паче жениться, ещё не подошла. До нужной кондиции дойдём, тогда делить будем. Вздрогнем.

– До дна пей. Посмотрю, какой ты питок. Может, зря приревновал. С виду ты так себе, не очень.

Мужчины мелкими глотками опростали кружки, загрызли бутербродом.

– Лидка, конечно, баба знойная. Мне ужас, как нравится, когда она подо мной квохчет. Красивая, аппетитная, вкусная. А тебе она как, подмахивает? Впрочем, не важно.

– Вадим!

– Замолкни, сказал. Мне вот интересно, ты что-нибудь слышал про офицерскую честь?

– Кто бы говорил. Я ведь тебя самого с поличным поймала. Юлечка, между прочим, жена целого подполковника.

– Я же тебе толково объяснил. Совратила она меня, курва. Я даже не хотел.

– Нисколько не сомневаюсь. Поэтому она и визжала под тобой… как порося раненая. Негодовала, поди, что не туда вставил. Я с тобой и тебя, когда и сколько хотел… он и сейчас хочет, по глазам вижу. И штаны у паразита топорщатся. Картоху давай!

– На, жри! Между прочим, у него лучше стоит… и дольше.

– А вот я ему рожу бесстыжую раскурочу, тогда посмотрим, у кого чего стоит. Наливай!

Мужики выпили вторую бутылку. Пышущая жаром румяная картошка стояла нетронутой.

Игорь открыл холодильник, достал бутыль самогона, настоенного на корне колгана. Ему уже было всё равно. До утра протрезветь по любому не удастся.

Выпили ещё. Закурили.

– Я готов, дошёл до нужной кондиции. Теперь драться будем.

– Только не здесь. На улицу пошли.

– Нет! Лидка, стервь, смотри, как я твоего любовничка отоваривать буду. Или он меня. Но это уже не важно. Кто первый пощады попросит – тот к тебе больше не подойдёт.

– Делайте, что хотите. Хоть убейте друг друга.

Вадим встал, шатаясь, размахнулся и врезал Игорю по скуле, затем кулаком в лицо. Рассёк ему губу.

– Всё, удовлетворён, – спросил Игорь, вытирая полотенцем кровь.

– Нет. Я должен тебя убить.

– Кому, долже, служивый, а если я тебе со всей дури врежу?

– Это моя баба, слышишь – моя!

– Согласен. Конечно, твоя. По документам.

– Тогда почему ты её топчешь, причём много чаще, чем я, законный супруг?

– Потому что люблю. И никто не может мне это запретить.

– А я всех молодых баб люблю… и что… со всех нужно пробу снимать?

– Дело твоё, про других не знаю, и знать не хочу. Я Лиду люблю. Всегда любил.

Вадим повалил Игоря на пол, принялся не на шутку дубасить. Он был тяжелее и намного сильней.

Хозяин квартиры отбивался, но не слишком усердно, надеясь, что капитану надоест противоборство, но Вадим разошёлся, молотил кулаками всерьёз.

Один из ударов оказался слишком болезненным. Игорь машинально схватил упавшую со стола сковородку с картофелем и треснул противнику по лбу. Звук был впечатляющий.

Вадим как-то странно посмотрел, слишком уж трезво, поднялся, надел фуражку и хлопнул дверью.

– Откуда он узнал, Лида?

– Сама рассказала. Все вы кобели ненасытные.

– И я тоже?

– Откуда мне знать, я что – слежу за тобой! Про него тоже думала, что верный, а оно вон как.

– И что теперь, как дальше жить будем? В следующий раз он стреляться предложит, или на шпагах отношения выяснять.

– Думай.

– Я могу эти слова понимать как согласие на моё решение? Раз так – оставайся. Больше ты к нему не пойдёшь.

– А меня спросил!

– Даже не собираюсь. Я тебя люблю. И не вздумай, как тогда, сказать, что ты меня – нет. Судьбу, Лидочка, не обманешь.

Сказал, что я клеевая

Мёрзнет внутри душа.

"Шарф, – говорит, – надень."

Но не поможет шарф -

Это не мой день.

Ветер поёт: "Вперёд,

Вышла, и по прямой"

Думаю, ветер врёт,

Чувствую, день не мой.

Сола Монова (Юлия Соломонова)

– Люська, будь человеком – расскажи, как он. Было у вас чё? Из-под носа ведь увела мужика.

– Ага, чтобы ты потом в твиттере или стограммах про меня чего-нибудь похабное начирикала. Чай мы с ней пили… с баранками, на небо смотрели.

– Так я и поверила. Я тебе всё-всё про себя, а ты мне ничего. Такая, значит, дружба!

– Да ладно. Конечно же, было.

– Колись! Только, чур, не врать. Ужас как люблю подробности.

– Ну-у… пришёл. Розы, пятнадцать штук приволок. Красные, с кулак величиной. Шампанское. С виду настоящее. Не удалось отведать.

– Свежесть небось, от букета на всю комнату? Признайся – визжала от восторга, на шею кидалась, такого красавчика заорканила!

– Глупости. Я цену себе знаю. Какой аромат… так – ничего особенного. Рот до ушей, глаза в кучку. Уставился в переносицу, словно паралитик какой, и молчит.

– Не томи, Люсь, куда уставился-то?

– На платье наверно.

– Грудь что ли взглядом облизывал… раздевал?

– Откуда мне знать. Может просто стеснялся. Ну… я и прикололась… слегонца, ты же понимаешь.

– Типа, отдамся за умеренную цену в хорошие руки? Понимаю. Потом ужин при свечах, три аккорда на гитаре… романс о неразделённой любви с нечаянно оброненой слезинкой, “а напоследок я скажу-у-у…”, как ты умеешь: с чувством, с толком, с расстановкой. Даже я иногда рыдаю. Плакал наверняка, в ногах валялся, клялся в вечной любви. Ведь клялся, да? Люська… ты просто супер!

– Готовила я. Утку по пекински, салат “Любовница”, королевскую ватрушку размером со сковородку.

– С ватрушкой ты здорово придумала. Тонкий намёк на толстые обстоятельства. Инь-ян… А он… со спины такой подкрадывается, поцелуй в ямочку на плече, ты дрожишь, … он руку нагло в запретную зону. Ещё бы: фигурка у тебя аппетитная. Губами ласкает шею, ушко языком теребит. Ты вся в экстазе, конечно. Стонешь вполголоса, цену себе набиваешь. Завидую. А, каков, шельмец! И ведь не скажешь, что хват. Что дальше-то было… танцевали впритирку… или того… сразу в постель?

– Музыку слушали. Цоя. Когда твоя девушка больна.

– Клюнул? Меня бы кто так вылечил!

– Шампанское минут двадцать открывал. Облил с ног до головы.

– Как романтично! Разделись, конечно, и под душ. Он тебя пеной, интимный массаж. Безумно люблю заводиться под душем. Офигеть! Дай руку, слышишь, как сердце стучит! Стихи ему читала?

– Как бы да… пока он пол протирал.

– Какой нафиг пол, когда эмоции бурлят, когда любви хочется! Свои стихи-то читала или те, дай вспомню: “голова предательски горяча, ты лежишь в рубашке с его плеча, он в своей дали допивает чай, красный «Marlboro» мнёт в руке. Наливает виски и трёт виски, защищаясь рифмами от тоски, разбивая вдребезги ветряки в неуютном своём мирке. За окном туман, впереди рассвет, из душевных ран льётся маков цвет, вытекает жизнь, исходя на нет, но не им будет сорван куш. Ядовитым дымом струится ночь, в кружке горький чай, а в стакане скотч…” забыла, что там дальше. А, неважно. Романтика на грани. Даже я поплыла… представляю, что он с тобой творил. Дальше давай, не томи… из тебя клещами тянуть надо?

– Так нечего рассказывать. Утку целиком схомячил, полчаса в салате ковырялся. Нахваливал. Потом кофе попросил.

– Силушку богатырскую наедал. Понимаю. Ну-у! Это всё прелюдия, присказка, так сказать. Сказку давай… давай сказку, подруга, я уже на грани. Сама сказала – было. Что именно было-то, как он тебя… э-эх, почему не меня, почему всегда кому-то везёт!

– Выпил кофе. Три чашки. Взял за руку, в глаза смотрел. Долго-долго смотрел.

– Дальше, дальше, что… наверняка до утра куролесили, кровать-то целая? Предохранялась… тест сделала? Когда душа отлетает, о себе не думаешь.

– Сказал, что ещё придёт. Хозяйка, мол, я хорошая. Как мама готовлю, даже лучше. В щёку чмокнул. И ушёл.

– Да ладно…. и всё!

– Нет. Ватрушку попросил с собой завернуть. Сказал, что я клёвая.

В миниатюре использованы стихи Алексея Порошина

В плену у случайностей

Я поверю в лучшее, оно тоже в меня поверит,

Провожая до дома, однажды зайдёт на чай.

И ему я не просто открою двери,

А отдам дубликат ключа.

Орлова Влада

На календаре осень, октябрь, а уже снег по колено и мороз минус двадцать.

Для Заполярья такое не внове, но всё равно несколько неожиданно.

Куропаткам и зайцам в тундре не спрятаться – летние наряды не успели сменить. Люди хитрее и практичнее. Самое время охотиться начинать: лыжи в сарае застоялись, ноги готовы в пляс пуститься. По снегу катить совсем не то же самое, что на болоте грязь месить. Можно за выходные на дальние заимки сбегать.

Соскучился Генка Спирин по снежным просторам, застоялся. Настроение от предвкушения охотничьих приключений резко пошло в гору.

В пятницу в ночь, сразу после занятий в техникуме, решил выходить в тундру. Первый раз в этом сезоне, можно сказать разведка боем.

Парень не любил разнородные кампании, пьяные танцульки и шумные сборища. Душа настоятельно требовала живых, пробуждающих воображение впечатлений, доступных лишь там, в естественной природной среде бескрайнего тундрового простора, который совсем не так пуст и безмолвен, как представляется непосвящённым.

Практически не могло возникнуть причин, чтобы остановить его стремление слиться воедино с белым безмолвием.

Однако его неудержимому устремлению не суждено было в этот раз сбыться. Помешал неистовый, накрывший сплошным покрывалом небо и землю затяжной снегопад. В такую непогоду легко затеряться даже рядом с домом, а ведь ориентиры и метки, по которым запоминается зимой путь, ещё не вполне  определились. Сначала природа должна прийти в равновесие.

Пришлось ехать с детворой в воинскую часть, где в выходные дни для семей офицеров крутили фильмы.

В солдатском клубе можно было заниматься сколько угодно на многочисленных спортивных снарядах, читать интересные книги в библиотеке, смотреть кино.

На охоте, конечно, интереснее, но выбирать не приходится.

Совсем недавно в городке поселилась новая офицерская семья, состоящая из трёх человек: две миловидные девчушки и солидной внешности крупный мужчина.

Девушки выглядели дочками нового поселенца. Во всяком случае, старшей, стройной сероглазой брюнетке с вкрадчивыми женственными движениями, почти кошачьими, было никак не более двадцати лет.

Девчонки – очаровательные беззаботные хохотушки, легки и просты в общении. В клубе они сначала держались под руки, позднее разделились.

Вера Петровна, так старшая жёнам офицеров представилась, отправилась в кампанию взрослых женщин, именуемых себя женсоветом. Леночка, несмотря на то, что одета была не по-спортивному – в коротенькое платьице, как и все дети устремилась на турники, брусья и кольца, нисколько не стесняясь того, что при занятии на снарядах у неё задирается подол.

– Не думала, что в части предусмотрены такие увеселения, – оправдывалась она.

Озорница увлечённо крутилась на снарядах, бегала с ребятнёй, без стыда выставляя на всеобщее обозрение белые в красный горох трусики, чего абсолютно не стеснялась. Видимо в душе чувствовала себя ребёнком, несмотря на то, что выглядела вполне развитой девушкой: попа и грудь выдавались на тщедушном теле рельефно, вызывая толки и пересуды у женщин, которым зрелище дало пищу для не очень скромных пересудов.

Поведение девочки никак не соответствовало внешнему виду: она запросто крутила на кольцах и брусьях гимнастические упражнения довольно сложного уровня, вызывая у взыскательных зрительниц непристойные шутки.

Генке шёл двадцатый год, но с девочками он практически не общался, даже не реагировал на вдохновляющую других парней его возраста женственность.

Его больше занимали удочки, охотничье снаряжение, ружья, походная экипировка.

Участвуя в разговорах ровесников, он обычно краснел, если разговор касался интимных отношений с противоположным полом: юноши в пору романтического любопытства любят приврать относительно любовных побед.

Генка в подобных ситуациях старался незаметно ретироваться, но только не в этот раз: отвести взгляд от Леночки никак у него не получалось. Что-то в ней было не совсем так. Его проницательный взгляд невольно привлекла некая хитрая приманка, наличие которой он никак не мог определить визуально.

Генка пытался понять – что в девчонке настолько необычного, что хочется смотреть на неё, не отрывая взгляд, невольно цепляющийся за вибрирующую в прыжках дерзкую тугую грудь и бесстыдно напрягающиеся в наклонах ягодицы.

Да ещё эти игривые трусики. Отчего-то хотелось увидеть их вновь и вновь.

Иногда он ловил себя на том, что с нетерпением и крайним любопытством ожидает, когда она в очередной раз задерёт ноги, начнёт переворачиваться на брусьях, чтобы внимательно заглянуть под подол.

У него даже шея и руки затекли от напряжения в ожидании следующего щекотливого момента.

Девушка, казалось, ничего не замечала. Лицо её, весьма миловидное и привлекательное, по форме напоминало  полную Луну. Оно было круглое, белое, румяное, с довольно правильными чертами и проницательными миловидными глазками тёмно серого цвета, в которых присутствовали и хитринка, и некая загадочность.

Возможно, он всё это выдумал, но зачем?

Наверно такое сегодня было настроение.

Конечно же, Генка расстроился, что пропали даром такие прекрасные деньки, которые теперь приходится проводить бездарно и скучно в окружении малышни.

Несмотря на невысокий рост и широкие бёдра девушка выглядела стройной, миловидной. Каждое движение и жест выдавали в ней непритворное, естественное оживление, изящество, искренность, лёгкость и природную простоту.

Леночка явно наслаждалась свободой движений, не испытывая дискомфорта от повышенного внимания к себе. Внешность сигналила о том, что она вполне сформировавшаяся девушка, а поведение выдавало девчонку в возрасте кукольных игр.

Яркое несоответствие бросалось в глаза: выразительные округлости тела, колышущаяся от каждого движения грудь, взрослый осмысленный взгляд и детская, не вполне разумная для её возраста манера себя вести.

Но именно эксцентричное поведение и привлекло к ней внимание Генки.

Жёны офицеров шептались о чём-то, старались разговорить Веру Петровну на предмет интимных подробностей появления семьи в гарнизоне, которая оказалась не дочкой, а женой майора Тюрина, а Леночка – её падчерицей.

Неожиданно. Ведь они выглядят почти ровесницами.

Женщину Леночкино поведение и повышенный интерес к своей персоне нисколько не смущали. Похоже, она привыкла к роли жены, мачехи, и отлично с ней справлялась.

– Ребёнок, пусть озорничает, пока есть такая возможность! Стать взрослой никогда не поздно. Физическое развитие опережает духовное и умственное. Я и сама не прочь оказаться на её месте.

Тем временем необычный, довольно привлекательный на мужской взгляд ребёнок вызвал крайний, весьма определённого свойства интерес в среде военнослужащих: то и дело кто-то из солдат и офицеров появлялся в спортивном зале и украдкой смотрел на не совсем обычное для военных гарнизона представление, нервно, весьма похотливо пуская слюни.

Генкина челюсть тоже отвисала от удивления. Им целиком и полностью завладели любопытство и внезапно разбуженная чувственность, которая оказалась для него сюрпризом.

Прежде юноша не замечал за собой подобного пристрастия, всегда относился к девчонкам, их внешнему виду и поведению равнодушно.

Сегодня он впал в задумчивый ступор, размышляя совсем не о неудавшейся вылазке в тундру, скорее наоборот: ему было приятно наблюдать за странной проказницей. Мысленно он даже танцевал с Леночкой, представляя в уме, как гладит её по волосам. Это не вполне привычное ощущение, но фантазию невозможно было остановить, она жила и развивалась по своим непонятным правилам.

Шаловливые руки в виртуальном режиме ласкали потешно прыгающие, заманчиво выступающие из тесного свитера выразительные отличия девочки от мальчика.

Генке стало не по себе. Его знобило от всех этих воображаемых причуд, совершенно ненужных и вообще чуждых его незрелому миропониманию.

На лбу зачарованного зрителя невольно выступили капельки пота, живот дрожал от непривычного напряжения. По  телу в свободном режиме разгуливали незнакомые доселе возбуждённые диковинными впечатлениями потоки энергии, осязаемо напрягая эмоции и некоторые группы мышц, да и сердце вело себя не совсем обычно.

Состояние юноши было слегка похоже на внезапный испуг, как бывало пару раз, когда неожиданно проваливался зимой в медвежью берлогу или в незамерзающую круглый год реку, питающуюся студёными родниковыми водами.

Конечно, Генка догадывался о причине искажённого восприятия действительности, но не мог понять, почему именно с ним такое происходит. Почему тело и мозг не желают подчиняться закалённой в охотничьих походах воле в обычном режиме, заставляя становиться кем-то другим, отличным от него же самого в привычной ситуации?

Голова медленно шла кругом, напоминая болтанку на лодке в штормовую погоду, только без тошноты. Кроме этого возникло ощущение непонятной, совсем ненужной эйфории, нелепого, совсем неуместного блаженства.

Все его желания сосредоточились в одной единственной точке, замкнувшейся на странно, но весьма соблазнительно выглядящей девчонке, поступающей довольно непристойно.

Именно такое неожиданное, не по возрасту поведение, наверно и приковывало внимание, заставляя  подглядывать, краснея при этом, но одновременно млеть от непривычной сладости.

Уж не подхватил ли он какое-либо экзотическое северное лихо, изменяющее рассудок?

Нарезвившись вволю, девочка направилась в сторону Генки, возможно потому, что он был самый старший из детей офицеров.

Юноша напрягся, моля мироздание о том, чтобы Лена передумала с ним знакомиться. С какой стати он ей понадобился! Девчонки назойливы и болтливы. Привяжется – не отстанет.

Одно дело – наблюдать за странным поведением со стороны, совсем другое, делать вид, что тебе с ней интересно. У него другие пристрастия. Дружба, тем более с девчонками, не входит в его планы. Начинается сезон охоты, самое любимое время, когда каждый день наполнен впечатлениями и смыслом.

Кто хоть раз испытал настоящее опьянение, головокружительный экстаз от соперничества охотника и дичи, требующее напряжения всех сил, эмоционального и физического подъёма, тот моментально попадает в зависимость от этого блаженного состояния.

Охота, говорят, пуще неволи. Не так важно добыть дичь, как испытывать чувство азарта, переполняющее изнутри избытком энергии, словно получаешь долгожданный, очень желанный приз, ощущение возбуждения и восторга от которого может храниться в сознании довольно долго, иногда до следующей охоты.

Однако сейчас ему было не до предвкушения сладостных перспектив от охотничьей одержимости. Лена скорым подпрыгивающим шагом направилась именно к нему.

– Принесла нелёгкая, – с раздражением подумал юноша, – нет, только не это, о чём с этой пигалицей разговаривать?

Куда интереснее наблюдать за девчонкой со стороны, сладко грезить, имея дело не с человеком, а с соблазнительной чувственной иллюзией, представляя пылкую страсть в воображении, чем иметь дело с реальной девицей, от которой неизвестно чего можно ожидать.

– Я знаю – ты Гена. Меня Лена зовут. Почему сидишь, считаешь себя слишком взрослым для подобных развлечений? А я люблю побеситься. Никак не могу привыкнуть, что стала девушкой. У меня какое-то раздвоение. Видел мою мачеху? Я её Верочка зову. Мы подружки. Представляешь, какая нелепая ситуация? Моя подружка, она же мачеха. Ей двадцать один год, мне пятнадцать. Раз она моя подружка, значит, и я тоже выросла… согласен? Но я этого почему-то не чувствую. Разве что иногда. С ума сойти! Я над папашей своим чумею. Додуматься нужно, чтобы жену удочерить. Или на дочке жениться. Просто хохма. Да ну его! А если в следующий раз ему захочется жену из детского садика взять? Между прочим, он Верочку дома, как и меня, дочкой называет. Бред какой-то. Мамаша моя, настоящая, которая родила, певичка. Родила и бросила. Сначала временно, как бы из-за гастролей, потом договорилась с папаней, чтобы развод оформил. Расписку ему написала, что отказывается от меня, словно я вещь какая. Читала эту диковинную бумагу. Я своих детей никогда не брошу. А ты?

– Что, я! Дети, есть дети. Зачем рожать, если они не нужны?

– И я о том же. Ладно, я на неё не обижаюсь. Шоу-бизнес, они там все шизанутые. Можно, когда кино крутить будут, с тобой сяду? А ты… целоваться умеешь, по-настоящему?

Леночка подошла ближе, вдруг высоко задрала подол, показав рану на ноге, – смотри какая царапина глубокая. Приземлилась неудачно. Больно… очень. Подуй, а, Ген.

– Заняться мне больше нечем! Сама дуй. Ты бы ещё трусы сняла. Если других вопросов нет, я пойду.

– Эй, ты чего… я же тут никого не знаю! Подумаешь, недотрога. Я бы тебе запросто подула. Ты давно школу закончил? Поняла, да ты ещё мальчишка совсем… не влюблялся ни разу. Маменькин сыночек что ли? Наповал убил, я буквально мру над тобой. Верка вон, ровесница твоя, уже мачеха… и жена. А ты ни разу не целовался? Умора… держите меня десять человек. Сейчас взорвусь как триста тонн тротила. Придётся над тобой шефство взять, мальчик. Сегодня же научу целоваться.

– Сама научись сначала, да сопли подотри. Тоже мне, учительша нашлась. Подрасти для начала.

– А ты проверь, учительша или нет! Обзываться любой может. Докажи, что не маменькин сыночек, что не ребёночек.

– И докажу. Только не тебе. Мала больно про поцелуи рассуждать. Кто из нас дитё, ещё посмотреть нужно. На брусьях крутилась, голую задницу всем показывала,  передо мной подол задираешь. Очень взрослое поведение.

– Ах, вот в чём дело, не тебе одному показала, все видели, да! Хочешь, чтобы трусы сняла… а в обморок не упадёшь! Это что – ревность… скажи честно, я тебе по-настоящему понравилась… правда, я ведь прехорошенькая? Ладно, не красней. Можешь не отвечать, без тебя знаю. Я твоей маме ничего не скажу. Ты же настоящий мужчина. Наверняка ревнуешь.

– Было бы кого ревновать. И с язычком аккуратнее, прищемить могу ненароком.

– Будет  тебе, Генка, воевать со мной. Так и скажи – понравилась, мол… я пойму. Хочешь, я твоей девушкой буду, на полном серьёзе… и больше ничьей? Мамой клянусь! Нет, мачехой. Тьфу, короче, папой. Я женщина верная… веришь?

– Ха-ха, не смеши. Женщина она… надо же такое придумать!

– Ну, неверно выразилась, что с того! Конечно же, девушка. Но… всё равно женщина, не мужчина же я. Ты мне так и не ответил.

– Не нужна ты мне… ни девушкой, ни женщиной. Никто мне не нужен. Я сам по себе. А целоваться и без тебя научусь. Когда сам захочу.

– Ну и глупый. Хотела как лучше. Ты, например, мне понравился… я и не скрываю. Десять раз предлагать не буду… у меня тоже гордость есть. Подумаешь, свободу боится потерять. Потом локти кусать будешь. А я всё равно с тобой рядом сяду.

– Сиди, кто тебе не даёт, места не куплены. Только не приставай.

– Даже не обнимешь? Умора. Девчонок боится. Разговаривать хоть с тобой можно?

– О чём! Сюси-пуси… любовь-морковь… больно надо!

– Почему бы нет! С огромным удовольствием влюбилась бы… в тебя, например.

Лена игриво сложила губки слоником, демонстративно погладила себя по наливающейся груди, агрессивно выставив озорные холмики вперёд, – ужас, как хочется встретить настоящего мужчину, не такого как ты хлюпика… который готов в огонь и в воду. Тебя никто не просит сразу влюбляться. Чего отказываться-то? Мы, девчонки, существа совсем с другой планеты. С нами, знаешь, как интересно!

– Достала ты меня – это понятно! Интересно – не интересно… отвали! Какое тебе дело, о чём я думаю, чего хочу? Проваливай. Устал я от тебя.

– Грубиян неотёсанный… разве можно так с девушкой! Вот сейчас я проверю, какой ты мужчина. Геночка, милый, как я хочу от тебя маленькую дочку. Я так тебя люблю!

– Книжек начиталась, дурища, вздор несёшь … чего ты в той любви понимаешь!  Я, например, на охоту хочу. Это абсолютно нормальное мужское желание, а рассуждать о поцелуях и детях в твои пятнадцать лет смешно… и нелепо. Знаешь, чего я на самом деле хочу, чтобы ты навсегда от меня отстала.

– Лучше пообещай, что возьмёшь с собой на охоту. Устанешь, замёрзнешь… а я отогрею, поесть приготовлю. Я умею. Сам целоваться полезешь… как миленький. Хочешь сказать, я тебе совсем-совсем не нравлюсь?

– Нравишься, не нравишься… не имеет значения. Не до любви мне сейчас.

– Глупость несусветная. Чем же ты таким важным занят, бедолага? Лучше признайся, что ни разу не пробовал влюбляться. А это так здорово!

– Чего здорово?

– Понятное дело – влюбляться. Я ведь тебе понравилась, так! Глаза у меня красивые? Красивые. Брови тоже. Про причёску уже не говорю. Сама от неё балдею. Мачеха постаралась. А ноги… глянь какие гладенькие. О титечках промолчу… об этом тебе рано думать, не дорос.

– Я вообще ничего видеть не хочу. Больно надо.

– Ой, да ладно, а то я не заметила, как ты меня взглядом облизывал! А губы у меня, между прочим, вообще чудо: чувственные, яркие, пухлые. Если тебе пирожное понравилось, что ты с ним делаешь? Съедаешь без остатка. Но сначала лизнёшь… чтобы вкус распробовать. Можешь поверить, мои губы гораздо вкуснее пирожного. Усёк!

– С какого перепуга я тебя лизать буду!

– Опять, двадцать пять… не попробуешь, так никогда и не узнаешь, зачем люди целуются. Поверь, это очень вкусно. Мне Верочка столько всего про поцелуи рассказывала… уж она-то толк в этом знает.

– А если я, к примеру, не люблю пирожное… и вообще кроме охоты ничего не люблю.

– Представь, что у меня во рту шоколад… клубника, черешня… чего-то ты всё равно любишь.

– Пошли лучше кино смотреть, балаболка. Шоколадку я тебе так и быть куплю… чтобы отстала.

– Одно другому не мешает. Можно и кино смотреть, и шоколад есть… и целоваться.

– Можно. Не сейчас… когда подрастёшь.

– С тобой, Геночка, кашу не сваришь. Чувствую, намучаюсь я с таким непонятливым парнем.

– Я не твой парень и никогда им не буду! Не морочь мне голову.

– Поцелуешь один разочек – сам всё поймёшь. Не хочешь – не надо, уговаривать не собираюсь. Можно подумать, кроме тебя мальчишек нет. Только свистни.

Лишь только в зале выключили свет, а сел Генка на самый задний ряд, девочка прислонила к Генкиному плечу голову, цепко обхватив его руку, а пальчиком нежно провела по раскрытой ладони.

У парня всё изнутри судорожно сжалось, заперев заодно дыхание.

Минут через десять их губы слились в первом робком поцелуе, в почти невесомом прикосновении, что произошло совсем неожиданно, словно притянуло друг к другу гигантским магнитом.

Похоже, Леночка наверняка знала, где у мальчишек находится кнопка старта.

Дальнейшее происходило в полной темноте.

Генка боялся открыть глаза, опасаясь, что галлюцинация исчезнет, забрав с собой новые яркие ощущения, равные которым прежде не приходилось испытывать.

Губы девушки оказались не просто сладкими, невыносимо, просто нереально вкусными. Куда там мороженому и шоколаду. От них невозможно было оторваться.

Душистый запах волос, фруктовый аромат её возбуждённого дыхания, звук обоюдного биения сердец, тугая упругость груди, прелесть трогательных прикосновений, от которых щемит в груди, закипает кровь, превращая в восторг целиком всё тело.

Это и многое другое, чего невозможно описать словами, вскружило голову, вызвало опьянение, сходное с потерей рассудка.

Изредка, на несколько мгновений, к Генке возвращалось сознание, способность рассуждать. Тогда он клял себя за тупость и небывалое упрямство, которые могли лишить этого блаженства.

Как он был благодарен девочке за настойчивость и смелость, выразить словами невозможно.

Лена поразила Генку в самое сердце, сделав поистине невозможное: вызвала к жизни дремавшее до поры состояние влюблённости.

Ребята настолько забылись, что выдали себя нечаянными чмокающими звуками с головой. На них уже оборачивались. Однако прекратить упоительное действо было невозможно. Юные испытатели впивались в воспалённые поцелуями губы, пили изо рта друг у друга сладкий нектар, проникая всё глубже в суть происходящего.

Для Леночки поцелуи тоже были неизведанным блаженством. Генка понял это почти сразу по её неумелым движениям, столь же неловким, как и у него. Это не просто обрадовало, окрылило.

У девушки была неплохая учительница, мачеха-подружка, которая запросто рассказывала обо всём, чему научилась сама, разогревая преждевременно чувственность падчерицы до температуры кипения. Оттого и невиданная смелость, заставившая столь агрессивно добиваться Генкиной взаимности.

Почему Леночка выбрала для первого чувственного опыта именно Генку, она и сама не сумела бы объяснить. Видимо то, какими глазами он смотрел, пока девушка резвилась с малышнёй, лукаво возбуждая его чувственность, интуитивно подсказало, что парень созрел для отношений, о которых впечатлительная натура, подогреваемая рассказами мачехи, давно мечтала.

Безупречная репутация Генкиных родителей, его скромное поведение, мнение о нём мальчишек и девчонок из гарнизона – всё указывало на надёжность и порядочность, большего ей не требовалось. В столь нежном возрасте никто не думает о последствиях, не способен загадывать наперёд.

Леночку манила неизведанная тайна любви, обещающая, если не клад, то весьма приятный набор сюрпризов. Во всяком случае, Верочка Петровна каждый раз забавно закатывала глазки, светлела лицом, во взгляде у неё появлялась непостижимо привлекательная чертовщинка с озорной искоркой, а лицо её озаряла блаженная улыбка, когда рассказывала юной падчерице о том, что, – влюблённый до беспамятства мужчина – это… это нечто невообразимое. Это ослепительный фейерверк эмоций, сполохи неземного наслаждения… некое мистическое блаженство. Словами выразить эти волшебные состояния невозможно. Необходимо пробовать.

Мачеха каждый раз увлекалась, порывалась продолжить рассказ с анатомическими и чувственными подробностями, доводя себя почти до невменяемого состояния, до пиковой вершины сладострастия. В финале томно произносила, – когда мужчина окончательно разожжёт своё и любимой женщины воображение, когда  разбудит мощный вулкан ненасытной чувственности, непреодолимый соблазн проникнуть в самую сокровенную женскую тайну, которая готова раскрыться немедленно… сама раскрыться, – на этом месте она начинала трепетать, судорожно сжимая колени. Тебе это знать, деточка, пока рано. Потерпи маленько, придет время – сама всё узнаешь.

На этом месте мачеха принималась громко стонать и замолкала. На её лбу выступала прозрачными капельками испарина, лицо и грудь покрывались малиновой спелостью с вкраплением белых пятен, руки начинали мелко дрожать, дыхание сбивалось, – Леночка, подруженька, будь добра – сходи, погуляй. Это недолго. Что-то мне нездоровится. Сейчас приму таблеточку, полежу немного, мне станет легче.

Леночка тихонечко подбиралась к закрытой двери, прислушивалась. Казалось, там ничего не происходит. Немного погодя мачеха выходила из комнаты умиротворённая, добрая, с неизменной лукавой улыбкой, направлялась в ванную, где долго плескалась в горячей ароматной воде.

Девушка догадывалась, чем занимается мачеха, саму сколько раз накрывало после её иносказательных интимных откровений, после чего приходилось успокаиваться при помощи пальчиков, но точно не знала, а неизвестность выводила её из себя.

Леночка сколько раз хитрыми вопросами пыталась выведать детали интимных встреч. Мачеха быстро заводилась, начинала с бесхитростным энтузиазмом описывать сладкие переживания, выплёскивая наружу закипающие моментально эмоции возбуждения.

Верочка Петровна увлечённо перечисляла порядок соблазнительных манипуляций, опьяняющее действие предварительных ласк, слова и фразы, которые особенно сильно заводят. Юная папина супруга детально описывала пряные запахи похоти и желания, секретные интимные впечатления от некоторых видов прикосновений, расположение особенных возбуждающих точек на теле, выдавая порой весьма откровенные интимные тайны, свои и отца. Увлекаясь сверх меры, доводя себя до состояния экстаза, азартно описывала как именно и где папочка ласкает, гладит, несколько раз доводила повествование вплотную до посещения пещеры грёз… и замолкала, шумно дыша, вновь оглядываясь по сторонам. Видимо вспоминала, что беседует с несовершеннолетней падчерицей.

Конечно, всего того, о чём поведала старшая подружка, испытать им с Генкой не приходило в голову, но даже малой толики волшебных ощущений хватило, чтобы надолго с головой погрузиться в нирвану.

Мачеха не обманула. Впечатления от поцелуев с секретом, когда влюблённые общаются языками, путешествуя чувствительными пальцами по всему телу, были поистине сказочными.

Жаль, что невозможно испробовать сразу всё.

Впрочем, Леночка не была уверена, что действительно хочет по-настоящему взрослого продолжения. Она ещё не насытилась теми впечатлениями, которые удалось испытать от вполне целомудренной, но удивительно чувственной близости с Геной.

Девушка вспоминала, о чём рассказывала Верочка, сверяясь с инструкциями из её слишком откровенных рассказов, стараясь ничего не упустить и всё самой проверить.

Как истинный гурман смаковала она интимные вкусы, запахи, звуки. Малейшие нюансы чувственных переживаний, ассоциации, желания, мысли – всё казалось восхитительным, волшебным.

Леночка старалась запомнить весь букет ощущений, даже послевкусие, возникающее вследствие каждой новой ласки. Острота восприятия зашкаливала. Всей гамме чувств невозможно было даже названия придумать.

В тот, самый первый раз, когда фильм закончился, и в зале включили свет, все зрители с немалым любопытством уставились на них.

Генка чувствовал себя так, словно девчонки застали его в туалете голым со спущенными штанами. Он был готов провалиться сквозь землю от стыда. Леночка же повела себя как зрелая женщина, знающая себе цену. Презрительно окинув взором непрошеных зрителей, девушка гордо подняла голову, выпрямила спину, взяла Гену под ручку и сказала, – чего застыл, пошли, фильм кончился, – и демонстративно чмокнула его в щёку.

Народ повалил на выход. На улице было свежо, всё ещё валил снег, пушистый, сверкающий в лучах искусственного света серебристыми искрами.

Автобус был заранее погрет. Ехали молча. Лишь Вера Петровна изредка бросала на падчерицу загадочные взгляды.

У Генки тряслись поджилки, лицо горело жарким пламенем, в голове медленно проворачивались сухие опилки, вызывая неприятный зуд.

Невыносимо хотелось пить. Ещё больше – незаметно исчезнуть. Ведь завтра каждый пень в гарнизоне будет считать своим долгом, крикнуть тили-тили тесто или что-то обидное вроде того.

Смотреть в глаза Леночке он отчего-то тоже стеснялся, словно то, что он сделал, было надругательством, безнравственным преступлением, подлостью.

Зато у девушки было совсем другое настроение и иное представление о первом в жизни настоящем романтическом свидании.

У неё словно крылья отрасли. Они ещё не успели опериться, но уже зудели, чесались, ожидая волшебной минуты, когда можно будет расправить их, взмахнуть и взлететь так высоко, насколько хватит умения и сил.

– Ты мне так и не ответил, хочешь, чтобы я стала твоей девушкой?

– Извини, Лена… давай отложим этот разговор. Слишком неожиданно, слишком много вопросов и впечатлений. Я почти взрослый, ты ещё ребёнок. Кажется, я совершил большую глупость. Мне надо серьёзно подумать.

– Чего ты сказал, подумать! Генка, ты что – недоумок, мы же с тобой целовались… как настоящие  влюблённые… как взрослые. И после этого… ты всё равно не знаешь, хочешь быть со мной или нет, любишь или нет!

– Люблю… наверно, – Генка оторопел от сорвавшегося вдруг слова, которое представлялось постыдным, – но это так неожиданно, так некстати. Ты ещё маленькая… очень маленькая. Это неправильно.

– Целоваться, значит, не маленькая, а любимой быть рано? Посмотрите на этого субчика. Я… я не знаю, что сейчас готова с тобой сделать! Ну и целуйся сам с собой, не больно и нужно! Тоже мне, герой-любовник. Целоваться правильно не умеешь, только обслюнявил. Не подходи ко мне больше. Никогда… слышишь!

Леночка расплакалась. Генка в растерянности, не зная, что предпринять, принялся слизывать с её щёк слёзы, смешно целовать в нос, в глаза, нежно гладить по голове.

– Ненормальный. Ты же совершеннолетний, почти мужчина, можешь сам решения принимать. Всё ещё боишься, переживаешь, что скажет маменька… вдруг ругать будет, по попке отшлёпает, ата-та, зачем только я, глупая девчонка, в тебя влюбилась! Знала бы, что ты такой… что мне теперь делать!

– Мы же просто целовались. Что в этом такого?

– То, что я для тебя ничего не значу… так получается? А если у меня ни с кем никогда такого не было, тогда как… я же не просто так – по любви!

– Ладно. Хочешь быть моей девушкой, будь. В принципе я согласен.

– Посмотрите на него… одолжение делает. А завтра передумаешь, в другую девочку влюбишься и до свидания!

– Нет. Я не такой, наверно на самом деле люблю. Ну, не то, чтобы по-настоящему… что ты, на самом деле, как маленькая, откуда мне знать, люблю, не люблю! Как смогу, так и буду.

Леночка прижалась к Генке, заплакав ещё громче.

– Мой… мой Геночка, как же я тебя люблю, миленький, хорошенький! Если я теперь твоя девушка, значит, сейчас идём ко мне, чаем напою. Должна же я за любимым ухаживать.

– Там же эта, Вера Петровна, мачеха. Что она подумает?

– Я же не лезу в их жизнь, пусть и они не вмешиваются… в мою. У них любовь… и у нас тоже любовь. Посмотрел бы, что они в постели вытворяют.

– Ты что, подглядывала?

– Совсем немножко. Должна же я знать, чем они там занимаются.

– Узнала… ну и как – не стыдно?

– Немножко. Они голые такие смешные. Нам с тобой такого срама не нужно.

– Ленка, какая же ты ещё маленькая, совсем глупышка.

– Кто бы говорил. Целоваться боялся, словно я кусаюсь. Кто тебя всему научил?

– Ты, конечно, ты, кто же ещё! Моя девушка самая-самая храбрая на свете. Стою сейчас и думаю, а если бы я тебя не встретил… и что тогда – вся жизнь насмарку?

Странная жизнь

мечту и жизнь заплел он в мои волосы

на губы наложил любви нектар

на теле языком оставил полосы

в вино подлил волшебных сладких чар.

он обнимал меня руками сильными

под ним я изгибалась как лоза

я таяла и каплями обильными

умыла его губы и глаза.

Валерия Грановская (Абрикосовый рай)

В городском парке в последнее время появилось нечто вроде вернисажа. В тенистых аллеях собирались художники, скульпторы – умельцы декоративно-прикладных форм творчества и прочие мастера, которые таким образом пытались показать свои произведения и как-то прокормиться.

Я приходил сюда довольно часто. Меня манило яркое художественное разноцветье, разнообразие геометрических форм, обстановка творческого вдохновения незнакомых людей, возможность пообщаться, обсудить ту или иную тему.

Всякого рода выставки давно ушли в прошлое, превратились в развлечение для богатых, а здесь можно было совершенно бесплатно побывать в логове творческого вдохновения недооцененных, но талантливых мастеров.

Юльку, подругу детства, я узнал сразу, хотя это было совсем непросто. Я ведь помнил её как танцующую девочку: лёгкую, невесомую, пластичную, яркую и солнечную.

Мы жили в одном подъезде, вместе ходили в школу, играли в дочки-матери, тысячи раз наблюдали грозу из окон подъезда между четвёртым и пятым этажами.

Однажды даже были свидетелями изумительного, но страшного полёта шаровой молнии, которая кружила вблизи подъезда блестящим ртутным шариком, потом заглянула почти в самое окно, зашипела и исчезла.

Юлька страстно любила танцевать.

Просто так.

Мама шила ей прозрачные танцевальные платьица из остатков штор, которые готовила на продажу: струящиеся, журчащие, напоминающие струи дождя или обволакивающие серебристые туманы.

Все прочили девочке большое будущее на сцене, но сама она не загадывала – просто танцевала, очень часто прямо на улице.

Я только и слышал тогда, от родителей, друзей, знакомых – не упусти, вы созданы друг для друга.

Юлька всегда и всё решала сама, она была натурой необычайно творческой. Вдохновляющие идеи и их реализации толпились в её внутреннем мире, не давая ни минуты покоя.

Не могу сказать, что любил Юльку, тогда я не умел распознавать и понимать свои незрелые чувства. Мы просто жили вместе, превратившись со временем в единое целое.

Я относился к Юльке как к сестре. Мы были пятнадцатилетними подростками, хотя и весьма любопытными.

Тело и пластика подруги день ото дня становились всё привлекательнее, а танцы – более откровенными, замысловатыми, изящными, подчёркивающими чарующую женственность.

В то время мы часто закрывались у неё или у меня дома: учились целоваться, танцевали, обнявшись, беседовали о счастливом будущем. Точнее, Юлька рассказывала о своих девичьих иллюзиях, а я пытался в них удобно встроиться.

Она мечтала о волшебной любви, о путешествиях на больших океанских лайнерах, о необитаемых островах, романтических приключениях и многом другом, до чего мне тогда в принципе не было никакого дела.

Вот поцеловаться, потискаться, я точно был не прочь. И подурачиться – тоже.

Сейчас передо мной стояла Юлька с землистым лицом в застиранном мятом платье с папироской в углу рта и улыбалась щербатым ртом.

Выцветшие космы, собранные в подобие хвостиков, перевязанные грязным бинтом, образовывали причёску “сенокос на лыжах” или что-то вроде того. Безобразные синие прожилки на ноздреватой коже, трясущиеся руки, и хищный взгляд.

– Чё уставился, Антоха, соскучился… не нравлюсь, да… ну и вали отсюда!

Юлька смачно сплюнула себе под ноги, глубоко затянулась и картинно воткнула руки в боки.

– Или покупай, или проваливай. Некогда мне с тобой лясы точить. Похмелиться надо. Или это… за показ денег не берут, конечно, но, ты-то в доску свой. Дай пару сотен, тогда побазарим. А чё… детство вспомним золотое. А то ведь я и станцевать могу… ха-ха, да шучу я, шуткую. Согнуться толком не могу, какие уж тут танцы! Ну-у-у, так дашь на пузырь-то или как?

Мне было двадцать семь лет, значит ей столько же. Но передо мной стояла пожилая особа, прожившая как минимум вдвое больше: артритные колени, глубокие борозды морщин, отвисшие мочки ушей, расплющенные кисти рук.

На пластиковом ящичке перед ней стоял набор танцующих хрустальных кукол, тех самых, с которых всё и началось.

Его звали Геннадий Романович, видный мужчина из соседнего дома. У него была какая-то редкая слесарная профессия, предполагающая навыки во всех областях техники, технологии и творчества.

Тогда ему было чуть больше тридцати. Счастливый родитель двух маленьких ангелочков, муж миниатюрной красавицы, о которой он рассказывал с придыханием.

Геннадий приходил со своим стулом в тот тенистый уголок, где обычно на публику танцевала счастливая, оттого, что столько зрителей, Юлька, и внимательно наблюдал.

Однажды он принёс разноцветную хрустальную фигурку танцующей девочки и подарил Юльке. Видели бы вы, как она визжала от радости.

Потом была ещё фигурка, ещё и ещё. Все разные, но изумительно похожие лицом и фигурой на неё.

Позже Юлька замкнулась на время, избегала общения.

Я был её единственным другом, поэтому мне она открылась. Это была любовь: самая первая, самая романтичная, до жути драматическая и сказочная одновременно.

Юлька сбегала с уроков, чтобы встретиться с ним, с Геннадием Романовичем, который, похоже, увлёкся девчонкой не на шутку.

Для Юльки эта любовь, именно так она воспринимала предельно откровенные свидания с взрослым мужчиной, была невероятным, интригующим приключением, пропуском в мир неуправляемых, удивительно вкусных интимных эмоций, преждевременным, но таким сладким знакомством с запретной тайной взрослых чувств.

Она горела сполохами наивно бесхитростных, предельно искренних переживаний, глубинный смысл которых в столь юном возрасте невозможно постичь. Девочка готова была ради встреч с ним, ради жарких объятий и трепетных поцелуев, на любой подвиг.

А он… для взрослого мужчины девочка с её безграничной любовью со временем превратилась в серьёзную проблему.

Геннадий Романович не прочь был и дальше черпать сладкий нектар из щедрых на восхитительные ощущения недр непорочной девственности. Да, он боялся переступить черту, слишком Юлька была юна, к тому же несмотря на полную самоотдачу целомудренна душой. И всё же соблазнился, откупорил сосуд непорочной невинности, но топлива для страсти в его развратном теле, и желания что-то в жизни менять, оставалось всё меньше.

Надо было что-то делать, тем более жена несколько раз ловила его на горячем. Не напрямую. Она тонко подмечала ложь в его примитивных отговорках, принюхивалась к посторонним интимным запахам, находила приметы близких отношений с другой женщиной.

В один из дней любовник испарился вместе с семьёй, не оставив Юльке координат, но передав через случайного юношу очередную статуэтку и страстное любовное послание, в котором не только ставил крест на их отношениях, но и давал призрачную надежду.

Слабый оказался человечишко – ничтожный, жалкий.

Ранимая творческая натура девочки не выдержала эмоциональной перегрузки и треснула.

Юлька перестала общаться со мной, со сверстниками, с родителями, замкнулась в себе, а позже и вовсе исчезла из поля зрения.

Мне в ту пору было чуть больше шестнадцати лет.

Жизнь шла своим чередом. События наслаивались одно на другое. Я взрослел, время от времени влюблялся, приобрёл приличную специальность, совершенствовал профессиональное мастерство.

Конечно, я довольно часто вспоминал Юльку, с которой меня связывало очень многое.

Её сумасшедшие танцы и интригующую интимную близость забыть было попросту невозможно. Да и не только в танцах дело. Любил я её, точно любил. Но она не оставила даже шанса на взаимность.

И вот Юлька, та самая, передо мной. Представить эту опустившуюся женщину танцующей и желанной попросту невозможно.

– Чё, жаба задавила, денег жалко! А у меня душа горит. Душа, понимаешь. Геночку вчера схоронили. Сорок три года прожил… с нелюбимой женой. А я… я искала его все эти годы, искала, ждала. И любила. Вот ты, ты знаешь, что такое любовь! Откуда тебе знать. Купи этих… танцулек… Антоха. Только ты знаешь, что они для меня значат. Только ты. Может,  вспомнишь когда. Хотя, чё обо мне, дуре непутёвой, помнить. Тыщща деревянных и всё это богатство твоё. Не жмись, дружище. Вот эту, самую первую, помнишь? Какая я была… боже мой, какая! Геночка, миленький, ну почему, почему так-то! Ведь он меня всю жизнь любил, только меня. А я его. Странная жизнь, странная, непонятная, жестокая.

.