Читать книгу: «Искривление пространства»

Прекрасный вечер, который приснился

Спрячемся вместе под старым пледом,

Снимем всё лишнее, напускное,

Жалко, что ты не родился летом,

А я весною

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Её, эту хрупкую пятидесятилетнюю женщину, звали Аделаида.

Антон не называл её никак, просто жмурился и улыбался при встрече, испытывая ощущение эмоционального равновесия и эстетической гармонии от созерцания её грациозного движения, хотя повода для таких переживаний она, как бы, не давала.

Аделаида жила одна, несколько лет назад развелась с мужем, ярым поклонником красивых и доступных женщин, любителем по-детски наивно пробовать на вкус всё, привлекающее визуальное, слуховое или обонятельное внимание.

Несмотря на серьёзное разочарование в интимных отношениях, женщина была жизнерадостна, добродушна и общительна. Сослуживцы старательно пытались подбить к ней клинья, но тщетно, хотя маленькие знаки внимания она оказывала многим, в том числе и Антону.

В его телефоне она значилась как Лада Коршун. Иногда Антону случалось подвозить её до цеха, где оба трудились. Женщина ехала из дома неудобным, нерегулярно следующим по маршруту транспортом, поэтому часто опаздывала. Тогда коллега звонила Антону, он ждал.

Работала Лада на складе расходных материалов и инструментов, куда мужчина по работе заглядывал очень редко. Его служба не нуждалась, ни в материалах, ни в инструментах.

Летом Антон срезал в своём садике под окном букет цветов для неё. От жены этот факт не скрывал, считал, что дарить женщине цветы, это обыкновенное уважение к коллеге по работе.

Фактически так и было: они почти не общались, и уж точно ничего не обсуждали, разве что случалось решать производственные вопросы. Лада, приняв очередной букетик, вежливо целовала Антона в щёку, отчего у него мгновенно поднималось настроение.

Мимолётные прикосновения будили давно забытые романтические чувства, которые Антон любил смаковать в одиночестве, в тиши отдельного от остальных рабочих мест кабинета.

Он сам не понимал, почему эта милая, но совсем некрасивая женщина, пробуждает в нём тёплые волны неосознанных, но приятных эмоций.

Антон был счастливо женат, супругу свою любил, несмотря на множество прожитых вместе лет, и ничего в своей жизни менять не собирался.

Вот только… порой откуда-то выплывала непрошеная мысль, что неплохо было бы попробовать на вкус губы Аделаиды, слегка припухлые, как у юной девицы, очень необычной формы.

Антон некоторое время прогонял по кругу это странное желание и с улыбкой с ним прощался. Он не был склонен к интимным шалостям. Не в его правилах крутить романы на стороне, тем более служебные.

Разве что в виртуальной реальности, в которой он с удовольствием отдыхал от семейных и профессиональных проблем.

И всё же… и всё же эта мысль появлялась вновь и вновь, иногда застревала надолго. Не сказать, что она его беспокоила, напротив, было приятно представлять прогулки с Аделаидой под ручку, интимные диалоги. Про поцелуи он тоже думал иногда, но представить вживую не мог.

Странно, конечно, когда удачно женатый мужчина задумывается о неприличных действиях, тем более переживает по поводу того, что их невозможно осуществить.

Впрочем, мало ли о чём он мечтал. Творческая натура Антона была склонна к созданию альтернативных сценариев и сюжетов событий, которых никогда не было, но которые можно проигрывать и проживать, чтобы определить для себя, насколько это могло бы быть интересно.

Как правило, Антон ловко убеждал себя в том, что иллюзии равноценны реальности, если к ним относиться достаточно серьёзно. Он и профессиональные проблемы пропускал через жернова голографического восприятия.

Любое новое дело мужчина начинал с составления списка вариантов, которые, закрыв глаза, превращал в цветной объёмный видеоряд.

Ему нравилось грезить наяву.

Свидания с Ладой он представлял себе многократно. Видел, как они долго играют в гляделки, крепко держась за руки, а потом идут куда-то далеко в размытую даль.

Странно. Очень странно. Если бы отношениям было суждено развиваться, они должны были не удаляться, а идти навстречу.

У женщины был удивительный разрез глаз и тёмно-серые зрачки с жёлтыми искрами.

Со стороны взгляд казался нарисованным, кукольным, завораживал странным образом, проникал глубоко под черепную коробку. Удивительное ощущение, тем более учитывая возраст, в котором у большинства женщин глаза обесцвечиваются.

У Лады, извините за тавтологию, была ладно скроенная фигурка и весьма энергичная походка. Со спины её легко можно было принять за девочку, тем более что одевалась женщина элегантно и туфельки носила на высоком каблучке.

Сложно себе представить, что следуя за ней легко можно было заглядеться на её упругий рельефный зад. И это у пятидесятилетней старушки.

Общее впечатление портил разве что орлиный нос, весьма соответствующий фамилии Коршун, глубокие морщинки в уголках рта и дряблая шея. Однако очаровательная улыбка, энергичная мимика и общая живость легко сглаживали эти незначительные недостатки.

Нельзя сказать, что Антон увлёкся Ладой, она просто была ему симпатична и только.

Однажды, поздравляя коллегу с очередным юбилеем, они стояли рядом. Круг был тесный. Лада невольно прижалась к Антону. По его телу пробежал странный разряд, заставившей обхватить её за плечо.

Женщина метнула внимательный взгляд и положила на его грудь голову. Всего на несколько секунд.

Этого оказалось достаточно, чтобы у Антона заперло дыхание и задрожали руки.

Лада явно почувствовала неожиданную реакцию, поскольку сжала его ладонь и глубоко вдохнула.

Собственно ничего не произошло, но появился повод для нового видеоряда.

В этот день Антон представил, как они страстно целуются. Было весьма приятно.

Позднее мужчина часто повторял это интересное кино, каждый раз дополняя его новыми подробностями.

В реальной части отношений ничего не изменилось: те же улыбки, приветствия, изредка букет свежих цветов и почти невесомый поцелуй в щёку.

Неизвестно, что чувствовала Лада, когда прикасалась к нему губами, Антон млел.

При возможности мужчина старался незаметно приблизиться к коллеге, чтобы вдохнуть её запах, который будоражил воображение. Вместе с запахом духов Антон улавливал едва различимый аромат её тела.

Теперь в мечтах и грёзах появился некий ритуал обнюхивания, от которого у Антона мурашки начинали бегать по всему телу.

Антон много раз задавал себе вопрос, смог бы изменить с Ладой жене, или не смог. Ответ всегда был однозначный – нет. Но это не мешало ему грезить.

Тем временем у предприятия обозначилась юбилейная дата – тридцать лет. Руководство не могло упустить шанс лишний раз разрекламировать своё детище. Корпоратив был организован с размахом. Явка обязательна.

Антон пытался отбиться, он давно не любил шумных сборищ. Пришлось подчиниться.

Лада в этот вечер была необыкновенно оживлённой, нарядной как никогда прежде.

Антон отчего-то постеснялся сесть за стол с ней рядом, о чём потом сильно жалел. Пригласить коллегу за свой стол тоже было неудобно.

Они встретились лишь в конце вечера, когда Лада предложила в качестве экономии вызвать одно такси на двоих.

Антон сел спереди, она сзади.

У своего подъезда Лада сунула в его ладонь половину стоимости заказа, – кофе хочешь?

Кофе Антон не любил, от денег решительно отказался, но согласился зайти, посмотреть, как она живёт.

Квартира Лады выглядела скромно, но великолепно. Было светло и уютно.

Обстановка свидетельствовала о том, что места для второго обитателя в ней нет.

– Зачем она меня пригласила, – терзался Антон, – как себя вести! Одно дело иллюзии, совсем иное – реальное свидание наедине.

Тем временем Лада переоделась в лёгкую домашнюю одежду, очень короткую, которая выдавала часть женских интимных тайн и едва прикрывала белоснежные трусики.

Антон ясно видел, что женщина избавилась от бюстгальтера. Малюсенькие яблоки грудей упруго прыгали, как им заблагорассудится, голые коленки притягивали взор, который невольно скользил вверх, туда, где ноги пропадали в таинственной глубине.

– Пора извиниться, – разволновался он, – сказать спасибо, и ретироваться. Чёрт знает, до чего созерцание в режиме реальности может завести. Чёрт-чёрт, зачем я согласился!

Дальнейшее произошло просто, буднично. Сначала на столе, затем на односпальной кровати.

Лада вела себя немного нервно, слишком сноровисто, почти без предисловий приняла участие в интимном спарринге, бурно реагировала множественными оргазмами на вторжение, которому активно способствовала.

Такая вулканическая интимная деятельность партнёрши удивила, раззадорила и одновременно раздражала Антона. Он давно отвык от быстрого темпа и бурных излияний.

Тем не менее, гонка продолжалась и продолжалась. Антон без труда получил намного больше, чем представлял в сладких снах и эротических грёзах. Так далеко он никогда не задумывал.

Антон перецеловал её с ног до головы, побывал везде, куда привело воображение. И был предельно счастлив.

После случившегося любовники долго лежали в тесном переплетении, так и не произнеся ни одного слова.

Миновала полночь. Нужно собираться домой.

Лада никак не хотела его отпускать. Каждый раз, когда Антон делал попытку встать, женщина вновь разжигала пламя страсти.

Развязка наступила неожиданно резко. Лада поцеловала мужчину в губы, попросила отвернуться и вынырнула из-под одеяла.

– Приготовлю кофе. Тебе необходимо вымыться под душем. Не хочу, чтобы кто-то, тем более жена, узнала о нашем свидании. У меня просьба – постарайся убедить себя в том, что этот прекрасный вечер тебе приснился. И никому ни слова. Пожалуйста. Это наше единственное свидание. Извини. Так надо.

Антон попытался её обнять. Лада отстранилась.

– Единственное, Антон, единственное. И оно закончилось. Не обижайся. И спасибо тебе! А теперь иди под душ.

Волшебные мгновения

Почти что ничего не поняли.

Ты только повторял, что мало.

Я это навсегда запомнила,

И просто ближе прижималась…

Марина Фольмер

Родителей дома не было – остались ночевать на даче.

Задушевный разговор: нечто похожее на ностальгические воспоминания с элементами исповеди, затянулся на целый вечер, потом ещё на кусочек ночи.

Пора было прощаться, но расстаться не было сил.

Стало совсем темно, на улице некстати засверкали молнии, к тому же начал барабанить по жестяному подоконнику дождь.

Внезапным порывом ветра с грохотом распахнуло окно, стремительно взвились к потолку занавески, зацепив горшок с хризантемой.

Цветок упал на пол, разбился, – господи, что скажет мама!

Пришлось прибирать осколки, ползая по полу. Вадим порезался. Лариса долго искала йод и пластырь, но гость отказался от заботы – ведь он мужчина, должен преодолевать трудности. Чего проще остановить кровь, засунув палец в рот.

– Ты такой смешной. Нет-нет, я совсем другое хотела сказать. Ты замечательный, – и смутилась, застенчиво опустив глаза.

Кусочки горшка и грунт разлетелись во все стороны. Лариса суетилась с веником, Вадим выковыривал из-под батареи отопления кусочки керамики. В итоге они сильно, даже искорки в голове засверкали, стукнулись лбами.

Лариса расплакалась, но не потому, что было больно. Она жаждала участия, нежности.

Вадим этого не знал, потому, что парил совсем на другой волне, которая плавно раскачивала воображение, но слёзы подружки не могли оставить его равнодушным.

Конечно, он успокаивал, как мог, как обычно делала мама: прижал головку всхлипывающей девочки к груди.

На одно малюсенькое мгновение.

Этого оказалось недостаточно.

Лариса напряглась, но не отстранилась – прильнула плотнее.

По радио негромко, фоном звучала мелодия, – мы не знали друг друга до этого лета, мы болтались по свету в земле и воде. И совершенно случайно мы взяли билеты на соседние кресла на большой высоте. И моё сердце остановилось, моё сердце замерло…

Вряд ли в этот волнительный момент можно было разобрать слова, тем более пропустить их через сердце, которое в эту самую минуту решало совсем другую, более приземлённую задачу.

Конечно, это было нечто иное: скорее всего некая загадочная алхимия, романтическая мистика, зацепившаяся за повод, подсказанный витамином влечения, который услужливый мозг на всякий случай добавил в разгорячённую случайной близостью кровь.

Его удивительные, необыкновенно выразительные глаза, сильные руки, обаяние и неотразимая привлекательность дали повод для причудливых девичьих фантазий.

Её милые кудряшки, маленькое холодное ушко, бархатная кожа на шее, трепетная упругость податливого тела, едва уловимый аромат сокровенной тайны и необычная обстановка заставили мечтать о несбыточно приятном, но не до конца осознанном влечении.

Если бы вы знали, о каком желании идёт речь!

Выход подсказал пушечный раскат грома и расколовшая напополам ночь ослепительная молния: девочка – такая беззащитная, такая хрупкая, его девочка. Почему бы нет! Кто, если не он, должен её защитить, приласкать?

Наверно Вадим никогда не решился бы на столь дерзкий поступок. Подтолкнуло весьма удачное стечение обстоятельств. Совершенно случайная цепочка событий.

Я их понимаю. Правда-правда. Сам бы, скорее всего не смог упустить такую заманчивую возможность раскрыть объятия навстречу желанным событиям.

Никогда не замечали – то, что непременно должно случиться, мы уже мысленно пережили и не раз, только наблюдать со стороны и почувствовать самому – совсем не одно и то же.

Вы когда-нибудь целовались, стоя на коленях в неудобной позе среди осколков и грязи, нет? Тогда вы совсем ничего не смыслите в любви. Нет ничего желаннее и слаще самого первого в жизни поцелуя. В любом месте, в какой угодно позе.

Обидно лишь одно – отсутствие возможности повторить это волшебное мгновение. Второй поцелуй совсем не похож на первый. И это уже совсем другая история.

Когда ты голоден

Мы сидим в кафе “Метелица” –

Не роман, а так –  безделица,

Мне вообще в любовь не верится,

А тем более зимой.

Тот, кто весел, – пусть смеётся,

Тот, кто хочет, – пусть добьётся,

А тебе ещё придётся

Провожать меня домой.   

Екатерина Горбовская

Ночь была звёздная, с непроглядной смоляной теменью. Полная Луна возбуждающе действовала на нервы.

Завтра экзамен.

Нормальные люди смотрят цветные сны, а Зойка настойчиво грызла гранит науки.

И ногти заодно.

В животе урчало от голода. До стипендии неделя, денег только на обеды в дешёвой забегаловке. Слава богу, за хлеб и горчицу денег не спрашивали: хоть объешься. Но с собой брать не разрешают.

А мозг энергии требует. Много. Без конфет да сахара мыслительный процесс отчаянно буксует. Чайку бы сейчас. Увы, кипятильники в общежитии под запретом. Да и заварки нет.

До открытия столовки целая вечность.

Думать нужно, запоминать, а тут от нехватки калорий голова кружится.

Зойка закрыла глаза, потянулась. Перед мысленным взором вереницей потянулись бутерброды  размером с нарезной батон, с сантиметровыми ломтями колбасы, дымящиеся курочки, целая сковорода жареной картошки.

Смотреть на циничное до непристойности изобилие было до жути противно, но картинка вращалась как детская юла.

Еле дождавшись рассвета, Зойка считала минуты до открытия точки общественного питания.

Столовка ещё была закрыта. Жаждущие и страждущие сторожили момент истины, когда распахнётся заветная дверь, из которой пахнёт кислым теплом.

Потратить Зойка могла… целых шестьдесят копеек. Больше нельзя. Да и не было больше. Она знала точно – чудес не бывает, но упорно пересчитывала наличность: несколько раз на улице, и который уже раз внутри забегаловки.

– Стакан сметаны, тефтели с картофельным пюре, блинчики. На запеканку не хватало четыре копейки.

– Можно мне половинку порции?

– Бери полную, позже занесёшь.

– Я не забуду. Честное слово. Обязательно принесу.

Сдобная румяная тётка за стойкой улыбнулась, подмигнула, плюхнула дополнительную ложку пюре, – приятного аппетита!

Зойка загрузила добычу на поднос, огляделась. Ни вилок, ни ложек нигде не было, зато пустовал столик у окна.

Отнесла поднос, вернулась к желанной трапезе.

Напротив, уселся мальчишка со странным выражением лица.

– Влюбился что ли, – подумала Зойка, – не зная с чего начать.

– Ага, с хлеба и сметаны. Так, горчички. Ещё хлебца.

Сосед по столу пристально вглядывался в Зойкины глаза. Она знала – парням нравятся её бездонные очи с удивительно ярким оттенком изумрудной зелени. Ей и самой приятно было разглядывать свою бархатистую кожу, кукольное личико, тугую грудь.

– За погляд денег не берут, – рассуждала она, не забывая щедро намазывать палочкой от мороженого на хлеб новую порцию горчички, – а он ничего, симпатичный, в такого и влюбиться не грех.

Приятно расползающаяся по внутренностям теплота располагала к благодушию. Захотелось помечтать.

Юноша был поджар, в меру строен, приятен наружно, опрятен.

– Года на три старше. Четвёртый курс, не меньше. Одежда ладно сидит. Интересно, о чём он думает, чего хочет?

Зойка выпрямила спинку, приосанилась, наклеила на лицо улыбку.

Тщательно вымакав хлебом сметану, Зойка задумалась. Ложки на раздаче так и не появились. Блины и запеканку можно есть руками, не привыкать: вытрет потом платочком и всё. А как есть картошку-размазню?

Юноша поедал девушку зачарованным взглядом, погружаясь все глубже в некое подобие гипнотического транса.

Услужливое воображение рисовало Зойке, утолившей первые, самые мучительные позывные голода, настроившейся на продолжение пиршества, стройный ряд живописных романтических картинок: она и он! Под ручку. Нет, в обнимку. И цветы, цветы. Много.

– Небось, на лёгкую победу рассчитывает. Я не какая-нибудь, у меня тоже есть самолюбие, достоинство. И гордость. Пусть сначала в любви признается, поухаживает! Любовь – дело серьёзное. Спешить никак нельзя.

Ждать, когда кто-то освободит ложку, не было сил. В конце концов, картошку с подливкой можно слизывать  прямо с тарелки, а губы вытирать хлебным мякишем.

– Чего он сидит просто так, ничего не ест, – мелькнуло в голове, – зачем пришёл, неужели из-за меня? Хоть бы хлебушка пожевал, чтобы не смущать.

Зойка наклонилась над тарелкой, лизнула пюре, вгрызлась в тефтелину, исподлобья глядя на воздыхателя, открывшего в недоумении рот, представила, как неприглядно выглядит со стороны; выпрямилась, манерно возвысилась над действительностью, сделав серьёзное лицо,  взяла двумя пальчиками с оттопыренным мизинцем ломтик хлеба и утёрлась, понимая, как комично выглядит подобный нарочитый аристократизм.

– Ха, не нравится – не смотри, – одними глазами выговорила она заинтригованному зрителю, которого успела, изобретательно фантазируя, повести под венец, уточняя по ходу сценария фасон нарядов, число приглашённых и множество сопутствующих деталей счастливой семейной жизни.

Юноша сделал глотающее движение.

– Не облизывайся! Меня ещё завоевать нужно, вот,  – пеняла она безмолвному собеседнику, не догадывающемуся, какой откровенный диалог ведёт с сидящей напротив девицей.

Собеседник округлил глаза, когда Зойка подняла тарелку, запихивая остатки горячего блюда в бездонный рот.

Девушка блаженно улыбнулась, свернула блин, вытерла им губки. Она знала, их изящный изгиб великолепен. Даже мамка порой говорила, – Зоенька, какая ты у меня прелесть. Счастья своего не ведаешь. Не представляешь, какие у тебя изумительные поцелуйные губки. Завидую твоим женихам.

Следующий блин в два укуса исчез в ненасытном чреве. Плотоядно прищурившись, Зойка посмотрела на запеканку. Это лакомство она будет смаковать элегантно. Место в желудке есть. Когда ещё придётся вкусить шедевры кулинарии. На сегодня всё. Разве что чайку удастся у девчонок выпросить.

Созерцание творожной запеканки, щедро политой киселём, добавило позитива. Теперь спешить некуда. Учить перед самым экзаменом нет смысла. Нужно успокоиться, настроиться на успех. Что-то она всё-таки знает, остальное можно вычислить при помощи логики. Важно не завалить, чтобы не остаться без стипендии.

Зойка сыто икнула, опомнившись, что сидит не одна, закрыла изящной ладошкой рот, – извини-те, вырвалось. Меня Зоя зовут.

– Вадим. Нестеров. Простите, можно…

– Давайте я сначала закончу трапезу, потом поговорим.

– Но я… простите, ради бога… хотел попросить…

– Я девушка скромная, на свидания с первым встречным не хожу. Хотя, если честно, вы мне симпатичны. Но, нельзя же, так сразу, с места в карьер. Существуют приличия. Всё-таки я девушка.

– Видите ли, даже не знаю, как сказать. Не могли бы вы… разрешить мне доесть вашу запеканку!

– Запеканку!

– Именно, да. Я два дня ничего не ел.

– Перед вами целая тарелка хлеба. И горчица.

– Неудобно, я ведь ничего не приобрёл. Что обо мне подумают!

Зойка с вожделением посмотрела на десерт. Расставаться с мечтой ой как трудно. Но ведь она сама пятнадцать минут назад умирала от голода.

– Бери-те, мне совсем не жалко. Да я уже и наелась. Сама хотела предложить. А где вы учитесь?

– В политехе. Четвёртый курс. Меня степухи лишили. Не смотрите так. Пожалуйста. Мне и без того стыдно. Можно я вас после провожу? Хочу знать, как вас потом найти.

– Типа, дайте воды попить, а то так есть хочется, что переночевать негде?

– Я ведь не просто так к вам подсел. Давно хочу познакомиться.

– Не дурочка. Догадалась.

Жена – любовница

Бывало все: и счастье, и печали,  

и разговоры длинные вдвоём.  

Но мы о самом главном промолчали,  

а может, и не думали о нём. 

Вероника Тушнова

На столе горят свечи, свет выключен. Тишина. Слышно как размеренно капает кран.

Марина, растрепанная, возбуждённая, в прозрачном пеньюаре сидит на кухне, пьёт четвёртый подряд бокал вина и плачет, сама не понимая отчего.

Влюбилась, как девчонка малолетка. В собственного мужа… правда, в бывшего.

Двадцать минут назад он от неё ушёл после прекрасного проведённого вечера.

Всё было по-настоящему, как в первый раз: гипнотизирующие музыкальные ритмы, настороженные поглаживания по руке, застенчивые переглядывания, молчаливый диалог сердец, поцелуй длиной в жизнь, а потом…

Такого накала страсти, такого неукротимого влечения не случалось даже в юности.

Соблазн был так ярок, желание настолько неудержимым, а слияние истовым и мощным, что Марина несколько раз подряд испытала наступление бурной кульминации, после чего теряла сознание, но требовала ещё и ещё.

Впервые она почувствовала вкус настоящего единства, впервые поняла, что жизнь без Сергея пуста и бессмысленна.

Экстаз в слиянии был неожиданно сладок. Почему же раньше было совсем не так!

Кажется, на Серёжкиной спине остались следы от её ногтей.

Марина всхлипнула, но рукой изобразила нечто жизнеутверждающее – мол, да-да, мы это сделали. Это был замечательный вечер, возможно, самый лучший за последние несколько лет.

Но даже после праздника плоти он ушёл к жене. Этот факт почти невозможно осознать, но дела обстоят именно так.

Сегодня утром бывший муж позвонил, сам напросился в гости. Марина начала с ним встречаться, соблюдая тайну свиданий для всех, даже для детей, около месяца назад, спустя немного более полугода после скандального развода.

Сергей сам подошёл, сам заговорил, вёл себя во время той встречи неуверенно, застенчиво. Вопреки желанию влепить негодяю пощёчину, Марина его выслушала.

Ещё более странным стало то, что сердце рвалось из груди наружу, а дышать стало невыносимо сложно.

Страстно захотелось вдруг прижаться к родной груди, разрыдаться, даже покаяться. Неважно в чём. Марину вдруг накрыло мучительное ощущение запоздалого смирения, искреннее желание вымолить прощение. Ведь она совсем не помнит, что именно стало истинной причиной развода, почему так непримиримо вела себя тогда.

Ещё секунда и она не выдержит.

Показывать свою слабость совсем не хотелось. Повернуть события вспять невозможно: она собственными руками разрушила интимное равновесие, сама проявила агрессивную настойчивость. Теперь у Сергея другая семья.

Марина продышалась, стараясь делать это незаметно, изобразила, будто в глаз что-то попало, и ушла, пытаясь удаляться, насколько это возможно, красиво.

На самом деле было невыносимо сильное желание остаться, поговорить, выяснить. Может быть даже…

– Да, Сергей предатель, изменник. Три года водил меня за нос, три года жил одновременно с двумя женщинами. Каково мне было! Да всё я сделала правильно… всё! Он – похотливый кобель, скотина, животное, – возражала женщина сама себе с возмущением, но тело и что-то весьма влиятельное внутри не желало считаться с давней обидой, – но жил-то он со мной, возвращался-то всегда ко мне.

В памяти всплывали изумительные моменты знакомства.

Марина представила себе первый поцелуй, горячие от возбуждения Серёжкины руки у себя на груди. Голова закружилась, захотелось…

Ведь они по-настоящему любили друг друга.

На следующий день Сергей ждал её возле проходной с букетиком ландышей.

Марина изобразила на лице брезгливость, отвернулась и прошла мимо. Сергей догнал, встал на колени, обхватил за ноги, прижался к животу на глазах у всех.

Впрочем, в этой организации она работала всего месяц. Его, да и её, никто толком не знал.

Руки сами собой нырнули в его волосы, из глаз хлынули слёзы.

Сергей долго утешал, просил прощения, говорил, что любит только её. Там, в новой семье, ничего не складывается, – бес попутал: наваждение, морок. Вика как-то сразу забеременела. У меня не было выхода!

– Теперь появился?

– Прости, родная! Надо было расстаться, чтобы понять.

Сначала они долго беседовали в скверике, потом перешли в кафе.

Во время встречи бывшие супруги избегали разговоров о разводе, о предательстве. Сергей рассказывал что-то смешное.

Марина его не слышала. В голове хозяйничал оглушительный гул, перекрывающий речь.

Женщина никак не могла сосредоточиться: она любила и ненавидела одновременно. Расстаться сейчас, разорвать тоненькую связующую нить, было немыслимо. Гнетущее одиночество доедало живую ткань её ранимой души. Альтернативы Сергею она не видела: он был первым и единственным мужчиной. Других Марина не знала.

Иногда в воспалённом сознании всплывали злорадные нотки, – приполз, скотина, нагулялся! Понял, кто я, и кто она.

Тут же её с головой накрывала волна странной нежности, до головокружения и дрожи в коленках хотелось близости в самой непристойной реализации, позволить осуществить которую Марина не могла – не тот характер.

Расстались за два дома до некогда их общей квартиры. Женщина не хотела, чтобы кто-то увидел их, и распустил сплетни. На тонком уровне восприятия интимный контакт состоялся, но похож он был скорее на первое знакомство. Прикасаться к себе Марина не позволила.

Почти месяц чуть не ежедневно Сергей приходил на свидания. Всё это время не позволял себе даже малейших вольностей. О желании обнимать, целовать, разве что намекал.

И вот они встретились. Детей в этот день Марина отвела к родителям. Весь день прихорашивалась: парикмахерская, маникюрный салон. Купила дорогое бельё, эротический пеньюар, тот самый, что сейчас был на ней, приобрела в магазине для взрослых возбуждающие духи со странным запахом.

Неприличные мысли с некоторых пор прочно обосновались в истерзанном откровенными фантазиями сознании, обжились и пустили корни.

Весь день она переживала, сомневалась, стоит ли возобновлять отношения, которые так нелепо и гадко канули в Лету меньше года назад, но чувствовала себя как перед самым первым в жизни свиданием, словно не жила с Сергеем двенадцать лет.

Сейчас Марина даже вспомнить не в силах, что происходило с момента его прихода до того времени, как Сергей начал посматривать на часы. Его нервозность, спешное бегство, ощущение, словно чего-то крадут, больно кольнуло.

Они даже за стол не садились, до того изголодались по близости. Слились практически сразу, как только дотронулись друг до друга.

Пришёл муж, или любовник теперь, в сумерках, чтобы не вызывать нездорового интереса у соседей. Сейчас немного за полночь, значит, вместе пробыли почти четыре часа, которые пролетели, как одна минута.

Сергей шептал на ушко нежные непристойности, от которых её бросало то в жар, то в холод, голову обносило вращающейся туманной дымкой, сладкими спазмами сводило мышцы живота и ног. Желание было одно – как можно скорее раствориться в объятиях, почувствовать в глубине себя живую мужскую силу.

– Хорошо ли мне было… ещё бы… ой, как же хорошо!

Марина дотронулась до возбуждённого соска и застонала от невыносимо приятного послевкусия, которое перебивала свербящая мысль, – раньше Сергей гулял… тайно, но всегда приходил ко мне. А теперь тайно встречается со мной и спешит к ней, к разлучнице, опасаясь разоблачения. Что происходит, что! Мы с ней поменялись ролями. Глупо-то как, неловко, обидно, словно не своё беру, но ведь это не так. Ну и пусть, пусть прочувствует, каково это – когда муж спит и с тобой, и с любовницей. Интересно, кого он любит больше! Во всяком случае, прежде он так никогда не возбуждался.

Марина плакала и стонала, стонала и плакала. Ей было хорошо и плохо одновременно. Женщина сама себя не могла понять.

Прошлое вернуть невозможно, оно уже никогда не сможет повториться. Тогда что с ней происходит, что, почему она чувствует себя словно рождённой заново!

– Неужели я действительно влюбилась, как теперь с этим жить! Встречаться тайком, скрывать чувства… или попытаться вернуть Сергея обратно? А что, если взять и отплатить разлучнице той же монетой: прийти и сообщить, – мы с твоим мужем любовники, что ты на это скажешь!

В момент наивысшего возбуждения Марина интуитивно почувствовала, что упустила нечто важное. Но что именно?

– Что-что… что?! Господи, мы же не предохранялись!

Всё зачеркнуть и всё начать сначала

Бывают дни, когда опустишь руки,

И нет ни слов, ни музыки, ни сил.

В такие дни я был с собой в разлуке

И никого помочь мне не просил.

И я хотел идти куда попало,

Закрыть свой дом и не найти ключа.

Но верил я – не всё ещё пропало,

Пока не меркнет свет, пока горит свеча.

Андрей Макаревич

Откуда появляются чувства, где они спят, почему их невозможно разбудить силой мысли просто так, родить по собственному желанию, потому, что хочется, чтобы жизнь была полна прекрасного?

Почему ждёшь одно, а выходит совсем другое! Почему, почему, почему!

Некоторые люди живут вместе, не чувствуя друг к другу совсем ничего, потому, что так надо, так сложилось, так вышло. Отчего надо, кому надо, они и сами не всегда понимают.

А порой достаточно одной искры, чтобы зажечь ощущения такой немыслимой силы, что готов с жизнью расстаться, лишь бы ещё раз прикоснуться к предмету страсти хотя бы взглядом, пусть даже на расстоянии.

У Веньки чувства к Катеньке вызревали постепенно, начиная от неприятия и сомнений. Поначалу она его здорово раздражала. Правда, тогда ему вообще никто не был нужен.

Юноша был контужен странного характера крушением отношений с Варей, а Катя оказывала знаки внимания, в которых он совсем не нуждался.

Венька постоянно думал о том, что произошло, почему чувства к Варе, такие вулканические и яркие, столько времени накрывающие с головой обоих, в одночасье рассеялись, затаились, а потом и вовсе исчезли?

Варя его оттолкнула, сделала рокировку, как в шахматной партии. Её новый парень намного старше, но с определившимся характером необходимых ей достоинств: у него была должность, квартира, личный автомобиль и серьёзные амбиции.

Юноша переживал, страдал, мечтал, во что бы то ни стало вернуть любимую, ведь они прожили как муж и жена больше двух лет, а тут эта Катя со своим неуёмным, даже неуместным вниманием.

Венька сам не понял, как девушка и её образ заполнили весь объём мыслей, как овладели им полностью, не давая ни малейшего шанса по собственному разумению изменять траекторию размышлений.

Мечты и грёзы о ней походили на гипнотический транс. Девушка действовала на Веньку как магический артефакт: наполняла тело и душу энергией и желанием жить.

Катенька заронила в нём зерно симпатии своей невинной наивностью и непосредственностью, странным образом сочетающейся с умением чувствовать его настроение и сиюминутное состояние, которое могла при желании изменять в позитивном направлении.

Венька долго не мог воспользоваться добротой, откровенностью и дружелюбием Кати. Слишком сильна ещё была власть ответственности за практически семейные отношения с Варей.

Он надеялся, что Варя передумает, вернется.

Пусть между ними возникло непонимание. Это временно. У живых людей и чувства подвижные. Незначительные трения, непонимание, конфликты – как без этого!

Венька понимал, что Варя в самом начале, когда их отношения только формировались, воспользовалась талантом обольщения: девочка объёмно, аппетитно, заманчиво обещала все прелести интимного общения, которое тогда было для него желанным призом.

Впрочем, девочка и правда не скупилась на чувства. Она всё делала с полной отдачей, на отрыв.

Но для Вари эта связь была лишь интрижкой, ничего не значащим флиртом, возможностью вживую опробовать силу женских чар. Она не предполагала, что сама влюбится всерьёз, но это случилось.

Варя не смогла сопротивляться нахлынувшим чувствам. Любовь не спрашивает разрешения. Она приходит тогда, когда там, наверху, на неё дают добро.

Эмоции за считанные минуты накрывают с головой, поглощают всё существо целиком и долго не позволяют вырваться из состояния опьянения.

Варя от природы была активна, сексуальна и жизнерадостна. Аппетит и желание наслаждаться жизнью у неё отменный, но на первом месте в списке приоритетов – комфорт, процветание и достаток.

Венька оказался для неё удобной игрушкой, способной временно скрасить досуг, но не имеющей перспективного будущего. Любовь – как развлечение.

Достаток и перспективы процветания оказался намного важнее любви.

Варя была без пяти минут жена, даже день свадьбы был назначен, однако вулканический жар чувств остыл и покрылся инеем, как только её поманили перспективы материального благополучия.

Катя привлекла Веньку не сочными формами, не кукольным личиком, скорее потребностью сопереживать, трепетной, самоотверженной заботой, желанием быть нужной.

В этой девушке не было того огня, которым опалила его Варя, но с ней было хорошо и без жара.

Она не красавица, хоть и яркая.

Катенька обладает иными достоинствами, которые сейчас для Веньки дороже и важнее врождённой Вариной сексуальности.

Венька вёз Катеньку знакомить с родителями. Хватит с него свободных отношений.

Всю дорогу молодые люди сидели обнявшись. Держались за руки, соприкасались головами и красноречиво молчали.

Им было хорошо уже оттого, что находятся рядом.

Тем для разговоров было достаточно, необходимость поведать о самом главном требовала выхода, но сейчас им больше нужна именно тактильная информация.

Через нежные прикосновения они передавали знания о себе, обменивались энергией, извещали о желаниях и потребностях. Иногда молча можно сказать гораздо больше, чем ведя энергичный, но бессмысленный диалог.

Время поговорить ещё будет. Сейчас нужно узнать о своих чувствах как можно больше, а для этого необходима тишина.

Венькины руки – горячие и сильные, Катины – прохладные, мягкие, нежные. Как приятно сжимать её малюсенькие детские пальчики.

Так бы и сидел целую вечность, не выпуская из рук это ласковое чудо, через которое чувствовал биение её сердца, отнюдь не равнодушного.

Кудряшки Катиных волос щекотали лицо, это было необыкновенно приятно.

Прикосновение к прохладному уху девушки будило страстное желание. Нет, не секса: хотелось потрогать ухо носом, засунуть в нежную раковинку язык, почувствовать, как Катя отреагирует на это интимное действие.

Подумать о Кате как о партнёрше в постельных играх он пока не мог: что-то внутри сопротивлялось этому. Хотелось как можно дольше сохранить чистоту и невинность отношений.

Венька знал по опыту, что когда-нибудь случится и это. Ведь желание близости одолевает не только мужчин. Природа предусмотрела всё: сопротивляться естественному ходу событий бесполезно.

Сейчас для него важно показать Кате, что между ними всё предельно серьёзно. Позже будет много-много времени, которое они проведут наедине. Веньке столько всего нужно рассказать о себе – дух захватывает.

Он не допустит, чтобы недомолвки и тайны сломали хрупкие, едва зарождающиеся отношения.

Всё, чем они дышали и жили до встречи, должно стать частью общего прошлого, которое нет необходимости хоронить: его нужно пережить, принять, понять, что к тебе нынешнему оно уже не относится.

Начать совместную жизнь необходимо с девственно чистых отношений, где точкой отсчёта станет предельно откровенный разговор. Доверие должно быть обоюдным и полным.

Телесный контакт произойдёт лишь после того, как оба убедятся, что не осталось ничего, что необходимо маскировать, обёртывая в ложь.

Открыться полностью, вот что им необходимо.

Венька полностью готов к откровенному разговору, хоть и есть в его жизни нелицеприятные факты, которые хотелось бы скрыть, но этого не будет: или всё, или ничего.

Он настолько проникся чувствами к Катеньке, что готов простить ей заранее что угодно.

– Вот мы и дома, Катенька. Здесь я вырос. Правда, родился в другом месте, но там я себя совсем не помню.

– Дом как дом. Главное, что в нём есть ты, а теперь буду и я.

Венька осторожно надавил на звонок. Его сердце зашлось, как от первого поцелуя, сильно-сильно, готовое вылететь, словно птичка из клетки. Он впервые приводил в дом девушку со столь серьёзными намерениями. Интересно, кто из родителей выйдет первым?

– Это Катя, моя подружка, то есть девушка. А это моя мама, Валентина Матвеевна.

– Проходите, успеем наговориться. Так вот ты какая, Катенька, невестушка наша.

– Мама, с чего ты взяла, что она невеста?

– Материнское сердце не обманешь. Никогда бы не подумала, что у моего мальчика будет рыженькая подружка. Какая же она миленькая. Не представляешь, Катенька, как я люблю расчёсывать девочкам волосы. Всю жизнь мечтала иметь дочку. Не судьба. И вот теперь у меня есть ты. Я из тебя настоящую красавицу сделаю. Неужели это натуральный цвет? Какая прелесть.

– Мама! Не смущай девочку.

– А чего я такого сказала? Катенька, скажи Веньке, что не обижаешься.

– Нисколечко, Валентина Матвеевна. Я привыкла, что меня все рыжухой дразнят. Говорите, что помогать. Я дипломированный повар, всё готовить умею. Какие у вас тут продукты?

– Миленькая моя Катенька, сегодня я здесь хозяйка. Ваше дело – поддерживать меня духовно. Я так волнуюсь. Мы с Катенькой посекретничаем, а ты, Вениамин, стол в гостиной накрой.

– Расскажи, Катенька, о себе. Мы обязательно подружимся. Боже, насмотреться на тебя не могу, какая ты прелесть. Когда краснеешь и того краше. Можно до твоих волос дотронуться?

– Валентина Матвеевна, скажите, что хотите обо мне узнать?

– Всё, деточка. Всё-всё. Я такая любопытная. Пока Игорь Егорович в магазин ходит, мы с тобой женскими тайнами поделимся.

– Мальчиков у  меня никогда не было, влюбилась впервые. Я студентка…

– У всех когда-то кто-то был, не важно. О себе говори. Что любишь, о чём мечтаешь, чем дышишь.

– Учусь на инженера путей сообщения. Попутно, на всякий случай, диплом повара получила, мало ли как жизнь повернётся.

– Одобряю. Всегда нужно иметь запасной аэродром.

– Родом из Тамбовской области. Папы нет. Мама – нянечка в детском садике. Живу на стипендию, подрабатываю. На жилплощадь не претендую.

– Разве я об этом спрашивала?

– Это так, на всякий случай.

– Экая ты осторожная, Катюша. С Венькой-то у тебя серьёзно?

– Про себя могу сказать, про Веньку – не знаю. Я девушка эмоциональная, предательство мне не перенести. Веня мне очень симпатичен, причём давно, но у нас ничего не было.

– Боже, какая же ты хорошенькая, Катюня. Имя-то, имя одно чего стоит! Можно я тебя поцелую? Зарделась-то вся. Всю жизнь о такой невестке мечтала. Вы с ночёвкой или как?

– Как Венечка скажет. Я не знаю. Время позднее. Если в общежитие ехать, то уже собираться нужно.

– Ты это, дочка, хвалить Веньку не буду, всё равно не поверишь, одно скажу – парень надёжный, в отца. Не обманет.

– Это я уже поняла, но всё равно страшно серьёзные отношения начинать. Вдруг он меня не любит?

– Милая моя, Венька на тебя как на ягодку смотрит, съесть готов. Это любовь, я-то знаю. Только с ребёночком не торопитесь. И не стесняйся совета спрашивать.

– Хорошо, мама.

– Девочка моя! Что-то разволновалась я, дурочка старая.

Валентина Матвеевна открыла душевную заслонку, выкатила поток слёз в три ручья. Катенька, тем временем, принялась готовить ужин. Она уже поняла, что задумала хозяйка и ловко укладывала на противень ингредиенты.

– Кать, ты только не говори никому, что я тут мокрое шоу устроила. Сейчас умоюсь. Скажем, что лук резала.

– Хорошо, мама.

– Ну, ты из меня совсем душу вытащила. Дай Бог вам счастья! А вот и Венечка. Сын, вы с ночёвкой?

– Как бы да, но… ночевать-то нам вроде и негде. Мы ведь это, мы не того… мы отдельно спим.

– Ха, ещё проще. Катенька на диване в гостиной, а ты, сын, на полу. Тогда за ужин. Мы с отцом по рюмашке хлопнем за ваше здоровье. Что-то Игорь Егорович задерживается.

– Давно в комнате сидит. Ждёт, когда наговоритесь.

– Тогда зови. Игорь Егорович, вам отдельное приглашение или как? Знакомься с невесткой, Катенька зовут.

– Доброго здоровьичка, дочка! Так это помолвка что ли?

– Не совсем так, отец. Они ещё сами не знают. Молодые, всего боятся.

После ужина ребята пошли гулять. В голове у обоих звучала мелодия любви, ещё не вполне оформившаяся, но темпераментная и ритмичная.

Катенька положила руку на Венькино плечо и направила взгляд в самое сердце. Венька обхватил подругу за талию, прижал и закружил, закружил, шурша сухими осенними листьями, прижимая всё крепче, пока их тела не слились в одно, а для движений не осталось расстояния.

Шаг, ещё шаг. Спина девушки упёрлась в берёзу. Лёнька ощутил запах её волос, нежность кожи на открытой шее, свежесть дыхания, мягкую упругость груди, податливость тела, едва ощутимые вибрации, понятные только влюблённым.

Катенька ждала, жаждала, безмолвно требовала продолжения. И оно незамедлительно  последовало. Неловкий поцелуй в нос. Руки задрожали, сердце подпрыгнуло, забыло вернуться на землю.

Глаза, щёки, ушки. Нежная бархатистая мякоть, сводящая с ума.

Девушка призывно приоткрыла губки, предварительно облизнув их. Лёнька сжался в комок, понимая, что теперь его не остановить, что бы ни происходило дальше.

Это его женщина.

Он впился в губы, помогая  языком, собирающим нектар поцелуя, смакуя каждую каплю и целовал, целовал, пока не вырвал из её груди продолжительный стон.

Было видно, что у Катеньки кружится голова. На её лице блуждала блаженная, слегка глуповатая улыбка, как это обычно бывает у людей, расставшихся с разумом, который обменяли на чувственность, возбуждение, сладострастие.

Она готова была пойти дальше, настолько, что даже представить себе не могла. Ей было всё равно, лишь бы не расставаться никогда.

Если бы её спросили сейчас, чего она больше всего хочет, Катенька ответила бы, – любви.

Ей действительно нужна была только любовь, в какие бы одежды та ни рядилась. Готовность разделить с Венькой судьбу, жизнь и любые ощущения, вплоть до слияния, которого она страстно жаждала, несмотря на страх и растерянность, поколебать уже было невозможно.

Решимость, и крайняя степень возбуждения руководили сейчас её телом и разумом.

Девочка просила, умоляла взглядом не останавливаться, разрешала идти до конца. К счастью, Венька уже имел определённый сексуальный опыт, поэтому взял себя в руки и остановился на этом.

Впрочем, ощущение блаженства догнало его уже на этой стадии любовной игры. Он был в достаточной мере удовлетворён.

С Катенькой всё было внове, поэтому впечатления и эмоции казались сильнее и ярче, чем когда-либо до этого. Такого давления страсти он ещё не испытывал.

Хотелось петь и танцевать, что он и сделал. Танцевали они вдвоём, а пела одна Катя, но это было настолько прекрасно, что домой идти совсем не хотелось.

Пора было спать, но волнительное возбуждение не отпускало. Ещё один поцелуй. Последний. Потом самый последний…

И ещё один… и ещё.

Они основательно замёрзли. У обоих зуб на зуб не попадал. Осенью вечера холодные и влажные.

Хорошо, что дома была горячая вода.

Ребята по очереди приняли ванну. Распаренные, взбудораженные и опьянённые сели пить чай, не отрывая взглядов. Им было невероятно хорошо.

Катенька в мамином халатике была такая соблазнительная, просто жуть. Как жаль, что они не могут остаться наедине.

Венька улёгся на полу, Катя на диване. Сон никак не приходил. Оба ворочались.

Мысленно юноша обнимал любимую, исследовал потайные уголки, которые в полудрёме никак не мог отыскать.

Девочка была для него шкатулкой, от которой у него не было ключика. Парень знал, что там лежат несметные сокровища, но какие именно – не ведал.

Во сне Венька тянулся к любимой. Девушка раскрывалась, лежала рядом с ним обнажённая с призывно распростёртыми ногами и манила рукой.

Венькино желание набухало, стремилось в желанную горячую глубину, почти достигало цели, которая раз за разом исчезала.

Разрядку уже невозможно было остановить…

Толчки экстаза следовали один за другим.

Венька проснулся в поту, на цыпочках пробрался в ванную и встретил там Катю, в темноте замывающую свои трусики.

Смеялись долго, но тихо, моментально сообразив, что к чему. Потом целовались.

На кухне в полной темноте со стопкой в руках тихо сидел загадочно-задумчивый отец.

Через пять минут подтянулась мама.

Удивительно, но все они по разным причинам были счастливы.

Романтикэ

Было! Трамваи летели, как красные кони.

Астра звезды расцветала на скатерти неба.

Я прибегала с работы в горящей короне,

Хоть и с авоськой, тяжелой от сыра и хлеба. 

Было и помнится: возле железной калитки –

Осень весёлая в жёлтом пальто наизнанку…

От обожанья, которого было в избытке,

Я умирала и к вечеру, и спозаранку.

Татьяна Бек

По недоразумению или по чьему-то ироническому умыслу произошло то, что случилось: пути-дорожки участников этого странного события сошлись в одной точке по чистой случайности.

Кавалеру немного за сорок. Леди, как и положено, на пять лет моложе. Любви ведь все возрасты покорны.

Чтобы не вести объёмное повествование, скажу сразу: меня тривиально, если не сказать грубо, в шутку или всерьёз, преподнесли подруге подруги, той самой, которая в этой истории станет основным персонажем, в качестве скромного интимного презента.

Хочешь, бери, не нравится – положи на место. “Такая корова нужна самому”.

Только я о факте коварного сговора не знал.

В самый неподходящий момент (на накрытом столе горели свечи, я преподнёс букет, готов был искренние романтические намерения закрепить поцелуем), раздался квартирный звонок.

Хозяйка, мило улыбавшаяся мне, оживилась, – кто бы это мог быть… я никого не жду. Кроме тебя, конечно.

На пороге стояла взъерошенная посетительница, – звоню-звоню, чем ты здесь занимаешься! Ах… вот оно что… рандеву, шуры-муры. Ну, извиняйте… потискаетесь в другой раз. А кавалер у тебя ничего. Простенько, но со вкусом. Чем угощать будете?

Девушки, в моём возрасте все женщины до семидесяти – девушки, пошептались, перемигнулись загадочно при встрече и обменялись поцелуями: мода теперь такая.

Дама, невольно или намеренно разрушившая романтическое уединение (у нас с Леночкой должно было состояться решающее свидание, на котором я хотел сделать избраннице серьёзное предложение и кое-что таки получить в качестве ответа и согласия), внешностью обладала непримечательной, невзрачной.

Так себе удовольствие, лицезреть нагловатую диву в ситуации, когда её визит становится помехой для важного интимного разговора.

Неожиданная гостья (на самом деле в доме потенциальной невесты она появилась совсем не случайно) не позволила в полном объёме соблюсти церемонию интимного сближения.

Было обидно, но я не дал досаде и раздражению окончательно испортить настроение: смирился с тем фактом, что жизнь состоит из внезапных перемен и неожиданных поворотов.

Я уже несколько лет жил холостяком, причём, не вполне обычным: кроме себя любимого мне необходимо было заботиться о дочке подростке и первоклашке сыне.

Так распорядилась судьба и их мама, которая предпочла материнскому инстинкту свободу от обязательств.

Честно говоря, на это рандеву я сильно рассчитывал. Мне казалось, что Леночка, дама одинокая, в меру привлекательная, улыбчивая (она была слегка старше меня, но выглядела замечательно), вполне подходит в качестве надёжной спутницы жизни.

Гостья мне сразу не понравилась.

Возможно, причиной тому было её внезапное вторжение, разом разрушившее мои сентиментально-лирические планы, и нелестную реплику. Я мужчина чувствительный, для меня главное – стабильные доверительные отношения, серьёзные чувства и духовная совместимость.

Не так просто было решиться на откровенный разговор с Леночкой.

Именно сегодня я готовился перевести затянувшиеся дружеские встречи в иную, более серьёзную и близкую интимную плоскость.

Дама, разрушившая границы нашего доверительного пространства была мне неприятна со всех сторон. И не только потому, что выглядела невзрачно: утомлённый взгляд, желтизна под глазами, обречённая разочарованность в жизни, что стало понятно практически сразу по циничным репликам и едкому сарказму.

Равнодушная, грубоватая – она сидела в кресле в позе йога и внимательно наблюдала мою растерянную настороженность. Создалось впечатление, что она наслаждается.

– Ненавидит мужчин, – отметил я, – зачем, почему она здесь, почему именно сегодня, когда я решился на откровенный разговор.

Одета гостья была довольно странно: не по возрасту мешковато, в мрачные цвета. Так зловеще выглядят безутешные вдовы.

Видимо моё погасшее настроение передалось всем. Во всяком случае, у подруг разговор получился скомканным.

Чтобы им не мешать, я несколько раз выходил на улицу курить. О чём они беседовали в моё отсутствие – не представляю.

Я рассчитывал на то, что ещё не всё потеряно. Пусть общаются. Потерплю.

Не до утра же эта эксцентричная мамзель будет сидеть!

Романтический запал и робкие надежды завершить задуманное не иссякли окончательно, надежда на взаимность Леночки теплилась в сознании, рассчитывающем на сладость объятий и на кое-что ещё, более интимное, на что, как мне казалось, имелись веские основания.

Я и детей предупредил, чтобы не ждали. Ужин им заранее приготовил, уроки помог сделать. Пусть привыкают к самостоятельности. Мне тоже надо налаживать личную жизнь.

Увы, мои надежды на интимное гостеприимство дерзкая гостья разнесла в клочья. Более того, пришлось везти её домой, – потому, что поздно, темно и вообще – мало ли что может случиться! Время, сам знаешь – неспокойное. Отвези, не спорь. И не обижайся, миллион раз ещё встретимся.

Леночка чмокнула меня в щёчку и многозначительно улыбнулась, – не хулиганьте там. Я спать.

Подружки смотрели на меня довольно странно: перемигивались, обменивались загадочными жестами, типа – всё о-кей, что окончательно испортило вечер надежд.

Не по своей воле приступил я к исполнению одной из главных ролей в карикатурной пародии на любовь: так за моей спиной решила потенциальная невеста.

Не эта, которая нагло уселась на переднее сиденье машины, та, что предложила подруге циничную сделку, или розыгрыш – Леночка.

Я же с ней пытался, не сказать что совсем безуспешно, наладить серьёзный интимный контакт. До секса пока не дошло, но глазки-то она мне строила, откровенно флиртовала, вела доверительные беседы, с удовольствием принимала в гостях, да и всем поведением показывала, что готова строить серьёзные отношения.

Как позднее оказалось, Леночка пригласила подругу намеренно, можно сказать на смотрины. Самостоятельно не могла решить, – стоит ли допускать “этого кренделя” до тела; соответствуют ли издержки в виде секса реальной выгоде от данного предприятия?

Одной Леночке жить было не очень уютно. Конечно же, она мечтала о доверительных отношениях, о совместных ужинах, путешествиях, о сильной мужской руке, но при этом не имела желания утрачивать свободу и независимость.

Желательной схемой отношений для неё был гостевой брак, но с условием, что часть зарплаты кавалер будет приносить ей… а ночевать у себя дома.

Защищённый секс, редкие встречи, и чтобы никаких детей.

Я же, по привычке брать на себя полный объём ответственности в обмен на стабильность и искренние чувства, сразу намекнул, что надеюсь на долгосрочное семейное сотрудничество.

Именно это её и смутило.

Леночка была не против романтических рандеву с элементами безудержного эротизма. Она любила азартные скачки, активный, до изнеможения, секс. Увы, я об этом лишь слышал, гораздо позже. От её подружки, которую вёз сейчас на другой конец города.

После секса Леночка привыкла нежиться в одинокой постели: страдать от так и не удовлетворённого до конца желания, разжигать его, накапливать, чтобы в следующий раз выплеснуть так, чтобы чертям стало тошно.

Личное время дама не желала тратить на кого бы то ни было ещё, кроме себя. Тем более жить под одной крышей с посторонним мужчиной, наблюдать за его жизнедеятельностью.

Общение даже с самым выдающимся жеребцом, считала она, должно ограничиваться временем, проведённым в постели: не более того.

Посторонний объект в собственной квартире её никак не устраивал. Тем более, секс по утверждённому не ей графику.

Леночке виделся вариант, когда мужчина изредка наносит визиты вежливости, выражая их неистовыми выплесками сексуальной энергии с множественными оргазмами и благодарностью в виде материальных подношений за подаренные впечатления.

Для мужчины, который восемнадцать лет жил в супружестве, вопрос секса равнозначен принципам гигиены: не припал вовремя к источнику вдохновения, вроде как кислород перекрыли – дышать нечем.

Начинаешь хватать ртом воздух, а он, то раскалённый, то слишком сухой.

Брак расхолаживает, делает мужчину беззащитным, зависимым от женщины, хрупким.

К комфорту и уюту быстро привыкаешь, порой забываешься и перестаёшь ценить.

Одно дело с огорода питаться или из леса, когда всё добыть и вырастить нужно, и совсем другое – изысканное ресторанное меню: заказал, принесли, положили, съел.

Как говорится, на тарелочке с голубой каёмочкой подали. Конечно, такой вариант тоже не безупречен, поскольку обречён на постепенное затухание остроты ощущений. Потому и тянет многих, казалось бы, счастливых супругов, на легкомысленный флирт и вероломные измены.

Семья ведь как кондиционер, даже климат-контроль, который поддерживает постоянную температуру среды обитания, необходимую влажность и движение воздуха.

Стечение обстоятельств моей жизни в данный момент подняло градус желания любить и быть любимым до климатического предела, погрузило душу и тело в зону аномальной активности.

Выжженная пустыня на всей территории личной жизни требовала благоустройства.

И опять облом.

А ведь пригрезился было на горизонте событий уютный оазис. Казалось, вот она – женщина, готовая скрасить суровые будни одинокого путника.

Конечно я понимал – где интимные отношения, там, увы, и чужие тараканы разгуливают как у себя дома, пытаются с твоими душевными травмами близко-близко познакомиться, совместно веселиться, многократно усиливая и без того напряжённую внутреннюю неуверенность. Но это издержки любой близкой связи.

Притащила же нелёгкая эту глупую подружку.

Мне особенного ничего от женщины не нужно, время и возраст научили приспосабливаться, подстраиваться под любую, главное, чтобы желания, стремление к цели было взаимным.

Что касается любви, она в моём возрасте и положении не более чем приятный бонус.

Можно и без любви в классическом понимании, когда голова кругом и мозг в раскоряку, если есть взаимная симпатия, уважение и доверие. Были бы, как говорится, кости, а мясо нарастёт.

Именно в таком ракурсе я рассуждал, развивая отношения с Леночкой.

Подарочки, цветочки, намёки. Недаром, говорят, что удача – награда за смелость.

Похоже, и здесь не срослось…

Ладно, посадил я подругу подруги, Любу, в своё авто.

– Отвезу быстренько, – размышлял я, – и домой, к детишкам, к привычной холостяцкой жизни, где ждёт уютная постелька, пусть сиротливая, холодная, но в ней можно выспаться по-человечески.

Меня, мягко говоря, попросту слили. Ну, да ладно. Не всегда выходит, как хочется.

– Поехали уже, Антон… как там тебя по батюшке… а, неважно… долгие проводы, сам знаешь – лишние слёзы. А ты не плачь. Вскарабкаться на Леночку, соколик, тебе не светило, во всяком случае, точно не сегодня, – с нескрываемым сарказмом съязвила Люба, – но кто знает, что день грядущий нам готовит. Чудеса случаются, поверь.

– То есть! Причём здесь чудеса… я устал, давай помолчим.

– Не нервничай, это я так – ни о чём. Она там, ты здесь. Я тоже здесь, между прочим… и сейчас. Говорю, думаю. Следовательно, существую. Присмотрись внимательно.

Я завёл мотор, тронулся.

Женщина как-то вдруг расслабилась, закрыла глаза и сходу захрапела: звонко, переливчато, со стонами.

– Выпила половину бутылки пива, неужели так развезло, с чего бы это?

Разомлевшее тело попутчицы начало раскачиваться на поворотах и кочках, сползать в мою сторону.

Вскоре Люба улеглась мне на плечо, мешая переключать передачи и крутить руль.

Причёска пассажирки нагло щекотала моё лицо. Волосы пахли, как ни странно, при её-то внешности, изумительно вкусно. Нет, не так: они ужасно раздражали меня предельно возбуждающими ароматами, что было совсем некстати.

– Какого чёрта она тут разлеглась, вот ведь, навязалась, на мою голову… не сиделось бабе дома!

Несколько раз отодвигал я её, пытался усадить ровно. Тщетно. Спит, пуская пузыри, и блаженно улыбается.

Хорошо хоть адрес успела назвать.

В нос вызывающе вульгарно лез неприлично сладостный аромат расслабленного женского тела, манящие аккорды чарующей мелодии жизни, гипнотическое воздействие которой лишало меня остатков разума.

В голову неуместным в данных обстоятельствах стремительным вихрем влетели непристойные фантазии, удивительно живые и агрессивные.

Исходящий от спящей женщины аромат будил желание остановиться и наказать, просто взять и изнасиловать, чтобы неповадно было разбивать сердца наглым самодовольством, глупыми репликами, гадкими намёками… и соблазняющими впечатлениями личного присутствия.

Я ярко представил себе, как откидываю сиденье, поворачиваю её на живот и…

– Хватит себя накручивать, идиот! Понимаешь же, что никогда, ни при каких обстоятельствах не позволишь себе насилие. Тем более по отношению к этой… наглой мымре.

Мысли, как те скакуны из песни Газманова, проскакали галопом, споткнулись пару-тройку раз на похабщине, которую я успел вживую представить, и затихли.

Не сезон разогревать себя глупостями. В двадцать лет можно размазывать силы и мысли толстым слоем как масло по бутерброду, поскольку их избыток неиссякаем. В сорок – человек не должен растекаться, пора сосредоточиться на чём-то конкретном, определиться с тем, что важно, что второстепенно.

Сегодня на повестке дня Леночка. Она, конечно, отношение своё к вопросу близости туманно обозначила, отослав подальше, но ведь и не отказала окончательно.

Что, если подобное поведение происходит от внутренней неуверенности, от неловкости и стеснения?

Конечно, вела она себя странно, однако из этого ровным счётом ничего не следует. Как и в любой запутанной ситуации, где в уравнении масса неизвестных, в ответе может оказаться что угодно.

– Женщина Леночка симпатичная, видная. Может, дожму?

Тем временем мы доехали до дома расслабленной не ко времени пассажирки.

Люба окончательно провалилась в пространство сонного царства: вцепилась мне в руку, посвистывает.

Вязаная шапочка сползла на глаза. Сопит: махонькая, уморительная.

От концентрированного сгустка женского духа в салоне у меня опять закипел мозг, разыгрались не на шутку интимные корчи.

Нужно быстрее с этим вопросом заканчивать и отправляться уже домой, на ночлег. В семь утра выходить на смену, времени без чего-то одиннадцать: пока до дома доберусь – пора просыпаться.

Первая попытка разбудить попутчицу оказалась неудачной. Брыкается, что-то невразумительное буровит, не приходя в себя. Сначала мне в лоб локтем заехала, потом обхватила как подушку, ноги под себя подвернула, уткнулась носом в плечо и дальше сопит.

Конечно, я начал нервничать, – ваша остановка, – кричу, прямо в ухо, – поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны!

– А, чё… какая остановка, где мы!

– А, это ты, – открыв с трудом один глаз, скрипящим спросонья голосом прошептала Люба, – сладкая конфетка, щедрый презент от подруги Леночки. Надо же, ты мне снился. Погоди секунду, в себя приду. Это… извини, если что, сморило. Двенадцать часов на конвейере отпахала… а тут невеста твоя, дура бестолковая… на смотрины вызвала. А мне оно надо! Я спать хочу. От того, что она предложила, тоже, конечно, не отказалась бы. Но усталость сегодня сильнее желания. Погодь, не тормоши, сама проснусь. Попить что-нибудь есть?

– Нет ничего. Какие к чертям собачьим смотрины! Приходи в себя и проваливай. Я тоже устал, тоже спать хочу.

– Какие-какие… тебя нужно было оценить… по пятибалльной шкале. Поставила троечку… с большой натяжкой. Лысый, застенчивый, двое детей, автомобильчик так себе. Не впечатлил. Ладно, собирайся, паркуй машину, пошли уже.

– Куда пошли! Приехали. Твоя стация. Выметайся. Некогда мне шутковать. Между прочим, я тебя тоже в третий класс по сумме достоинств определил. Это я к тому, что нечего зазнаваться. Тоже мне – эксперт-самоучка. Что ты обо мне знаешь!

– Тебя зачем, солдатик, послали? Не кочевряжься. Сказала, машину паркуй, значит так и надо сделать.

– Послали, не послали! Сам кого угодно в дальнее плавание пошлю. Сопроводил до пункта назначения – дальше сама, ножками.

– Ишь ты, с бабой воевать вознамерился. Видишь, женщина не в себе, еле живая после трудов праведных. Хочешь, чтобы я по дороге заснула, чтобы утром холодный труп на лестничной клетке обнаружили? Пошли уже! Машину вот сюда, под балкон, чтобы из окна было видно.

– Раскомандовалась. Без сопливых определюсь, куда ставить. Навязалась на мою голову. Без тебя проблем достаточно.

– Давай, давай, у меня для тебя сюрприз… от меня и от Леночки. Дома вручу. Под руку бери. Вот так, крепче. Должна же я понять, мужик ты или одно название. Вроде ничего. Ленка, похоже, сама себя перехитрить хочет. А мне-то что, я не гордая. Будем пробовать.

– Шевелите ножками, мадам, да пошустрее. Я тоже не на перине валялся, пятнадцать часов за рулём, тоже спать хочу. Ты со смены, а я с одной да на другую. Мне с тобой обжиматься некогда, да и желания нет.

– Это уж, извини, соколик, как получится. В гостях воля не своя. Мне подружка твоя, только не упади, за стенку держись… короче, Леночка мне тебя по-да-ри-ла… разрешила пользоваться. Как угодно понимай: проверять, дегустировать, пробовать на вкус, на цвет. Не идиотка же я от такого предложения отказываться. Последний раз живой мужик, дай бог вспомнить, месяцев шесть назад меня щупал. Соскучиться успела. Можешь сам невесту свою спросить. У меня телефон есть. Ну что, набирать?

– Да пошла ты! Не знаю, что у вас за игры такие, разбирайтесь сами. Я домой.

– Ага, уже. Кричать буду, всех перебужу. Я ведь уже почти разделась. Ты ещё грудь мою не видел. Как у девочки. Нисколько не вру. Завёл, обнадежил… и в кусты?

У меня и вино для такого случая есть. Правда, закусить нечем. В холодильнике мышь повесилась. Он у меня вообще выключен за ненадобностью: не для кого холодить. И без него замёрзла. Вот ты и согреешь. Должна же я подарок проверить… на качество. Может, залежалый какой, или вовсе негожий. Ты не импотент часом, Антоха, где это видано, чтобы холостяк от секса отказывался!

Не ведая того, женщина выпустила из бутылки джинна. У каждого человека есть скрытые кнопки, вызывающие приступы эйфории, злости или смертельной обиды.

Нечаянно Люба наткнулась язвительной репликой на кнопку пускового механизма, передающего мощный интимный импульс.

– Ах, так, это я-то импотент! Я тебе покажу, мокрощёлка недоделанная, нашла, кого в неполноценности обвинять!

Бывшая жена часто пользовалась этим инструментом, причём, цели могли быть разными, но результат ей нравился неизменно. Наверно, не зря.

Я сграбастал Любку в охапку, живо содрал с неё одежду и силой наклонил в собачью позицию.

Отбиваться дама не стала, напротив, продемонстрировала готовность предоставить фасад в безраздельное пользование, станцевав ягодицами ламбаду.

Это вдохновило. Но и охладило тоже – не зверь же я, чтобы вот так, сходу, набрасываться на нечаянную добычу.

Грудь на ощупь действительно оказалась волшебной. И животик, и талия, и зад тоже вдохновил.

Там, внизу, под кустиком, так приятно хлюпало.

И запах… аромат готовности, похоти, от которого кружилась голова.

Я ведь успел забыть эти божественные ощущения, как и живое женское тепло, как ощущение лихорадочного озноба, который повелевает разумом, путает мысли, заставляет жадно хватать ртом воздух.

Остановить движение скорого поезда, когда тот разогнался, почти невозможно, если только подорвать на полном ходу.

В глазах странной дамы засверкали чертенята. Видимо, предшествующие события достаточно сильно распалили накопленную за месяцы воздержания сексуальную энергию и у неё тоже.

Мы даже не стали выключать свет, что было бы логично при первом знакомстве.

Люба вдруг вырвалась, прыжком метнулась в кровать, –  кто первый, тот сверху, – дурашливо выкрикнула она, понимая, что я на крючке и уже не сорвусь.

– Ну, уж, нет, моя очередь инспектировать твои чудеса на прочность. И на вкус тоже.

Терпения долго играть в кошки-мышки, изображать из себя застенчивого юношу, не было. Назрела срочная необходимость исследовать влажную глубину, которая манила изысканными ощущениями. Но я себя пересилил. Негоже опытному мужчине начинать вкусную интимную процедур с самого сладкого.

Вкус поцелуя раззадорил, показал, что женщина ведёт себя искренне, что физическое слияние для неё не главное, что она хочет духовного контакта и полного доверия.

И тогда мне стало страшно. Это уже, когда не просто секс, а настоящий интим, измена! Нельзя начинать новые отношения, пока не разобрался с предыдущей романтической связью.

Леночке я ничего не обещал, мы даже поговорить о будущем серьёзно не успели, и всё же… мы не объяснились, не расстались.

Люба была здесь и сейчас. Такая податливая, такая горячая, такая влажная.

Кровь прильнула к её одухотворённому лицу, дыхание сбилось. Она была готова принять меня целиком.

Предвкушение волнующей радости мощно пульсировало во мне, заставляя напрягаться.

Её ноги были такими белыми, так призывно алел меж них полураскрытый уже влажный бутон.

Я стоял перед ней на коленях, потому чётко видел, как медленно скрывается важная часть меня в недрах изумительного цветка.

Удивительно приятно чувствовать, как скользкая глубина мощно засасывает раздутый предмет, увеличивая сокращением интимных мышц компрессию, как восхитительно горячий вакуум втягивает в себя внимание, заставляя повторять и повторять замкнутый внутри её тела цикл возбуждающих движений.

С женщиной творилось нечто невероятное. Она закрыла глаза, сжала губы, перестала дышать, подтянула к груди ноги, напрягалась. Потом резко дёрнулась, останавливая руками моё путешествие в глубинах интимного космоса.

– Замри!

Сладкие судороги исказили её лицо, сотрясали тело, в то время как я не в силах был прекратить неистовый выброс своих эмоций.

Отдышавшись, дождавшись, когда спазмы затухающего оргазма покинут остывающие в любовном изнеможении мышцы, мы, не сговариваясь, захохотали.

– Пожалуй, – пошутила Люба, – оценка твоих способностей оказалась несправедливой.

– Я тоже про тебя так подумал.

Пришлось повторить всё сначала, теперь уже без спешки, вдумчиво, со вкусом.

Потом ещё и ещё.

Сбросив накопившуюся за долгие месяцы безбрачия энергию, мы голышом уселись друг против друга.

Спать уже не хотелось.

Курили, с наслаждением потягивали из бокалов красное вино, легко и непринуждённо беседовали, словно не было между нами неприязни, будто знаем друг друга всю жизнь, с самого рождения.

Напиток оказался так себе, но пьянил. Дым и беседа добавляли романтики. Пришло время для откровенности. Видимо накопилось в нас всякого, в основном шелухи, состоящей из обид и разочарований.

Делились впечатлениями, забавными и драматическими историями из прошлого, перебивая, обнажая до донышка изнанку души.

Когда закончилось вино, разговор объединил мысли в нечто цельное.

Мы обнялись, теперь уже предельно искренне, по-настоящему, с чувством.

На её глазах блестели слёзы.

Я тоже был до крайности растроган случившимся.

Наши судьбы оказались чем-то неуловимо схожими. Иногда мне удавалось предугадать следующий поворот в сюжете её повествования, потому, что в моей жизни такие события тоже имели место.

– Давай, сгоняем в ночной магазин, купим ещё вина. Мне давно не было так уютно, так хорошо в собственной квартире, – предложила  Люба.

– Пожалуй, соглашусь. Я тоже давно не был таким счастливым. Удачно меня тебе подарили. А что мы скажем твоей подруге, ведь она наверняка не рассчитывала на подобный результат?

– В каждой шутке есть доля шутки. Сама виновата. Забавляться подобным образом жестоко и глупо. Её проблемы. Как услышала и поняла, так и поступила. А на тебя я просто рассердилась, когда прогонять стал.

– Ну и ладно. Поцелуй меня.

Мы долго, со вкусом целовались. Потом вспомнили желание купить вина. Оделись и пошли в ночной магазин.

В павильоне полусонная скучающая продавщица слушала Софию Ротару на молдавском языке. Романтикэ – мье тристеця ши инима, романтикэ – кэрунтеця ши лакрима, романтикэ сингуря, сау ку драгост я романтикэ вой рэмыня, – с чувством голосила певица.

Мы быстренько выбрали вино. Чтобы не ходить лишний раз, взяли две бутылки, ведь разговор, судя по всему, нам предстоял напряженный и долгий.

Вдобавок приобрели сигареты и закуску.

Люба вышла покурить, я остался расплатиться.

Неожиданно на улице раздался душераздирающий женский крик.

Я выскочил как подорванный.

Кричала Люба. Оступилась на ямке в асфальте, которую не заметила в темноте, подвернула ногу. Лежит как раненая птица и кричит от боли.

Подскакиваю к ней, поднимаю.

Крик был услышан не только мной, ещё двумя широкоплечими молодчиками с явно бандитскими физиономиями.

– Он, – спросил один из них, показывая на меня.

Люба неоднозначно покачала головой. Не дождавшись ответа, бравые молодцы начали меня с энтузиазмом мутузить.

Это были серьёзные специалисты по боям без правил. Во всяком случае, после третьего или четвертого удара я уплыл в темноту.

Отлетая в нирвану, я падал и падал, проваливаясь в темноту глубокого ущелья спиной вниз, чувствуя нарастающую скорость и неминуемое приближение твёрдого дна.

– Вот и всё, сейчас прилечу, – подумал я.

Не знаю, как долго я был без сознания. Мне показалось, очень долго.

В небе забавно кружились звёзды, описывая динамично вращающиеся эллипсы, в голове раздавался размеренный звук набегающего и затухающего прибоя.

Я никак не мог сфокусировать зрение, включить звук. Видел только сильно размытое, заплаканное лицо Любы, беззвучное шевеление её губ, движения рук, напоминающие взмахи птичьих крыльев.

Попытался подняться.

Тело не удавалось сбалансировать, в голове стреляло, в глазах отрывались кусочки чего-то и плыли, плыли.

Забавное состояние. Самое оно для искателей вечного кайфа.

Несколько попыток и, наконец, удача – могу стоять.

Медленно, сначала шёпотом, потом нарастающим шквалом, проявлялись звуки.

В голове отчётливо зазвучала песня Романтикэ.

Я её сразу узнал, эту песню.

Значит ещё не на том, явно на этом свете, что уже замечательно.

– Почему не встаёт Люба? Кажется, она упала. Неужели до сих пор валяется на холодном асфальте! Поднять, немедленно поднять.

Пытаюсь что-то сказать, но не могу разжать губы. Потрогал  пальцами. Вместо них горячие налитые вареники. И кровь. Много крови.

Сплюнуть не удаётся. Похоже, распухло всё лицо.

А Люба не встаёт. Наклоняюсь, пытаюсь захватить за плечи: не хватает сил.

Пробую ещё и ещё. Она кричит от боли.

Нельзя же так сидеть до утра. Что-то нужно предпринимать.

Сумку с вином и продуктами шутники прихватили с собой. Да, теперь понадобится более сильное успокаивающее средство.

Купил две бутылки водки и батон колбасы. Обшарить карманы любители подраться не догадались. Две бутылки – в самый раз. Только бы не разбить по дороге.

И Любаньку как-нибудь донести.

Как я поднимал подругу, как тащил, осталось секретом даже для меня.

Двести метров по прямой, потом на пятый этаж.

Она орала от каждого движения. Разбудили весь подъезд.

Люди смотрели в щели дверей и тут же закрывались, увидев странную парочку.

Добрались-таки, не в подъезде же ночевать.

Я умылся. Губы толщиной с сосиску, заплывшие глаза, сизый нос, опухшее ухо чёрно-лилового оттенка, вывернутое плечо.

Погуляли, однако, будет, о чём вспомнить!

У Любы, скорее всего, перелом. Ногу в ступне раздуло – смотреть страшно. Только что не лопается, и невыносимая боль.

Разлил по стаканам водку, которая пилась как вода, но настроение улучшилось.

Жизнь-то налаживается.

Попытка вслух посмеяться над своими приключениями удалась, – живёшь – хочется выпить. Выпил – хочется жить.

– Теперь, Любаня, я просто обязан на тебе жениться, кажется так?

– Ну что вы, сэр. Это я во всём виновата. Кто, если не я, затянул нас во всю эту авантюру? Кто бы мог подумать. Какие, однако, сволочи попались. Думаешь, они хотели помочь мне? Как бы ни так. Они и мне врезали… ногой по печени, чтобы не орала. Потом сумку с продуктами забрали, и ушли. Ты на меня злишься?

– Было весело. Мне понравилось путешествовать с тобой по разным мирам. Дай потрогаю ногу. Как тебя так угораздило! С этого ведь всё и началось.

– Началось гораздо раньше, у Леночки. Очень больно. Не нужно так мять. Как ты в таком виде на работу пойдёшь?

– Спроси что-нибудь полегче. Например, на какие шиши теперь я буду кормить детей. Я ведь водитель. Денежных запасов никаких. Пока рожу от макияжа не вылечу, придётся сидеть дома. Тебе теперь тоже не скоро на работу, даже если это не перелом. Зато у нас куча свободного времени, относительно свободного, чтобы общаться. Мы ведь теперь знаем, чем заняться! Всё успеем друг другу рассказать. И показать. Я правильно понял! У тебя ещё не пропало желание продолжить свидание?

– А давай. Я ещё не всё оценить успела. Чёртова нога. Но осторожненько, думаю можно.

– То же самое хотел предложить. Будет забавно. Представляю себе двух раненых динозавров, умирающих от боли, которым, тем не менее, приспичило заняться сексом. Такой кайф, наверно, исключительно для нас, убитых горем романтиков. И сейчас мы его испытаем. Ты Любка, прелесть! И… и уже мне нравишься. Честно-честно, заработала твёрдую четвёрку. Как здорово, что меня тебе так вовремя подарили.

– Скажи честно, я тебе действительно нравлюсь?

– Как тебе сказать, чтобы не обидеть…почему немножко-то? Очень даже множко. Но у меня прицеп – девочка и мальчик. Мальчик, вот… и девочка.

– У нас, Антон. Это у нас мальчик… и девочка.

– Ты чего это – замуж напрашиваешься?

– Вроде как. У меня своих детей нет, и не будет. Неудачный аборт, ещё в юности. Я ведь дважды вдова, девчонкой первый раз замуж выскочила. Вбила себе в голову, что сначала надо на ноги встать. Вот, сам видишь – прилетело. Встала не на ту ногу. Так решил или нет? Два раза предлагать не собираюсь.

– Так мы же познакомиться, как следует, не успели.

– В процессе познакомимся. Прямо сейчас и начнём.

Прошёл месяц или немного больше. У Любы сняли гипс, мои синяки полностью зажили.

Удивительно и странно, но мы как-то сразу стали полноценной семьёй.

В один из дней захотелось нанести визит вежливости Леночке. Было желание сказать ей огромное спасибо, выразить благодарность за подаренную любовь и семейное счастье.

Мы не поскупились, купили хорошее вино, замечательную закуску, цветы, торт.

Леночка нас на порог не пустила.

Обиделась.

Закатная феерия

На кораблике бумажном

Наша юность вдаль умчалась.

Что казалось нам неважным –

Самым главным оказалось.

Всё так близко, всё так тонко,

Только это вспомнить мне бы,

Как смеялись нам вдогонку

Две звезды в высоком небе.

Вадим Хавин

Девушка, как и все в её юном возрасте, мечтала о любви, страстно восхищалась естественной природной красотой и, как ни странно, наслаждалась одиночеством.

Представляете себе такое удивительное, больше того, странное несоответствие – кого и как она собиралась любить в уединении, разве что саму себя.

В самом начале лета Лариса присмотрела место на высоком берегу реки, на крутом её изгибе, обращённом на запад.

Когда-то на этом пустыре был разбит небольшой городской парк. Мама рассказывала, что в выходные дни там играл духовой оркестр, было людно и весело.

Потом парк перенесли в другой конец города, где выстроили Дворец культуры, а на этом месте поставили детский туберкулёзный санаторий.

Теперь ни от того, ни от другого не осталось следов, кроме огромных лип, высотой с многоэтажный дом, и каменной арки с коваными воротами на самом входе, небольших ровных площадок и зарослей мелколесья, сквозь которые не пробраться.

Лариса бывала здесь множество раз, потому, что в этот заброшенный уголок никто не забредал. Здесь было сухо и тихо, именно то, что она любила.

Однажды Лариса задержалась на этом бережке немного дольше обычного и увидела волшебство – удивительной красоты закатную феерию.

Понятно, что финальную гастроль отправляющегося за горизонт солнца, декорированную разноцветным цветовым шоу, девочка видела многократно, но основную часть постановки обычно скрывали городские постройки, деревья и неровности городского пейзажа, а с высокого берега было видно гораздо больше.

В тот раз она увидела абсолютную гармонию редкостной, чарующей, неземной, просто ослепительной красоты, которая была динамичной, подвижной.

Багровое, кроваво-красное, оранжевое, малиновое, пурпурное, фиолетовое и жёлтое зарево заполняло значительную часть горизонта. Цвета были яркие, сочные. Они переливались, вытягивались, просачивались друг в друга, смешивались, словно кто-то там, в вышине, орудовал гигантским миксером.

Всё это великолепие в полном объёме отражалось в неподвижной глади речной воды, меняло очертания и таяло постепенно, вливаясь одновременно вглубь души сгустками беспричинного ликования и радости.

С тех пор Лариса старалась не пропускать волшебные вечера, которые дарили закатные феерии. Случались такие представления не так часто, как хотелось, и продолжались они совсем недолго, но настроения праздника и счастья обычно хватало до следующего заката.

Самым удивительным во всей этой истории было то, что девочка не просто смотрела на переливы красок, она в них плавала, пыталась руководить движением слоёв и течений. Она напрягала глаза и мышцы, двигая цветную массу, а когда не получалось – плакала.

Слёзы лились из удивительных серо-голубых глаз, девочка смешивала движением души и рук краски, пыталась красиво размазать их по всему небу. Она очень хотела любви и счастья, которые просто обязаны быть цветными и яркими.

Понятно, что ей ни разу не удалось продлить представление. Именно по этой причине Лариса научилась смотреть закат с закрытыми глазами.

Маленькой фее, а она действительно была крошечная, ни одному юноше в техникуме девочка не доставала даже до подмышек, казалось, что совсем никто её не любит. Это было обидно, иногда больно.

Мама говорила, что выглядит Лариса потрясающе. Иногда ей самой так казалось. Глаза, волосы, гибкий стан, точёная фигурка, дивной глубины глаза. Почему никто не обращает на неё внимания, не замечает это бесхитростной, скромной, застенчивой красоты?

Мальчишки ухаживают за всеми девочками, кроме неё. Они демонстративно проходят мимо, как сквозь бесплотную тень. Никто не дарил ей цветов, не приглашал в кино, на танцы, да просто погулять. Словно не было рядом с ними такой девочки.

Закат уже практически растаял, сливались за горизонт остатки потускневших красок, чего нельзя сказать о слезинках, наполнивших до краёв глаза-озёра.

– А ведь эту красоту тоже почти никто не замечает, – подумала неожиданно Лариса, – много вечеров я провожу здесь и ни разу не видела никого, кто восторгался бы сказочным представлением, голограммой природной гармонии. Так же точно никто не обращает внимания на полёт стрекозы и пчелы, на чарующую музыку дождя, на букашку, ползущую по лепестку цветка. Почему, неужели люди не в ладах со своей душой, с миром естественной природы? Зато восторгаются совершенством модного телефона, этикетками на дорогих товарах, размалёванными красавицами с надувными бюстами и накачанными уколами губами.

Эта мысль засела в голове, не давала покоя. Девочка ещё слишком молода, чтобы понять – истинную красоту способен видеть лишь тот, кто сам прекрасен изнутри.

Лиза не знала, что с другой стороны поляны, на которой она провожала прожитый день, тихо наблюдает за ней застенчивый юноша, который с осени ходит за ней по пятам. Ему тоже нравятся закаты, к тому же он влюблён в эту девочку, только не может в этом признаться даже самому себе. Так случается в юности.

Для того чтобы на тебя обратили внимание, нужно сообщить, что ты есть. Увы, этому их никто не научил.

Лариса постелила на землю резиновый коврик, села и закрыла глаза. Ей было удивительно хорошо, однако слёзы лились и лились.

На землю тихо опустились сумерки, погасив все до единой краски. Зарево в глазах постепенно растаяло. Нужно отправляться домой. Так долго девушка ещё никогда не задерживалась.

Лариса встала, вытерла влажной салфеткой лицо, сложила в рюкзачок коврик и пошла на выход.

Когда она поравнялась с каменной аркой, стало совсем темно. Ближайшие фонари светили довольно далеко. На тропинке впереди вспыхнула зажжённая спичка, послышался разговор. Это были мужские голоса.

Девочка застыла, притихла. Никогда ещё ей не было так страшно. Она сама не знала, отчего тело вдруг сковал ужас, а душа вмиг закоченела.

Лариса шла со стороны берега, где виднелось чистое светлое небо. На его фоне прятаться было бесполезно, только она этого не знала.

Огоньки сигарет и голоса двинулись в её сторону. Мужчин было двое. Сердце девочки сжалось в комок. Она попыталась пятиться назад, под прикрытие широких колонн арки, надеясь, что не заметят. Под ногой предательски хрустнула сухая ветка.

– Не прячься милая малышка, мы тебя видим, – прозвучал в темноте вызывающе самоуверенный, с насмешливым выражением голос, – не прячься, никто тебя не обидит. Нам бы только поиграться. Очень уж любим мы маленьких девочек, которые поздно возвращаются домой. Ты ведь надеялась здесь встретить именно нас, правда?

Лариса отчётливо слышала два голоса. Мужчины отвратительно гоготали.

Огоньки разделились, но двигались в её сторону уверенно. Бежать в темноту по кустам и зарослям было страшно, оставаться на месте просто жутко.

Маленькое сердечко пыталось выпрыгнуть наружу, ноги вибрировали, словно на улице был мороз. Девочке казалось, что она задыхается.

– Ну же, малютка, иди к дяденьке. Я тебя пожалею, нежно-нежно прижму к сердцу. Чего ты боишься, дурашка. Мы самые ласковые мальчики в этом городе. С нами совсем не страшно. Гоша, да вот она, за колонну спряталась. Как ты нам удачно попалась, красавица. Думали облом сегодня, ни одной доброй феи на горизонте, а ты сама приплыла, как золотая рыбка. Какой приятный сюрприз!

Ларису грубо схватили сразу с двух сторон. Один завернул руку за спину, другой дыхнул в лицо перегаром, больно сжал грудь и обхватил рот слюнявыми губами.

– Успеешь, Марат, тащи куколку на берег. Вся ночь впереди. Славная к нам на ужин заплыла стерлядка. Смотри-ка, малютка совсем, а сиськи уже налитые. Повеселимся на славу. Ты только, малышка, орать не вздумай, без зубов останешься. Усекла! Чё там у неё в рюкзачке, рот нужно заткнуть на всякий случай, чтобы не верещала. Обратно за решётку не больно хочется. Тебе восемнадцать-то есть, крохотуля, больно уж мала, просто дюрьмовочка?

– Какая тебе разница, удочерить хочешь, главное, что у неё всё, что нужно для трапезы, в наличии. А пахнет-то как, просто амброзия.

– Хватит принюхиваться. Я первый. Ты тут на воле каждый день девочек развлекал, а я пятерик зону топтал. Это мой бонус.

– Чего спорить, брателла, дарю право первой ночи, только до смерти не замучай, мне тоже свежачка отведать хочется.

– Как получится. Накопил долгов, с этой и спрошу за все одинокие дни и ночи. Надеюсь, ей понравится.

Лариса пыталась вырваться, но силы были неравные. Взрослые мужчины против девочки весом в сорок килограммов. Гоша, тот, который обслюнявил её, вёл себя особенно агрессивно. Когда малышка начала брыкаться, он пару раз с размахом ударил её в живот, так, что малышка задохнулась.

Неизвестно, как бы всё закончилось, если бы не Ирван, юноша, который был невольным свидетелем нападения.

Мальчишка был испуган непомерно. Он испытывал такую степень ужаса перед насильниками, что вполне мог лишиться чувств. Но девочка, милая сердцу Лариса, которая была пределом мечты, которую, в этом он был просто уверен, любил по-настоящему.

Колебания Ирвана были недолгими. На трясущихся ногах он беззвучно преодолел расстояние, разделяющее его и нападавших, предварительно отыскав приличного размера тяжеленный кол.

Ошибиться с оружием было нельзя. Если дубина переломится, если он не сумеет сразить наповал хотя бы одного негодяя с первого удара, неизвестно, что могут сделать с ним самим.

Риск был непомерный. Юноша никогда прежде не дрался, не вступал в конфликты. Ударить человека для него задача немыслимая. Но другого выхода просто нет.

По поведению мужчин было ясно, что на половине пути они не остановятся. Чего именно эти уроды могут сделать с любимой, даже думать не хотелось. Из его глаз текли слёзы.

Насильники были увлечены, Ирвина не замечали. Они сами двигались в его сторону. Мальчишку скрывали кусты ивы.

Страшно. Как же ему было страшно. Хотелось закрыть глаза и ничего не видеть. Но тогда он может промазать, а это грозит девочке унижением, а ему, ему, возможно, даже смертью.

Только думать об этом совсем не хотелось.

Ирван напрягся, сосредоточился и с размаха врезал по голове Марата, который двигался первым. Сначала он хотел его пропустить, но интуиция подсказала, что этот мужчина, выживший в зоне, гораздо опаснее другого.

Удар пришёлся туда, где заканчивается шея и начинается голова. Мужчина упал как подкошенный. Вместе с ним повалилась Лариса.

Тот, которого называли Гоша, беззвучно метнулся в темноту и слился с ночным пейзажем.

Ирван наклонился к девушке, вытащил кляп изо рта, – не бойся, это я, меня зовут Ирван, мы учимся в одной с тобой группе. Не бойся.

Лариса схватила его за руку, – второй, где второй, а этот, что с ним?

– Не знаю, пусть сами о себе позаботятся. Нам бы подальше отсюда убежать.

В это время его схватили за шею и начали душить. В темноте невозможно было разобрать, кто где.

От страха девочка соображала быстро, – запах. От насильника пахнет перегаром.

Лариса подползла к мужчинам, принюхалась. Определить Гошу оказалось совсем не сложно. Но как помочь Ирвану, как!

Недолго думая, хоть было ужасно противно, она обхватила насильнику голову и вгрызлась в нос.

Раздался душераздирающий, поистине нечеловеческий крик. Мужчина вырвался, оставив во рту Ларисы кусок мяса.

Прижавшись, друг к другу, озираясь на каждом шагу, молодые люди побрели в сторону города.

– Лариса, нам нужно идти в милицию. Лучше сразу обо всём рассказать, чем потом оправдываться непонятно в чём. Нас даже могут обвинить. Неизвестно, что стало с тем, первым. Я не слышал, чтобы он двигался.

– Что мы там скажем? Я боюсь.

– Нужно, Лариса. Это в наших интересах. Поверь.

В милиции их чуть не скрутили, настолько чудовищно ребята выглядели. Их одежда и лица были в крови, хотя кусочек носа, оказавшийся зажатым в ладони у Ларисы, был чутельный.

После кратких объяснений им дали умыться. Ларису заперли в отдельный кабинет, дали бумагу и заставили написать всё, что помнит. Ирвану застегнули на запястьях наручники, посадили в машину и повезли на место происшествия.

Дежурный стал названивать в больницы, не обращался ли кто по поводу травмы носа.

Гошу с откушенным носом вскоре привезли. Немного позже доставили и Марата. Он был жив, но плохо соображал.

В милиции ребята пробыли довольно долго. За это время они связались с родителями, которые за ними и приехали. В это день они не разговаривали. Их не отпускало сильное нервное напряжение.

Несколько дней после происшествия ребята не разговаривали. Ни Лариса, ни Ирван не могли решиться начать диалог. Оба вели себя крайне странно, словно в чём-то друг перед другом виноваты.

Наконец молчание прервала девушка. Когда учащиеся после занятий разошлись, она осталась сидеть в аудитории. Юноша тоже остался, прислонился к стене спиной и молчал.

– Я тебе очень благодарна. Спасибо, Ирван! Хочешь посидеть со мной?

Ирван подошёл, довольно долго смотрел ей в глаза, потом решительно сел и обнял.

Дальше не прозвучало ни одного слова.

Через год молодые люди поженились.

С тех пор они не пропустили ни одного заката. Но долго никогда не задерживались.

Кардиостимулятор в форме песочных часов

Самим под пятьдесят…идут года.

Вопросы жизнь решает очень просто.

Плевать на возраст: это ерунда,

Ведь старость где-то там… за девяносто.

Юрий Шушерин

Однажды в жизни каждого наступает час, когда с сожалением и болью приходится избавляться от переживания слишком волнительных эмоций, сентиментальных фантазий и сопутствующих им соблазнительных декораций. Смотреть издалека с соблюдением ряда предосторожностей можно, трогать и пользоваться – ни в коем случае нельзя.

Григорий Александрович не заметил, когда счастливая, вполне пригодная для любого способа употребления жизнь, стала безвкусной, начала стремительно распадаться на бесформенные фрагменты, из которых получалось сложить разве что абстракцию, что-то отдалённо напоминающее прежнее благополучие, но расплывчато, смутно.

В какой момент он впервые почувствовал дискомфорт, ощутил агрессивную тревожность бытия, испытал необъяснимое беспокойство по поводу недостатка жизненной энергии, предчувствие необратимого финала, вспомнить невозможно.

Что-то явно шло не так: жизнь незаметно утратила яркие оттенки эмоциональных импульсов, выразительные нюансы впечатлений и чувств, определяющих желание наслаждаться её изысканным вкусом.

Прежде Григорий Александрович даже будни пил залпом, пока внутри не начинало плескаться и булькать избыточное, пьянящее блаженство от ощущения гармонии, пробуждающее желание, если не летать, то, по крайней мере, двигаться в ритме танца.

Теперь же даже созерцание природных пейзажей, не говоря обо всём прочем, вызывало зевоту по причине чрезмерной сытости.

Он всегда был везунчиком, даже в мелочах. Победы в школьных олимпиадах и спортивных состязаниях, исключительный музыкальный слух, способность рисовать и рассказывать, не говоря уже о привлекательной внешности и умении восхищать эрудицией.

В него с первого взгляда влюблялись девчонки, да какие!

Когда мальчишки рассказывали о внезапно настигшей их первой влюблённости, пятнадцатилетний Гриша загадочно улыбался: уже в восьмом классе баловень судьбы был достаточно опытен в любви.

Женился он довольно поздно, в тридцать четыре года, на бывшей однокласснице, Инге Кудряшовой при странном стечении обстоятельств – по залёту: то ли не справился с управлением эмоциями, то ли подружка злоупотребила магическими манипуляциями.

Удивительным было то, что семейная жизнь увлекла с самого начала, соблазнила демонстрацией стабильности. Григорию понравилось быть любящим супругом, заботливым родителем, воспитателем и наставником.

Шикарно сложенная, покладистая Инга, на много лет стала для него идеальной парой.

Как жене удалось приручить дамского угодника с многолетним стажем, оставалось семейным  секретом.

С того памятного дня, когда супруга смущённо поведала Грише о странном поведении солёных огурцов и непредвиденной задержке ежемесячного рейса овуляции, и до сего времени, ей ни разу не пришлось пожалеть о своей беспечности.

Верность и преданность стали фирменным стилем супружеского поведения.

Чего Григорию стоило добродетельное поведение, известно лишь ему да создателю.

Конечно, он заглядывался на точёные фигурки очаровательных женщин, на соблазнительно милые девичьи мордашки, на их кокетливую игривость и гибкую пластику, но целомудренно, скромно, что было довольно странно. Ангельский характер жены полностью перекрывало полное отсутствие у неё сексуальности.

Кроме редких случаев переполнявшего её возбуждения до замужества она никогда не была инициатором близости. Уступала нехотя, порой просто изображала страсть, пусть искренне, но без азарта.

С годами Инга всё с большей неохотой и менее темпераментно исполняла танец любви, изобретательно от него уклоняясь.

Григорий Александрович был настойчив. Физиология действовала исправно до часа “X”, когда запланированный природой возрастной функциональный сбой у жены протрубил готовность завершить интимные отношения окончательно.

Инга стала капризной, нервной. Неприятный период совпал с взрослением детей, один за другим покинувших отчий дом по разным причинам.

От сексуальной неудовлетворённости у Григория закипал мозг, портилось настроение и характер. Спасался незадачливый супруг игрой на скрипке, рисованием и рыбалкой.

Лето Копыловы проводили на даче в живописной местности.

Берёзовая и дубовая рощи, прозрачная река, тысячи тем для индивидуального творчества.

Всё складывалось бы совсем неплохо, если бы Григорию Александровичу удалось полностью сублимировать естественное желание прикасаться к женскому телу в картины и музыку, но реальность не способствовала исполнению даже усечённых интимных желаний.

Как же терзала, как мучила мужчину телесная неудовлетворённость. Он тщетно пытался уговорить Ингу согласиться на компромисс, на малюсенький сеанс близкого контакта, но она была непреклонна.

Жизнь превратилась в пытку. Он страдал, пока соседнюю дачу не приобрела таинственная незнакомка, любительница загорать и огородничать в коротенькой юбчонке и без бюстгальтера.

Женщина постоянно была одна, общения с соседями категорически избегала.

Как же умопомрачительно она выглядела, как задорно трепыхалась дерзко торчащая грудь!

Особенной, экзотической эстетикой Григория поразила осиная талия, венчающая удивительного размера аппетитный упругий зад и мягкий поджарый животик.

Появлялась соседка, едва рассветёт; покровы сбрасывала часов в десять, нисколечко не стесняясь зрителей. Впрочем, мужчина наблюдал за ней из укрытия.

Пленённый изысканным зрелищем Григорий потерял покой и сон. Рисовал и грезил, включая на полную мощь молотилку воображения, фонтанируя нескромными фантазиями.

Когда становилось совсем невмоготу – отправлялся на берег реки со скрипочкой, которая пела и плакала, пока он остужал по пояс в воде чувствительное либидо.

Однажды, в середине июня, когда особенно одолевала жара, горячее волнение внизу живота от бесконечных приливов и сентиментальных галлюцинаций так распалило вибрации неудовлетворённой страсти, что пришлось сбежать на реку ещё до рассвета.

Мучить музыкальный инструмент столь рано мужчина не решился, прислонился мечтательно к стволу наклонённой к воде ракиты, опустившей в неё изумрудные ветви, и погрузился в сказочный полусон.

В иллюзии Григорий опять встретил её, свою мечту.

Сначала наблюдал за ней исподтишка, спрятавшись в кустах.

Незнакомка скинула лёгкую одежду, нагая ступила в воду. Было видно, как женщина покрывается мурашками.

Кожа её была нежной и гладкой, совсем не как у преждевременно постаревшей жены.

Соседка никак не решалась окунуться: широко распластывала руки-крылья, повернулась к берегу лицом, явив взору налитую грудь, закрыла нос двумя пальцами и погрузилась с головой в зеркальную неподвижность.

Из небытия Григория выдернул реальный всплеск воды.

Мужчина вздрогнул, открыл глаза.

Видение на самом деле стояло в воде, метрах в семи от него. Ему показалось, что обнажённая фея материализовалась из сна.

Соседка бесстыдно потягивалась с широко расставленными ногами, затем принялась подмываться, отчего у Григория случился кратковременный шок и приступ.

В груди стало нестерпимо жарко, перед глазами закружили разноцветные мухи, голова раскалывалась, что-то странное происходило с левой рукой.

Копылов захрипел, попытался вскочить, хрустнул сухой веткой, упал, чем привлёк внимание соседки, которая оказалась бывшей медицинской сестрой из отделения реанимации.

Действовала женщина быстро, намётанным глазом распознав начинающийся инсульт. Наверно это и спасло страдальца от трагического финала.

Так они познакомились.

С тех пор Григорий Александрович тайно посещал Амалию Игоревну, которая оказалась замечательной собеседницей.

Отношения с женой стали пустой формальностью.

Множились и усложнялись её хронические болезни. Теперь они постоянно жили на даче.

Однажды Инга не проснулась: оторвался, перекрыл ток крови безжалостный тромб.

Амалия Игоревна, как могла, поддерживала искренне страдающего нового друга.

Спустя пару месяцев, произошло это обыденно, словно планировалось заранее, Григорий остался у подруги ночевать, вновь почувствовав прилив сил, вкус к жизни и… вспомнил, что такое синхронный оргазм, удивив не только себя, но и Амалию, которая неожиданно обнаружила, насколько чувствительно и отзывчиво на ласки её истосковавшееся по мужским ласкам тело.

– Представить не могла, – сказала она однажды, – что в сорок пять можно влюбиться. Я ведь никогда, хотя дважды была замужем, ничего подобного не испытывала. Наверно ты, Гриша, особенный. Разбудить вот так запросто эротическую чувствительность в возрасте баба ягодка опять – это ведь уметь надо. Всю жизнь уверена была, что у нас, женщин, второй любви не бывает, не может быть; что природа агрессивной сексуальности столь расточительное для организма явление, что вынести повторно эмоциональное и физическое потрясение, если не сказать больше – помешательство, немыслимо. И вдруг такое!

Григорий смутился, подтянул обвисающий животик, прижал спасительницу к груди, – сам не ожидал от себя такой прыти. Думал, что внезапная остановка сердца – единственное, чего могу пожелать себе от неумолимого рока.

Осколки моей души

Словно слёзы. Забыт восхитительный, радостный смех,

Тонких радуг сплетённые туго цветные косицы…

Поцелуй на прощанье. Упавшая капля с ресницы.

Ты на той стороне, я на этой…. Вдали ото всех…

Светлая печаль

Я сидел и насвистывал популярную песенку, – и солнце светило, и радуга цвела. Всё было, всё было, и любовь была…

Радоваться жизни получалось не особенно убедительно. На самом деле я прокручивал в голове второй или сотый десяток вариантов диалога с Эльзой – девушкой, с которой мы скоро десять лет катаемся на скрипучих эмоциональных качелях.

За это время мы десятки или сотни раз стремительно разлетались в разные стороны и столь же пылко воссоединялись, давая друг другу заверения и клятвы.

Инициатором того и другого состояния неизменно была она, девушка, которую я любил и ненавидел одновременно.

Не удивляйтесь, так бывает. Во всяком случае, я живу в таком ритме, локально конфликтуя с самим собой в затяжном режиме. Преодолеть парадоксальный диссонанс болезненной чувствительности мне никак не удаётся.

Сколько раз давал себе зарок – никогда больше не связываться с Эльзой.

Ага! Кто бы подсказал, как это возможно реализовать в реальности.

Виртуально я рвал с ней неисчислимое число раз, причём делал это убедительно и твёрдо.

Тысячи вариантов сюжетных миниатюр, гениальные сценарии визуализированных до мельчайших деталей диалогов, способных уничтожить что угодно, не говоря о таких хрупких материях как интимные чувства.

Я старался быть глубокомысленным, ироничным и твёрдым, даже записывал особо удачные варианты развития событий в особую тетрадь, которую озаглавил “Shards of my soul”*, хотя испытывал стойкую неприязнь к иноземным языкам.  Иногда дополнял сценические декорации остроумными деталями, чаще редактировал стилистику, исходя из новых условий бесконечной иронической пикировки и эволюции наших странных отношений.

Каждый раз, когда она возвращалась, а делала это легко и непринуждённо, словно мы не расставались вовсе, Эльза вела себя так буднично и непринуждённо, будто никаких истерических выпадов в отношении меня, конфликтных провокаций, драматических диалогов, провоцирующих очередное тягостное расставание, не было.

Девочка пришла с работы, из магазина, библиотеки, ужасно устала….

Какая, мол, разница, откуда вернулась! Вот она я – перед тобой: живая, здоровая, готовая ради тебя и любви на любой подвиг.

Любовь имеет миллионы оттенков, столько же разновидностей: страстная, взаимная, безответная, пылкая.

Своим чувствам к Эльзе и её отношения ко мне я не мог найти аналоговых эпитетов. Наша интимная связь была сумбурной, сумасбродной, суетливой, противоречивой и непостоянной, как Броуновское движение в колбе исследователя.

Мы дрейфовали в локальном, закольцованном пространстве гравитационных волн злосчастной по отношению к ней и ко мне судьбы параллельным курсом. Болезненно, мучительно сладко сталкивались, после чего старательно зализывали кровоточащие раны. После опять слипались в единое целое, поскольку объекты с разными потенциалами притягивают друг  друга.

Мы предельно эмоционально испытывали глубинное взаимопроникновение удивительно аппетитных интимных энергий, тепловой и физический шок от волнующего вторжения в сокровенные пределы, неодолимую власть плавного скольжения в вязкой среде и животворящую силу непристойного, но страстного и трепетного трения.

Долго существовать в однообразных, приедающихся условиях комфортной невесомости Эльза не могла – ей становилось скучно.

Постепенно или вдруг утрачивал силу и интенсивность заряд трогательной сентиментальной привязанности, что приводило к пустяковым, но затяжным необъяснимой природы конфликтам… и как следствие – немедленному унизительно болезненному разрыву.

Моей девушке (довольно спорное утверждение, ибо столь эксцентричная особа никому не может принадлежать: это кошка, которая гуляет сама по себе), необходимы были, как воздух, всё новые и новые волнующие кровь ощущения.

Что-то незримое, но властное, настойчиво и нетерпеливо распирало Эльзу изнутри, словно в её чреве зарождался некто Чужой, безжалостно грызущий трепетную плоть, отравляющий мозг разрушительными миазмами.

Её и моя жизнь моментально разлетались на отдельные бесформенные фрагменты, которые немедленно поступали в гигантский миксер, взбивающий в жуткий коктейль случайные события, противоречивые чувства, влечение и нежность, превращающая недавние выразительные эмоции и интенсивные интимные стимулы в вязкий застывающий гель безразличия и вражды.

Мы стремительно теряли друг друга из вида до следующей необъяснимой встречи, избежать которой лично для меня было попросту невозможно.

Эльза была предприимчива, изобретательна, хитроумна.

Кто-то невидимый, но властный, отвинчивал крышку с тюбика, в котором покоился питательный крем, в который превращалась наша любовь при последнем расставании, и начинал щедро намазывать его, на зажившие было душевные раны.

Это было намного больнее, чем стремительный процесс изготовления данной субстанции при очередном примирении. Повторное проникновение чувств в истёрзанное страданиями тело требовало наркотического обезболивания.

Эльза просто приходила, чувственно целовала в губы, доверчиво прижималась, ласково смотрела в глаза, – ты скучал, Нечаев? Как ты мог так долго жить без меня. Я, например, чуть не умерла от тоски. Какой же ты, однако, бесчувственный.

Она открывала дверь моей квартиры своим ключом, уверенно проходила в комнату, одним движением ловко сбрасывала одежду, – убери эти тряпки в шкаф, я так устала скрывать свои чувства. Ты ведь приготовил ужин, да? Не-е-ет! Ты невыносим. Мы что, будем любить друг друга на голодный желудок!

Что я мог сказать, что сделать, если аромат волшебного во всех отношениях тела как нельзя лучше подходил к замочной скважине моей души. Разве мог я в такие волнующие моменты вспоминать о заранее заготовленных сценариях траурно скорбной прощальной речи?

Нет, нет и нет!

Позже, когда наши бренные телесные оболочки в щедро сдобренном острыми специями клокочущем бурными эмоциями бульоне неуправляемых страстей, растворённых в обжигающем души кипятке, вновь обретали возможность логически мыслить, можно было попытаться чего-то оценить… но изменить чего-либо было уже поздно.

Потеряв контроль над эмоциями души, заполняющими мыслимое и немыслимое пространство бытия, вырастающими до пределов Вселенной, я начинал понимать: чтобы бороться с чем-то, не  имея над этим власти, нужно перестать быть человеком.

Сознаюсь, что моменты, когда всерьёз рассматривал вопрос о переходе в мир иной, наступали неоднократно. Я любил Эльзу настолько сильно, что очередное расставание рассматривал как завершение всего, тем более личной миссии в этой реальности.

Что держало меня в этом мире? Однозначно, Эльза.

Я пробовал увлекаться другими женщинами, даже женился назло обстоятельствам однажды, убедив себя в том, что сумею полюбить любую, кто протянет мне руку помощи.

Впоследствии мне было ужасно стыдно, поскольку неутомимые старания забыться и забыть ничем позитивным не увенчались, родив попутно осязаемый сгусток духовных и физических мук, на которые обрёк и Свету – замечательного доброго человечка, которого невольно ввёл в заблуждение. Полюбить её мне не удалось.

Света влюбилась в меня страстно, беззаветно, но остаться с ней, когда в наши отношения вновь самоуверенно и властно вмешалась Эльза, я не мог: это было выше моих сил.

Чтобы хоть как-то сгладить свою вину, пришлось оставить новой супруге квартиру. И всё, чем мы успели заполнить это уютное пространство.

Около года пришлось жить у друзей. Столько же на съёмной квартире.

Я боролся с ненормальными чувствами к Эльзе, пытался их анализировать, придумывал, как от её назойливого внимания избавиться.

Вариантов наступления и отступления, тактик и стратегий сражения с нашей ненормальностью было множество, но, ни одно из них не работало. Стоило только встретиться взглядами, услышать голос, почувствовать чарующий аромат зовущего тела, как всё начиналось вновь: вожделение, страсть, ревность, душевные муки… и неминуемое расставание.

Кнопки, посылающие импульс безудержного сладострастия, действовали на моё сознание безотказно. Эльза была осведомлена о наркотическом влиянии своего колдовского очарования.

Двадцать минут назад она вновь позвонила.

Меня затрясло от её родного голоса. Сопротивление, попытка отказаться от возможной встречи, Эльза отмела в самом начале разговора.

– Узнал, любимый! Не представляешь, как я рада тебя слышать.

– Извини, не могу ответить тем же. Успел забыть и забыться. Вырвал воспоминания о тебе с корнем, высушил, измельчил эту отравленную субстанцию в порошок, испёк из неё сухую лепёшку и скормил голубям на городской площади. Воспоминания о тебе исчезли в их ненасытных желудках. А помёт давно смыт дождями. Ты меня слышишь?

– Я знаю, любимый. Ты мог не заметить, но самая говорливая и шустрая голубка, доверчиво клюющая крошки с твоих рук, была я. Как ты мог это не понять? Нечаев, я люблю тебя, всегда любила. Тебе ли это не знать. Мне так плохо. Очень-очень-очень плохо. Только ты можешь меня спасти.

Я услышал, как она плачет, чувствовал, как жгучие капли насыщенных эмоциями любви слёз стекали по нежным щекам в мою израненную душу.

– Ты нужен мне, Нечаев, жизненно необходим. Неужели до тебя не доходит, насколько я несчастна! Буду через полчаса. Не вздумай удрать, затаиться, спрятаться, объявлю в розыск. Если смоешься, придётся объяснять неравнодушной общественности, почему так жестоко со мной поступил. В кармане пальто, дома и в компьютере, найдут письма, в которых я указала причину возможного суицида – намеренное доведение до самоубийства.

– Эльза, ты бредишь. Какая к чёрту любовь! Вспомни, чего ты наговорила мне два месяца назад. Где, скажи… где, с кем ты была всё это время?

– Тебе этого лучше не знать. Обыкновенные глупости, ничего интересного, Нечаев. Я личность эмоциональная, впечатлительная, импульсивная. Подумаешь, чего-то там наговорила, кого-то не того обняла! Ты же понимаешь – субъективные суждения, всплеск негативных эмоций, бурные девичьи фантазии, клокочущие чувства… да и обидные слова тоже – всё это спровоцированная твоим дремучим поведением защитная реакция. Сам виноват.

– Что ты говоришь…

Её бессвязная речь утонула в слезах. Это было запрещённое к применению оружие, но она им в который раз эффектно воспользовалась.

Моя личность, обновлённый внутренний мир, были уничтожены.

Всё же я нашёл в себе силы нажать на кнопку отбоя звонка.

Теперь сижу и сочиняю заключительный сюжет любовной драмы.

Мысли лихорадочно носятся по кругу, редактируя очередной диалог.

Я уточняю и оттачиваю формулировки, доводы.

Через несколько минут Эльза придёт… и всё закончится. Навсегда!

Дольше терпеть лихорадку чувств, цунами эмоций и смерч непрекращающихся интриг невозможно.

Я лёг на диван, отвернулся к стенке и представил сцену окончательного расставания. Последний поцелуй и… на этом месте я похолодел изнутри. Да, именно так: снаружи у меня был жар, а внутренности дрожали в ледяной лихорадке.

– Какой к чертям собачьим поцелуй! Буду говорить с ней через дверную цепочку. Надену марлевую повязку, чтобы ни одна молекула её интимного запаха не просочилась в моё личное пространство. Скажу всё, что думаю, а думаю я про неё очень не лестно, и решительно захлопну дверь.

Смакуя эту невероятную мысль, я на расстоянии почувствовал неповторимый аромат желанного тела моей Эльзы, перепутать который было невозможно ни с чем.

– Боже, до чего меня довела эта сумбурная, импульсивная, потрясающе ненормальная  женщина, сводящая с ума.

Эльза убивает меня: то безрассудно неистовыми чувствами, то безобразными истериками. А  неожиданные признания, странные, болезненные разрывы, необоснованные претензии, муки ревности, эмоциональные агрессии. Нет! С меня хватит. Уже и запахи мерещатся. Нужно психиатру показаться.

Эти мысли прервало прохладное прикосновение сладких губ. Её губ к моей щеке.

Эльза, ни слова не говоря, улеглась на диван, прижалась ко мне всем телом.

Почему дверь оказалась открытой?!

Слова не понадобились.

Дальнейшее происходило, словно в бреду. Как и когда она впрыснула в мою кровь смертельную дозу чувственной анестезии, я не понял.

Эльза пришла задолго до наступления сумерек, очнулся я в полной темноте.

– Не вздумай меня выгонять, Нечаев… на ночь глядя. У меня нет денег на такси и вообще… я, между прочим, вернулась навсегда.

– А Вадим! Ты же бросила меня ради него, говорила, что такой любви не бывает в мире обыкновенных людей. Что произошло! Почему ты с такой лёгкостью жонглируешь чувствами: медленно убиваешь, но не позволяешь похоронить, делаешь искусственное дыхание, реанимируешь. Даёшь надежду. И снова отправляешь в крематорий. Так жить нельзя! Ты получила, чего хотела… можешь торжествовать. Теперь уходи. Немедленно!

– Какой же ты мелочный, злопамятный, Нечаев. Девушка запуталась… её обманули, а ты, вместо того, чтобы оказать первую медицинскую помощь, пляшешь на костях. И когда! После нескольких часов страстной любви. Это жестоко, гнусно. Ты не смеешь так поступить со мной, с женщиной, которая тебя так любит.

Обнажённая Эльза лежала рядом со мной и безудержно рыдала.

Её тело сотрясалось в конвульсиях, слёзы стекали ручьями, горло сводило спазмами.

Это было невыносимо. Я не мог выдержать страданий любимой.

Пришлось успокаивать.

Поцелуи и ласки на сей раз не возымели действия.

– Что, что мне делать, скажи!

Выход нашёлся совершенно случайно: я соврал, что безумно влюблён. Беда в том, что на самом деле не понимал – кому именно лгу и зачем, себе или ей.

Понятно, что отпустить Эльзу в таком состоянии я не мог.

Она вновь осталась.

Почти на три месяца.

* Shards of my soul – осколки моей души

Территория абсурда

Быть хорошим другом обещался,

звёзды мне дарил и города.

И уехал,

и не попрощался.

И не возвратится никогда.

Я о нём потосковала в меру,

в меру слёз горючих пролила.

Прижилась обида,

присмирела,

люди обступили

и дела…

Снова поднимаюсь на рассвете,

пью с друзьями, к случаю, вино,

и никто не знает,

что на свете

нет меня уже давным–давно.

Вероника Тушнова

Регина Егоровна, миловидная женщина предпенсионного возраста, задыхалась, захлёбывалась собственными слезами не в силах понять, что происходит в её жизни. Отчего события с некоторых пор закручивают её судьбу в жгут, вот-вот готовый треснуть от напряжения, наподобие мокрого белья, которое выжимает пара дюжих молодцев недалёкого ума.

Тем не менее, руки спокойно, размеренно, на автомате выполняли привычную домашнюю работу.

– Почему, почему, почему… того, что происходит, просто не может быть! Я ведь замечательная жена, хорошая хозяйка, заботливая мать, идеальная бабушка.

Рыдающие спазмы в голосе разграничивали слова, которые она произносила с надрывом вслух.

Именно так, Регина Егоровна жаловалась сама себе. Себе же предъявляла претензии, с собой спорила.

– Что, что я делала не так, что! Никогда не жила для себя, старалась и стараюсь угодить всем. Возможно, слишком настойчиво, но, однозначно в их интересах.

Слёзы выжигали ей глаза, растворяли слизистую носа, отчего он распух, а чисто вымытая, тщательно протёртая посуда тем временем была ловко уложена в сушильный шкаф в определённом порядке.

– А муж… ему я посвятила молодость, доверила всё самое драгоценное, чем может осчастливить женщина. Я ведь красавица была, умница! Да, именно так… и не спорь, Витенька!

Бросить меня с горой неразрешимых проблем, именно сейчас… когда жизнь перевалила за горизонт, когда ничего невозможно изменить, исправить, по крайней мере, подло.

Как, как ты мог так со мной поступить! А Лёша… Лёшенька, желанный первенец, баловень бабушек, дедушек, нас, родителей… наговорить матери такое. Даже повторить, язык не повернётся. А он запросто, мимоходом, словно я враг первой величины. Какое право он имеет меня судить, меня, подарившую ему как минимум жизнь, не говоря уже о всём прочем.

Как теперь с этим всем жить, да и зачем!

Крупная, высокая, широкобёдрая, слегка раздавшаяся с годами в ширину, но фигуристая, с явно выраженной талией женщина уверенно продолжала хлопотать по дому, сама не замечая того. Руки сами знают, что делать, подобные навыки нет нужды контролировать.

Ей было плохо, невыносимо плохо.

Несмотря на возраст, Регина Егоровна выглядела привлекательно, солидно, как особа, знающая себе цену. Даже сейчас, со следами невыносимых страданий,  расплывшимися от слёз чертами лица и распущенными по-домашнему волосами.

Десятый, может и сотый раз, задавала она себе в разнообразных вариациях эти нехитрые вопросы, проговаривая одинаковые фразы, начинающие от частого повторения походить на некое магическое заклинание.

Механически, не замечая того что вновь и вновь делает одно и то же: раскладывает столовые приборы и посуду строго в линеечку, согласуя с размером и цветом, соблюдая некий раз и навсегда заведённый порядок.

Главное – система, порядок во всём.

Если хоть одна составляющая бытового пейзажа, будь то предметы интерьера или семейные коллизии, выделяется некими характеристиками, не укладываясь в очерченный, строго логичный и функциональный трафарет, Регина Егоровна испытывает беспокойство, переходящее в дискомфорт, лишая её спокойствия и жизненных сил.

До той поры, пока не будет восстановлена гармония, подтверждающая позитивный вектор течения событий, она не в силах успокоиться.

Кухонное полотенце. Почему этот изумительный предмет из отбеленного льна, вышитый вручную, не вписывается в интерьер? Ведь она долго и упорно искала именно такое, чтобы подчеркнуть  деревенские корни и силу семейственности.

Эта вещь, прекрасная сама по себе, могла бы стать украшением любой кухни, выпячивается ярким пятном, кричит о своей чужеродности.

– Неужели так сложно понять, что ему здесь не место, – отчитывала, наставляла Регина Егоровна сама себе, неожиданно обнаружив вопиющее несоответствие.

Чего проще – нужно уложить его аккуратно в пакетик с номером, сделать запись в журнале с чёткими координатами расположения в кладовой, и забыть, пока не настанет момент, когда именно оно сможет исправить какую-либо ситуацию.

– Забыть… как это забыть! Перечеркнуть этап жизни, когда стремление, цель, желание обустроить это уютное гнёздышко, превратить типовую квартиру в комфортабельное жилище, где каждая деталь тщательно выверенного по всем параметрам интерьера радует глаз?

Тогда, зачем это всё… может лучше лечь и ждать, когда кто-то влиятельный там, наверху, попросит на выход! Пусть всё разваливается, ветшает. Если никому, кроме меня, это не нужно.

Каждый предмет в этой замечательной квартире с идеальным соотношение цветов и форм, рациональным и функциональным предназначением, был необходим и уместен. Регина Егоровна так старалась.

– Кому теперь нужен этот уют, почему меня, абсолютно никто не понимает!

Женщина принялась нервно, резкими рывками крушить гармонию, – к чёрту всю эту неповторимость, функциональность, эстетику, всё уничтожу, разорю этот муравейник до основания!

Может быть, тогда обо мне вспомнят. Должен же кто-то понимать, что не для себя стараюсь, для всех нас, для большой и дружной семьи, которая разваливается на глазах. Да что там говорить – уже распалась, разлетелась на меленькие кусочки как только что хрустальная ваза, которую я намеренно грохнула о пол.

Помнишь, Витя, ты привёз эту вазу из командировки, когда Лёшеньке не было годика. Как мы были безмерно счастливы. Я и ты… я кормила сына, а ты с наслаждением вдыхал запах грудного молока.

Потом ты сорвался и полетел за цветами. Добыл букет эустом редкой расцветки.

Лёша заснул, а мы с тобой хулиганили в постели. Ты был такой сильный, такой желанный, такой нежный.

Почему теперь об этом можно лишь вспоминать!

Нет, она не в состоянии уничтожить плоды своих непрестанных трудов. Но вазу уже не собрать, не склеить. Как и судьбу, как жизнь, которая размашисто перечёркивает жирными крестами самое лучшее, что было когда-то, чего никогда уже не будет.

А ведь дело вовсе не в эстетике и форме вещей, не в их принадлежности и полезности, скорее, в векторе восприятия реальности, направленном отчего-то не туда и не так.

Что, если проблема во мне самой!

С какой стати, этого просто не может быть! Это нелогично.

И вообще, причём здесь полотенце, разбитая ваза… ложки, поварёшки, чайные сервизы!

Жизнь идёт. Окружающее пространство приспосабливается к ходу истории, к развитию цивилизации. Мы сами торопим события, оказываем на них влияние.

Или не мы! Тогда кто?

Кто посмел вмешаться  в идеально выстроенную семейную идиллию, которую с таким трудом, отказывая себе в очень-очень многом, выстраивала я долгие годы!

Почему никогда прежде не было нужды задавать себе подобные вопросы?

Рукотворная пирамида семейного счастья, почти построенная.  Недоставало лишь мелких штрихов, чистовой растушёвки, как в идеальном карандашном рисунке.

Отчего фундамент надёжного некогда сооружения дал трещины, а потом вовсе обрушился, с какой стороны пришла беда!

Стройная система налаженного быта начала распадаться от периферии к центру, ко мне.

Я тащила этот воз практически одна и что получила в благодарность: пренебрежение, равнодушие, даже жестокость. Я стала лишней в этой системе координат!

Если корень сосёт из окружающей среды соки, если питает ими раскидистую крону, она просто вынуждена зеленеть и плодоносить. Не может каждая ветка отделиться от ствола и жить сама по себе.

А в моей семье именно так и произошло. Жизненная энергия, добытая невероятными усилиями, вытекла через микроскопические трещины, испарилась. Осталось теперь мне засохнуть.

Муж, впрочем, у него всегда были отдельные интересы, лишь высокая степень ответственности удерживала его в рамках семьи, удивил неожиданным решением жить отдельно.

Устал он, видите ли, от всех нас, от меня вдвойне.

Наговорил гадостей, собрал пожитки и отбыл за тысячу километров к одинокой матери, которой без малого девяносто лет.

Благородный поступок, не спорю. Относительно матери. А я, а дети! Пусть они выросли, нельзя же пускать жизнь на самотёк. Вот так запросто, взял и разорвал семью на клочки, нарушил хрупкий баланс сдержек и противовесов, создав нелогичными действиями дефицит жизненной энергии.

Всё разом посыпалось, буквально всё: родительский авторитет, обязанности и обязательства, общие цели, совместные усилия, семейные праздники и будни. Всё в прошлом.

Соглашусь, не всегда была права. Но и ты, Витенька… помнишь Ларису Самарину, бывшую мою подругу? Знаю, помнишь. Такое нельзя забыть. Если бы я не была начеку, кто знает, прожили бы мы с тобой почти тридцать лет вместе, или нет.

Ты так увлёкся. Это было нечто. Я готова была покончить с собой.

Мы были молодые. Ты поклялся… ни с кем, никогда.

И что! Загибай пальцы. Инга Забродина – раз, точнее – уже два. Юля Смирнова – три. Катя Енакиева – четыре. Продолжать?

Я терпела. Понимала, что у мужчин такое случается. Отец мой тоже не был святым, но прожил с мамой пятьдесят… почти шестьдесят лет.

Несмотря на характер, на брезгливость, я позволяла тебе иногда сбросить шальную энергию на стороне, знала, к чему приводит излишний контроль, насколько разрушительна ревность.

В семьях подруг происходили из-за подобных забегов, из-за торговли правом налево, просто сумасшедшие конфликты.

Девчонки накручивали себя, скандалили, бурно выясняли отношения, устраивали погони и слежки, в результате сами погружались в беспросветное одиночество.

Неспособность прощать, договариваться, ломала им жизнь в самом начале, у кого-то сразу после свадьбы.

Перечислить тебе брошенок из близкого окружения?

Ты сам всё видел, сам называл их дурами.

Я ещё ого-го, а они уже превратились в старух, увязли в депрессиях и неврозах.

Всю жизнь старалась не допустить подобного и вот… дожилась. Ты там, я здесь. Куда ни кинь – везде клин.

Я ли была тебе плохой женой, я ли не ублажала тебя, исполняя любые прихоти!

Чистенький, накормленный. Тебе никогда не приходилось заботиться о сыновьях, о доме. Даже ремонт в доме я делала сама.

Паразит ты Витенька… негодяй, приспособленец!

Регина Егоровна умела сопоставлять и анализировать, отпускать, когда необходимо, вожжи управления семейным благополучием, время от времени предоставляла мужу пресловутое “право налево”.

Страдала от неверности, но была уверена, что подобная профилактика способна сохранить семью, закрывала глаза на мужские шалости.

Виктор, от природы мужчина сильный, был ей благодарен, компенсируя мимолётные увлечения удвоенными постельными стараниями, многочисленными подарками и показным уважением.

Фальшивая природа учтивой вежливости была заметна порой, но деликатная сдержанность, отсутствие дерзких пикировок позволяла надеяться, что семейная жизнь поддаётся управлению.

Одноразовый секс на стороне, если не включает в себя эмоциональную привязанность и глубинные чувства, считала она, не должны представлять серьёзной опасности.

Существуют, точнее, сосуществуют, особенно у мужчин, необходимая любовь и мимолётные страсти. Мужчины полигамны, это невозможно ни изменить, ни отменить: так распорядилась мудрая во всех отношениях природа.

Нагуляется и вернётся.

Проблема пришла с другой стороны – Виктор завёл искреннюю дружбу, даже больше – трогательный роман с крепким алкоголем.

Ближе к пенсии муж начал прикладываться к рюмке всё чаще, позднее и вовсе запил, неделями зависая в беспросветных загулах.

Про активные интимные отношения, трепетную чувственность и трогательную нежность с той поры не было речи. У супруга осталась лишь одна подружка – стопка. Ей одной он посвятил остаток жизни, всё чаще прогуливая рабочие смены.

Муж, походя, растерял авторитет грамотного специалиста, пустил по ветру незаурядные (его квалификацию достойно оценивали и у нас, и заграницей) аналитические способности, на уникальные профессиональные способности, забыл про ответственность, наплевал на семью.

Регина Егоровна с удвоенной энергией принялась за воспитание детей, уже достаточно взрослых, чтобы адекватно воспринимать педагогическое насилие: непокорных и эгоистичных к тому времени.

Она невыносимо страдала от дефицита социальной значимости, от резкого изменения семейного статуса, от неизбежных издержек активности, связанных с возрастом, который напоминал о себе необратимыми мутациями, проблемами со здоровьем.

Сыновьям не нравилась навязчивая опека, призывы проявлять трудолюбие и ответственность, стремиться к знаниям, приобретать навыки. Мальчишки привыкли брать и получать.

Усвоив особенности и нюансы отношения отца к матери, его достаточно свободный образ жизни, они полностью исключили из обихода необходимость считаться с женщинами, тем более с матерью, которая поворчит-поворчит и приголубит.

Мамочка всё необходимое в клювике приносила, разжёвывала и в рот клала.

Наследники делали вид, что внимают нравоучениям, прислушиваются к авторитетному мнению родительницы, на самом деле даже не слышали, какие требования рано или поздно предъявит полная неожиданностей взрослая жизнь.

Старший, Лёша, женился рано, по нечаянному “залёту”.

Впрочем, недоросль был уверен, что по большой любви, ибо таковой счёл избыток возбуждающих стимулов в виде весьма сексапильного нагого тела невесты.

Способность молодой женщины нежной кожей, податливой теплотой, приятно скользящей влажностью и диковинным, неописуемо восхитительным трением в глубине таинственного чрева создать необходимый комфорт и массу стимулов, надолго отключила у него необходимость думать.

В эротическом мороке Лёша прожил три бесконечно ярких года, успев получить от влюблённой глупышки всё, о чём только мог мечтать.

Было видно, что девочка влюблена в него без памяти.

Время, отпущенное природой на возвышенные чувства, когда синапсы мозговой деятельности при посредстве гормональной атаки превращали пресное любовное хлёбово в изысканный деликатес, пролетело мгновенно. Яркие некогда эмоции потускнели, выцвели, перестали дарить ощущение праздника.

Девочка, почти ребёнок, родила сыночка. Желанным был маленький человечек или нет – неизвестно. Молодожёны были бесконечно увлечены собой, неконтролируемым шквалом чувств и эмоций, торопились до неведомого предела исследовать доступные и скрытые возможности взрослой жизни.

С младенцем тем временем занималась бабушка – Регина Егоровна.

Это она обустроила молодым славное семейное гнёздышко, обеспечила всем необходимым.

Праздник плоти, пиршество неразумных в поглощении изысканных деликатесов гурманов, познающих и пробующих неисчислимое разнообразие новых и неизменно восхищающих остротой ощущений, потихоньку превратился для сына, да и для невестки тоже, в обыденную рутину.

Интимные тайны раскрыты, монотонное однообразие приелось.

Сначала Лёше, а следом жене, захотелось новизны.

Сравнить прежние, досвадебные эмоции, с новыми ощущениями, которые только ждали реализации – что может быть заманчивее, слаще! От греховных соблазнов рябило в глазах!

Для любви, в том числе для традиционного секса, как известно, нужны двое участников. Каждый из супругов начал жить по личному сценарию.

Тот и другой наслаждались запретной любовью на стороне, пока тайно. Жили при этом вместе, систематически встречаясь для исполнения пресловутых супружеских обязанностей в общей постели.

Разорвать порочный круг не могли и не хотели, поскольку приобретённую и обустроенную Региной Егоровной квартиру считали личной собственностью, а как её разделить, не знали.

Неожиданно оказалось, что девочка вовсе не настолько наивна и доверчива, как представлялось прежде.

У юной супруги обнаружилась масса пороков и недостатков, в том числе любвеобильность.

Сыну Регина Егоровна отдавала должное – он мужчина. Отец и оба деда не очень-то стеснялись проявлять интимный интерес к цветастым юбкам и содержимым трусиков их раскрепощённых хозяек. Чем Лёша хуже!

Но невестка… видана ли подробная вольность. Женщина – хранительница очага, не подобает благочестивой супруге развлекаться коллекционированием любовников.

Конфликт свекрови с женой показался сыну забавным. Пока они ломали копья, можно сколько угодно веселиться.

Вокруг столько молодых, красивых, сексуально раскрепощённых любительниц острых ощущений – выбирай любую. Каждая из них обладала тем или иным достоинством. У одной была упругая грудь, другая умела сколько угодно скакать сверху, третья позволяла экспериментировать с позициями и объектами проникновения.

Случалось заарканить девственниц. Но это был уже не тот Лёша, которого можно обмануть залётом. Это отнюдь не его метод.

– Что происходит, сын! У вас ребёнок. Вы оба сошли с ума. Так жить нельзя!

– Можно, мама, можно! Папа от тебя убежал, почему мне нельзя? У Регинки растяжки после родов, целлюлит, сиськи отвисли. Она меня больше не возбуждает.

– Зато других, очень даже, устраивает. Спроси, где она ночевала вчера, например.

– Без разницы. Баба с возу – кобыле легче. Не имею претензий. Пусть гуляет. Главное, чтобы мне не мешала жить.

– Но, ты же и с ней тоже спишь!

– Здрасьте, приехали! Она жена… я обязан её удовлетворять по мере возможностей. И себя тоже. Кое-что интересное она всё же умеет. Каждой бабе не объяснишь, что меня сильнее заводит, а она знает. Почему не воспользоваться услугами профессионалки?

– Она спит, с кем попало. Может заразить тебя, об этом подумал!

– Хочешь сказать – моя жена полная идиотка! Всё, я вырос, не лезь ко мне в постель. Спать буду, с кем захочу, и когда хочу, уяснила!

– Лёшик ещё молодой, не нагулялся, – откровенничала Регина с подругами, – но эта-то, эта – клейма негде ставить. Разве мы были такими!

Неожиданно выяснилось, что собственной маме Никита, тот самый сынок, что рождён в большой любви, тоже не нужен, – ошибка молодости. Пусть папа думает.

Пришлось Регине Егоровне взять его к себе.

– Весьма кстати, – считала она, – скрасит одиночество .

Не вполне растраченный на детей материнский инстинкт с небывалой энергией был выплеснут на внука.

Она была счастлива посвятить себя воспитанию ребёнка. Правда делала это чересчур назойливо, контролировала и направляла каждое его движение, напрочь лишая ребёнка самостоятельности.

Родители малыша с головой окунулись в праздность, тем более что бабушка взяла за обязанность содержать и того и другого: оплачивала коммунальные услуги, давала деньги на жизнь, даже отправляла на отдых к морю.

Сын и невестка, они так и не развелись, приняли её заботу за безоговорочное правило, как плату за разрешение единолично распоряжаться судьбой внука.

Младший сын, Николай, тем временем тоже достиг зрелости.

Не в полной мере, лишь гормонально.

Во всяком случае, почувствовал неодолимую потребность в физической близости с представительницами нежного пола.

Первый же сексуальный опыт с малюсенькой несовершеннолетней девочкой, почти вдвое ниже его и втрое меньше весом, оказался плодотворным. В том смысле, что дитя забеременело.

Ни о каких чувствах к подружке не было речи: обыкновенное  юношеское любопытство: что у малышки внутри, как устроена та или иная часть тела, и вообще – каждый мальчик должен попробовать сладкий десерт.

А как там, а если лизнуть, а поковырять, в мокрую дырочку писю запихнуть. Ура, получилось!

Первая попытка и такая удача.

Пришлось срочно женить обормота.

Виктор Николаевич тогда ещё находился на половине пути к стакану. Девочку взяли жить к себе, освободив для молодых большую комнату.

Новая невестка была прелестна – невинное дитя, ангел.

– Как её угораздило оказаться под сыном, уму непостижимо, – размышляла Регина Егоровна, – что-то у них в этом возрасте с головой происходит, она же по сравнению с ним кроха.

У новоявленного мужа тем временем рос аппетит на фундаментальные сексуальные исследования.

Мальчуган он симпатичный, общительный. Любопытство и агрессивная сексуальная настойчивость почти ежедневно приносили в его интимную копилку сладкие спелые плоды, открывая перед юным дарованием всё новые и новые влажные пещеры, скрывающие в себе загадки и тайны.

Впрочем, желания и похоти с лихвой хватало и для Дюймовочки, тем более что незаметно наступил срок, когда миниатюрная нимфетка родила крошечную малютку, щуплое тельце которой, обезображенное физиологической желтухой недоношенных детей с ужасным названием, которое невозможно выговорить, целиком умещалось на ладони взрослого человека.

Супруг, полностью освобождённый от обязанности удовлетворять в постели жену, точнее, временно отстранённый от исконного мужского права входить в святая святых без стука, пустился в весьма интригующее эротическое путешествие по бескрайним просторам удивляющих разнообразием девичьих деликатесов, забывая по несколько дней приходить домой.

Ему было плевать, что он уже отец, к тому же – глава семейства, – сами женили, пусть сами и командуют.

Девочка загрустила. Она стремилась на свет любви, а налетела на обжигающее пламя циничной неверности.

Настоящая беременность, совсем не иллюзорные роды, дитя, яростно сосущее малюсенькие, вполне ещё детские, наполненные молоком грудки, постоянно прикусывающее нежные соски девочки до крови, ставили её и гиганта мужа в неравное положение.

Невестка, преждевременно ставшая матерью, и он, освобождённый от каких-либо обязательств недоросль, очутились на разных планетах, но в одной постели.

Николай играл со своим мужским агрегатом как ещё недавно с машинками, позволяя себе любые фантазии приводить в исполнение.

Процесс оказался поистине захватывающим. Во всяком случае, поглотил мальчика с головой.

Регина Егоровна, будучи любящей матерью,  уговаривала и эту невестку не обращать внимания на мужские шалости, – повзрослеет, нагуляется, наберётся ума – будете жить поживать да добра наживать. Он же мужчина, детка, нужно с этим считаться. У вас семья. Вот Виктор Николаевич…

– Вас не поймёшь, Регина Егоровна. То Колька ещё ребёнок, а когда надо – мужчина. Определитесь.

Свекровь понимала, что неправа, но вынуждена была защищать своё, родное.

Девочка не выдержала давления с двух сторон, устала переживать и плакать, ушла к родителям.

Николай, нисколько не повзрослев, но основательно набравшись сексуального опыта, больше не позволял многочисленным поклонницам использовать всуе животворящее семя.

Лёшик, напротив, тащился от способности делать из девочек женщин без излишней предосторожности, оплодотворял качественно, стабильно, влюбляясь и разлюбливая основательно, и часто.

Дети интересовали его лишь как занимательный процесс их создания.

О некоторых произведённых им на свет чадах Регина Егоровна узнала лишь недавно, когда и без того сломался фундамент возведённого ей семейного сооружения.

Она уже была не в силах одна тащить неподъёмный воз, поэтому предпочла не вмешиваться более в многочисленные последствия, оставленные весьма активными спермиями сына.

Ей было достаточно троих отпрысков, которым она уже определила пожизненный пансион.

Регина Егоровна купила тому и другому сыновьям квартиры, полностью оплачивала их коммунальные расходы, но, ни разу не услышала от них слов благодарности.

На своё иждивение Регина Егоровна приняла и дочку Дюймовочки. Покупала одежду, оплачивала учёбу и ежегодный отдых на море, давала карманные деньги.

Каждое лето бабушка выезжала с внуками в речной круиз на теплоходе.

Виктор Николаевич к тому сроку ушёл в запой с головой, теперь и вовсе  уехал, посвятив жизнь, уже основательно, любимому хобби.

Старший сын, дважды уже разведённый, недавно опять женился. На этот раз выбрал в спутницы жизни женщину гораздо старше и опытнее себя, с довеском из двух малышей погодков.

Дети в принципе его не касались, точнее – он их, зато они мешали процессу любви.

К тому времени Никита успел подрасти, вполне мог пригодиться в качестве няньки.

Кому в голову пришла подобная идея – неважно. Лёшик вдруг вспомнил, что он отец, и забрал у Регины Егоровны внука. Мало того, полностью прекратил контактировать с матерью, запретив Никите общаться с бабушкой.

Правда, это не мешало ему жить в маминой квартире, которую она же и оплачивала, заодно высылая ежемесячные денежные пособия для Никиты.

А вчера сын поднял трубку телефона и грубо безразлично произнёс, – женщина, я вас не знаю и знать не хочу, прекратите сюда названивать. Никита – мой сын. Забудьте про него. Про меня тоже. Надеюсь, больше с вами не увидимся.

– Ты ничего не перепутал, сынок!

– Успокойтесь, женщина. Так будет лучше… для всех. Умейте проигрывать достойно.

– Разве мы во что-то играли, живым ребёнком! А когда наиграешься в семью, что будет с Никитой, неужели ты никогда не повзрослеешь! А что будет со мной, об этом подумал? О том, что делаешь больно родившей и взрастившей тебя? Женщина. Как ты смеешь так разговаривать с матерью! Мне страшно за тебя, за твоё будущее, сынок.

– Сочувствую, но со своей жизнью предпочитаю разбираться сам. Во всяком случае, сегодня. А на завтра мне плевать.

– Может быть, попробуешь жить самостоятельно… начнёшь как все, со съёмной квартиры, с копеечных заработков, с нужды?

– Прощайте, женщина. Ещё раз настоятельно требую оставить мою семью в покое.

На этом Лёшик цинично отключил связь.

Регина Егоровна минут двадцать пребывала в ступоре, застыв с телефонной трубкой у уха.

Ранимая психика отказывалась воспринимать сказанное всерьёз.

Первой реакцией, как только пришла в себя, была спонтанная попытка перезвонить.

– Кому, зачем, – спохватилась она, – женщина… конечно женщина… кто же ещё!

Регина Егоровна расплакалась. По-настоящему, до спазмов в лёгких и рыдающей боли в горле, опустошая до дна многолетние запасы невостребованных по назначению слёз, высушивая душу досуха, испытывая на прочность само желание жить.

– Рано ещё списывать меня в утиль, сынок, слишком рано… у меня внук, три внучки. И сыновья. Конечно, они эгоисты, живут исключительно для себя, но может быть, когда-нибудь… и Лёша. Произошло недоразумение, он поймёт, не может быть, чтобы не понял, иначе… ведь это я подарила ему жизнь, я-я-я-я!!!

Как же всё сложно и противоречиво в этом мире, полном парадоксов и несоответствий. Это полоса, тёмная фаза событий. Она обязательно минует, как смена времён года, как фаза Луны, время суток.

– Нужно лишь навести порядок. Сначала в кухне…

Слишком сложный вопрос

от пятки к бедру

языком

до дрожи

по белой атласной ухоженной коже

и выше

по абрису плавной волны

до тонкого контура хрупкой спины

ловя у лопаток

несдержанный пульс

почувствовать шеи

дурманящий вкус

и в этом потоке

живительных струй

ответный ее

заслужить

поцелуй…

Смотритель маяка (Марина Терентьева)

Считается, что жизнерадостные люди никогда не грустят.

Это ошибка: страдают, переживают, причём довольно часто, убедительно и мощно. Только они стараются это делать так, чтобы никого не смущать.

Уверяю – это очень непросто.

Женечка Лузгина в минуты безграничного отчаяния, тягостного уныния и беспричинной меланхолии была похожа на Мери Поппинс, когда та ещё была девочкой – Пеппи длинный чулок.

Обычно она предварительно проделывала несколько обязательных манипуляций: сплетала волосы в две тяжёлые косы, надевала грубой вязки свитер тёмно-серого цвета, тёплые вязаные чулки с горизонтальными полосками, и приступала к процессу отчаянного самоедства.

Это означало, что жизнь задала слишком сложный вопрос, который требует столь же серьёзного осмысления.

Она уединялась, отворачивалась лицом к стенке, брала одну из тугих кос, словно куклу и начинала с ней разговаривать как с подружкой, которой можно поведать всё-всё-всё.

Сегодня у неё было прекрасное настроение, но желание пообщаться со своей грустной собеседницей просто распирало. Наверно диалог с молчаливой подружкой входил постепенно в привычку.

Женечка, несмотря на то, что её соседки по комнате находились рядом, исполнила ритуал посвящения куклы в свои девичьи проблемы в полном объёме. Только разговаривала с ней не вслух, как обычно, а про себя, не произнося как бы ни единого слова, хотя делала это не менее эмоционально, чем обычно.

Для девушки была очень важна реакция молчаливой приятельницы. Так её научил некогда дедушка, считавший, что для полного счастья человеку нужен лишь он сам и внимательный внутренний собеседник, который способен научить чему угодно, если относиться к нему с искренним уважением.

– Если не можешь чувствовать себя благополучной и жизнерадостной наедине с собой, тебе никогда не будет хорошо даже в большой компании. Жить нужно здесь и сейчас, удовлетворяясь тем малым, что уже имеешь. Воспринимай живое общение как приз за хорошее поведение. Всегда будь готова пользоваться одиночеством как благом, позволяющим посоветоваться со своим внутренним я. Искреннее и честнее его ничего в мире нет, – наставлял дедушка.

Ещё он учил Женечку пантомиме и живому диалогу с куклами, которые делал своими руками из старых лоскутков и подручных материалов.

Ей никогда не было скучно наедине с собой. Грустно – да, но пессимизм и депрессия никогда не посещали её в полном объёме.

Девочка умела мечтать реалистично, распределяя роли между виртуальными собеседниками, которых могло быть несколько, вела с ними пространные диалоги, в которых не всегда была ведущей.

– Ну вот, теперь у меня, откуда ни возьмись, появился жених. Я уже начала успокаиваться, смирилась с тем, что симпатичный мне мальчик, по которому страдала, даже плакала от горя, достался другой… и вот он сам нашёл меня. Хорошо это или плохо я пока не разобралась. Приятно, да, но как-то тревожно, потому, что неожиданно… и необъяснимо. Любит он меня всерьёз или пытается использовать как инструмент, например, отомстить той, другой, которая его как бы предала? С этим вопросом надо разбираться, но как, с чего начать?

– Сдаётся мне, что  Лёнечка вполне подходящая пара. Того, что он поведал, вполне достаточно, чтобы оценить его откровенность и честность. Если только это не хитрый ход. Конечно, людям нужно верить, но в жизни случается всякое.

– Ведь тебе не понравилось, что он представил тебя родителям как невесту, а сама вслух назвала Валентину Матвеевну мамой. Зачем! Примеряла на себя чужую роль или кокетничала?

– Конечно же… любая девчонка растает от ласковых слов и доброго отношения. "Какая милая девочка. Ты такая прелесть. Всю жизнь мечтала такую невесту для сына. Дай-ка я на тебя насмотрюсь". Мне показалось, да нет, же, так и было на самом деле, будущая свекровь вела себя совершено естественно. Похоже, восторженность и доброта – её обычные состояния. Правильно ли было назвать её мамой?

– Делай то, что подсказывает сердце. Человек может ошибаться, интуиция – никогда. Она гораздо древнее способности мыслить логически.

– Значит всё в порядке, значит, нет причины искать подвох?

– Смотря, какой образ общения с Лёней ты наметила в будущем. Мне, например, совсем не нравится, что ты всё время говорила, – как Лёнечка скажет. Баланс интересов и статус внутри отношений нужно устанавливать сразу… безоговорочно, иначе один из партнёров может оказаться в подчиненном или главенствующем положении. А это уже совсем не про любовь.

– Вечных и абсолютно правильных отношений не бывает, как не бывает столетнего дождя, вековой осени и бесконечной дороги. Любой дождь рано или поздно заканчивается. Как и всё прочее: молодость, бедность, болезнь, несчастья. Счастье, между прочим, тоже скоротечно. Как снежинка – вот она была… и нету. А жить дальше всё равно необходимо.

– Даже любовь выцветает со временем?

– К сожалению – да. Но есть более сильное средство связи – привязанность, основанная на искренности, доверии и бескорыстии. Бывает, что люди не могут жить друг без друга даже тогда, когда им уже ничего не нужно от партнёра, даже объятий и поцелуев. Но это очень опасно, как большая скорость для старого автомобиля. В случае потери управления он может разлететься в щепки вместе с водителем. В любви тоже не стоит терять голову.

– И что тогда делать? Подчиниться обстоятельствам, плыть по течению, запретить  себе любить лишь потому, что это безопаснее… что? Я люблю банан, а он яблоко. Кто должен уступить?

– Никто. Научись любить то, что нравится ему. Или наслаждайтесь каждый своим, но вместе.

– А если он поймёт, что я под него подстраиваюсь, прогибаюсь, если он захочет этим воспользоваться, если перестанет считаться с моими убеждениями, взглядами на жизнь? Дала слабину и ты уже зависима… или наоборот. Как установить равновесие? Держать под контролем каждую мысль, подвергать анализу любое действие, всего бояться?

– Вовсе нет. Прояви искреннее уважение, доверься, восхитись, включи симпатию. Но только на взаимной основе, не иначе. Если тебе хорошо оттого, что приготовила для любимого вкусный обед, а он счастлив вдвойне и готов отплатить чем-то, что у него получается лучше, что может быть прекраснее?

– Но мы ведь живые люди. Каждый из нас имеет свои слабости, с которыми не всегда в состоянии справиться. Даже самые честные из нас – отъявленные лжецы. Я читала, что каждый человек врёт не меньше четырёх раз в день. Желание приукрасить действительность, страх сказать неприятную правду – это только пара причин для невинной лжи, из которой вырастают небоскрёбы непонимания. На самом деле, оснований для ссор и отчуждения, список обстоятельств, приводящих к скандалам, гораздо объёмнее, но большинства из них можно избежать, вовремя и в достаточной мере подкармливая любовь, которая не может жить обещаниями. Любовь – это действие.

– Сознайся себе, для чего затеяла эту дискуссию, боишься потонуть в океане любви, не хочешь принять ответственность, опасаешься лжи?

– Слишком всё неожиданно, скоротечно. К быстрому темпу сложно приспособиться.

– Но ведь ты сама мечтала о взаимных чувствах. Получи, распишись… и будь счастлива.

– Ага… мечты – одно, а реальность – совсем другое.

– Тогда откажись, не давай надежду. С собой-то ты можешь быть искренней.

– Уже не могу. Лёнечка мне поверил, да и мама его тоже. Очень уж не хочется быть неблагодарной, чёрствой.

– А ты, ты ему поверила?

– Кажется да, но…

– Вот те раз! Тогда очерти границы допустимых действий, обозначь сразу – чего нельзя, что допустимо. Сознайся, например, что ещё не доросла до взрослой любви. Поцелуи, объятия, разговор по душам – это всё, что можешь ему предложить. Пока.

– Это невозможно. Вначале я тоже так полагала. Всё гораздо сложнее. Есть обстоятельства, которые от нас не зависят. В определённой координате событий… я в ней уже побывала… от невинных в сущности прикосновений, безобидных поцелуев и добродетельных взглядов порядком сносит крышу. Мозг отключается… полностью.

В такие мгновения я готова на всё. На всё, понимаешь! Даже обидно, и страшно. Глупо, конечно, когда… ничего такого не случается.  Несколько секунд, одно движение его руки… и Лёне уже не пришлось бы меня уговаривать, завоёвывать. Я сама настояла бы на том, чтобы он сделал это.

– Удивительно, даже странно. Значит, этого… ты жаждала… и в то же время категорически не хотела?

– В том-то и дело. В определённый момент грезила испытать себя, его… готова была, на что угодно, даже на самое-самое постыдное. А потом, когда остыла, ужаснулась.

– Отчего же! Лёня искренний, честный… красивый, здоровый, ответственный, наконец. Чего именно не устраивает тебя, что тормозит, что останавливает?

– Не слишком ли всё замечательно? Жизнь не может быть похожа на сказку. А вдруг есть то, о чём не только я не знаю, но и он не догадывается?

– Ах, вот оно что! Например? Слушай, а не уйти ли тебе в монастырь, пока не познала суть греховных ощущений?

– А если это… ну, это, когда я и он… словом, совсем вместе, совсем-совсем… если это обман, если такая любовь не такая уж сладкая, как в книжках… если после сближения появится повод задуматься, усомниться в том, что так надо, тогда как!

– Никак, просто согласись с вечным одиночеством.

– Нет, нет и нет! Это не для меня.

– Значит, делай так, как подсказывает природа. Предназначение женщины – любить и быть любимой. А ещё она обязательно должна стать матерью. Ты хочешь стать женой и матерью?

– Не представляешь, как страшно переступить черту, как не хочется расставаться с детством. И в то же время взрослой стать ужас как хочется. И забеременеть… но только без этого всего, без всей этой пошлости. Вру… это тоже хочется попробовать. Но так боязно!

– Ага, замечательно! Выбирай. Лёня хоть и надёжный, но уже мужчина, ему без этого, ну, никак нельзя.

– Любить хочу, рядом хочу быть, хочу быть счастливой.

– Тогда отпусти поводья. Пусть мужчина сам решает, что и как.

– Разве нельзя иначе? Это же зависимость. Рабство какое-то.

– Можно иначе. Поиграть в любовь, но не всерьёз, понарошку. Влюбиться, выпить капельку сладкого нектара… и улететь к другому цветку, с которым захочется быть настоящей.

– А как же Лёня? Не могу же я его предать. И играть с ним не буду. Я всерьёз хочу, навсегда.

– Получается, выбор сделан. Колечко-то от будущей свекрови приняла без колебаний. Дорогое колечко, фамильное. Выходит, понимала, что обратного пути не будет. Пора обозначить условия и полностью открыться для любви.

– Спасибо, мой дружочек. Ты мой самый лучший советчик.

Женечка закрыла глаза и заснула прямо в одежде.

Ей снился Лёня. Он лежал на кровати обнажённый до пояса, но её не видел.

Женечка смотрела на любимого украдкой и думала, что любовь – это чувство, которое всегда голодное, что накормить его досыта невозможно, даже если меню будет состоять из одних деликатесов. Однако невыносимо хотелось выразить своё лирическое настроение, бесконечную симпатию и желание, пусть не сейчас, не сразу, подчиниться.

Девушка взяла гитару и запела, как всегда эмоционально, едва не доводя себя до слёз.

Лёня встал, подошёл к ней и обнял. Тело моментально стало невесомым, оторвалось от стула и полетело, увлекая за собой и его тоже.

Пролетев круг над потолком, они неведомым образом оказались на кровати.

Женя была в слишком коротенькой юбочке и почему-то без трусиков, но между ног ничего такого не было видно. Она нарочно посмотрела, потому, что было очень стыдно, если Лёня увидит то, чего ему видеть не положено.

Он и не смотрел, только обнимал, не переставая целовать. По телу девушки пробегали разноцветные искорки, было невероятно жарко и ужасно щекотно.

Когда Лёня дотрагивался до живота или сжимал слишком чувствительную отчего-то грудь, где-то внизу росло напряжение, вызывая ритмичную пульсацию и сладкие спазмы.

Женечке было невыносимо хорошо, до того приятно, что возникало ощущение обморочного полёта в невесомости и бесконечного падения вниз.

Внезапно откуда-то из Лёниных брюк выползло нечто, напоминающее змею. Оно недовольно шипело и озиралось, ища вход в новое логово, затем прикоснулось прохладной влажной поверхностью к её бедру, поиграло раздвоенным языком и заползло под юбочку, приближаясь туда, где всегда действовал целомудренный запрет на вторжение.

Сердце девушки сжалось от страха и предчувствия чего-то невозвратного, ужасного. Ещё мгновение и отвратительная рептилия заползёт именно туда, куда категорически нельзя.

Женя пыталась вырваться, убежать, крикнуть любимому, чтобы спас от неминуемой гибели, но Лёня по-прежнему не отрывался от груди и губ, а её тело сковывал панический, обездвиживающий страх.

Отвратительное создание тем временем одолевало сопротивление, легко справляясь с обездвиженной жертвой, и болезненно внедрялось внутрь, заползая всё глубже, увеличиваясь в размере, и пульсировала, пульсировала.

Женечка ожидала невыносимой боли, даже неминуемой гибели, но мгновение от мгновения становилось всё приятнее. Ей было невыносимо хорошо, до такой степени, что хотелось то стонать, то мурлыкать.

Лёня тяжело дышал, закатывал отчего-то глаза, стонал, словно от неземного наслаждения, с силой сжимал её возбуждённые соски. Настолько сильно, что из девичьей груди вырвался крик, но не боли, а бурного восторга, сладкого-сладкого, отчего окружающее пространство засияло радугой.

Юноша открыл глаза, мельком увидел раздутое до невероятного размера чудовище, начал  ругаться, кричать, после чего чудовище зашипело ещё сильнее и скрылось обратно в его штанах.

Выныривая из Жениного лона, змей чувствительно скользил по её воспалённым внутренностям шершавой поверхностью чешуи и что-то греховное неловко задел.

Девушку затрясло толчками,  сжало внутри некую пружину, из которой начала выливаться горячая липкая субстанция. Видимо он успел поселить внутри своё потомство, не иначе. Но почему, почему они, эти гады, вылупляются так быстро!

Катеньку обуял ужас. Дыхание заперло. Сердце невпопад дёрнулось несколько раз и встало колом.

В ужасе девушка проснулась, глотая ртом тягучий, обжигающий лёгкие воздух.

Девчонки спали, было уже темно.

Вибрации в животе и пульсирующие толчки между ног продолжались несколько бесконечных секунд, добавляя в трусики ещё больше резко пахнущей вязкой влаги.

Опять. Это повторилось снова. Почти как тогда, когда она спала на одной кровати с Милкой. Сон был другой, но ощущения почти те же.

Несмотря на жуткий сценарий происходящего, Женя не отказалась бы от ещё одного визита  незваного чудища.

Что бы это всё значило! Нужно будет у Лёни спросить. Он уже жил с девочкой по-взрослому, может знать, что в таких случаях нужно делать, чтобы такое не повторялось.

А если этот монстр повадится навещать её каждую ночь!

Девочку передёрнуло, но сладостное ощущение и чувство переполнения лона кровью не проходило. Неужели с ней что-то не так? Как жаль, что мама далеко. А если рассказать Валентине Матвеевне, Лёниной маме?

Вечером Женя задержалась в аудитории. Лёня уже ждал на выходе с букетом цветов.

– Зачем же так тратиться, – подумала она, – лучше бы чего-нибудь вкусненького купил.

Рассказать или нет, –  размышляла она, –  опять ведь смеяться будет, как в прошлый раз, когда поймал меня ночью в ванной у родителей, замывающую трусики. Ведь это совсем не смешно.

А ведь тогда Лёнька тоже пришёл в мокрых трусах, потому и гоготал как ненормальный. Значит ли это, что и ему снилось нечто подобное?

Как она раньше об этом не подумала? Выходит, страдают они от одной и той же напасти, которую можно и нужно исправить.

Неужели желание близости, даже неосознанное, так сильно напрягает фантазию, что сознание помогает при помощи эротических снов избежать некой трагедии, превращая драматическую проблему в цветной мультик?

Вот так природа! Не мытьём, так катаньем, заставляет влюблённых приступить к активным эротическим действиям. Представляю, как Лёнечка прятал бы глаза, расскажи она ему о своём необычном сне.

Виртуальные видения не  абсурдны и не аномальны. Созревшая физиология подталкивает, не скупясь, не глядя, обменивать целомудренность на чувственное блаженство. Ощущения во сне вполне натуральны, а очевидный физиологический итог фантомных приключений не даёт оснований считать свершившийся факт выдумкой.

Вот он каков, финальный аккорд любви!

– Неужели из-за подобных ощущений плетутся интриги и свершаются предательства? Лёнька-Лёнька! Чего же ты раньше молчал? А говорил, что между нами нет секретов, что правда, и только правда. Обманул, схитрил, ввёл в заблуждение? Или пожалел моё незрелое самолюбие, нетронутую целомудренность и девичью застенчивость? Это тоже необходимо обсудить.

Ложь, даже во благо, во спасение, всё равно остаётся ложью, а это всегда плохо.

Если решили становиться семьёй, значит, любая правда должна стать общей, даже неприятная, даже горькая, даже оберегающая стыдливость или спасающая от мрачной  действительности.

Утром Лёня протянул Женечке букет и повёл в магазин, где заранее присмотрел замечательный тёплый кашемировый платок ручной работы мастеров из Павлова Посада. Конечно, она об этом пока не знала. На то и сюрприз.

Дорого, но до чего красиво. Не сегодня-завтра выпадет снег, начнутся заморозки, а жениху хочется, чтобы его девочка была здорова и счастлива. Это так важно, если любишь.

Выбирали придирчиво, тщательно, долго. Наконец, нашли то, что нужно. Платок подходил к волосам, к цвету глаз и даже к тёмно-синему пальто.

Женечка крутилась и вертелась перед зеркалом, вытанцовывала, завязывала, прятала под воротник обновку. По воодушевлённой реакции было видно, что она безмерно счастлива.

Такие подарки ей ещё никто не дарил, не считая золотого колечка с зелёным камешком. Поцелуй прямо в магазине Лёнечка однозначно заслужил.

Счастливые и радостные, каждый по своей причине, они бежали вприпрыжку на выход, не заметив, что перед ними очень хорошо вымытая и отполированная стеклянная стена.

Лёньку откинуло назад, Катенька набила шишку на лбу, а витрина звенела колоколом.

Юноша сидел с открытыми, но не воспринимающими ничего глазами. Подбежали продавцы, начали охать и ахать. Из разбитого носа ручьем текла алая кровь.

– Что же вы так, молодые люди? Там же специально разноцветные кружочки нарисованы. Глаза разувать нужно!

Персонал магазина засуетился, принесли вату, бинты, нашатырный спирт, что-то ещё. Вдохнув резкий аммиачный запах, Лёнька очнулся, вздрогнул, посмотрел на Женечку.

– Что ты, как, с тобой всё в порядке! Слава богу.

– Миленький, хорошенький, что нам теперь делать! Как же это, –  расплакалась, не забывая, однако вытирать кровь, Женечка.

– Не волнуйся, любимая. Всё в порядке. Я же мужчина. Сейчас смою кровь, и пойдём в общежитие. Только не плачь, родная.

На улице Лёньке стало лучше. Через пятнадцать минут он уже смеялся, лез целоваться, дул на Женькин синяк, а она не понимала, смеяться или плакать.

По дороге ребята купили бодягу, пластырь и продукты, чтобы приготовить праздничный ужин, поводом для которого был не платок вовсе, а любовь, самая настоящая любовь.

В своё общежитие Женечка привела Лёню впервые. Суетилась, готовила, прибиралась. Накормили на радостях всех девочек из комнаты. Они всё поняли и незаметно освободили площадь, оставив ребят одних.

Там и случилось то, чего девочка так боялась и ждала.

Никаких неприятных ощущений Женечка не почувствовала. Она была счастлива, решившись на ответственный шаг. Ощущения и эмоции были практически те же, что и во сне, разве что многократно ярче.

Нет, она не была городской “дурочкой с переулочка”, способной думать, что это просто интересная игра, когда обнимаются из шалости и избытка энергии, когда бесхитростно, увлечённо целуются, задыхаясь от обычного азарта, возбуждения и хмельного куража, нечаянно в пылу забавных исследований переходя опасную черту.

Девочка понимала, что от простого баловства, когда увлечённо забавляешься с мальчиком, случается беременность, когда спустя время появляется маленькая забавная копия тебя самой.

– Только бы не ошибиться, – думала она мельком, но эти туманные мысли включали тормоз, хотя скорость движения была такой, что никакое препятствие не могло что-либо серьезно изменить, кроме слегка смазанного эффекта эмоционального восприятия.

Когда стремительно летишь вниз, спускаясь на вираже крутого аттракциона, а затем резко меняешь траекторию движения, резво взмывая ввысь, довольно глупо думать о технике безопасности и последствиях. Просто поздно чего-либо предпринимать.

Когда Лёнька подходил к финалу, девочка это почувствовала, видимо мысленно перекрестившись, – была – не была, – отчего-то отважно попросила Лёньку не предохраняться.

Пусть природа решит за них сама. Есть такое развлечение –  русская рулетка, весьма опасное, но дающее возможность испытать ошеломительной силы адреналиновый азарт, сродни наркотическому опьянению.

Что есть, того не отнять – ощущения от интимного аттракциона действительно ошарашили девушку, произведя на неё неизгладимое впечатление.

Тело гудело, как высоковольтные провода, в голове нарастающими волнами накатывал морской прибой, что-то невероятное происходило внутри, заставляя Женечку мечтать, чтобы Ленька целиком и полностью оказался там, внутри, продолжая свои странные качающие движения, от которых захватывало дух.

Потом было много разговоров. Она и про сны рассказала тоже. А как же Женька смеялась, увидев и потрогав то, что представлялось ей огромным и страшным, просто гигантским змеем-искусителем.

Женя с Лёнькой обговорили всё, что могли вспомнить, не заметив, однако, что случилось это не до, а после стремительного сближения, когда выдвигать какие-либо условия стало практически бессмысленно, да и поздно.

Для них сейчас это было не настолько важно, как полное доверие.

Лёнька оценил и понял решительный поступок невесты, прямым текстом, без всяких любовных ухищрений и шифровок говорящий о том, что с этой минуты они полноценная семья, где он – мужчина, а она – маленькая девочка, несмотря на то, что физиологически таковой уже не является.

Лёнька думал о Женечке, как о ком-то, кого знал ещё до рождения. Не важно, где и когда они познакомились, может быть, даже родились вместе. В любом случае он уже не мог представить себя без неё, а её без себя.

Лёнька влюбился в Женю, в её родной голос, когда девочка самозабвенно, до дрожи в теле, исполняла под гитару романсы. Как правило, это песни, в которых тоска и грусть разрывали сердце. Не правда ли – странно, когда счастливые люди влюбляются в ностальгию и грусть?

Его сердце, сердце, которое он отдал на вечное хранение своей Женечке, колотилось в ярких мажорных тонах. Ему необходим был этот голос, эти нежные щёчки, подёрнутые детским пушком, её изумительно чувственный взгляд, как бы извиняющийся за то, что не может сию минуту отдать себя целиком и полностью.

Никто и никогда не смотрел на парня подобным образом. Лёнька, даже не видя свою милую девочку, чувствовал, как нечто тёплое переливается из её тела в его и обратно, с каждой минутой всё более желанное и родное.

Казалось бы, произошло нечто пошлое, вульгарное, всемерно осуждаемое общественной этикой. Тогда почему их отношения и благодарность за случившееся столь возвышенны?

Между юношей и девушкой зарождалось странное ощущение предельной близости, но абсолютно незавершённое, обещающее переживания и эмоции гораздо более тёплые, важные и близкие, на которые они впредь не намерены скупиться.

Око за око

Однажды всё пошло не так: завыла наша псина,

Часы затихли, замер дом и выдохнул: беда!

Мой человек сказал:

– Пойду…

– Надолго? – я спросила.

И мне на ухо тишина шепнула: навсегда…

Светлана Пешкова

Короткую командировку в Карелию, где жила моя подруга по институту, Аннушка Шульгина, теперь уже Осипова, я намеренно подгадал так, чтобы пообщаться с ней в выходные.

Это совсем не то, о чём вы подумали.

Анюта – староста курса, была к тому же непременным организатором всех туристических слётов, конкурсов авторских песен и романтических од у костра, а также заядлым рыболовом.

Наша дружба началась именно с этих увлечений.

Мы переписывались, перезванивались, делились впечатлениями.

В Карелии я ещё ни разу не был, поэтому ожидал от поездки позитивных впечатлений и много чего ещё, включая обещанное путешествие с Аннушкой на водопады, на мраморные карьеры и на рыбалку с ночёвкой в лесной хижине.

Понятно, что я был счастлив впитать в себя новые впечатления.

Неделя в гостях пролетела как один день.

Аннушка оказалась разведённой, хотя на образе жизни – на привычках и склонностях, это событие не сказалось.

Несмотря на уговоры поселиться у неё, остановился я в гостинице. Никогда не имел склонности к одноразовым интимным приключениям, к тому же не любил стеснять людей.

Сохранять  и поддерживать хорошие дружеские отношения, тем более со свободной симпатичной женщиной, можно лишь на определённой дистанции, которая предполагает обязательное соблюдение неприкосновенности  личного пространства.

На моих глазах десятки раз разрушались дружеские и романтические связи лишь потому, что кто-то кого-то по недомыслию пустил пастись на зелёную травку глубоко интимной нивы.

Увы, махровый эгоизм в ситуациях, когда требуется сделать конкретный выбор – болезнь неизлечимая. Маленькие личные секреты, доверенные в приступе откровенности лучшему другу или любимому, запросто превращаются в оружие массового поражения, когда дружелюбие и симпатию накрывает тень.

Аннушка была мне крайне симпатична, причём не только по причине приятной внешности, живости характера и схожих интересов. Некогда, в незапамятные студенческие времена, у нас было небольшое романтическое приключение.

Да, было дело: увлеклись лирическим настроением особенно чувственной поэтической баллады, некоторое время были под впечатлением, целовались самозабвенно, с остервенением.

Потом в нашей компании появился острослов и балагур с выразительным грудным голосом, от исполнения песен которым теплело в области солнечного сплетения, Генка Осипов.

Очаровал, отбил. Наверно я не очень-то сопротивлялся.

Так вот, как я и говорил, Аннушка предлагала сразу поселиться у неё, но ведь я женат, этим всё сказано.

Понятно, что просидели мы с ней по приезде за рюмкой чая едва не до утра.

Анюта намекала, что остаться, означает согласие в том, что мы не только друзья.

Я извинился, подруга поняла. Или сделала вид, что соглашается с моим решением.

Всё-таки на прощание я её поцеловал. Один разочек. Чтобы не разрушать идиллию.

В поезде на обратном пути у меня была масса времени поразмыслить о жизни.

Аннушка, прощаясь, так бесхитростно, так искренне демонстрировала свои чувства, что всколыхнула ностальгические воспоминания.

Я лежал с закрытыми глазами, вызывая в памяти живые сентиментальные переживания тех давних лет, воспроизводил, словно наяву, события, фрагменты разговоров, запахи, звуки, ощущения, обстановку.

Конечно, приятно было вспоминать обо всём этом, но дома меня ждала жена, Люся, с которой я счастливо прожил одиннадцать лет.

У нас рос замечательный сын. Обалдуй, конечно, но это возрастное, временное. Я ведь люблю их, очень люблю.

На этой трогательной ноте я и вернулся. Соскучился – жуть.

Настроение, навеянное воспоминаниями и приятной поездкой, было замечательное: лирическое, игривое. Хотелось поделиться с женой впечатлениями, непременно отметить приезд, а потом… вот где настоящая ностальгия – как же приятно прижаться всем телом к любимой супруге, вдохнуть запах её волос и провалиться в океан счастья.

Красное вино, коньяк, мясные и рыбные деликатесы: сэкономленных командировочных хватило на всё.

Я напевал под нос, – сердце, тебе не хочется покоя! Сердце, как хорошо на свете жить! Сердце, как хорошо, что ты такое! Спасибо сердце, что ты умеешь так любить!

– Пабам, – хотел было сказать я, тихонечко открыв квартиру, но увидел нечто настораживающее.

Прокравшись на цыпочках до дверей комнаты, я едва не закричал.

Думал, что такие страсти бывают лишь во второсортных сериалах, но нет, это происходило наяву.

Энергичные жеребячьи скачки были в самом разгаре. Жена играла роль наездника, резво прыгала сверху, не жалея себя, погоняя послушного скакуна невообразимыми стонами, чего между нами никогда не случалось. Грудь удалой страдалицы прыгала во все стороны, рискуя оторваться и улететь.

Первой реакцией на эротическую репризу было выкрикнуть “тпру!”, но я сдержался.

Нужно было обмозговать, проанализировать чересчур пикантную ситуацию, которая не могла содержать в себе варианты сколь бы то ни было логических объяснений.

Это измена в чистом виде и ничего кроме неё.

Я ругал себя последними словами за то, что не догадался позвонить, отстучать телеграмму, сообщить время приезда.

Лучше бы мне ничего этого не видеть, не знать.

Мысли в голове проворачивались со скрипом.

Не знаю, что мной в тот момент руководило, но я тихо ретировался, не оставив следов посещения. Пришлось снять на сутки номер в гостинице.

Нужно было основательно подумать. Было ведь о чём.

Аргументов за то, чтобы оставить всё, как есть, было три: я не мог вот так “с бухты-барахты”, одномоментно, разлюбить Люсю, хоть она и предательница. Нас слишком многое связывало.

У нас семья, совместное имущество, устоявшийся быт, мы притёрлись друг к другу. К тому же сын, развод может испортить ему жизнь. Изменение социального статуса равносильно пожару – менять придётся всё, а итог перестройки отношений в пожарном режиме всегда сомнителен. Плохо может стать всем.

Я был раздосадован, взбешён. Мне было очень-очень больно.

Напрашивались мысли о возмездии, о компенсации морального увечья, о вариантах наказания порочной супруги.

Нанесённая мне рана кровоточила, саднила.

Требовалось срочное лечение.

Ничего лучше, чем вино и водка, придумать не вышло.

Я жалел себя. Я страдал. Я готов был покончить с собой.

Я, я, я… но это же эгоизм. Нужно подумать о сыне.

– За что, – кричало уязвлённое самолюбие, – по-че-му-у-у!!!

Спиртное, однако, не пошло. Не то настроение. Выпить можно на радостях, а так… чтобы забыться и потеряться совсем?

Зато родилась идея выплеснуть чувства и мысли на бумагу.

Праведное негодование – обида, гнев и презрение к коварной женщине водили моей рукой, создавая, строчку за строчкой, шедевр эпистолярного жанра, в котором над нашими с супругой отношениями проносились ураганы, штормы и грозы.

Было исписано убористым почерком десятка два листов, когда я понял, что иссяк, что река гнева обмелела.

В душе не осталось ни-че-го.

Похоже, лимит возмущения был исчерпан до дна.

– Ладно, подумал я, – письмо адресату отправить всегда успею, если не смогу найти иного выхода, если это эпилог. Что, если рассмотреть вопрос с иного ракурса? Например, свершить справедливое возмездие того же размера, зеркальное отражение её вероломного поступка.

Минус на минус, так утверждает математика, даёт плюс. Если я изменю в ответ, будет ли это значить, что мы квиты? Станет ли мне легче от осознания отмщения, пусть даже таким экстравагантным способом?

На этой мысли я заснул, а когда очнулся и привёл себя в порядок, позвонил жене и радостно сообщил ей, что приеду сегодня.

Вот это поворот, скажет читатель.

Как есть, иное мне не пришло пока в голову.

Люсьен встретила меня хлебом-солью: искренне радовалась моему приезду, мурлыкала и ластилась, как кошка в охоте, вполне искренне светилась от счастья.

Сколько я ни наблюдал, не мог обнаружить и тени лицемерия в её поведении.

Люсенька улыбалась, возбуждённо щебетала, не забывая повторять, как сильно соскучилась, присаживалась ко мне на колени и целовала, целовала… целовала.

Я не верил собственным органам чувств, включая интуицию, которая, или талантливо обманывала меня, смело принимая на веру заученную роль, или искренне ошибалась.

Жена всё так же любила меня, это было бесспорно.

Как же так! Я собственными глазами видел грязный интимный поединок, чётко слышал чавкающие звуки, чувственные стоны.

Списать свершившуюся на моих глазах супружескую неверность на действие галлюциногенов, на временное помутнение рассудка или провал в другую реальность, попросту нелепо.

Клянусь, я не спал в тот момент, не был под действием ЛСД или кокаина, не ел даже половины грамма ядовитых грибов.

Но любящая жена – вот она, смотрит на меня доверчивым оленьим взором, обнимает, радуется.

Сомнения были, но силы сопротивляться очевидному желанию плоти иссякли. Я очень-очень-очень соскучился по тактильным ощущениям, очень-очень-очень её хотел.

Что было дальше и вовсе не поддаётся описанию: Люся удивила меня интимным энтузиазмом, напором чувственного безумия, неиссякаемой страстью, неутомимой мощью древнейшего из инстинктов, дикой эротической ненасытностью.

Она ли сейчас кувыркается со мной в постели, недоумевал я, пытаясь найти отличия, несоответствия с той женщиной, которую оставил в нашей общей квартире перед поездкой в командировку, а вчера застал скачущей на эрегированном члене чужого мужчины?

В перерывах между раундами интимного единоборства я незаметно, но очень внимательно рассматривал те маленькие особенности её индивидуальной анатомии, которые отличали Люсю от любой другой особи.

Всё было на месте: шрам в виде латинской буквы V на левом бедре, шов после удаления аппендикса, родинка подмышкой, следы от прививки оспы, даже сломанный недавно ноготь указательного пальчика.

Это была она… и не она.

Как же я сейчас любил эту милую чертовку!

Утром невольно пришлось отнести свои эмоции, поступки и мысли к категории сна разума, который, как известно, способен на всё, например, создавать омерзительных чудовищ, или очаровательных пушистых персонажей из романтических сказок.

Волшебство гармоничного, неувядаемого семейного единства и страснтые любовные оргии продолжались целую неделю.

Я любил свою жену и не собирался с ней расставаться.

Однако… так и не был отмщён. А это неправильно.

Мысль о возмещении долга за поруганную честь расстраивала, напрягала. Необходимо было что-либо предпринять, чтобы успокоить взбудораженное эго, которое горячилось, требовало сатисфакции.

Уравновесить душевное состояние, успокоить обидную участь безмолвного болванчика, которого превратили в винторогого оленя, что само по себе унизительно и напрягает психику, мог только адекватный ответ. Око за око.

Нервная система дребезжала, как старый маразматик скрипела суставами обиженных нейронных связей, впечатлительное бессознательное страдало от задетого самолюбия, которое капало на мозги, давило на ментальные кнопки, требовало действовать.

Всё это время я был возбуждён сверх меры. Это состояние напрягало.

Что я сделал? Ни за что не догадаетесь.

Я позвонил Аннушке и всё-всё откровенно ей выложил.

Подруга довольно долго молчала, потом односложно сказала, – приезжай!

Первая и последняя

Всё сотворил волшебный синий вечер.

Седой туман над лесом ворожил…

И бесновалось сердце человечье

В тугих тисках неведомых пружин…

Юрий Матусов

Безнадёжно влюблённые юные парочки до конца, до самого последнего поцелуя, даже после того, как всё кончилось, уверены, что всегда-всегда несмотря ни на что, как же иначе, будут вместе. Как минимум до последнего вздоха, ни секундой меньше, потому что…

Впрочем, сами спросите, если интересно. Я подобных обоснований, не лишённых иногда логики, наслушался вдоволь.

Да, иногда приходится расставаться. Имеется в виду не утрата любимого, нет, конечно же, временная разлука, но не навсегда же.

Но прощаться пришлось. Генка получил повестку в призывную комиссию.

– Может, откосим, – просто так, чтобы приободрить любимого, спросила Вероника, – махнём куда-нибудь… в тайгу, например, где вредные советы давать некому, сплетников и завистников нет. Землянку отроем. Кровать… вот такенную, – Вероника раскинула руки, Генка успел чмокнуть её в нос, – построим.

– Грибов насушим, ягод всяких заготовим. Рыбу научимся удить. Ты будешь ловить сусликов, а я из них шить дизайнерские купальники и всякие модные фенечки. Проживём.

– Школу сначала закончи, отшельница. Суслики в степи водятся. Это так, для сведения. Медведи в купальниках – идея прикольная, но мы служить будем. Я так решил.

– Мы, значит вместе?

– Без сомнения. Но ты здесь, а я там. Но знай – мне сверху видно всё.

– Сбегаешь, дезертир! Мы так не договаривались.

– Мы и целоваться не планировали, однако теперь ты минуты выдержать не можешь без этого деликатеса. Приказываю верить и ждать! Давай помечтаем.

– Фи, не интересно. Предпочитаю реалити шоу.

– Поддерживаю, – прошептал на ушко Гена, лукаво улыбнулся и, закрыв двери на внутренние замки, отнёс подругу на кровать, прощаться наедине.

– Э-э, так не честно!

– Предлагай свой вариант. Я должен быть уверен, что дождёшься меня, попрыгунья.

– Свадьба.

– Намекаешь, что я тебе надоел, праздника захотела? Тебе семнадцать лет, глупышка. Без согласия родителей нет шансов зарегистрировать брак, к тому же время поджимает. У нас в запасе всего десять дней. Не успеем. Заставят думать. Месяц, а то и два, но сначала нужно справку принести.

– У меня деньги есть. Купим. А какую справку?

– О беременности.

– Ага, вот какую ты для меня службу придумал! Фигушки. Даже не мечтай.

– Слушаюсь и повинуюсь!

Сказать-то сказал, но сразу забыл о чём. Юность беспечна.

Они долго смеялись, увлечённо дрались подушками, целовались, потом застыли в объятиях и почему-то заснули.

Генке снилась обнажённая по пояс Вероника с ножом в руке.

Пробуждение было болезненным.

Невеста, впрочем, они ещё ничего не решили, сладко сопела у него на руке с блаженным выражением на лице.

Конечно, это было не честно, но Генка решил проверить, так ли сногсшибательно выглядит её грудь, как во сне.

Расстегнуть блузку – секундное дело. Вероника сморщила нос, перевернулась на другой бок, лишив его призрачного шанса заглянуть в замочную скважину незаметно.

– Ну и ладно, – подумал неудачливый соблазнитель. Сама прибежит, сама попросит.

Впрочем, он не был уверен, что случится именно так.

Лежать было скучно, будить Веронику не хотелось. Тени на стене и потолке застыли. Звонкая тишина начала раздражать, рука, на которой лежала голова любимой, затекла, заныла.

– Я всё слышала, – вдруг сказала она, – ты пытался меня совратить.

– Нет!

– Да! Не спорь. Я лучше знаю. И сейчас хочешь. Я тоже… тоже хочу совратиться. Но боюсь. Вот! Не уезжай, а, не надо. Я справлюсь со страхом, я, я почти готова… стать твоей. Но ты должен обещать!

– Клянусь, ты первая и последняя, кому я приношу клятву верности! Любовь… любовь нельзя притянуть за уши. Она или есть, или её нет. Ты меня любишь?

– Я-то да, ещё как люблю, но ведь мы сейчас не про любовь говорим, да? Сам знаешь про что! Ни для кого не секрет, ради чего вы, мужчины, готовы влюбляться.

Оба понимали, что время пошло. Он не мог представить себе два года без неё, она не хотела отпускать своё счастье.

Влюблённые хватались как за соломинку за каждую секунду, отведённую для общения, конечность которого неотвратимо приближалась.

Оба нуждались в гарантиях, которые реальной жизнью не предусмотрены. Судьба, несмотря на иллюзию выбора, целиком и полностью случайна. Давать нелепые обещания, клятвы, не имело смысла, кидаться на амбразуру, пускаясь во все тяжкие – страшно.

Никто знает, что с ним будет через неделю, через день, тем более невозможно планировать жизнь на два года вперёд.

– Давай развяжем себе руки, Вероника, расскажем всем-всем: родителям, друзьям, всем, что мы муж и жена. Неважно, что это не так. Сегодня не так, завтра будет так. Когда-нибудь это должно случиться. Разве ты не согласна.

– Я и сегодня согласна! Нет, вру. Не торопи меня, Геночка. Я сама должна решить, когда это случится.

– Как скажешь, родная.

Время до призыва пролетело как один день, даже час. Расставались лишь на ночь, совсем ненадолго. В пять утра Генка свистел под окном. Вероника, даже не позавтракав, едва успев навести красоту, выбегала к любимому.

Тема близости была закрыта. Больше к этому вопросу ни разу не возвращались.

Целовались и обнимались изобретательно, самозабвенно. Если когда-нибудь у вас в душе пел соловей и сияли звёзды, несложно представить, что чувствовали, о чём думали и мечтали влюблённые.

Всё было так, как всегда с тех самых пор как первый мужчина почувствовал гипнотическое обаяние первой женщины, назвав трепетный восторг любовью.

– Гена, давай скрепим наши чувства клятвой. Напишем послания, свернём из них конвертики, удостоверим отпечатками пальцев, смоченных в смеси твоей и моей крови. И отправим в будущее в закрытой бутылке. Например, закопаем под этой берёзой. Думаю, что за два года она не убежит. Это будет нашим секретом.

– Давай. Что писать будем?

– Это священная тайна. Нужно угадать, какими мы будем, сумеем или нет сохранить любовь. И конечно пожелания. Чур, не подглядывать. Я дома напишу. Встречаемся через час. Нет, через два. За шестьдесят минут я не успею придумать всю-всю будущую жизнь. С тебя письмо, бутылка с пробкой и большой целлофановый пакет.

Вечером, за день до проводов в армию, они совершили торжественную закладку на глубину в один метр послания в будущее. Координаты тайника были отмечены в навигаторе, дерево пометили традиционной глупостью – Г + В = ♥+ ♪

От привычного ритуала прощания с гражданской жизнью Генка отказался. Накрыл друзьям стол в кафе, обнялся со всеми и ушёл домой, где его ждала Вероника.

Ночь была беспокойной, печальной, подушка намокла от слёз. В ушах нескончаемый звон, в глазах зияющая пустота.

В мятущихся душах хозяйничал стылый ветер, а тела… восхищённые близостью тела изнывали от желания, которому выпало жестокое испытание. Тела задыхались от восторга, чувствуя родственную сопричастность, которой назначен срок заточения в два бесконечно долгих года.

Такой подвиг влюблённые способны свершить лишь в юности, пока не накоплен печальный опыт утрат и сопутствующей этому состоянию искренней скорби.

– Я дождусь тебя, Геночка, дождусь!

– Ещё бы. Настоящей любви достойна лишь ты, родная. Не провожай меня. Так будет лучше. Долгие проводы… сама знаешь. Два года – пустяк. Семьсот тридцать дней и я снова твой.

Оба считали, что время над ними не властно. Не совсем, но теперь точно. Наверно потому, что не знали, как больно сознавать, что постепенно забываешь всё: не только запах и взгляд – совсем всё.

В голове поселяется опасение, что возможно любовь – обман. Признания и клятвы тоже стареют, улетая в пустоту как воздушные семена перезревшего одуванчика. Оказывается, вспомнить ощущения от близости практически нереально.

А если при встрече ничего подобного пережитому не почувствуешь? Ведь за два года может произойти всё, что угодно. Снежинка на ладони превращается в капельку за считанные секунды, а человек… как быстро меняется человек?

Вероника постоянно думала про Гену, то и дело рассматривала его фотографию. Письма писала едва ли не ежедневно.

Столько всего нужно было сказать.

Почему раньше, когда любимый был рядом, эти мысли прятались куда-то. Впрочем, тогда не было нужды выстраивать миллионы сценариев любви, ведь Гена был рядом. Стоило только руку протянуть.

Наверно он был прав, требуя доказательств. Возможно, беременность помогла бы пережить тоскливое одиночество.

Вероника в деталях и красках представляла себе, как становится женщиной, как внутри появляется свет, как он растёт, растёт, растёт, и превращается в солнышко.

Фантазии её взглядом со стороны могли вызвать разве что смех. Её представление о близости были наивны до безобразия. Подобные картинки могла бы нарисовать разве что девочка лет семи.

Влюблённой до безумия Веронике было не до смеха.

Сначала она перестала получать письма. Это было по-настоящему больно.

Сюжетные линии ночных и дневных грёз наполнились непроницаемой тьмой – вязкой ревностью, безумием неприязни, виртуальными обвинениями в предательстве и лжи.

Иногда девочка вылезала из-под обломков любви на свет, вновь писала сентиментальные письма, но забывала их отправлять.

Экзамен в институт был позорно завален, но подобный вектор судьбы теперь не имел значения. Лишь возрождённая любовь была способна вернуть в её жизнь устойчивую гармонию.

Но Гена молчал. Молчал упорно, загадочно, нетактично.

Обиднее всего было то, что он обещал, клялся. И обманул.

Было желание сегодня же, сейчас, выкопать послание. Что он там накалякал, может быть, уже тогда всё знал?

Родители были в ужасе, но помочь ничем не могли.

– Испытания, проходящие через душу, – говорил папа жене, – нужно встречать с достоинством. Нам ли этого не знать. Пусть учится плавать, где вода по пояс. Хорошо так. Представь, ведь Вероника могла родить от Генки. Хотя… кто знает.

А Генки уже тогда не было. Официально он числился пропавшим без вести, потому родителям долгое время не сообщали.

Похоронка легла на сердце Веронике тяжёлым камнем.

– Клянусь, ты первая и последняя, кому я приношу клятву верности, – сказал тогда Гена.

Первая и последняя. Так и вышло. Для него. Откуда он мог знать?

Бутылку Вероника выкопала. Реликвия стояла нетронутой на её тумбочке почти год. Страшно было прочесть приговор любви. Очень страшно.

В один из дней она вернулась к берёзе, хранящей память о непорочной любви.

– Прости, Геночка, – шептала Вероника, – мы не смогли стать супругами. В этом нет нашей вины. Отпусти меня!

С этими словами девочка развела костёр, дождалась, пока появятся жаркие угли, заполняя время уничтожением знаков Г+В на коре дерева. Символ любви и нотный знак оставила. Пусть хоть берёза почувствует себя счастливой.

Послание в будущее в пламени костра разлетелось на осколки, конвертики без остатка сгорели.

Со слезами на глазах Вероника шёпотом озвучила строфу стихотворения Юлии Друниной, – теперь не умирают от любви – насмешливая трезвая эпоха. Лишь падает гемоглобин в крови, лишь без причины человеку плохо.

Остался лишь один вопрос – сможет ли девочка простить себя, сумеет ли начать новую жизнь?

По условиям контракта

Хоть бейтесь вы об стену головой,

Но не помогут средства из аптеки.

Забыли напрочь все, что основной

Источник счастья – в близком человеке.

Любовь Козырь

Любое событие, вносящее значимые, непредсказуемые изменения в нашу жизнь, будь то безумная радость или её непримиримые противоположности, порождающие боль, тоску и грусть, лишь вспышка, оставляющая точечный след на холсте судьбы. Другое дело предвкушение и послевкусие – состояния, которые способны будоражить наше воображение бесконечно долго.

Знакомство Юли с Вадимом началось с публикации на сайте частных объявлений: “Двадцатитрёхлетний интеллектуал, ценитель простоты и гармонии, мечтает приютить в холостяцкой обители без оплаты проживания милую заботливую леди приятной наружности, без комплексов и брачных амбиций ”

Коротко и ясно: чего именно и за какую цену желает приобрести соискатель столь необычной премии.

Прямолинейно, бесхитростно, конкретно и очень цинично. Несколько самонадеянно, но тому есть объяснение – игривый, если не сказать больше – романтический возраст предприимчивого авантюриста.

Месяц назад Вадик получил вполне заслуженный красный диплом по профессии инженер промышленного и гражданского строительства. Событие это несказанно обрадовало родителей перспективного отпрыска. Растроганные добросовестностью и целеустремлённостью наследника, они сделали царский подарок – двухкомнатную квартиру с авторским концептуальным дизайном в стиле молодёжного минимализма в престижном районе, рядом с метро.

Честно говоря, юноша не рассчитывал на лёгкий успех у женщин, не имел чётко сформулированного плана (сквозняк в голове его пока забавлялся вольно), просто ошалел от избытка возможностей, потому и сканировал мироздание на предмет выявления закономерностей и формирования судьбы через соблазны, искушения и капризы. На молодёжном сленге подобные эксперименты соответствуют термину прикалываться.

Гормональный фон счастливого, беззаботного везунчика соблазнял, дразнил, склонял и заманивал в дебри бессознательного интимного влечения – оригинальный бонус, дарованный природой, чтобы скрасить непростую земную жизнь.

Чувственные видения, физиологические фантазии, доводящие порой до головокружения и сладких спазмов, мешали создавать обеспеченное будущее. Флиртовать и соблазнять прелестниц, было некогда, да и лень, если быть до конца честным.

Вадим не был сторонником конфет и букетов, терпеть не мог слезливых лирических отступлений, обстоятельных прелюдий с оригинальными музыкальными паузами, длительных интимных переживаний, без возможности на вершине трепетного восторга немедленно утолить примитивный любовный голод методом погружения в сладкую мякоть.

Звонить претендентки начали на удивление быстро.

Вадим назначал встречи в Макдональдсе, но никак не мог выбрать единственную претендентку. Ему нужна была такая же, может быть даже чуточку проще внешне, но…

Этих “но” оказалось довольно много. Природная осторожность, внушённое с детства благоразумие и развитый эстетический вкус диктовали свои правила. Близость должна быть безопасной, но чувственной и яркой.

– Я Юля, – услышал он голос в телефонной трубке и оторопел от мягкости звучания.

Всё или почти всё можно исправить, пока не сделан окончательный выбор. Стоит определиться, принять решение, как безграничные возможности маневрировать и тормозить уменьшаются в геометрической прогрессии.

Тогда уже не ты, а обстоятельства выбирают маршрут, скорость передвижения и график следования, диктуют правила пересечения мостов и перекрёстков.

Увидев приближающегося к её столику Вадима, довольно интересного внешне юношу, девушка плавно, как в замедленной съёмке (мужчина должен рассмотреть топографические особенности рельефных проекций ладной фигуры), изящно выгнула спинку, стараясь вызвать у потенциального работодателя (так она обозначила вектор договорных отношений) мгновенный соблазн, пьянящее искушение.

Пикантно кокетливая поза была незаметно трансформирована в кротко застенчивую грацию, исполненную трепетной неловкости, робкое очарование которой в подобном сочетании вызывает обычно эстетический шок у всех половозрелых особей. Главное – первое впечатление, ловко заброшенная в мозг озорная искорка, способная разбудить эмоциональную фантазию.

Гореть или тлеть, решает испытуемый.

Для Юли это был столичный дебют. От него могло многое в жизни зависеть. Проигрывать, не в её правилах. Да и возвращаться особенно некуда.

Ей очень нравилось нравиться. Там, где девочка родилась, её постоянно преследовали взгляды: ленивые, любопытные, завистливые, чаще восхищённые. Она знала себе цену.

Вадик ещё не успел разглядеть будущую квартирантку, а его чувственность в автоматическом режиме переключилась в режим “Млею, таю, растекаюсь, трепещу. Хочу!”

Вопрос заселения “милой заботливой леди” на его суверенную территорию был решён раньше, чем был задан вслух.

Диалог между будущими соседями по квартире завязался легко и сразу. Спустя пятнадцать минут они бесцельно двигались, целомудренно держась за руки, по неожиданно заплакавшему городу, дышащему насыщенной влагой, что было для новоиспечённого инженера неестественно, необъяснимо, странно – он любил комфорт.

Бродить под дождём не очень уютно, но Вадим этого не замечал. Он даже забыл озвучить правила предполагаемого партнёрства, которые предусматривали совместное оптимально приемлемое хозяйствование и пикантные забавы по требованию заказчика на основе автономии и суверенитета участников договора в личной жизни.

Юля была прехорошенькой, забавной, а главное, простой и понятной.

Мысли юного мечтателя неожиданно загустели, превращая ясные прежде потребности и влечения в подобие тягучего сиропа. Вадим попросту забыл, для чего затеял рискованную инициативу с объявлением.

– У тебя, правда своя квартира, или это обкатанный на простушках способ знакомиться?

– Ах, да, едем на такси. Наши отношения должны строиться на абсолютном доверии. В обоюдных интересах.

– Минуточку! У нас будут отношения? В объявлении об этом ни слова. Напротив, указан запрет на мысли о семейных узах. Или я не так поняла?

– Так-так! Без формальных обязательств, но с соблюдением гигиенических и моральных правил. Деловое сотрудничество, не более того.

– Так бывает?

– Не знаю. Если я захочу другую женщину, ты об этом узнаешь первой. Того же требую от тебя. И никаких измен.

– Годится. Но сначала я хочу посмотреть, где и в каких условиях буду жить. Да, готовить люблю и умею, стирать и прибираться не очень. За носками и нижним бельём каждый следит сам.

Вечером этого же дня состоялось новоселье.

Вадим ни с чем не спорил. Даже с тем, что инициативу на начало окончательного сближения квартирантка не поощряла, останавливая слишком откровенные движения души и тела взглядом.

Девушка искренне радовалась удивительно декоративному оформлению квартиры, обилию элементов комфорта, с энтузиазмом изучала каждый сантиметр вверенной ей территории. И щебетала, щебетала, уверенно, быстро управляясь с продуктами и кухонной утварью, словно это было делом обычным.

Её поведение было естественным, ненавязчивым, смелым. Юля чем-то неуловимо напоминала Вадику маму.

Между делом, с разговорами и заразительным смехом, девушка приготовила ужин, изящно сервировала стол, нашла мелодию, соответствующую моменту.

Вечер был удивительным.

А как сладко они целовались!

Руки Вадима бесстрашно порхали по изгибам желанных, податливо горячих форм. Юля не возражала, разве что немного стеснялась, просила не торопиться.

Юноша был предельно предупредителен, нежен, ловко манипулировал жадными на ласку губами, кофточку расстёгивал так увлечённо, словно разворачивал конфетку.

Потом они долго сидели в обнимку, целомудренно соприкасаясь обнажёнными до пояса телами.

Вадик терпеливо ждал, когда будет можно, дрожа всем телом. Откладывать финал на потом было не в его правилах. Насиловать – тем более.

– Можно не сегодня, – неожиданно попросила Юля, – мне так хорошо, боюсь испортить очарование момента.

Не веря себе, Вадим согласился.

Так и просидели почти утра, не в силах разомкнуть объятия, не продвинувшись в интимном познании далее невинных прикосновений.

– Давай хоть немного поспим. У меня сегодня собеседование.

Удивительно, но Вадим и к этому демаршу, в корне нарушающему договорённость, отнёсся с относительным спокойствием и пониманием, несмотря на то, что возбуждённый до крайности организм был готов к аварийной эвакуации эмоций.

Причина отсрочки интимного старта была раскрыта лишь через неделю. Девочка стеснялась сказать, что не успела до этого дня расстаться с добродетелью.

Что творилось с Вадимом, когда узнал о Юлиной неприкосновенности, невозможно передать словами. До сих пор он встречался с девочками, которым не нужно было объяснять основы взаимного проникновения.

Жизнь заиграла новыми красками. Юноша чувствовал себя на удивление счастливым. Более того, всё, за что он брался в последнее время, давалось с необъяснимой лёгкостью, играючи.

Юля незаметно для постороннего глаза (когда успевала) вела хозяйство. В квартире всегда было прибрано. Выглаженные рубашки и брюки сверкали чистотой. Вкусные завтраки и романтические свидания вместе с ужином вошли в привычку. Трогательно сентиментальные поцелуи при встречах и расставаниях дарили уверенность в завтрашнем дне, останавливая течение времени.

Полгода, прожитые вместе, ощущались как один бесконечно прекрасный праздник.

Вадим пребывал в состоянии нескончаемой эйфории. Однажды, в момент весьма сильного интимного восторга, у него вырвалось, – ты меня любишь?

Юля слегка отстранилась, замкнулась на какое-то время в себе, начала часто-часто моргать, – мы так не договаривались. Правила, есть правила: совместное проживание без матримониальных амбиций. Мы же с тобой современные люди. К чему эти условности?

– Готов пересмотреть условия контракта. Мы давно практически единое целое. Разве не так?

– Но у меня свои цели, свои мечты, свои проблемы, до которых тебе нет дела. Мы никогда не обсуждали возможность близких отношений, потому, что они не были предусмотрены с самого начала. Ты сам настаивал на том, что наше сожительство – не более чем деловое сотрудничество.

– Что ты говоришь! Так не бывает. Не должно быть. Мы же…

– Поклялись не изменять друг другу, договорились доверять, быть предельно честными. Что не так? Наша интимная связь никогда не имела духовной составляющей. Я исполняла любые, даже самые нескромные твои пожелания. За право пользоваться квадратными метрами и твоим расположением. Лучше скажи, чего хочешь на ужин.

Из глаз Вадима брызнули слёзы, – ничего не хочу. Сыт по горло! Я думал, что ты… а ты…

он резко выпрыгнул из постели, завернулся в простыню и убежал в душ. На него было больно смотреть.

– Надо же, обиделся, – гордо подняв голову, резко прошептала Юля, надувая губки, – а ничего, что я беременна! От него, между прочим, от интеллектуала хренова, ценителя простоты и гармонии, – с едким сарказмом жаловалась сама себе она, – милую заботливую леди приятной наружности без комплексов приобрёл, практически за так.

Я что, правда, такая! Только забыл спросить, каково мне – без обязательств, но с регистрацией в женской консультации? А я молчу! Молчу, потому, что в условиях контракта нет такой строчки. Пересмотрит он! А вот я сейчас досчитаю до десяти и начну вещички собирать, если немедленно не вернёшься! К маме уеду. Навсегда! Или не начну… и не уеду. Кому я нужна со своими брачными амбициями!

– Давай поговорим, обсудим, – виновато пряча взгляд, попытался исправить положение Вадим, – когда это было-то! Можно сказать, в другой жизни. Ну, чего ты, в самом деле, взъелась! Контракт её не устраивает. Забудь о нём! Шутка, неудачная. Юль, я ведь и жениться могу. Тьфу, чёрт, не то ведь хотел сказать. Давай это, если ты не против, конечно, свадьбу сыграем. Настоящую. А, Юлька! Я ведь на самом деле в тебя влюбился.

Бурнасой

В цветном разноголосом хороводе,

в мелькании различий и примет

есть люди, от которых свет исходит,

и люди, поглощающие свет.

Игорь Губерман

Бурнасы *( В Поморье так называют рыжий цвет)

Зима выдалась на редкость студёной. Снега навалило по самые окна. Вечерами скулёж и лай собак перемежались жуткими отголосками недалёкого волчьего воя, узнаваемыми и пугающими.

Кожа от этих звуков покрывалась мурашками, дыхание останавливалось, сердце, напротив, принималось торопливо стучать, словно желая убежать подальше и скрыться.

Подбросив в печку дров, чтобы не просыпаться лишний раз ночью, я погасил свет, нырнул в согретую заранее постель и натянул одеяло на голову.

Не скажу, что боюсь до смерти волков, сколько раз встречал их за околицей на расстоянии десятка шагов, но ощущение от их протяжного завывания мерзкое.

Заунывная волчья песня невольно заселяет голову мыслями о смерти и конечности всего. Понятно, что избежать мрачного завершения жизни никому не довелось, но подобное знание бодрости и энтузиазма не прибавляет.

Музыка волчьего оркестра зарождает внутри тревожные импульсы, а память предков немедленно превращает их в безотчётный животный страх.

Пытаюсь прогнать нелепые ощущения, но тщетно. Каждая следующая нота усиливает неприятный эффект.

Подвывание испуганных псов возбуждает и ещё сильнее взвинчивает нервное состояние.

Утром отправляться в командировку, а мне никак не удаётся уснуть. Может выйти на крыльцо, да пальнуть из ружья в воздух? Засмеют. Зоотехник от страха, мол, обделался. Перетерплю. Лучше поставлю в проигрыватель пластинку. Что-нибудь весёленькое.

Чайник закипает быстро, воды ровно на две кружки, хотя электричество у меня бесплатное – живу в комнате приезжих при конторе совхоза, в этом здании и работаю.

Завариваю крепкий чай, чтобы взбодриться, наливаю и грею о кружку руки. Хорошо. Только одиноко. Не привык ещё жить вне семьи.

Ещё раз проверяю командировочные документы, чтобы не вышло после недоразумений. Достаю кожаную папку на крепкой металлической молнии: приготовленные заранее накладные, требование, доверенность, платёжки, паспорт, печать.

Вроде всё на месте. Вот конверт с командировочными на пять человек, талоны на горючее, листок с номерами телефонов. Можно ехать. Будильник заведён на шесть утра. Время половина третьего. Кажется, волчьи трели стихли. Не слышно.

Смотрю в окно, где по небу на огромной скорости проносятся мрачные в стремительном движении облака, в просвете которых время от времени появляется полная Луна.

Снова повалил снег, ветер засвистел – гонит по земле вихрь позёмки.

Чего разволновался-то. Подумаешь, командировка. Ехать по местным меркам недалеко – километров триста.

Один из водителей предложил срезать, сказал, что знает короткую дорогу по просёлкам. Ребята посовещались и решили махнуть напрямки.

Километров двадцать двигались по выглаженной грейдером грунтовке, которая резко перешла в ухабистый просёлок, изрезанный глубокими колеями, нарезанными колёсным трактором. То, что это уже не дорога, мы почувствовали сразу, как говорится, задницей.

Минут через десять надуло чёрные тучи, и сразу завьюжило. Снег повалил крупный, дворники не успевали смахивать его со стёкол.

Чуть позже машины начали проваливаться в снежные заносы, застревать.

Пашка Шпякин на ЗиЛке развернулся, принялся вытаскивать одну за другой увязшие в снегу более лёгкие грузовики. Сколько возились, не засекали, но за это время неожиданно опустилась на землю ночь.

Несмотря на это нужно ехать. Мороз. Двигатели глушить нельзя – замёрзнем.

Решили перемещаться по снежным заносам дальше.

ЗиЛ пробивал дорогу, остальные потихоньку ползли следом.

Ехали долго. Настроение кошмарное, ориентиров никаких, к тому же начал одолевать голод. Было желание перекусить, в рюкзаке у меня лежал батон и банка килек в томат, да посчитал неудобным. Вот найдём какое-нибудь жильё, тогда поедим.

Как назло на пути ни одного дома. Нет даже признаков присутствия в данной местности человека.

Я загрустил. Зря согласился срезать путь по незнакомой дороге.

Пашка сначала рассказывал анекдоты, потом длинные истории из жизни, после и он умолк.

Мороз усиливался. Печка уже не справлялась с холодом в кабине. Начали замерзать ноги.

Через час или около того наткнулись на свою же колею.

Тоска медленно растворяла сознание в отчаянии. В подобные ситуации я попадал в Заполярье, каждый раз спасались чудом. Хватит ли чудес на этот раз – неведомо.

Остановили машины, собрались на совещание. Нужно искать дорогу, позади жилья нет. Может и невелик шанс, но он всегда есть. Дальше двигались совсем медленно, то и дело рассматривали приметы, старались запомнить, где свернули с дороги. Насилу нашли злосчастный поворот, где сбились с пути. Маленькая, но, всё же, удача.

Через час увидели дом, из трубы которого поднимался еле заметный дымок, возможно пар. Я сразу начал зевать в предвкушении сытного ужина и сна.

Домик был чутельный, не больше деревенской баньки. Дров возле него практически не было, лишь несколько узловатых поленьев. Может не дом вовсе – сторожка, но что в такой глуши можно охранять?

Стучим. Сначала потихоньку, потом колошматим что есть силы. Видно же, что внутри тепло, значит, кто-то есть.

Дверь открыло крошечное сморщенное создание в тулупе до самого пола, с лучиной в стеклянной лампе.

При таком освещении ничего толком не разглядеть. Просим приютить.

– Ты, мялок, громча кричи. Глухая я. Ничаго ня слышу.

– Переночевать бы нам надо, бабушка.

– Спитя, коли влезяте. Харомы ня царския, одна живу.

– Спасибо! Нас пятеро. А покушать чего есть?

– Не, исть нечаго.

– А сама чем живешь. Небось не голодаешь?

– Камбикорму завариваю инагда, есля сил хватат кипятка нагреть. Давяча Стяпан приязжал, курей привёз, да кармов два мяшка.

– Когда приезжал-то, давно?

– Так не упомню. Може и нядавна… или давно. Мине пачём знать. Старая я. Курей тех лисы патаскали. Вона паследняя бегат, зараза. Где нясётся не пайму. Всю хату изгадила.

– Не топишь в доме почему?

– Так в даму драва кончались, а са двара мне не данесть.

– Понятно. Молодёжь, давайте, натаскайте дровишек. А вода у тебя где?

– Ва дваре калодяц… был. Таперича ня знаю. У мяня половина бачонка осталась, толька она горькая, ня вкусная. Застаялась, пади. Да мне всё одно, помярать пара, да вот някак Господь ня прибярёт.

– Да, беда. А родня где, Степан-то твой кем приходится?

– Лешай яго знат. Ездит иногда. Знаю, Стяпан.

– Деревня твоя как называется?

– Ня упомню. Там, в тунбачке гумаги ляжат. Може чиво и сказано о том.

– А люди-то, люди, где живут?

– Не, ня знаю. Може и ня живут. Одна я.

– А Степан?

– Може и Стяпана нет. Хто его знат, мне всё чё-то видится. Зажилася.

Дрова с трудом отыскали, натопили печь, отмыли клочок загаженного курицей пола и улеглись спать сидя, предварительно попив чай с единственным на всех батоном.

Я провалился в сон сразу.

Ночью мне снились волки, которые вот-вот подберутся ко мне, как только погаснет костёр, и наверняка будут рвать ещё живого на части, но сил подняться и подбросить дров, нет.

Гляжу в глаза самого матёрого. Тот смотрит, не мигая. Тут вылезает еле живая старуха, на которую сразу же бросается вся стая.

Из последних сил достаю догорающую головёшку, втыкаю её в пасть самого глазастого зверя. Волчара кричит страшным человеческим голосом, от которого я моментально просыпаюсь.

Оказывается, сон перепутался с явью и в пылу «борьбы» я заехал берёзовым поленом Пашке Шпякину прямо в лоб.

В долгу он не остался, приложил мне кочерёжкой. Впрочем, в темноте и остальным малость досталось. Хорошо хоть бабку до смерти не напугали по причине её глухоты и крепости сна.

Чуть позже приехал Степан. Оказалось, её внук. Тот привёз нехитрый провиант, чему мы были несказанно рады. Быстренько наварили каши, наелись, посмеялись от души на дорожку и поехали вслед за конными санями Степана.

Он проводил нас до своего дома, дал домашнего хлеба, варёной картошки с луком и направил в дальнейший путь.

Дорога вся в заносах. ЗиЛок кое-как пробивается. ГАЗоны всё время буксуют.

Ковырялись в заносах целый день, до тех пор, пока снова не повалил снег.

Срезали, твою мать!

Так и хочется надавать по ушам Дементьеву Саньке, инициатору «замечательной» идеи, за которую мы уже прилично наказаны. Наверно директор совхоза нас обыскался, только сообщить ему мы ничего не можем – нет нигде телефонов.

Снегопад снова обрушился сразу и вдруг. Дорогу мы опять упустили, пропетляв неизвестно сколько, на одном месте.

Теперь у нас был некоторый опыт, на нужную колею выехали быстрее. Вскоре показалась деревня. Когда узнали её название, Коля Шпякин просветлел лицом и засветился положительными эмоциями.

– Дальше я дорогу знаю. Здесь, рядом совсем, братец двоюродный проживает. Тот ещё, скажу вам, мужик. Сами увидите. Самородок. Таких мастеров поискать – всё умеет. У него и переночуем. Считай, что повезло. Вот, вживую чувствую, как самогоночка до самого желудка прокатится. Не самогонка у брательника – амброзия. От души нажрусь. Да не смотри так, зоотехник, не водки – проголодался я. От пуза наемся, братишка уважит. Каша для мужика не еда, особенно на сухую. Это точно. Знаешь, какой у меня брательник… самый, что ни на есть, лучший на свете человек. Лет пять его не видал. Ну, повезло…

Колька надавил на газ, весело выруливая в сторону от наезженной колеи. Машина запрыгала на колдобинах прямо по снежному полю, подбрасывая к потолку кабины, в которую мы звонко врезались головами.

Остальные машины еле поспевали за нами, но Николая уже было не остановить – увидел знакомые ориентиры, оттого предельно счастлив.

Иногда маленькая удача перевешивает большие неприятности. Бывает и так. Его понесло, как испугавшуюся чего-то кобылу, только Колькину крышу снесло от радости.

Даже сизый синяк на его лбу горел от восторга, чего не скажешь про меня. За несколько минут я раз десять шмякнулся, со всей дури, в злополучную крышу.

Удержаться от очередного полёта не за что. Падая очередной раз больно и звонко, стукаюсь подбородком, прикусываю заодно язык. Это уже перебор.

Хватаюсь двумя руками за баранку и кричу, что сейчас звездану водителю в глаз. Он, паразит, подмигивает и корпусом вбок откидывает меня к двери. Дверь на ходу распахивается и…

Я лечу в сугроб.

Удачно. Лицом прямо в рыхлый снег.

Санька Деменьтьев останавливает свой грузовик, выскакивает, пытается меня поднять, одновременно крутя у виска в сторону машины Шпякина.

– У Коляна чо, крышу снесло? Во, дурилкам картонная! А если бы ты разбился?

Шпякин сдаёт задом, выскакивает, разводит руками, словно не понимает, зачем я выпрыгнул. На его лице извиняющаяся, но всё одно блаженная улыбка.

– Ты чо, зоотехник. Потерпи, маненько. Сейчас доедем, расслабимся. Считай, я тебе за полено отомстил. Садись. Поехали. Километра три осталось. Не серчай. То я от радости.

Вскоре мы въехали в деревню домов из двадцати. Для такой глуши, можно сказать, целый посёлок.

Снег валит на полную катушку косой пеленой, сносит его порывистым ветром. На улице никого. Лишь приглушённый свет в некоторых домах.

Останавливаемся у самого на наш взгляд приличного строения, стучимся. Открывает дедок в валенках и шапке-ушанке, с ружьём навскидку.

– Чего шляетесь в такую погоду?

– Заплутали, отец. Только мы свои. У меня брательник здесь живёт, Егорка Бурнасый.

– Многожёнец-то… живёт такой?

– Он самый. Егорка Шульгин. Рыжий.

– Вона, посерёдке, два больших дома видишь? Те оба евойные. Он в дому сейчас.

– А телефон у вас есть? Очень позвонить надо.

– Телефон в сельсовете. Завтра в девять откроется. И председатель, и секретарь, оба не из нашей деревни. На заимках живут. Изжайте уже к своему Бурнасы.

– А почему Бурнасы?

– Рыжий, по-нашему и есть Бурнасы. Лешак он. Многожёнец. В тюрьме ему место. Ишь, развёл гарем, как персидский шах. Окоротить некому. Куда смотрит советская власть?

Мы подъехали к добротным одинаковым домам, стоявшим по разные стороны улицы. Строения явно не вписывались в местную архитектурную обыденность. Нигде больше в этом районе, да и в своём тоже, не видел я домов с мансардой и с большими окнами.

Не успели остановиться, как на крыльцо выскочил коренастый мужичок в просторной рубахе. Похожие одевают персонажи фильмов про дореволюционную Россию.

Мужичонка прикрикнул на заливающихся лаем собак, которые тут же изменили характер общения, принявшись вилять хвостами и ластиться.

Дядьку отличали от иных жителей местных деревень отливающие медью густые волосы и того же цвета окладистая борода.

Определить возраст из-за густой растительности было невозможно. Да и не так важно это. Мужичок соскочил одним махом с высокого крыльца, подбежал к нам.

– Кого, на ночь глядя, послала мне фортуна! Ба… никак Коляшка, брательник мой двоюродный. Вот так сюрприз. Алевтина! Живо мечи на стол всё, что увидишь. Праздник у нас. Брательник в гости пожаловал, да не один, с другами. Дай огляжу. Заматерел, приосанился. Всегда крепкий был, теперь вдвойне. Хорош! Женился али как? Ладно, об ентом потом. Всё потом. Сейчас за встречу по махонькой накатим. Девки уже суетятся. Погодите чуток, сейчас Варька прибежит. Это моя вторая. Или первая. Я их завсегда путаю. Оне у меня одинаковы с лица. Как двое с ларца. Милости просим, гости дорогие. Чем богаты, тем и рады. Вы-то мне рады? А то я тут кукарекаю. Может зазря, чего скажешь, брательник?

– Рад я, очень рад, что оказия такая вышла. Заплутали мы, да видать не зря. Может леший не просто так нас кругами водил. Вдруг да пожелал, чтобы мы с тобой встренулись. Дай-ка ишшо разок обойму. Крепок. Ох, крепок. Как груздочек.

– О, напомнил. Алевтина, где ты там? Груздей не забудь, волнух, редьки на закусь, да капусты квашеной с лучком и клюковкой. Люди с дороги голодные. Ладно, соловья баснями не кормят. Мужику с устатку рюмочку желательно… граммов на сто пятьдесят. Для сугреву. А там… как пойдёт. Должно пойти, иначе какой я хозяин.

В доме вся внутренность была обшита строганными досками. Мебель тоже изготовлена из сосны да берёзы.

Интерьер добротный, выдержан в одном ключе, но не похож на местный поморский стиль. В этом доме во всём изюминка.

Вдоль большой стены накрыт стол, заставленный под завязку съедобной снедью. Ничего особенного нет, но заглядишься. Морошка, клюква, брусника, голубика. Грибы разные. Варёная картошка, квашеная капуста, сметана, рыба.

Простокваша в литровых банках. Горкой пышущие жаром блины и горячие лепёшки. Когда только успели?

Отдельно лежат несколько видов солонины и холодное варёное мясо, копчёная рыбка. Глаза разбегаются от такого изобилия, в животе забурлило от предвкушения.

На широкой скамье у печи тихо сидели пятеро рыжих девчонок в цветастых хлопчатых сарафанах и мягких катаных валенках, мал мала меньше.

В люльке, подвешенной к потолку сучил ножками младенец. Он не спал, но был абсолютно спокоен.

У стола русоволосая женщина лет тридцати, одетая, словно на этнографический праздник. Не хватало только кокошника. Статная, фигуристая. Не могу сказать, что красавица, но весьма приятной внешности.

– Познакомьтесь. Это моя жена, Алечка. Желанная и вообще… самая-самая…

В это время в комнату вбежала ещё одна Алечка, точно такая же, только одетая немного иначе, и начала сходу кричать на всю горницу.

– Почему всё лучшее и самое интересное всегда достается Альке! Значит, она желанная, самая-самая и прочее, а я тогда кто?

Женщина принялась рыдать, залилась слезами, словно опытная в реализации подобных ролей актриса, которую долго тренировали моментально показывать зрителю мокрый эффект, когда того потребует роль.

Егор поднял деревянную ложку и грохнул её о стол, – может ты ещё желаннее. Не повод при гостях решать личные проблемы. Люди с дороги. Недосуг им ваши раздоры и дрязги наблюдать. Знакомьтесь, моя любимая супруга Варвара. Самая желанная, самая дорогая …

Теперь в наступление пошла Алевтина, с ходу начав орать на Варю.

– Не нарывайся, Варька, моя таперича няделя. Значит, и гости тоже мои.

– Егорка пущщай будет твой, а гости общаи. Я тоже стол накрыла. Не хуже тябя. У мяня гулять будям.

– Цыц, сказал! Раскудахтались. Вот свалю от вас в монастырь. Здеся гулять будем. И не позорьте меня перед гостями. Брательника стыдно. Ты, Алевтина, по правую руку садись… а ты, Варвара, по левую. Обе любимые. Самые-самые. А за детишками пущай девки сбегают. Да живо чтобы. Марию не уроните. Алевтина, разом вторую люльку подвесь. Начинать пора. Вино уже согрелось от ваших споров. Новое принесите, чтоб со слезой, холодненькое, как положено. Дорогих гостей принимаем. Сейчас ребятня прибежит и начнём.

Через несколько минут в горницу влетают ещё пять рыжих как огонь девчонок с кульком на руках.

Неужто в глазах двоится? Такого во сне не увидишь. Итого двенадцать рыжих девок получается. Чистенькие, нарядные. За такое грех не выпить.

Сёстры, Алевтина и Варвара, оказались они однояйцовыми близняшками, уселись за стол.

Все налили в огромные, граммов по сто пятьдесят, стопки самогон со слезой и над столом зазвенело, – э-эх-х, крепка, зараза!

Я отхлебнул слегка и украдкой поставил остальное на стол, не решаясь начать закусывать раньше других.

Очень уж всё в этом доме было необычное, да и обидеться могут.

– Уважаю, поддерживаю, – сказал хозяин, глядя на меня, – это развлечение не для всех. Потому и выпили первую без тоста, чтобы никого не сильничать.

Обычно в наших краях сначала пьют за хозяев, тогда всем приходится опрокидывать стопки до дна, чтобы выразить уважение. Теперь вижу, что к чему.

Дальнейшие тосты только желающим. Полагаю теперь все поняли, что к чему. Это моя дражайшая супруга Алевтина, а это любимейшая жена Варвара. Ну а дети, все, как один, мои. Только сейчас мы выпьем не за них и не за нас, а за дорогих гостей.

И закусывайте, закусывайте. Девки, давайте музыку. Веселитесь, гости, мы вам рады. У нас сегодня замечательный праздник. Брат Колька приехал.

На этом месте Егор прослезился, выпил залпом и отвернулся, чтобы смахнуть непрошеную слезу.

– Не обращайте внимание. Впечатлительный я шибко. Говорят, мужикам слёзы не к лицу. А у нас всё наоборот. Жёны мои любимые и единственные никогда не плачут, чаще бранятся, всё меня делят. Только живого разделить на кусочки не получится.

Терпите уже, мои дорогие. Бог свидетель, не я тому виной: обознался впопыхах. Мой грех. Только ничуть о том не жалею, да и выделить ни одну не могу. Простите уж вы меня, милые мои страдалицы. Всё для вас сделаю, что успею да смогу. День и ночь работать буду. Никогда нужды знать не будете…

– Довольно уже, без того всех разжалобил, отец. Детишки вон не танцуют. Того и гляди хором рыдать начнут. Давай, лучше споём. Нашу, любимую, – предложила Алевтина, сегодня считая себя главной и ответственной, поскольку гуляли в её хате.

Я молча наворачиваю всё, что попадается под руку, отмечаю отменное качество еды.

Хозяйки с Егором запели.

Ребята мои постепенно хмелели, что настораживало – дело-то ещё не сделано, это всего лишь вынужденная остановка. Хозяин тоже не пропускал ни одного тоста. Видно очень крепок мужик на голову.

Николай, наверно чрезмерно расчувствовавшись, может, устал от блужданий по заснеженным просёлочным дорогам, сошёл с дистанции первым, уснув прямо за столом.

Следом за ним начали клевать носом остальные.

Женщины собрали со стола, оставив закуску и выпивку только мне и Егору, который был свеж, словно и не пил вовсе.

Алевтина уложила спать Колю, постелив мне в одной с ним комнате. Варвара увела к себе остальных. Детишки разошлись по своим комнатам. Только мы с Егором никак не можем наговориться.

Для меня он виделся загадкой, которую хотелось разгадать. Любопытно. О таких семьях в наших краях я никогда не слышал.

Егор был рад поговорить по душам. Видно жгло изнутри, хотелось поделиться наболевшим кому-то чужому, незнакомому, кто не станет срамить или попрекать.

Хозяин налил ещё, вопросительно посмотрел на меня. Я поддержал.

Выпили, хрустнули квашеной капустой, отправили в рот по ложке морошки. Егор прокашлялся, словно предстояло ему сказать или сделать нечто особенно важное, на что нелегко решиться и начал рассказывать.

Передать сказанное слово в слово у меня всё одно не получится, поэтому пересказываю, что сумел запомнить, тем более, что он перескакивал с одного на другое, торопился высказаться, волновался.

А было так…

Лет около тридцати тому назад, году этак в сорок седьмом или восьмом, понятно, что тысяча девятьсот, в этой самой деревне, насчитывающей тогда дворов восемь, не более, жила Верочка Селивёрстова, дочка небогатого в прошлом крестьянина, а в тот год инвалида, вернувшегося с войны искалеченным, хотя и способным ещё трудиться.

Мать её умерла к тому времени от туберкулёза, осложненного продолжительным голодом. Вышло так, что на войне был отец, а мамка, оставаясь в тылу, сгинула преждевременно.

Дом их стоял на самой окраине. Был низок и чёрен.

Однажды, в студёном и снежном январе, тогда снег не падал, а сыпался, как нынче, в деревню подкатил на дрожках всадник. Никто не знал, отчего ему вздумалось остановиться у первого же встретившегося ему дома, наверно самого бедного и маленького в этом поселении.

Видимо слишком сильно устал, или не хотел, чтобы его видели.

Может, усмотрев дымок из печной трубы, проезжий представил себе тёплый уютный кров и отдых с нелёгкой дороги.

О том неизвестно. Да и не важно.

Верочке в ту пору было девятнадцать лет: девица спелая, гладкая, ухоженная. Хоть сегодня на выданье: прямой стан, лебяжья походка, белая кожа. Волосы тоже почти белые, лишь слегка с желтизной.

Толстая коса опускалась до пояса, пухлые рубиновые губки, румянец во все щёки, неотразимая улыбка невинной молодости. Ко всему ещё мастерица. Мать успела выучить её кроить, шить, вышивать, да хозяйство обихаживать.

Мамка, пока жива была, умела всё по дому, или почти всё. Что могла сама, тому и дочурке помогла освоить. Местами дочь куда лучше управлялась. Особенно удавались ей пироги да сдоба. Это у них в доме никогда не переводилось.

Денег в семье не густо, зато с продовольствием, не смотря на послевоенные трудности, всё в порядке было. Отец инвалид на стройке подрабатывал, всё больше за продукты и мануфактуру. Дочка обшивала всю деревню, хозяйство содержала.

Не велико богатство, однако была корова, куры и гуси. За домом поле картофельное до горизонта. В палисаднике огород. Два покоса в пойме реки. Если внимательно приглядеться – всего в достатке.

Не хватало только любви.

Природу не обманешь. Она близости требует и эмоций, особенно у молоденьких девушек, подсознательно чувствующих потребность в материнстве.

Только через любовь и невероятную чувственность можно проложить дорожку к желанному счастью, которое даже у маленьких девочек неосознанно выражается в любви к куклам.

Верочка, как и все в её возрасте, тоже мечтала о любви. В редкие вечера, когда случались девичники, подружки делились мечтами о свадьбе, и от удовольствия глаза закатывали.

Знала Вера только одно, что скрывается та любовь где-то глубоко внутри. Как подумает о ней, о любви, так хорошо и сладостно становится, внизу живота приливает приятная горячая тяжесть и хочется замереть от неведомого томления во всём теле.

Стеснялась девица сверх меры своих желаний, считала, что тело, притягивающее как магнитом внимание, рождающее потребность в ласке, большой грех.

А что на свете не грех? О чём бы хорошем не подумал – всё грех. Например, мальчишки.

Ещё недавно смотрела на них, хулиганов, с брезгливостью. У одного козявка в носу, у другого сопли по колено. Голенастые, нескладные. Самое ужасное – глупые.

Вечно норовят за косу дёрнуть, поставить подножку, ударить. У Веры не забалуешь – научилась отпор давать. Защитить себя умела.

Так вот заехал, значит, этот человек на конной повозке и прямиком к Селивёрстовым. Стучал нетерпеливо, требовательно, словно в свой дом. Сам в белобрысых усах, в овчинном армейском тулупе и высокой лисьей шапке.

Нагайкой по овчине постукивает, усами вертит. Матвей посчитал, что заезжее начальство, открыл.

– Чем услужить можем?

– На постой прими. Устал. Да и коню отдохнуть пора.

– Коли с добром, проходи. Миску каши да постель завсегда гостю найду.

Постоялец зашёл, скинул тулуп в прихожей прямо на пол. Туда же швырнул шапку. Под овчиной оказались кожаная чёрная тужурка с портупеей, армейские широченные галифе с кожаными вставками, хромовые сапоги в обтяжку и огромный револьвер в кобуре.

Всадник прошёл в горницу, не снимая сапог, всё ещё хлопая по ноге нагайкой, огладил усы, с неодобрением, слишком быстро посмотрел на образа в красном углу с зажжённой лампадкой, не спрашивая разрешения, уселся за стол, вопросительно поглядывая на хозяина.

Матвей засуетился, достал из печи чугун с недоеденной кашей, пироги и домашний хлеб. Осмотрел стол, присовокупил крынку простокваши и встал поодаль, приглядываясь к позднему гостю с непонятными полномочиями, но уж очень уверенному.

Тот отодвинул ложку, достал из-за голенища свою, рядом положил кинжал и подтянул к себе горшок с кашей. Наклонился, обнюхал, пошевелив усами и носом, зачерпнул полную ложку. Прожевав, одобрительно крякнул. Отрезал на весу, по-крестьянски, от себя, ломоть хлеба, опробовав тот на запах, и принялся наворачивать, то одно, то другое, громко запивая простоквашей.

Съел немного. Отодвинув угощение, достал кисет, набил самокрутку из клочка газеты, закурил, пустил в потолок облако едкого дыма.

– Иван меня звать. Где моё место?

– Так у печи, на широкой лавке.

– Хорошо. Ступай, не мешай отдыхать.

Утром Иван, так звали гостя, начал собираться, когда из своей горницы вышла Вера.

Он вдруг засуетился, посерел лицом, немного погодя сказался хворым.

Матвей к тому времени собрался на заработок. Ещё загодя сговорился с соседями заготовить лес на дрова. На его лице проявилось удивление и недоверие, но он хозяин своему слову, нарушить его не в праве. Нужно идти.

Наказал Вере напоить гостя горячим чаем со смородиновым листом и сухой малиной, да дать подышать над сваренной в мундире картошкой. Попрощался с гостем и ушёл.

Иван улёгся под тёплую дерюгу, натянул её чуть не на голову.

Вера суетилась по хозяйству. Когда принесла ему смородиновый чай в алюминиевой кружке, тот схватил её за руки и резко дёрнул на себя.

Девушка повалилась на скамью. Иван подмял её, ухватив, словно клещами, сильными ручищами с натянутыми, как канаты, напряжёнными жилами. Силушки у него вдосталь было. Побороть молодицу – развлечение.

Вера вскрикнула, выдергивая руки, отбиваясь ногами. Куда там…

Справился, супостат, только дышал прерывисто, тяжело. Глаза налились кровью, лицо покраснело, на лбу выступила испарина.

Иван прижал руки девушки, навалился на неё всем телом, рукой начал шарить под юбками, пока не напоролся на влажную горячую мякоть.

Вера всё ещё билась в немой истерике, пытаясь сбросить с себя охальника. Не судьба. Рывком постоялец задрал подол, сильными коленями раздвинул оголённые бёдра и, отыскав то, что нужно, рывком вошёл, понимая, что насилует девственницу, но не обратил на этот постыдный факт ни малейшего внимания.

Вера вскрикнула от резкой горящей боли и завыла. Ей казалось, что внутри что-то раскалённое увеличивается до невероятных размеров, пытаясь разорвать пространство внизу живота. Вера тут же лишилась сознания, почти перестала дышать…

Иван привстал, оглядел происшедшее, вытерся хладнокровно о задранный подол хозяйки, ещё раз обсушил о ткань руки, брезгливо посмотрел на плоды преступления и ухмыльнулся, по привычке огладив усы.

Чем не гусар. Победитель.

Мужчина засуетился, судорожно собрал нехитрые пожитки, достал наган и пошёл к лавке, где только что осрамил молодицу.

Вера очнулась, смотрела на него мутными от слёз глазами, видела только размытый неясный силуэт обидчика. Иван потряс наганом, потом махнул рукой.

– Э-э-э… убью, если что… Тьфу на тебя, подмахнуть не могла, – брезгливо сплюнул в сторону Веры и выбежал.

Через несколько минут захрустели на снегу копыта, послышался скрип уносящейся прочь дрожки.

Вера поднялась, не глядя на окровавленную скамью, шатаясь, пошла к себе в комнату.

– Всё. Таперича всё… что я тятьке скажу! Почему, почему я… а люди, люди что скажут… как теперь людям на глаза показаться! Жить не хочу. Теперь я грязная, гулящая. Пропащая теперь. Никто ведь такую не полюбит, никто замуж не возьмёт....

Вера рыдала без слёз, сотрясаясь до икоты каждой клеточкой опороченного, обесчещенного молодого тела. Сил хватило только на то, чтобы забиться в дальний угол.

Глаза опухли от слёз, горло сдавил спазм от рыданий. Она сидела, опустив руки, и качалась, словно убаюкивала своё ушедшее разом девичество.

Такой и застал её отец. Только сперва его встретили тишина и пустота тёмного дома. Дочка не вышла, чего никогда прежде не бывало.

Предчувствия не обманули. Чуяло его отцовское сердце неладное, только посчитал – блажь. Человек, мол, на такое неспособен.

Внутри что-то оборвалось, в сердце вогнали стальной огненный шип.

Матвей зажёг керосиновую лампу, осмотрелся, увидел смятую окровавленную дерюгу, – знал ведь, чувствовал! Доченька! Посмотрел с укоризной и ненавистью на образа. Плюнул в их сторону и повернул иконы лицом к стене.

– Нет от вас никакой заступы. Сперва жену непосильным трудом убили, затем меня инвалидом сделали, теперь дочка… Если и есть ты, Господь, то совсем не добрый…

Он прошёл в комнату Веры. Увидев её страдания, снял шапку, упал на колени.

– Прости, прости, родная… я во всем виноват, я!

Вера его не слышала, у неё в ушах стоял шум, голову оплела кровавая пелена. Она и сама не знала, кто теперь, жива ли.

Матвей дотронулся до её лица, огладил ласково, прижал к себе.

– Ничего, дочь, ничего! Меня тоже никто не спросил, когда на войну помирать отправляли. И мать твоя не по своей воле голодная работала задарма круглые сутки на советы, через чего и преставилась.

Видно такова наша мужицкая доля. Ничего не поделаешь. Судьба. Зато у меня есть ты, а у тебя я. Разве это мало? Проживём. Ещё и счастье увидим. Я тебе обещаю…

Осенью, в самый грибной сезон, Вера родила двух замечательных девочек.

Старшую, она появилась на час раньше, назвали Алевтина, младшую Варварой.

К тому сроку как родить, имена уже были заготовлены. Макар не посмотрел, что назвали не по святцам. Очень уж обижен он на того Бога, что посылает людям одни несчастья, причём совсем незаслуженные.

За повитуху был отец. Он очень удивился числу и размеру малышек. Такого чуда как рождение близнецов, в их местности прежде не бывало. Они так и скрывали от общества беременность Веры, боясь порицания и презрения односельчан.

Однако соседи, узнав про прибавление, вопреки обычаям заходили к ним с подарками и поздравлениями.

Матвей не успевал наливать стаканчики “за здравие”. Вера враз просветлела лицом и сердцем, с упоением принялась за материнские заботы.

Особенно по вкусу пришлось ей кормление дочек. Хоть порой это было и больно, но к ней опять вернулось томление, как в девичестве. Иногда внизу живота что-то начинало судорожно сокращаться, даря небывалые прежде ощущения.

Девочки подрастали быстро. Были они похожи как две капли воды. Дед и мать зачастую не могли отличить одну от другой. Пришлось пришивать на платьица тесьму разного цвета, что вызывало бурю негодования обеих, желающих всё такое же, как у сестры.

Лицом и сноровкой девочки совсем одинаковы, а характером разные. Старшая, Алевтина, добрая и нежная. Прижималась, ластилась, ходила за мамкой хвостиком, училась у неё всему, стараясь упредить желания.

Варвара хитроумная, изворотливая была. Любила подшутить, обмануть. Совсем немного.

Вдвоём им хорошо и весело жилось. Вместе они занятные, никого не тревожили.

Изредка ссорились, когда занятий не хватало на двоих. Тогда, бывало, подерутся. Потом снова обнимаются, ластятся.

Так и выросли. Никто оглянуться не успел, как созрели ягодки разом.

Мамка им нашептала кое-чего, научила, как с новой девичьей оказией справляться. Ещё рассказала, отчего детишки родятся.

Этим откровением только разогрела их любопытство.

Пришла пора на мальчиков посмотреть внимательно, изучая отличия.

Оказалось, что кроме соплей у них есть красивые сильные мышцы, изумительные глаза и сладкие губы.

И отчего так волнуется сердце, когда соседский Егорка нечаянно заденет, даже не рукой, а всего-то рукавом своей рубахи?

Алевтина первая отметила, что мальчишка стал статным красавцем. Только рыжий совсем.

Их семья на всю округу такая единственная. Волосы медные, словно выкрашенные луковой шелухой, какой яйца на Пасху расцвечивают.

Глаза у него карие, глубокие-глубокие, как озёра перед наступлением сумерек. Ещё он замечательно морщит нос. Тогда на нём появляются поразительный, загадочный рисунок, до которого хочется дотронуться губами.

Про губы и говорить нечего, настолько они притягивали взор. А как ловко закидывал он на скирду полный навильник сена, словно оно ровным счётом ничего не весит. Так хотелось, чтобы вместо сена он поднимал ее… и прижимал, прижимал.

Тогда она сможет положить голову на его плечо и узнает, чем мальчишка пахнет. Запах дедушки Алевтина знала с детства: терпкий и очень родной, как в старом доме. У мальчиков наверняка иначе.

Думала, если вдохнуть запах Егорки, наверняка закружится голова. Конечно и без того внутри всё вертится, как юла. Особенно мысли. Где они все были раньше?

Интересно, что он думает о ней? Наверно совсем ничего. Она ведь простая девчонка. У неё даже грудь не подросла.

– Всё равно я красивая, – думала девочка, – куда лучше, чем Варька. Она задавака, и слишком хитрая. Я не такая. Егорка тоже не такой. А какой он? Он хороший. Как хочется дотронуться до его лица.

Аля ни о чём и не о ком, кроме соседского мальчишки, не могла думать.

– Неужели он не замечает, как я его люблю!

Видит, милая девочка, ещё как видит. И думает почти как ты. Только боится гораздо сильнее, чем ты его.

Оглянись и увидишь, как следует за тобой тенью и ждёт, когда настанет миг, и сможет он обратиться к тебе по какой надобности, или помочь чем-то. Например, поднести вёдра от ручья.

Такая минута приближалась, пока не повстречались они лицом к лицу со своими желаниями, справиться с которыми уже стало невозможно.

Обнимались тайком под высоким бережком говорливой реки, понимали при этом друг дружку без слов. Захлебывались от набегающих волн сильных эмоций, растворяясь в неведомом, страстно желая познать друг о друге больше.

С каждым днём было всё сложнее найти время для тайных встреч: Варвару начали беспокоить постоянные исчезновения сестры, она стала следить за ней.

Самое обидное, что тайну, связанную с частым исчезновением сестры, Варя раскрыла в тот необыкновенный момент, когда близость вплотную подошла к кульминации. Она выследила сестру с Егоркой не где-нибудь – на сеновале, когда ноги проказницы взлетали выше Егоркиной головы, а сам он стоял на коленях со спущенными штанами.

В ту минуту свершалось таинство первого проникновения, миг небывалой близости, превращение мальчика в мужчину, а девушки в женщину.

Сначала Варя ужаснулась происходящему, прикусила в ужасе ладонь. Потом смотрела, чувствуя небывалое возбуждение и рождение страстного желания… повторить, самой прочувствовать эти ощущения до последней капельки, до чувственного стона.

– Ну почему всё самое лучшее в этой жизни достается Альке? Разве я хуже?

В голове Вари моментально созрел план, довольно коварный, если не сказать больше – ужасный, безжалостный вариант хитроумной подмены. Ведь они похожи, как капли воды. Варвара это Аля, а Алевтина – та же Варя, когда другие о том не догадываются.

Значит надо досмотреть спектакль до конца, выведать, когда сговорятся о следующей встрече и тогда уверенно действовать.

Накануне свидания Варвара закрыла в общей с сестрой комнате ставни на засовы снаружи, подпёрла тяжелым комодом дверь, оделась в Алькино платье и довольная отправилась на сеновал.

Правда перед этим она ревела всю ночь, завидуя сестриной удаче. Додумалась до того, что убежит с Егоркой далеко-далеко, где их никто не отыщет.

Только мамку жалко. И деда. Скучать будут.

Впрочем, Алевтина тоже хорошая. Без неё Варя жизни не представляет, но любовь важнее.

Они с Егором нарожают детишек, целую пропасть, и будут жить долго и счастливо, пока не умрут в один день. Как в сказках.

– Нет, – подумала она, – лучше не так. Я буду Егоркиной женой, а Алька нашей лучшей подружкой. Сестра будет детей воспитывать, хозяйство обихаживать, а мы оба будем её любить и дарить кучу подарков.

Задуманное удалось как нельзя лучше. Когда Егор залез на сеновал, Варвара его ожидала. Тот начал городить всякий любовный бред. Варя молчала, чтобы нечаянно не выдать себя голосом или ещё чем, хотя была уверена, что всё пройдёт гладко.

Егорка увлеченно целовал, а девочка даже не догадывалась, что нужно делать. Мальчишка справился без неё.

Варя с восторгом познавала науку любви в ускоренном варианте, без предисловий. Сразу началась не очень весёлая практика, без возможности и права допустить ошибку.

Она так старалась, что не заметила, когда прозвучал финальный звонок и милый начал её раздевать. Этого ужасно хотелось, но было жутко страшно прервать задуманное.

– А ну как не получится, – трусила она, – вдруг Егорка прознает, тогда беда.

Тот целовал и ласкал. Слишком долго как ей показалось. Варя готова была умолять закончить, наконец, сладкую пытку.

Егора уже было не остановить.

Он уверенно приближался к желанной развязке.

Варя съёжилась, превратилась в камень. Что же дальше!

А дальше он ласково раздвинул её ноги.

Пришлось с достоинством вытерпеть до самого конца – ведь Алька смогла.

Дальнейшие события показались волшебным сном. Она парила над собой, плавала в сладком блаженстве, с радостью подчиняясь Егорке, позволяла делать с собой что угодно, даже когда было неприятно и больно, лишь бы он оставался внутри подольше.

Варя не испытывала чувства стыда, угрызений совести тоже. Ей было слишком хорошо.

Как же она была счастлива.

Но как поступить дальше! Она ведь  воспользовалась сходством, фактически украла у сестрёнки любовь… значит, стала воровкой. Сможет ли она теперь в этом признаться? Как вести себя теперь, неужели правда придётся бежать от родных и близких людей?

Ощущение блаженство стало бороться с чувством горечи и утраты. Неужели она настоящая преступница и нет ей в этой жизни прощения!

Только не это… о такой расплате она и помыслить до случившегося не могла.

Домой Варя вернулась под утро, почти перед самыми петухами, успев испытать боль и наслаждение многократно, с трудом расставшись с любимым.

Вот только с чьим любимым?

Теперь она уже не была так уверенна в этом, понимала, что придётся открыться, выяснять отношения с родной и единственной сестрой.

Это состояние становилось мучительным. Однако жалеть о случившемся Варвара не собиралась. Должен быть выход, наверняка есть. А если есть, то она обязательно его найдет.

К Алевтине Варя пришла с готовым планом, считая его приемлемым и необходимым. Точнее единственным.

Отодвинув комод, она осторожно, на цыпочках, вошла в комнату.

Аля плакала.

Девушка приосанилась, подошла к сестре, как ни в чём не бывало. Та смотрела на неё опухшими глазами. Она ещё не знала, но догадывалась, точнее, чувствовала интуитивно, что-то нехорошее произошло, страшное, неправильное.

От сознания того, что это с ней сотворила любимая родная сестра, её двойник, хотелось утопиться.

Алька резко соскочила с кровати, вцепилась в волосы сестры и начала ожесточённо хлестать её по щекам.

Варька сопротивлялась, но молча, не в полную силу – чувствовала за собой вину.

Отсутствие отпора довольно быстро остудило Алю. Вслед за яростью и злобой пришло безразличное отчаяние. Варвара притянула сестру за голову в себе, погладила и спокойным тоном начала говорить.

– Прости, родная… ну, прости меня. Ведь мы сёстры. Неужели не сможем договориться, решить всё по-доброму?

– О чём, о чём я должна с тобой договариваться! Ты воровка, развратница.

– Да, я такая, позавидовала, прости. Но что дальше, у нас же всегда всё было общее. Тебе стало легче оттого, что я призналась? Нет. Что случилось, то случилось. Нужно искать выход, договариваться. Нам с тобой это нужно. Иначе плохо будет всем: тебе, мне, Егорке. Можно, конечно поступить иначе…

– Как! Ты подлая, развратная, безжалостная… ты предательница. Я тебя убью… или себя. Какая разница, кто из нас ляжет в могилу. Одна из нас лишняя. Знать бы, кто?

– А если скажу, что лишних нет. Мы все друг другу нужны. Все…

– Зачем ты мне, если так со мной поступаешь? Не знаю, наверно я отсюда уеду. Навсегда. Чтобы не видеть.

– Для чего, глупая? Можно никуда никому не уезжать… и жить счастливо.

– Ты бредишь, милая, родная моя сестрёнка. Правда, теперь не настолько родная, как прежде. Не настолько…

– Есть выход, есть… тогда всем будет хорошо. Слушать будешь?

– Что мне остается в этой жизни… только слушать.

– Тогда развешивай уши и думай…

Варя не успела рассказать, что именно задумала, когда послышался скрип половиц за дверью.

Мамка.

Сёстры условились договорить позже, когда она уйдёт на работу.

К тому времени страсти немного улеглись. Девчонки принялись за уборку. Любовь любовью, а домашние обязанности никто не отменял.

За столом обе сидели с кислыми физиономиями. Отговорились недомоганием, головной болью и вообще…

– Хорошие девчата растут, – подумала мама, – вот кому-то счастье достанется.

С этими мыслями мама собралась и ушла на ферму, а заговорщицы продолжили прерванный разговор.

– Вот я и говорю – договариваться нужно. Есть только один выход – любить его вместе, по очереди. А он пусть нас обеих любит. Тогда всем будет хорошо.

– Это как! Ты любишься, а я над вами свечку держу, а потом наоборот?

– И совсем не так. Как сегодня. Он ведь не знает, кто из нас кто. Вот. На свидание по очереди нужно ходить. Потом расскажем, друг дружке, о чём говорили, что делали, чтобы не попасть в неловкое положение. В остальном у каждой своя любовь. Другая, разная. И всем хорошо.

– Ты сумасшедшая. Разве так можно! Это же грех.

– Предлагай другое. Хочешь, чтобы только тебя любили, а я, как же я! Тогда лучше в петлю.

– Не могу я так. Не по-людски это. А если Егорка догадается?

– Не расскажем, не догадается. Уже испробовано. Мы для него как одно целое. Он для нас тоже. Ну, же! Давай, сестрёнка, решайся.

Секретное совещание продолжалось долго, с переменным успехом, но закончилось ничьей. Решение было принято. Вопрос о том, что когда-то признаваться придётся, отложили на потом.

И началось…

Так они дурили Егора до тех пор, пока обе одновременно не начали округляться. Увидев их вместе, он пристально смотрел то на одну, то на другую. Обе покраснели.

В голову парня закралась догадка, скорее сомнение. Начал Егор сопоставлять и только тогда стал примечать, что подружка у него разная. У одной шрам на внутренней стороне бедра, у другой его нет.

Пришлось прижать обманщиц к стенке. Под давлением аргументов те вынуждены были сознаться. Егора обманули. Обе. А он, получается, многожёнец.

И что дальше?

Дальше вопросы начала задавать мамка. Она догадалась. Егорка был вызван для дачи показаний и выработки неотложных мер.

На семейным совете приняли решение. Свадьбу будут играть Егор и Алевтина, поскольку она влюбилась раньше. Варька остаётся “вечной невестой”, детей будут воспитывать сообща.

Ещё решили, что жить Егорке с обеими поочерёдно, через неделю. На том прения сторон закончились, началась подготовка к свадьбе.

Гуляли широко. Егоркина семья не из бедных. Пригласили всю деревню.

Первая неделя после свадьбы досталась Алевтине. Та ночь далась Варе очень нелегко – ревела белугой, страдала от ревности, ещё более от зависти, что опять Алька самый сладкий кусок себе оттяпала.

Дальше – как договорились.

Позже Егор понял, что совместно сёстры хозяйствовать по-доброму не смогут – больно ревнивые. Решил каждой построить свой дом.

На время уехал в Няндому, учиться на шофёра-механизатора. Вечерами помогал зодчему, реставратору старинных церквей, который в совершенстве обучил его плотницкому, столярному и слесарному мастерству.

Теперь Бурнасый в совхозе главный механик, а в неурочное время лучший в округе строитель и столяр.

Сёстры родили ему двенадцать ребятишек. Все до единой девчонки и все бурнасы.

Сам видел.

На рассвете мы встали из-за стола, когда закончился его необыкновенный рассказ.

А Егорка? Герой он или преступник – решать вам.

В девять утра открыли сельсовет. Я дозвонился в совхоз. Соврал, что ЗИЛ сломался, и мы его ремонтируем. В остальном говорил правду, только она сути не меняла.

Коля Шпякин успел с утра напиться до чёртиков, поэтому за баранку его автомобиля пришлось сесть мне, хоть и не было у меня водительского удостоверения, да и за рулём второй или третий раз оказался.

Пришлось рисковать.

Через несколько часов мы уже стояли под погрузкой. Увязали солому, сено, оформили документы, заправились и отправились домой.

Обратно ехали по трассе.

Не доехав километров двадцать до совхоза, я схватил правым колесом бровку и уехал в заснеженный кювет, скрывшись в сугробе по самую крышу.

Разгрузили машину, потом вытянули её из снежного болота на лебёдке, благо в северных широтах всё для такого случая на машинах предусмотрено. Потом грузились обратно.

Я довольно серьёзно повредил правое крыло. Металл мы выстучали, а краска облетела.

Пришлось заезжать в леспромхоз, уговаривать мастеров подмазать, подкрасить, чтобы скрыть факт аварии.

В совхоз приехали ночью. Колька всё ещё спал.

Позже выяснилось, что парень припрятал по разным местам презентованную ему братом самогонку, которую тот на остановках украдкой попивал. Оттого и оставался всю дорогу в овощном состоянии.

Я вёл машину под впечатлением. Не поездки – Егорки Бурнасы и его удивительной семьи.

Так и не удалось мне прийти к уравновешенному мнению – как я отношусь к нему и его жёнам.

Сумел бы я при подобных обстоятельствах оставаться счастливым и жизнерадостным?

Жизнь порой такого накрутит, вовек не расхлебать. А Егорка со всем справился.

За пять минут до Нового года

Луна начищена до глянца

В лимоне жёлтого овала,

И в ритме медленного танца

Упал экстаз на покрывало.

Наталья Лепетюха

Зима выдалась на удивление снежной и морозной. В последний день года снегопад особенно разошёлся.

Витька Шаповалов работал в радио такси. Ездить по занесённым полуметровым слоем снега районным дорогам было невыносимо сложно. Как назло почти все заказы поступали из пригорода или в направлении дальних населённых пунктов, где дороги не чистили даже при хорошей погоде.

То и дело он попадал в неприятные ситуации, выбираться из которых приходилось без посторонней помощи. О заработке можно было не мечтать, а деньги нужны были как никогда: Витька копил на предстоящую свадьбу.

Сегодня, именно в новогоднюю ночь, романтически настроенный юноша хотел преподнести любимой девушке вместе с дорогими подарками предложение руки и сердца.

От мысли о том, как это случится, как отреагирует на известие Ксюха, становилось радостно, настолько, что хотелось обнять любимую немедленно.

Воображение и чувствительный организм незамедлительно отреагировали на романтическую фантазию, вызвав прилив нежных чувств и сонм видений.

Витька принимал заказы, крутил баранку, беседовал с пассажирами, но мысленно находился на свидании с любимой в состоянии райского блаженства.

Ему не было дела до снежных заносов, обледеневших дворников, наледи на стекле и прочих профессиональных неприятностях. Счастливый человек не замечает трудностей.

Можно было сделать предложение заранее или отложить на время, но Витька мечтал увидеть счастье во взоре будущей невесты именно в этот знаменательный день, когда яркая атмосфера любимого праздника заражала и заряжала оптимизмом, когда даже самые стойкие материалисты немножечко верят в сказку.

Юноша ни минуты не сомневался, что невеста воспримет желание создать семью с воодушевлением. О свадьбе они никогда не заговаривали, но мысли о совместной жизни витали в воздухе.

Ни для кого не было секретом, что Ксения чаще живёт в Витькиной квартире, чем у себя дома, что там у неё есть одежда, личные вещи на любой случай и вкус, свои полки в бельевых шкафчиках, личный уголок, огороженный для пущей интимности ширмой.

Выходные водителям не дали, но обещали отпустить на три часа, с половины двенадцатого, чтобы встретить Новый год в семье.

Почти всё для замечательного сюрприза было готово, даже праздничные блюда заранее приготовлены заботливой маминой рукой и дожидались желанной минуты.

Следующий заказ поступил из травмопункта. Везти пассажиров следовало в Соколки, маленький населённый пункт в самой отдалённой точке района.

От неприятного предчувствия в груди тревожно кольнуло, но хорошее настроение не позволило беспричинному ощущению отменить радужные переживания. Витька знал, опыт позволит справиться с любой задачей. Невыполнимых миссий для таксиста не существует.

Диспетчер попросил зайти в помещение травмопункта, помочь пассажиру добраться до машины. Такие просьбы не редкость.

В больнице его ждали одетые не по погоде, мужчина и женщина.

Дама была в домашнем халатике без нижних пуговиц, в разворот которого бессовестно выглядывали байковые розовые панталоны не первой свежести, и в тапочках с помпоном. Мужик с гипсом на всю ногу был в шапке с опущенными ушами, в свитере и шортах, но с босыми ногами.

В голове мелькнула мысль о скудном материальном положении странной парочки, но наличие травмы и беспомощность пострадавших в канун праздника не дали этой мысли как следует оформиться.

Мужика пришлось уложить на заднее сиденье. Сидя он не вмещался. Запах перегара от парочки не мог заглушить даже сильный фруктовый дезодорант.

– Виолетта, – кокетливо представилась дама, что насмешило Витьку едва не до слёз, – успеем до Нового года?

Витька посмотрел на неё, не совсем понимая, что та имеет в виду. За это время можно туда и обратно пять раз съездить. Наивный, он не имел представления, на что подписался.

Пассажир всю дорогу стонал и охал, дама без стеснения предпринимала попытки соблазнить Витьку.

Перетерпев довольно спокойно притязания Виолетты некоторое время, пока грёзы о предстоящем приятном мероприятии доминировали в сознании, Витька не выдержал, когда дама ловким движением принялась расстёгивать ширинку на его брюках.

Резко нажав на тормоз, он выскочил из машины, рывком открыл пассажирскую дверь и вытащил бесстыжую стерву на снег.

– Ты чего себе позволяешь! Всё, приехали. Убирайтесь вон!

– Не имеешь права, я плачу!

–Чего ты… платишь… ну-ну! А я тебе сейчас сдачу дам, по мусалам, чтобы неповадно было хамить.

– Если мы замёрзнем, тебя посадят. Тоже мне, Отелло, хотела приятно сделать.

– У тебя свой мужик, им и займёшься. В сугробе мягко, тебе должно понравиться.

– Шутник. Не выдумывай, вези. Больше приставать не буду.

– Ладно, садись. Я тебя предупредил. Ещё одна выходка и вышвырну, как кусок дерьма. Дорогу показывай, через километр Соколки.

– Так нам не туда. Не знала, как объяснить диспетчеру. От Соколков километров двадцать, сначала через лес, потом по полям. Там раньше деревня была, Топляки, теперь коттеджи строим. Муж у меня строитель, я у них в бригаде кухарка, только на праздники на неделю все уехали.

– Ты чего, дура, совсем не в себе, как я туда доберусь по целине?

– Меня это не касается. Тебя послали, сам и думай.

– Та-акк, ну-ка деньги покажи! Не собой ли ты расплатиться надумала? Мне такого добра не то, что даром, если много-много заплатят не надо.

– Какие мы капризные. До сих пор никто не отказывался, ты первый разборчивый такой. Деньги на месте, сначала заказ выполни.

– Перебьёшься. Такая наглость ни в какие ворота не лезет. Теперь точно не повезу.

– Предлагаешь ему ползком добираться! Он же инвалид, раздетый… и босиком. Совесть замучает.

– Бред! Откуда вы такие умные взялись!

– С Воронежу приехали, денег робить. Вы тут с жиру беситесь, а нам там жрать нечего.

– Верю. Водка – продукт дорогой. Никакой зарплаты не хватит.

– Мы же не кажен день. Праздники ведь. Отвези, Христом Богом молю. У нас на родине ребятёнок остался.

Куда деваться, пришлось заводить мотор.

Баба больше не брыкалась, но настроение уже было испорчено.

Как ни тужился Витька, вернуть приятное ощущение предстоящего сватовства не удавалось.

После Выселков дорога закончилась совсем, даже колеи не было видно. Виолетта то и дело путала направление, приходилось возвращаться и искать. На приличной скорости колёса справлялись с толстым слоем снега. Стоило затормозить, как машина начинала буксовать.

Несколько раз уже толкали и откапывали машину.

Как назло поднялся ветер, колючие льдинки остервенело били в стекло, усилился мороз. Сумеречная размытость ландшафта погрузилась в полную темноту. Стрелки часов неумолимо приближались к началу Нового года, но никаких Топляков не было видно.

Настроение, стремившееся последний час к нолю, опустилось ниже даже этой отметки.

Ехали молча. Витька про себя ругал пассажиров семиэтажными матюгами. Теперь он точно знал, что никакой помолвки сегодня не будет. Неизвестно, как отреагирует Ксюха на то, что оставил её в такой знаменательный день одну.

Дорога окончательно вымотала. Тут ещё пассажир начал орать благим матом, когда машину подбросило на скрытой под слоем снега ухабине.

Всё когда-то кончается, даже самое ужасное. Виолетта вдруг разглядела знакомые приметы. Через десяток минут показался недостроенный дом.

Чтобы развернуться, пришлось минут двадцать орудовать лопатой. Пока чистил разворот, колею, по которой приехал, совсем занесло. Пассажира пришлось тащить до дома на брезенте.

Виолетта долго что-то искала в сумках, но, ни копейки не обнаружила. В качестве компенсации предложила бутылку водки.

Желания и сил скандалить больше не было. Витька вышел из негостеприимного дома, завёл мотор и двинулся обратно.

Проехать удалось метров пятнадцать. Машина намертво зарылась в сугробе.

Следующие полчаса Витька с Виолеттой копали и толкали, раскатали для разгона метров пять пути. Юноша перекрестился и рванул. Надежда успеть к Новому году ещё теплилась.

Как ни странно, дальше всё пошло, как по маслу. Машина мягко шла по целине на приличной скорости. Витька интуитивно угадывал ориентиры, чудом не сбился с пути. Дорога до Выселков заняла у него не больше двадцати минут.

До боя курантов оставалось больше часа. Дальше дорогу он знал. Голова болела лишь о том, чтобы хватило бензина до дома или хотя бы до заправки.

Настроение начало выравниваться. В конце концов, если немного опоздает, есть шанс оправдаться.

Дорога была совсем пустынна. Все сидели за накрытыми столами, провожали старый год.

За пять минут до боя курантов запыхавшийся Витька влетел в квартиру, не раздеваясь, рухнул перед Ксюхой на колени, протянул колечко на раскрытой ладони…

– Я… ты… короче… Ксюха, я тебя так люблю, просто обожаю, ты согласна…

Новоявленная невеста от ожидаемого, но всё равно ставшего неожиданным счастья, залилась слезами, попыталась обнять жениха, поскользнулась в лужице растаявшего снега и завалилась вместе с ним на пол.

Неловкое падение закончилось травмой. Подбородком Ксюха с размаха угодила Витьке в глаз, отчего тот полностью заплыл через пару минут. Челюсть девушки хрустнула, от переднего зуба больно отломилась половинка.

Несмотря ни на что оба были счастливы.

Жених позвонил диспетчеру, соврал, что подрался с пассажирами и несколько дней теперь не сможет выйти на работу.

До праздничного стола обручённая парочка так и не добралась, не до этого было. Помолвку они отмечали более энергично, уже в постели.

Сладкая, скажу я вам, была неделя: то ли медовая, то ли пряничная. Во всяком случае, в конце января влюблённые точно знали, что их стало трое.

Как хочется влюбиться

Завтра – зима без снега (в небе опять заминка –

всё в этот год некстати, боком и невпопад).

Только при ярком свете крохотная снежинка

кружится, примеряя платьишко в детский сад…

Ольга Кузнецова

Порой жизнь становится невыносимой. Парадокс в том, что причину своего гнетущего состояния ты выбираешь сам. Вокруг ничего не меняется: те же предметы, события, люди, находящиеся в непрестанном движении, создающем впечатление незавершённости, а тебе плохо.

Проблема, которая кажется трагедией или драмой, живёт лишь внутри тебя. Это  творческая работа мозга, ошибочно направленная в негативном направлении.

Сколько же духовной энергии потратил я даром, чтобы убедить себя в никчёмности и непривлекательности. В голове происходит постоянный круговорот  одних и тех же неверно настроенных суждений и мыслей, отчего для полноценной жизни не хватает сил.

Когда-то я смеялся над мальчишками, вырезающими на стволах деревьев и скамейках сердечки, дразнил ребят, встречающихся с девчонками, а теперь мне именно этого не хватало, чтобы чувствовать благополучие и радость.

Как же хочется влюбиться…

Возвращаясь из командировки, совершенно случайно знакомлюсь в автобусе с девчонкой. Слово за слово – разговорились.

Нужно сказать, что девушек в глубинке разбирают сразу, не успеют они к нам приехать. Парней много, а девчат нет.

Новая знакомая направлялась на практику.

Случайности не закончились беседой. Мы вышли на одной и той же остановке. Я воспользовался моментом: постарался познакомиться, даже о свидании попросил.

Девушка согласилась.

Я проводил её до места будущей работы, помог устроиться. Комнату ей выделили в том же помещении, где и магазин, в котором Ирина будет продавцом.

Встретиться договорились вечером, после работы.

Совершенно кстати мне премиальные выдали. Замечательно. Можно не мелочиться, устроить не просто свидание – настоящий праздник.

Отпрашиваюсь с работы чуть раньше срока и еду в посёлок за продуктами.

Купил букет цветов, торт, две бутылки шампанского, колбасу, пару шоколадок, лимон.

На обратном пути проговариваю про себя лирический диалог, которым начну процедуру интимной встречи. Витаю где-то вдали от бренного своего тела, представляя, как обрадуется мне и моим покупкам Иришка, как влюбится в меня и жизнь заиграет яркими красками.

Параллельно смакую её удивительное имя, которое в один миг стало не просто живым, а жизненно необходимым.

За этим занятием пролетает незаметно время. Вот уже моя остановка.

Лихорадочно продираюсь к выходу, прыгаю и…

Не заметил я рюкзак, стоящий прямо на ступеньках, не до этого было.

Ласточкой вылетаю из дверей автобуса прямо в кювет, едва успев машинально сгруппироваться.

Сумки из рук не отпускаю.

Мягко приземляюсь на спину, со всего маха хрястнув о землю свои премиальные покупки.

Торт и шампанское, как, впрочем, и букет, вдребезги. Колбаса с лимоном в грязи… Жаль. Очень жаль!

– Недотёпа ты, Петрович, – пеняю себе.

Вылезаю на дорогу, словно после спортивного заплыва в жидкой грязи. Не чемпион…

Однако нет повода отчаиваться. Пока, нет. В конце концов, на той стороне реки, в моей комнате, есть чистая одежда, да и деньги имеются, не все потратил.

Бегом, вприпрыжку лечу на берег. Лодки нет.

Лодочник, скотина, крика не слышит. Пьян или спит.

Время идёт. Да, это, как говорится, “полный преднизолон”.

Скидываю с себя одежду, выгребаю всё из карманов, полоскаю наспех, натягиваю на себя мокрую, как есть, надеюсь на авось.

Должно же хоть раз в жизни повезти. Ведь мне это так нужно.

С надеждой гляжу на небо, приложив руку к сердцу, обращаюсь к неведомому создателю, хотя и не верю в его существование. А вдруг…

Однако ничего не происходит.

Мечусь, как загнанный зверь, с желанием прямо сейчас завыть, как волк на луну, или зарычать, выплёскивая накопившиеся эмоции: приседаю пятьдесят раз, отжимаюсь, бегаю на месте, рычу.

Неожиданно тишину нарушает не очень характерный для реки в это время года звук. Прислушиваюсь. Неужели моторка?

Точно. На моё счастье близко от берега идёт.

Я машу лодочнику руками, кричу, показываю ребром ладони на горло.

Мужичок подплывает.

У него ниже по течению сети выставлены, проверить хочет.

Рассказываю свою горемычную историю и её трагические последствия, если не попаду на другой берег. Первое свидание, так его перетак. Не приду – охотников полно, молодых девчонок в наших краях ещё поискать, а у меня контакт налаживается. Да и нравится она мне, зацепила.

Мужик гогочет, как ненормальный, однако входит в положение, переправляет на мою сторону за несколько минут. Благодарю его, сую деньги, он опять хохочет, машет, отказываясь от оплаты, руками. Видно настроение хорошее у человека.

Поднятый вверх большой палец с прицокиванием означает крайнюю степень интереса к моему происшествию.

Всем расскажет.

Ну и пускай себе брешет. С меня не убудет. Главное на свидание поспеть.

Бегу домой.

Умылся, переоделся. Теперь скоренько в магазин.

Покупаю бутылку вина, водку, минеральную воду, рыбные консервы, засушенные пряники и мятые, залежалые конфеты: что уж есть. И за то спасибо.

Гляжу на часы. Ещё не поздно. Точнее поздно, но не очень.

Прячу покупки в рюкзак, бегу на берег.

Лодки опять нет. Теперь она стоит на той стороне.

Лодочник дрыхнет пьяный в своей сторожке, а лодку увели и не смогли вернуть. Видно кому-то срочно понадобилось переправиться. Теперь только ждать, когда случайно сюда понадобится, обратно.

Вот ведь засада.

Что-то тут не так. Вероятно, не зря это происходит. Может мне вовсе и не нужно туда! Что, если это предостережение, а тот самый создатель, что заставляет меня ходить вокруг да около такими зигзагами, на самом деле где-то рядом летает, с ухмылкой  поглядывает и хохочет навзрыд?

Смотря, какое у него сегодня настроение.

– Дела-а-а! Думай, Петрович, ду-май!

Додумать не успеваю. Опять слышу звук мотора. Причём знакомый звук, тот самый.

Подплывает рыбачёк, словно по щучьему велению, держится одной рукой за живот, другой за движок. Мне даже кричать не пришлось.

Опять гогочет, руками машет, за сердце хватается, на горло показывает, мол, смеяться уже невмоготу.

Сажусь к нему, рассказываю дальше. Всё как есть.

У него опять приступ веселья. Насилу лодку выправил.

Вылезая, поскальзываюсь на шевелящихся рыбинах, накиданных по дну слоем. В падении хлопаюсь лбом в железную уключину.

Поблагодарил, потирая ушибленное место, наверняка теперь шишка будет, и бегом по адресу назначенного свидания.

Надеюсь на сегодня сюрпризов довольно.

– Эй, Создатель, – шепчу про себя, – не устал ты ещё? Если ты есть, услышь.

Сам между тем ожидаю возможность очередного подвоха.

Под ногами чавкает тропинка. Она здесь всегда проваливается, напитавшись сверх всякой меры влагой, словно предостерегает – не торопись, а то успеешь.

Куда там. Недосуг мне осторожничать.

Однако пронесло.

Вот и крылечко заветное. А на крылечке Иришка собственной персоной. Стоит в обрезанных валенках на голых ногах, хотя вокруг лужи глубиной по колено, на плечи ватник наброшен, покуривает.

Розовые коленки бесстыдно выставлены напоказ.

Чёрт возьми, как же эротично.

Сигаретку меж пальчиков зажала, словно не курит, а подманивает, как мифологическая сирена. Улыбка до ушей обнажает ровные белые зубки, сверкающие меж ярких блестящих губ, словно начищенные жемчужины. Как же аппетитна она в этом простом деревенском облачении, как желанна.

Стою под невысоким деревянным крыльцом магазина, где два входа: один в павильон, другой в жилую часть. Дом старый, слегка покосившийся, припавший на одну сторону, как доживающий свой век калека.

Стены местами покрыты мхом, углы плесенью. Крыша из смоляной дранки сгнила совсем, непонятно, как держит вездесущую влагу бесконечных дождей и снегопадов. Лишь само крыльцо из свежей, почти не потемневшей древесины, но с уже истёртыми половицами.

Возле крыльца несколько кустиков дикой смородины с набухающими не ко времени почками, ранняя весна и её обманула.

Машинально отламываю кусочек смородиновой веточки, растираю между ладонями, чувствую запах лета.

Смотрю на Ирину, она на меня.

Некоторое время оба окаменевшие, лишь глазами общаемся. Надо бы сказать что-то, но что? Про погоду? Так про неё и без разговоров всё известно. Вот она, весенняя слякоть, а через пару часов запросто мороз ударит, здесь всегда так.

Сегодня дождя ещё нет, но воздух тяжелый и липкий, несущий ощущение непросохшего, скверно выполосканного белья, которое надето на голое тело.

Хочется уже тепла: чтобы солнышко щекотало горячими лучами, чтобы можно было раздеться, показать ему побледневшее за долгую зиму, истосковавшееся по загару тело.

У Ирины лицо и руки совсем белые. Как сметана или свежий снег. Для северных девчонок это нормально.

На шее тоненькая синяя прожилка. Кажется, будто пульсирует она под прозрачной девичьей кожей. Хочется прикоснуться к ней губами, ощутить тепло, живую упругость нежного изгиба у ключицы.

Мы переглядываемся. Она мне в глаза смотрит, я воровато изучаю весь девственный пейзаж, каждую открытую деталь прелестного создания матушки природы.

Внимание особенно привлекли оголённые коленки, большущие зелёные глаза и улыбка.

Совершенство? Пожалуй, нет. Однако, хороша, чертовка!

Ира сделала последнюю затяжку, затушила окурок, повернулась, покружилась, как бы давая разглядеть себя с разных сторон, изобразила не очень ловкий, смешной реверанс…

– Ну как я тебе, оценил! То – то. Смотри, не жалко, за погляд денег не беру. Я только магазин закрою. Нам никто не помешает. Любишь, когда никто не мешает? Я люблю. Вообще одиночество люблю. Особенно темноту. В чернильном безмолвии лучше мечтается, представить себе можно что угодно. Ещё читать люблю. И плакать. Всегда плачу, когда переживаю за героев из книжек. Ну, ладно, что-то я разболталась. Быстренько кассу сниму, магазин опечатаю. Ты пока в дом проходи. Дверь уже открыта.

Ирина вприпрыжку, словно маленькая беззаботная девочка, вбежала в магазин, громко прихлопнув входную дверь.

Достаю папироску, закуриваю. Вот так да! Эта пигалица смелее меня. Я её боюсь – она меня совсем нет. Разговаривает так, словно мы всегда были знакомы, только давно не виделись.

Тем временем налетел ветер, одновременно со всех сторон. Небо в считанные минуты заволокло тяжёлыми тучами, застучал частый дождь, какой-то по-летнему остервенелый, льющий косыми струями. Всё почернело вмиг, превращая день в ночь. Рановато для грозы. Неужели еще и гром с молнией будет? С крыши понеслась вода журчащим потоком, вокруг дома разлилось бескрайнее грязное озеро.

А ведь мне после свидания на ту сторону плыть. Как же я в такую погоду!

Потихонечку открываю дверь в магазин, украдкой пробираюсь внутрь, как-то по-детски, словно в прятки играю. Ира сосредоточенно, закусив губу, напряженно пишет что-то в журнал, отрывается от важного занятия, почувствовав моё присутствие, улыбается во весь рот.

– Боялась, не получится. Теперь запрём дверь, опечатаем.

Ирина забавно пошевелила носом, засияла лучезарной улыбкой, – кажется, мой кавалер сегодня надушился. У нас что, праздник? Мне нравится, когда от мальчишек вкусно пахнет. Обожаю вкусные ароматы, особенно летние, фруктовые. Заработаю – сто флаконов себе куплю. Ты ко мне на свидание или просто так?

– Познакомиться хочу.

– Так мы уже знакомы. Я думала на свидание! Правда, я красивая, скажи честно – влюбился?

Ирина скорчила уморительную детскую гримасу, потешно топнула ногой, затрясла кистями рук, – ладно, не отвечай. По глазам вижу – влюбился.

Девушка схватилась за концы пухового платка, прошлась туда-сюда, плавно качая бёдрами. Получилось смешно. Мы захохотали и пошли к выходу.

В комнате чисто, несмотря на то, что Ирина поселилась в неё только сегодня и здесь давно уже никто не жил. Скудная обстановка захудалого общежития: узкая панцирная кровать с парой подушек, истёртыми солдатскими одеялами, голая раскладушка, обеденный стол с полками внутри, четыре колченогих стула, тумбочка.

В середине комнаты огромная печь с треснутой штукатуркой и следами сажи в этих трещинах. Два малюсеньких окна, закрытых двойными рамами. Мебель покрашена в грязно-синий цвет масляной краской.

Женская рука всё же видна: стол накрыт чистой обёрточной бумагой, на нём горка мытых тарелок, банка с вилками-ложками. Кровать ровно застелена, на тумбочке две книжки.

Воздух жилища пропитан запахом макарон с тушёнкой, который перебивает все прочие, какими наверняка наполнен старый дом.

– Раздевайся, гостюшка, будь, как дома. Не забывай, что в гостях. Я вот тут приготовила подкрепиться, чем бог послал, знала, что придёшь. Бабушка говорит, что у меня способность многое знать наперёд. Я и винца взяла, водочки. Правда, в долг. Денег у меня ни копейки. Ну, да ничего, справлюсь, не впервой на пустом месте жить начинать.

– Я вот тоже кое-чего прихватил. Извини, не густо, но что было. Работой завалили по горло. В следующий раз что-нибудь вкусненькое куплю. Мы же не последний раз встречаемся, – с надеждой услышать подтверждение смотрю на неё.

В глазах у Ирины мелькнули лукавые чёртики, она прищурилась, томно сжав губки, и подбоченилась, намеренно картинно, – знаю-знаю, как тебя бедного загрузили делами! Лимоны и колбасу я вымыла, подсушила, шоколадку съела, торт, к сожалению, только понюхала. Шампанского ужас как хочется. Вот купил бы одну бутылочку, может и уцелела бы, а так хлоп и одни осколочки. Люблю, когда пузырьки в носу щекочут, после так приятно голова кружится.

С плывущей головой целоваться здорово: словно улетаешь туда, где всегда счастье. Видела, как ты красиво вылетел из автобуса, как перевернулся в воздухе и мягко приземлился. Я тебе кричала, ты не услышал. И вообще… никогда мне не ври… не люблю!

Ирина щебечет, не умолкая, одновременно вприпрыжку носится по комнате, словно заводная механическая игрушка. Заливистый смех тоже не стихает ни на секунду.

Девчонка словно светится, да и сама как сгусток энергии: сверкает молниями, гудит, как трансформатор высокого напряжения, однако вся искра в результате уходит в песок. Остаётся лишь туманный шлейф нежного света, впечатление от которого превращает меня в полоумного романтика.

Ирина мечется меж предметов скудного интерьера по неведомому маршруту, совершает головокружительные прыжки то в одну сторону, то в другую, натыкается на препятствие, бьёт себя ладошкой по лбу, скачет в противоположном направлении, залезает под кровать, выдвигает сумку, бросает её, летит дальше, не умолкая и не сбавляя темпа.

Наконец поворачивается, наставляет мне в лицо указательный пальчик и приказным тоном говорит, – всё, садись на этот стул. Смотри туда. Не вздумай подглядывать! На книжку, не скучай. Я быстро.

Девочка несётся вприпрыжку за печку, долго там шебуршит, чего-то роняет, ругается шёпотом и вообще производит массу разнообразного шума. Наконец разрешает повернуться.

Передо мной значительно повзрослевшая девушка в белой шёлковой блузке с цветком на груди и красивой расклешённой юбке ниже колена в бело-рыжую косую клетку. Туфли лодочки, волосы скручены в тугую косу.

Сразу отмечаю, что коленок больше не видно. Жаль!

Ира крутится, вытягивает ножку, показывая новенькие блестящие туфельки яркой красной расцветки, берёт за края подола юбку, наклоняясь в подобии реверанса, тыльной стороной руки небрежно перебрасывает косу сзади на грудь и танцующей походкой идёт ко мне.

А грудь то у нее, ого-го… и талия.

– Жаль, музыки нет. Я бы сейчас с удовольствием потанцевала. Даже жалко, что никто меня такую красивую не видит. Ладно, давай без музыки танцевать. Я могу подпевать: па-папа, па-па… ну, давай же, не стой как соляной столб!

Ирина капризно надувает губки, прыскает от смеха, хватает меня за руку, заставляя кружиться.

Я забываю дышать, чувствуя в лёгких закипающий спазм. Ирина уверенно положила мою руку на своё плечо, вторую на талию, обхватила меня за шею и принялась кружить.

Меня как током шандарахнуло: моментально покраснел, покрылся испариной. Шея, где она сомкнула руки, буквально огнём горит. Сердце застучало, начав сходить с ума: то ухает, то совсем забывает, что надо сокращаться и качать кровь, которая вскипела, перестав выполнять определённые мудрой природой функции.

Варюсь в этом бульоне, чувствуя головокружение и слабость. Пол подо мной норовит сбросить со своей поверхности. Ещё мгновение и полечу в бездну. Только я летать не умею. Танцевать, впрочем, тоже.

Улететь далеко мне не позволил  мелодичный голос.

Танцор из меня не получился, хотя для девушки, похоже, это было неважно.

Она начала кружиться в каком-то экстатическом вихре, подчиняясь энергии движения: закручивалась спиралью, выгибалась, ввинчивалась, совершала резкие прыжки, несуразные по амплитуде и направлению движения.

Инерция закручивала её расклешённую юбку, вздымала подол чуть не до головы, обнажая коленки и откровенно волнующие девичьи трусики.

Я застыл, онемев от удивления, не отрываясь, смотрел на этот сумасшедший, ни на что не похожий танец.

Нечаянный стриптиз напомнил, что я мужчина, разбудил дремавшее естество, заставил напружиниться. Ирина остановилась так же резко, как начала танцевать, сразу и вдруг: вытерла платком пот с лица и жестом пригласила к столу.

Дыхание у девушки было спокойное и ровное, словно не крутилась только что в бешеном ритме, а просто очнулась ото сна или пришла с прогулки. Сосредоточенность, сопровождавшая танец, сменилась озорным улыбчивым взглядом, кокетливыми движениями, выдающими желание понравиться.

– Да, люблю танцевать! Кажется, я об этом уже говорила. Так, о чём ещё не говорила? О том, что сейчас у нас будет праздник. Люблю праздники. Не стой как истукан, развлекай девушку. Ты же не хочешь, чтобы я повесилась от тоски. Наверно здесь, в деревне, очень скучно. Вот чем ты занимаешься, когда не работаешь? Небось по девчонкам бегаешь. Теперь будешь бегать только ко мне.

Девочка засуетилась опять, накрывая на стол.

Воздух наполнился нестерпимо-чувственным запахом вспотевшей молодой женственности. Этот чарующий аромат будоражит во мне не совсем знакомые чувства, полностью отбивая аппетит. Точнее, аппетит есть, но совсем не на еду.

Гляжу не отрываясь, боюсь, что видение может сейчас исчезнуть, испариться. Хочется смотреть и смотреть, не отрываясь, не тратя даром времени на тусклую обыденность.

Может, мне это снится?

Нет, только не сейчас. Теперь я хочу жить, хочу дышать воздухом, так заманчиво пахнущим этой озорной девочкой. Хочу дотронуться до неё, как в недавнем не совсем удачном танце.

Ах, эти соблазнительные коленки, эти волнующие трусики… и загадочно дерзкие зелёные глаза!

Как же хочется потрогать соблазнительницу, ощутить толчки её пылкого сердца, почувствовать живое напряжение упругих мышц.

Ноги сделались ватными, руки и язык отказываются повиноваться. Почему у Иры и у меня всё наоборот? Чем энергичнее она двигается и больше говорит, тем сильнее торможу я. Она вкладывает в мою руку бутылку вина.

– Открывай. Будем пить на брудершафт. Потом опять танцевать. Хотя нет! Про себя я всё рассказала, а о тебе ничего не знаю. Рассказывай. И чтобы без утайки. Сразу пойму, если соврёшь. Потом опять будем танцевать.

Ирина вновь залилась мелодичным смехом. Бутылку вина открыть оказалось нечем. Пришлось протолкнуть пробку внутрь.

Наливаю вино в гранёные стаканы. Больше не во что. Хорошо, что не в оловянные кружки. Бывало и такое.

Чокаемся. Я выпиваю весь стакан, словно газированную воду, не почувствовал даже вкуса. Ира делает маленький глоток и звонко ставит стакан на стол.

– Ну, начинай!

 Девушка округляет губки, вытягивает их слоником, делает серьёзные глазки, требующие начинать рассказывать, кладёт голову на ладони рук, нетерпеливо топает ножкой.

Нетронутая еда давно остыла. Мы замёрзли: ночи, хоть и весна, на севере холодные. Растопили печку, уселись спиной к ней на пол, вытянули ноги.

Печка загудела, изрядно надымив, пока не прогрелась.

Сидим рядышком, укрывшись от стужи телогрейкой, плечом к плечу. Взял я махонькую Иришкину ладошку двумя руками, держу, словно штурвал судна в шторм, не отпускаю. Говорю, говорю, боюсь, что ладошку отберёт.

Сколько сидели, не знаю, только заснула девчонка. Голову на моё плечо положила, сама постанывает во сне и забавно шевелит носом.

Я притих, боюсь разбудить. Поза, сначала казавшаяся удобной, стала напрягать. Мышцы, застывшие в неподвижности, окаменели, гудят.

Какая же она во сне замечательная.

Осмелел, зная, что она не видит и не знает, чем я занят, понюхал волосы, поцеловал их, встал на колени. Пытаюсь взять спящую прелестницу на руки, чтобы отнести на кровать.

Она сопит, улыбается чему-то во сне.

Меня обдало волной жара. Донёс до постели, положил, рядом стул поставил и смотрю.

Такая она во сне маленькая, нежная, как дитя. Спит беспечно, доверившись моей порядочности.

Сижу – охраняю покой её безмятежного сна, как пёс сторожевой, не могу позволить себе заснуть. Ирина поворочалась с боку на бок, засунула ладошки под щёку, подёргивается время от времени, как маленький щенок, оторванный от мамки.

Так и просидел до утра, пока она не вздрогнула, открыв неожиданно глаза. Огляделась беспокойно вокруг, видно не сразу поняла, что и как.

– Мне снилось, будто свадьбу играли. Нашу. Сначала танцевали вальс, потом танго и чего-то ещё. Кружимся, вокруг люди, много людей, которых я не знаю. Все смотрят на нас, хлопают в ладоши. Горько кричат. Долго-долго. Только это не здесь было. Ты весь в белом, я в длиннющем зелёном платье. В лёгком таком, почти прозрачном. Фата тоже зелёная. На шее у меня, на руках и ногах ожерелья изумрудные, на пальцах кольца, тоже с огромными изумрудами. Гостей видимо-невидимо. Они почему-то без лиц. Потом мы открывали шампанское, лили в большую ванну, в которой плавали по всей поверхности бутоны алых роз.

Мы купались в этой ванне прямо в свадебных нарядах, целовались. После была ночь. Ты меня почти раздел, начал приставать. Я испугалась чего-то и проснулась. Оказалось, это  сон. Просто сон. Странный, да!

Я и не заметила, как заснула. Это ты меня в постель уложил? Хороший у нас с тобой праздник получился. Только ты мне так и не сказал – на свидание приходил или просто так?

Пусть это будет свидание, ладно! Ага, мы ещё не целовались. Получается ненастоящее свидание. Так не честно. Быстро целуй! Нет! Сначала умоюсь, а то на чучело похожа.

Ирина посмотрела в зеркальце, состроила уморительную гримасу, показала язык, опять понеслась по комнате вприпрыжку, напевая что-то весёленькое себе под нос. Потом долго чистила пёрышки.

Не думал, что для того, чтобы умыться и причесаться, нужно столько времени.

Закончив гигиенические процедуры, Ира подошла ко мне, посмотрела в глаза и сказала, – теперь целуй.

Девочка закрыла глаза, снова вытянула губы, раскрыв их призывно, придвинулась ко мне, протянула раскинутые для объятия руки.

Целую в щёку, затем в губы, ещё раз…

Стоим и обмираем от наслаждения.

Внезапно она открыла глаза, отстранилась, не отпуская из объятий, и говорит недовольно, – где это ты так научился, похоже не всё мне рассказал!

– Свидание, Иришка, конечно у нас свидание. Разве мог я придти просто так к любимой девушке! К сожалению, мне пора на работу.

– А чай? Мы же ещё не позавтракали.

– И не поужинали тоже. Только я, кажется, не голоден. Наверно, любовью сыт.

На столе, между тем, на нетронутых блюдах паслись отъевшиеся до безобразия, разжиревшие за ночь мыши, которым было всё безразлично: им ничего больше не хотелось, но они всё равно ели. Просто так, про запас. Кто же откажется от дармовщинки, тем более, что никто на неё не претендует. У них тоже неплохой получился праздник.

Мы с трудом высвободились из горячих объятий, не имея на это ни сил, ни желания.

Дождь ещё идёт, теперь мелкий, неторопливый. Воды на берегу по колено. Как я не осторожничал, зачерпнул полные сапоги студёной водицы.

Удивительно, но на том берегу, где я жил и работал, каждый житель уже знал, где я был и чем именно занимался. Такие уж в деревне порядки: телевидения нет, газеты раз в неделю, а новостей хочется ежедневно.

Теперь моё романтическое свидание номером один в списке местных новостей.

Право налево

А счастье пролетает как болид,

Дробясь о ссоры, «правильные» фразы…

Любовь – она как родинка – болит,

Чернеет и пускает метастазы…

Алексей Порошин

Лёшкина жена – такая прелесть. Роста невысокого, стройная, и такая фигуристая!

Представьте себе Дюймовочку с весьма выпуклыми формами, вьющимися пепельного цвета волосами почти до пояса, натуральными, между прочим, тёмно-серыми глазищами размером с чайные блюдца, влажными губами-вишенками и очаровательной улыбкой.

Посмотрит в вашу сторону – слюнки текут.

Так у неё ещё и характер ангельский… не девчоночка – золото!

Друзья завидуют, прохожие вслед оглядываются. Да она и сама от себя без ума.

Однажды, умора… ладно, сейчас не об этом хочу рассказать. Так, к слову пришлось.

Так вот, проблемка у неё была, или странность. Короче, повод поржать.

Карина абсолютно не различала, где лево, где право. Лёшка даже шутил по этому поводу, что у неё ещё с детства появилось право налево.

Да, вот… дошутился, короче.

Но я с самого начала расскажу, по порядку, чтобы самому не запутаться.

Сам Лёшкаа объяснял, что это у Каринки оттого, что в зеркало часто смотрится. Сами можете попробовать через зеркало свои действия скоординировать. У Лёшки на этот счёт стройная теория имелась, и система обучения правильному взгляду на вещи, с ориентированием на местности для любимой в придачу.

Увы, на Карину комплексная образовательная методика не возымела действия – всё равно путала стороны. Правда, лично её это нисколько не смущала, – хорошенькие девушки имеют право…

Машину, однако, Лёшка научил жену водить, иначе было нельзя. Она ведь по профессии дизайнер интерьеров. Работа всё больше на выездах. Не правда ли – странный выбор вида деятельности для человека, который видит мир несколько искажённым, или вообще перевёрнутым.

Лёха её отговаривал садиться за руль, но Карина – дама упёртая, последовательная, к тому же, работу свою не просто любит – обожает.

Инструктор по вождению в автошколе после двух неудачных занятий отказался наотрез её обучать. Сами понимаете – у девочки от вопиющей несправедливости случилась истерика.

Дело чуть не до развода дошло, хотя, если разобраться – Лёха-то причём, если она неспособна правильно и своевременно выполнять обучающие команды?

Взялся тренировать жену водить автомобиль на ровном пустыре за городом. Там места много, врезаться вроде не во что, а ориентиры всё же есть, только до них ещё добраться нужно.

Нарезал Лёшка флажков, штырей из толстой проволоки, обозначил учебную трассу.

Сначала репетировали дома. Три ошибки – поцелуй, пять – секс. Понятное дело – в качестве наказания Карина сверху. За десять ошибок…

Это он мне потом рассказал, когда они всё же расстались. Опять я лошадь вперёд телеги пустил.

Язык мой – враг мой. Сказано же – по порядку.

Хоть и большой пустырь, машину Каринка долбануть всё же умудрилась. Использовала в полной мере “право налево”.

Понятное дело, Лёхе тогда не до смеха было. Машина-то не игрушечная. Денег стоит немалых. На ремонт кучу средств потратить придётся, а новую покупать не на что.

Как бы там не было, права жена получила, но водить немного позднее наотрез отказалась – не справилась, по служебным делам на такси начала добираться. Посчитала, что так будет быстрее и дешевле.

Удивительное дело: мы никак не могли понять, как она совмещает такой дефект восприятия с пространственным и художественным мышлением дизайнера. Согласитесь, это же парадокс. Но за просто так денег не платят, значит, специалист она неплохой, если не успевает с заказа на заказ прыгать.

Недаром говорят, женщина – загадка.

После института Карина поменяла больше десятка работодателей. Ей патологически не везло на руководителей: постоянно случались инциденты. Но, всё когда-то кончается.

Полоса невезения довольно резко вильнула в сторону, а Карина по природной склонности путать направление, по инерции шарахнулась сосем не в ту сторону, куда указывали инструкции.

Последнее, совершенно случайное место работы неожиданно сделало её необычайно счастливой.

Лёшка нарадоваться не мог. Мало того, что Каринка стала прилично зарабатывать, её было не узнать внешне. Обольстительница, просто нимфа. Девочка стала так круто одеваться и выглядеть!

Она и до того смущала наши умы и воображение своим обаянием, а теперь поднялась на недосягаемую высоту.

Карина каждый день меняла платья и юбки, чем восхищала и расстраивала одновременно наших любимых женщин, которые вслед за ней требовали срочно купить шемиз, беби долл, чарльстон, тунику или вообще чего-то невообразимое, но где взять столько деньжищ?

Теперь она носила модельные туфельки и умопомрачительные чулки, сочетающиеся с фасоном одежды, цветом волос и ещё с миллионом мелочей, которым прежде не придавала значения. А аромат! Это вообще отдельная песня.

Её присутствие окружал волнующий флёр возбуждающих запахов, которые заставляли мозг присутствующих сосредоточиться исключительно на привлекательности Карины, и её неоспоримых достоинствах.

Глядя на воздушные одежды и стройные ножки в ажурных чулочках, казалось, что сейчас Кариночка взмахнёт крылышками и полетит.

Лёшке в принципе нравилось, что на жену заглядываются. Он млел от неотразимости личной богини и гордо задирал нос.

В тот памятный день Кариночка с вечера готовилась к встрече с каким-то весьма важным клиентом, фактически – денежным тузом. Она долго скрупулёзно подбирала наряд, никак не могла найти удовлетворительное сочетание всего – от лака на ногтях до украшения ушек.

Крутящаяся у огромного зеркала в рост жена была соблазнительно сладкой. На супружеское ложе были накиданы десятки платьев и шарфиков, на трюмо в беспорядке лежали все её украшения.

Прелестница скользила по дизайнерскому коврику в умопомрачительном нижнем белье, настолько сексуальном и манящем, что у Лёшки закружилась от неодолимого желания немедленной близости голова.

Девочка принимала кокетливые позы, примеряла кораллы, янтари и жемчуга, напрягала славный животик, вытягивала лебяжью шейку, взвешивала в ладошках упругие мячики грудей, грациозно отклячивала шикарную, просто умопомрачительную попку.

Долго смотреть на праздник неукротимой женственности было попросту невозможно. Лёшка чуть не рычал.

В голову лезли постыдные, требующие немедленной реализации мысли. Ему грезилось такое…

Особенно он возбудился, когда жёнушка накрасила губки нежно-персиковой помадой и блеском. Выдержать этот возмутительно порочный разврат он не мог.

Ещё немного и его ранимая психика могла сорваться в штопор.

Ну, обнял, погладил, поцеловал в шею, пропустил меж ног ладонь… кто бы смог удержаться, когда перед тобой все прелести мира в концентрированном виде в дразнилки играют!

Карина весьма агрессивно отреагировала на обыкновенную мужскую шалость: разревелась, убежала, закрылась в ванной.

Спали они в ту злополучную ночь в разных комнатах.

Понять её странную реакцию на вполне оправданное супружеское вожделение… на обычное, вполне понятное желание счастливо женатого мужчины обладать любимой женщиной, самой-самой соблазнительной, самой прекрасной, и вообще самой, это же, как ни крути – нор-маль-но!

Чего в этом неправильного, чего обидного-то?

Половина ночи без сна. Рукоблудие, опухшие яички, застой крови в тазу. Мысли… мысли, однако, тоже опухли.

Запредельный по ширине и объёму диапазон навязчивых, по большей части абсурдных дум растворял и высверливал мозг, прекращая его, то в кисель, то в мягкое мороженое.

Где-то внутри, где должна обитать душа, крутилась знакомая мелодия и навязчивые строки песни – “ Утомлённое солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви”.

– Как это нет, – мысленно возмущался, негодовал Лёшка, – у кого это нет! Да я её… да я без неё… к чёрту всё! Извиниться нужно и все дела. Проснусь, приготовлю её любимый кофе, сырники со сметаной, поцелую…

– Но ведь по сути это не я, это она… она должна извиняться. Что это было, как назвать безрассудно отчаянный демарш! Что она пыталась донести до меня таким экстравагантным способом, что!

“Мне немного взгрустнулось. Без тоски, без печали в этот час прозвучали слова твои…”– крутились в голове обрывки всё той же песни о безысходности отношений, в которых женщина всегда сверху.

Вспомнилось неожиданно, как познакомился с Кариной, как почувствовал, что влюблён в неё по уши, но очень долго не мог в этом признаться, как неловко целовался с ней в тёмном подъезде, с закрытыми глазами, хотя там и без того ничего не было видно, как…

Нахлынувшие переживания стёрли без следа обиду и негодование. Лёха почувствовал необычайный душевный подъём, даже благодарность к своей милой девочке, трепетную нежность, которую невозможно вот так запросто размазать по холсту судьбы.

– Да мои, мои нежные слова ей сейчас нужны, необходимы. Немедленно пойду и скажу, что люблю, что только она одна смысл моей жизни. Или всё же это нужно только мне, а ей без разницы! Чего это Карина гоняет меня, как нашкодившего кота! Что-то не припомню, чтобы прежде с ней такое случалось.

И всё же, и всё же… кто-то же должен сделать первый шаг к примирению.

Непривычно-полынный привкус мыслей утомил, измучил. Лёха сам не понял, как заснул.

Разбудил его густой аромат только что смолотых кофейных зёрен, запах сырников.

Лёшка не успел раскрыть глаза, даже не захотел этого делать, потому, что уловил свежее дыхание жены, тепло её влажных губ и нежное, но безмерно приятное прикосновение.

– Извини, любимый, – ласково прошептала Карина, – сама не понимаю, что на меня нашло. Мне самой отчего-то не хочется идти именно на эти переговоры. Но придётся. Шеф сказал, если упущу этого жирного кота – не видать мне выгодных заказов как собственных ушей.

Лёшка не дослушал, чего там говорил какой-то шеф. Он рывком подмял жену под себя, задрал нереально эротичную ночнушку и… её не остывшее окончательно со сна ароматное, духовитое, не испорченное ещё шампунем и мылом тело, такое сдобное, такое родное, до боли знакомое каждой волосинкой и родинкой, любезно ответило взаимностью.

Супруги сплелись в извивающийся клубок как роящиеся пчёлы, оба сладкие и лакомые, как первый, долгожданный после зимы майский мёд.

Разбухшая мякоть раскрытых сот хлюпала и булькала, дрожащие от напряжения тела изгибались, корчились, сотрясались от восхитительных непристойно-бесстыдных судорог.

Карина трепетала в Лёшкиных руках, закричала, когда наполнилась до краёв медовым соком его благодарности.

Рой распался. Супруги отвалились друг от друга, остывая от страсти.

– Сырники, кофе, переговоры, шеф… о, божечки, ты опять всё испортил Лёша!

Лёшка недоумевал.

Запыхавшаяся, раздражённая Карина металась по квартире, чего-то роняла, швыряла, яростно хлопала дверцами и ящиками шкафов.

Кое-как удалось договориться с женой, чтобы позвонила сразу после переговоров. Лёша обещал заехать за ней, чтобы вместе отправиться на дачу.

Эту поездку они намечали довольно давно. Был повод: три года со дня помолвки.

По этому случаю сосед, Пётр Вениаминович, должен был заготовить баранину, его жена Дарья Константиновна, обещала нарвать охапки ярких цветов, собрать по такому случаю овощи и ягоды. Вино было куплено заранее.

Неизвестно, о чём думала Карина. Лёшка предвкушал удивительный по эмоциональному напряжению романтический праздник, плавно перетекающий в нескончаемую ночь самой страстной, на которую они способны, любви.

Следующий день тоже обещал список приятных сюрпризов, отредактированных до мелочей.

Любимая попыталась успокоиться, выполнила несколько расслабляющих асанов по системе йогов, пару стимулирующих, отвлекающих психику от негативных эмоций дыхательных упражнений.

Всё это она делала перед зеркалом в соблазнительном, ничего не скрывающем, предельно эротичном нижнем белье, в возбуждающих воображение и похоть каких-то немыслимых чулках, с тщательно уложенной уже причёской, в законченном макияже.

Лёха поплыл, едва сдерживаясь, чтобы не нарваться на неприятности повторно. Всё-таки Каринка прелесть.

Потом она набросила полупрозрачное, волнующе-воздушное платьице беби долл салатного оттенка, сквозь которое были видны ажурные трусики и бюстгальтер, соблазнительные, похожие на развратные подвязки, резинки чулок.

Лёхе померещилось, что этот наряд не скрывает, а открывает буквально всё, включая  возбуждённые соски, даже лобок.

Эта открытость, если не сказать больше – демонстрация, слегка смутила, но Кариночка в любом виде хороша.

Супруга придирчиво исследовала собственное отражение. Судя по выражению лица, она была почти довольна.

Покрутившись, жена снова засуетилась, принялась махать руками, как это делают женщины, пытаясь быстрее высушить лак на ногтях, закусывала губы, нервно дула на непослушные локоны.

– Вот так всегда, – с досадой в голосе заключила она, – сначала кладём асфальт, потом проводим коммуникации.

– Не понял…

– Ещё бы. Не с твоими мозгами, милый, осмыслить то, чего я натворила. Я, между прочим, даже не ужинала, а сейчас завтракать пора. Красивые женщины тоже иногда хотят кушать. Помоги снять платье.

– Да не лезь грязными руками, вымой сначала! Быстрее, я опаздываю.

– Не рви так! Пуговки сзади. Осторожнее, так, так, так… что же ты такой неуклюжий. Дай бутерброд, в руку дай! Аккуратнее. Постели шёлковое покрывало. Ничего не умеешь. Вот так. Ну, слава богу, справился.

– Кофе налей, открой сгущёнку. В розетку, в розетку положи, добавь малинового варенья, размешай. Вечно учить тебя приходится. Два, мне ровно два сырника. Стул убери, стоя есть буду. М-м-м! Вкуснотища-то!

И, о, ужас, жирная липкая капля сгущёнки с вареньем срывается с кусочка сырника, падает на правый, да, точно, на правый чулок, прямо на резинку в виде подвязки.

Из глаз Карины брызнули слёзы. Она тут же принялась дуть в попытке их высушить, вращая руками как лопастями вентилятора.

Тщетно – тушь потекла.

Лёха схватился за салфетку, начал промокать пятно, за что заработал звонкую пощёчину. Мебели в просторной кухне почти не было – акустика замечательная. Звук шлепка показался взрывом.

Несмотря на обиду, Лёшка продолжил удалять липкое пятно – начал его слизывать. Результат превзошёл ожидание: пятно увеличилось вдвое, нет – втрое.

Кариночка затопала ножками, закричала, как раненый зверь.

– Ты сорвал мне переговоры, понимаешь, ты… меня… у-нич-то-жил!

– Причём здесь я, любимая, это форс-мажор, неожиданная случайность. Надень другие чулки, вон у тебя их сколько. И вообще… кто там, под платьем… кто чего-то разглядеть может!

– Ты хоть понимаешь, о чём говоришь, – зловеще, сквозь слёзы произнесла супруга, – тогда мне придётся менять всё. И бельё, и украшения, и платье. Понимаешь, всё! У меня на это нет ни сил, ни времени. Оставь, оставь как есть, сама разберусь. Чёрт-чёрт-чёрт! Помоги же надеть платье. Нет, оставь. Сначала поправлю макияж. Всё, я погибла!

Лёха посмотрел на часы. Полтора часа. С той минуты, как они отдышались от любовного марафона, прошло долгих девяносто пять минут.

Дальше были лихорадочные сборы на пределе нервного напряжения, испепеляющие взгляды, змеиное шипение, отстраняющие и запрещающие жесты.

Двадцать минут. Ни  одного  слова.

Лёшка подвёз жену к отелю с пафосным названием “Парадиз”. Она выскочила из машины, застучала по асфальту каблучками и скрылась за прозрачными дверьми высотой с двухэтажный дом, предупредительно открытыми перед ней вышколенным швейцаром в ливрее.

Позвонила Карина через четыре часа. Видно переговоры были весьма сложными.

Вопреки ожиданиям, утомлённой супруга не выглядела. Напротив, у неё было игривое настроение, что было неплохим предзнаменованием.

От вида и запаха жены у Лёхи вновь закружилась голова. Она была очаровательна, бесподобна. Как же ему повезло.

Переговоры закончились, подумал Лёшка, значит можно слегка пошалить.

Отъехав от отеля на приличное расстояние он свернул на обочину, облапил Карину, впился в её вишнёвые губы сочным поцелуем, уверенно задрал подол очаровательного платьица беби долл, в котором жена выглядела маленькой кокетливой малышкой, почти ребёнком. Как же она хороша!

Карина не сопротивлялась.

Лёшка мельком скользнул взглядом по чулку жены от коленки и выше. Он был предельно возбуждён, готов взорваться в любую минуту.

– Нет, только не здесь. У нас сегодня праздник. Пусть Кариночка почувствует себя драгоценностью, именинницей. Никаких отступлений от плана. Всё по порядку. Она хороша, утерпеть сложно, но необходимо. Успокаиваюсь, прихожу в себя, включаю левый поворотник…

Его взгляд недоумённо скосился на резинку чулка, на котором чётко был виден след от сгущёнки с вареньем. Он ещё ничего не понял, а подсознание уже знало, что именно привлекло его внимание.

– Левый-правый. Правый… точно, правый. Пятно было на правом чулке. Карина сидит справа от меня. Справа-справа-справа… сидит. Ну да, ножка-то левая, а чулок правый. Годовщина. Три года любви. Отпраздновали, твою мать! Чёрт, что со мной, о чём я сейчас подумал! О чулке, точно, о правом чулке в сгущёнке с вареньем, который почему-то оказался слева. Бред! Не может этого быть!

У Лёшки выступила испарина, задрожали руки, сердце замерло, пропустило несколько ударов и ухнуло так, что заложило уши.

– Карина всегда путает право и лево. Право налево… путает. С кем путает, зачем путает, почему пу-та-ет!

– С кем, Карина!

– Что, с кем?

– Вот сейчас, только что, в этом самом “Парадизе” с кем ты мне изменила?

– Кто, я!?

– Да, любимая, именно ты. Извини, мы никуда не едем. Прости, но тебе придётся выйти, мне нужно подумать, прийти в себя. Отель недалеко. Любовник, скорее всего ещё там. Три года любви. И давно ты так со мной! Впрочем, какая теперь разница. Я думал, у нас будут дети, а у нас ничего, ничего больше не будет.

“Утомлённое солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви.

Мне немного взгрустнулось, без тоски, без печали. В этот час прозвучали слова твои.

Расстаёмся, я не стану злиться. Виноваты в этом ты и я. Утомлённое солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви…”

Большой, сильный мужчина, сидел в машине и рыдал как дитя.

Вот как это всё было. Он её любил, она его любила…

Лёшка так и не женился больше. Страдал и страдает до сих пор.

А Карина… у её любовника была своя жена. Скандал ему совсем не был нужен.

Через неделю любвеобильный начальник извинился, что так нелепо всё вышло… и уволил.

Он мой, а прочее неважно

Боясь спугнуть твой робкий жест и слово,

Я сжалась вся, комком запутав страсть.

Но поняла, что за тобой готова

Бежать, лететь, пусть даже и пропасть.

Ирина Тетерчева

Эта пара поражала воображение ещё в школе. Ровесники из нашего же класса казались старше нас всех, потому что дружили без оглядки, ни на кого не обращая внимания.

Ещё в шестом классе Женька мог запросто у всех на виду обнять и поцеловать Катю в нос или в губы, опуститься перед ней на колени, чтобы надеть или вытереть ботиночки, запросто отряхнуть попу от снега, вытереть нос.

Мы дразнили их хором, подстраивали каверзы, объявляли бойкоты, но втайне завидовали. Нас тогда девчонки совсем не замечали. Впрочем, и мы их тоже.

Катя вела себя иначе, чем другие девочки, скорее как учительница или мама. Она постоянно поучала и контролировала Женьку.

– Завтрак взял… а уроки, уроки выучил? Ну-ка покажи.

– Женечка, это же чистовик. Ты и жизнь собираешься сто раз переделывать? После уроков куплю тебе новую тетрадь, заставлю переписывать. Что про меня люди подумают, тяну тебя, тяну…

– Катенька, не сердись, тебе это не идёт. Зато я научился танго и вальс танцевать. Обещаю исправиться. Посмотри на меня, видишь, какой у меня честный взгляд? Сам перепишу.

– Уроки вместе учить будем.

– Ты же говорила, когда я рядом, сосредоточиться не можешь.

– Я постараюсь.

Такие диалоги при всех их нисколько не смущали. Они вели себя как семейная пара.

Ещё тогда, когда девчонки притаскивали в класс кукол, увлечённо играли в классики, а мы прятали в портфели самодельные пистолеты и задирали одноклассниц.

А как красиво они танцевали в восьмом классе на выпускном вечере.

Ребята кружились в своих праздничных нарядах, словно порхали. Сосредоточенный на партнёрше мальчишка с прямой спиной и гордо задранной головой, и воздушная, почти невесомая девочка с развивающимися лёгкими кружевами.

Казалось, что Кате нет никакого дела до музыки, до одноклассников, родителей, учителей. Она целиком и полностью была сконцентрирована на Женьке – глядела ему в глаза, подчинялась властным движениям, хотя внешне была расслабленна.

Оба выглядели весьма серьёзными. Создавалось впечатление, что это не просто танец – некий давно начатый, но неоконченный диалог, итог которого непредсказуем.

Девочка легко повторяла внезапные повороты, смены направления движения, чутко улавливала темп и ритм. Мальчишка усложнял рисунок и траекторию вращений, стремительно менял размер шагов, резко замедлялся и ускорялся.

Их танец завораживал, гипнотизировал, напрягал внимание зрителей.

Женька то нападал, иногда напротив, поддавался. Катя легко парировала, отбивая атаки, даже наступала, не переставая безоговорочно подчиняться. Никто не уступал.

Удивительно, почему обыкновенный танец, правда, слаженный и чёткий, создавал впечатление соперничества.

Глядя на них, танцевальный пятачок опустел. Зрители, открыв рот, следили за танцорами, не в силах понять смысл столь энергичного, чувственного тура: было это полное слияние или поединок, во всяком случае, выглядело стремительное движение как схватка.

Зал аплодировал, несколько смутив танцоров. Оба тяжело дышали, были как никогда серьёзными.

Почему мне запомнился этот танец? Сам не знаю. Наверно своей необычностью. Все прочие могли лишь топтаться, неловко обнимая партнёрш.

До окончания школы эта пара была неразлучна. Они частенько сидели вечерами у местного пруда в глубине ореховой рощицы, где соорудили скамейку и навес, и целовались по-взрослому.

Хотя мы и были ровесниками, подобные отношения с девочкой были для нас чем-то из области фантастики. Подглядывать за влюблёнными было для нас излюбленной забавой.

Ничего предосудительного не происходило, но пересказывали мальчишки увиденное наравне с обсуждением хоккея и фильмов про индейцев.

Как же девочка была хороша тогда, особенно на выпускном балу.

Мы с нетерпением ждали, когда они начнут танцевать. Увы, ребята сидели в уголке, отвернувшись друг от друга.

Какая кошка пробежала тогда между ними мы так никогда и не узнали.

Женька провалил экзамены в институт. Его романтическая натура жаждала любви, а рациональный характер искал основательный и практичный путь реализации давно намеченных планов создать семью.

Катя легко поступила, выбрав профессию педагога-библиотекаря.

Видимо истоки конфликта исходили из несоответствия взглядов на образование.

Они встречались, но реже. Скамеечка в ореховой роще с тех пор была свободна.

Единственной своей невестой Женька видел Катю, а она показывала характер.

Женька выучился на токаря-фрезировщика, получил разряд, начал неплохо зарабатывать, откладывал деньги. Как я сейчас понимаю – копил деньги на свадьбу.

Я точно знаю, что в этот период жизни их любовь никуда не делась. Они писали друг другу письма, иногда по несколько штук в день, видел их, целую пачку, перевязанную красной резинкой, а ведь они жили в соседних домах.

Два года спустя после выпускного Женьку призвали в армию.

На проводах была Катя. Они вновь танцевали. Совсем не так, как тогда.

Как и все вокруг, они едва шевелились под звуки грампластинки.

Со стороны было непонятно, танцуют они или спят, погрузившись в неведомые грёзы.

Катя плакала, обещала ждать.

Дальше наши пути разошлись на долгие семь лет. Я окончил школу в Заполярье, куда папу послали на новое место службы, получил диплом специалиста, работал на крайнем севере, женился.

Волей судьбы снова оказался в родных широтах, встретил Катю.

У меня удивительная память на лица, могу запросто узнать человека, не видя его лет тридцать, по неуловимым особенностям индивидуальных черт.

Расстроенная чем-то женщина споткнулась на моих глазах, расшибла коленку, содрала до крови ладони. Я не мог пройти мимо, помог.

Увидев её глаза и смущённый взгляд, узнал. Это была совсем другая женщина – задумчивая, рассеянная, грустная.

Она пригласила меня на рюмочку чая. Согласился с удовольствием.

Попросил Катю подождать на скамеечке. Купил торт, шампанское, бутылку вина, колбасу: на большее моей фантазии не хватило.

Мне ужасно хотелось узнать подробности. Сами понимаете, что именно меня интересовало. Вот только вопросы задавать я не научился.

Мы сидели, пили вино и многозначительно молчали.

Было ясно видно, что Катя беременна. Одутловатое лицо в коричневых пятнах, характерная деформация фигуры, прыщи на лбу. Мне эти признаки были знакомы, у меня  росла дочка.

Ничего общего с танцующей девочкой не было. Только улыбка и глаза указывали на то, что это она.

В тот день Катя мне так ничего и не рассказала. Мы вспоминали школу, товарищей, детские шалости. Ни одного слова о Женьке я не услышал.

Жили мы рядом, поэтому встречались довольно регулярно. В один из дней я увидел Катю плачущей. Её животик имел говорящие размеры: скоро она станет мамой.

Снова пришлось её утешать. На этот раз я сам напросился в гости, мало того, прямо спросил про её отношения с Женькой.

Катя долго молчала. На её лице были видны следы внутренних переживаний.

– У нас с Женей два ребёнка, этот будет третьим. Дети сейчас у мамы. Она боится, что моё душевное состояние может пагубно сказаться на их психике.

Я многозначительно посмотрел на одноклассницу. По её лицу было видно, что мне она по неведомой причине доверяет.

– Не представляю, когда это началось. Скорее всего, год назад. Это не информация, скорее результат размышлений задним числом. Я долго ничего не замечала. Тогда мы были единым целым, Женя мне обо всём рассказывал, даже о случаях, когда с ним серьёзно флиртовали. У нас ведь были идеальные отношения. Кроме этого квартира, сын, маленькая дочка. Мы были счастливы.

В воздухе повисло напряжение. Я уже пожалел, что вызвал Катю на откровения.

– Наливай! Просто не могу спокойно рассказывать. Ты первый, возможно единственный, кому я говорю правду.

– Катя, тебе нельзя спиртное.

– Мне сейчас всё можно. Не переживай, всё будет хорошо.

Катя выпила бокал шампанского, начала рассказывать. Мне было ужасно неловко, что нечаянно залез в дебри интимных отношений.

– У них в цехе девчонка появилась в отделе технического контроля, принимала готовую продукцию. Как там и чего – толком не знаю. Влюбился мой Женька.

– А ты… где ты была, твоя интуиция?

– Не представляю. Мы ведь с Женей с тринадцати лет неразлучными были. Я ему доверяла как самой себе. Несколько месяцев он ходил сам не свой. Он страдал, я страдала.

– А сейчас Женька где?

– У мамы. Но это не имеет значения. Он её любит, Людочку. Представляешь, ей всего двадцать лет, вчерашняя школьница.

– Откуда знаешь, что любит?

– Признался. Плакал.

– Отпусти. Так бывает.

– Откуда тебе знать, как бывает! Можно подумать, ты всё знаешь. Не хочешь – не слушай.

– Ладно, молчу. А если показать ему, что тоже можешь изменить?

– Не могу, люблю. К тому же беременность. Это его дитя, его! Мне вернуть его нужно, обязательно.

– Из-за детей?

– Глупый, ради себя. Не буду я ничего рассказывать, ничего ты в любви не понимаешь. Уходи!

Я ушёл, только номер телефона на всякий случай оставил.

Катя позвонила, когда я почти забыл о её существовании.

– Можешь меня завтра из роддома забрать? Больше некому.

– Хорошо.

– Дети у мамы, ключи от квартиры у Риты, соседки из сорок девятой квартиры, она цветы поливает. Приберись, если не сложно. Не хочу родителей напрягать, опять жизни учить будут.

– Купить что-нибудь нужно? Пелёнки там, распашонки, кроватку.

– Подготовилась. Всё есть. Твоя задача притвориться моим мужем, справишься? Если можно, сделай так, чтобы твоя жена ни о чём не догадалась.

Девочка была малюсенькая, спокойная. Я вообще люблю малюток, а эта из меня даже слезу выжала.

Когда ребёнок уснул, мы сели за стол. Катя пила сок, я водку.

И тут её прорвало.

Слёзы лились рекой. Утешать подругу я не мог, не имел соответствующих навыков: привык решать конфликты с женщинами поцелуями и объятиями, что к данному случаю не подходило.

– Представляешь, Женя приходил в нашу палату. Оказывается главный врач родильного отделения – его друг. Они в парилку по пятницам вместе ходят.

– Это же здорово. Значит любит.

– Ещё слово и напьюсь. Не ко мне он приходил, не ко мне.

– Загадками говоришь.

– Ага. Сама в шоке. До сих пор отойти не могу. На соседней койке девочка лежала. Тоненькая, ладная, обаятельная, улыбчивая. Я сразу к ней прониклась дружелюбным доверием. Люсенька очень рожать боялась. Иногда до зубовного скрежета. Я её по головке гладила, к сердцу прижимала, успокаивала.

– Кать, какое мне дело до той девочки? О себе расскажи.

– Ага, – всплакнула она, – о себе и говорю. Когда вы, мужики, слушать научитесь! Так вот, родила она. Девочку с длинными тёмными волосами. Плакала навзрыд, поскольку отец ребёнка блондин. Клялась и божилась, что он у неё первый и единственный мужчина. Всей палатой пытались девочке доказать, что цвет первичных волос не имеет значения, он изменится, но она была безутешна.

– Причём здесь ты?

– Если бы не был ты сейчас моим единственным другом, выгнала бы к чёртовой матери. Это была единокровная сестра моим детям. Так-то. Я же говорю, Женька пришёл. Только не ко мне, к ней. Букет принёс размером со шкаф и к ней, а меня увидел – застыл изваянием, глаза спрятал. Люсенька истерику устроила, потом, правда, извинялась. Женьку из палаты выгнали.

– Да, дела. И что теперь, после всего этого ты его будешь любить?

– Дурак ты. Конечно, буду. У меня никого дороже Женьки нет, и не будет.

– Бред. Это мазохизм. Купи плётку и хлещи себя по заднице, пока не забудешь, как его звать.

– Если бы могла… нет, дружочек, мне такой вариант не подходит. Лучше подскажи, как Женьку вернуть. Нет мне без него жизни.

– Я думал ты нормальная. Измена, это не разовое мероприятие, не приключение, не случайность, это смысл жизни.

– Не верю. Если Женя сказал, что влюбился, значит это очень серьёзно. Буду ждать. Я ему ни слова в упрёк не сказала. Благословила и сказала, что буду ждать.

– А он?

– Не знаю. Мне на него смотреть больно. Страдает человек. Сильно переживает.

– А ты?

– Что я! Молюсь, хоть и не верю в их богов, ни капли. Чувствую, что не жить Жене без меня, а мне без него. Гордый больно. Казнит себя наверняка, не знает, как вину свою загладить. Он ведь меня первый раз поцеловал, когда нам по тринадцать лет было. А Люська, она же ребёнок совсем. Заморочила мужику голову, теперь наверно не знает, как от него избавиться.

– Хочешь сказать простишь его?

– Давно уже простила. Люблю. Ох, как же я его люблю. Слов нет. Всё слёзы выплакала.

В тот раз мы так ни до чего и не договорились. Жалко мне Катьку было. Ненормальна баба, чего ещё можно сказать. Мужик с малолетками развлекается, детишек им сооружает, а она про любовь лепечет.

Чудеса, да и только.

Мне тогда немного погодя уехать пришлось с семьёй, так сложилось.

Три года Катю не видел.

Встретив, узнал с трудом. Она вновь была беременна, только лицо просветлело. За руку подруга вела маленькую девочку с пшеничными волосами и огромным бантом.

Увидев меня, Катя раскрыла объятия, поцеловала меня без стеснения, с видимым удовольствием.

– Не представляешь, как я тебе благодарна. Если бы в то время тебя рядом не оказалось, не знаю, чем моя жизнь могла закончиться.

– Ты о чём? Попросила встретить – встретил. Посидели, в жилетку поплакались. Только и всего. Ты, похоже, замуж вышла. Поздравляю.

– Нет, дружочек. Это Женькино дитя, – Катя, улыбаясь, погладила животик, – и это его дочурка, Асенька. Помнишь, я тебе рассказывала про Люсеньку, девочку, в которую муж мой влюбился до смерти?

– Как не помнить, помню. Ты из-за неё на стенку готова была полезть.

– Давай присядем. Асенька, золотце, покачайся на качельке. Мы поговорим немножко с дядей. Он хороший, это мой лучший друг.

Девочка без разговоров побежала на детскую площадку.

– Немного погодя после родов из армии вернулся её дружок, Люсенькин, то есть. Там была такая трагедия. Мы ведь с ней подружились.

– Не ожидал. Как это возможно – дружить с разлучницей.

– Она действительно была прелестна. Я поняла, почему муж был очарован этим ребёнком. Так вышло, что мирить их пришлось мне. Женечка так страдал, не передать. Помочь ему выровнять отношения с Люсенькой я не могла. Девочка словно ото сна очнулась. По всему было видно, что с тем солдатиком, с Ромой, у них прежде была настоящая любовь. Тот и не думал отступаться.

– Кать, скажи честно, ты всё выдумала? Это ведь Санта-Барбара какая-то. Так не бывает.

– Ещё как бывает. Люсенька разрывалась между Женей, Ромой и Асенькой. Она любила всех троих, но не видела выхода. Ты бы видел её, когда она перерезала себе вены. Ужас, просто кошмар на улице Вязов. Синяя, бледная. Слава богу, выход нашёлся. Я уговорила всех вместе встретиться. Разговор был тяжёлый и долгий.

– Ты выступила свахой?

– Нет, я пыталась ни на кого не давить. Решение далось нелегко. В итоге мы были свидетелями на свадьбе Люсеньки с Ромой. Асеньку я удочерила. А Женя вернулся в семью.

– Как просто. И ты веришь, что до него дошло! Бред, Катька, бред. Он спит и видит эту Люську.

– Возможно. На меня эта история оказала удивительное действие. Я очень люблю Женю, но больше за него не держусь. Насильно мил не будешь. По-моему, он по-настоящему меня любит. Во всяком случае, он мой, а прочее неважно. Этого достаточно, чтобы я чувствовала себя счастливой. Не хочу загадывать на жизнь вперёд. Сегодня я счастлива и это прекрасно.

Не успели мы договорить, как к нам подошёл жизнерадостный Женька. Его глаза лучились жизненной энергией.

Странная штука жизнь. До сих пор не верю, что можно любить настолько беззаветно.

Ещё более удивительно, что Женька и Роман, два соперника, тоже стали друзьями.

Парадоксы безумной любви

Он снится мне прикованный, истерзанный

В подвале, в окруженьи ржавых труб.

И я должна спасти его, естественно,

Или хотя бы обнаружить труп!

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Надежда работала техником в жилконторе по месту жительства лет двадцать, а Вовка, единственный муж, постоянно скакал с места на место в поисках длинного рубля.

Романтическая любовь к супругу и молодость остались далеко позади, однако Вовка всё ещё будоражил её воображение. Мужской силой и умением вызвать страсть он был наделён сверх меры, предпочтения и сладкие местечки на теле жены знал наперечёт, и пользовался этими знаниями виртуозно.

Надя понимала, что лучше мужа никто не может её удовлетворить в полной мере. К тому же совместно обустроенный быт, денежные накопления, дети, были привычной средой её обитания. Заплывать в соседние аквариумы она не стеснялась, но побарахтавшись немного, понимала, что в семье жить комфортнее.

Что-либо менять в жизни она не собиралась.

Супружеские отношения не всегда были комфортными, размеренными и предсказуемыми. Вовка по молодости гулял напропалую, не пасовал перед сложностями двойной и тройной жизни, но заразу в дом никогда не приносил.

Несколько раз они чуть не развелись по этому поводу. Возможно, и сейчас он изменяет, но уже не попадается.

Однажды после очередного скачка благоверного налево Надежда от тоски и отчаяния уступила страстному желанию отведать её любви начальнику жилконторы. Две недели, пока муж ездил электриком пассажирского состава во Владивосток, они встречалась на съёмной квартире.

Любовник старался, даже очень.

Силы и умения ему было не занимать. Увы, украденная у его супруги любовь была похожа на кислое вино – особенного наслаждения Надя не испытала, муж доставлял удовольствие более чувственное и глубокое, но получила моральное удовлетворение, осуществив план праведной мести.

Вовка умел завести её так, что даже сейчас, когда ей было почти сорок лет, а в соседней комнате спали дети, Надя иногда срывалась на крик в финале.

Очумевшая от воспалённой похоти, разомлевшая и восторженная Надя просила, точнее, требовала, ещё и ещё. Душа её непременно покидала тело после каждого оргазма, а их Вовка вызывал с необыкновенной лёгкостью.

Она любила его. Любила, несмотря на выкрутасы, на то, что приходилось делить мужа с полевыми и временными жёнами.

Приезд мужа всегда был праздником. Без него, особенно когда он стал работать поездным электриком, Надежда постоянно сходила с ума от ревности. Проблему усугубляло чтение женских романов, в которых измены занимают центральное место.

Лёжа в холодной постели, женщина представляла в цветах и красках очередной эпизод, придумывала, как расправится с мужем и его пассией в случае разоблачения.

Вовка приезжал из командировок жизнерадостный, улыбчивый, добрый, непременно привозил кучу подарков для всех, несколько дней сорил деньгами.

Важнее было другое – он накидывался на жену как голодный волк, терзал её истосковавшееся по ласке тело день и ночь, для чего приходилось отправлять детей на несколько дней к родителям.

Что он с ней делал, уму непостижимо.

Надежда тут же выбрасывала из головы все подозрения и домыслы. Ну не может, не может систематически изменяющий мужчина иметь такой темперамент и всегда её хотеть.

Не может!

И тут приключилось такое!

Вовка должен был вернуться из поездки через три дня. Надя приготовилась к этому событию основательно. Холодильник ломился от деликатесов и вкусного спиртного. Она купила два комплекта эротического белья у подруги, которая недавно ездила во Францию, и какие-то необычные духи с феромонами, которые якобы заводят мужчин. Зачем ей это было нужно, если супруг и без того работал как отбойный молоток, она не задумывалась.

Испытать настоящий экстаз от близости она могла только с ним, с Вовкой.

Надежда ярко, в деталях представляла, как они встретятся, буквально по минутам. Вожделение заливало её любовными соками каждый вечер, после чего пеньюары и трусики, к которым она привыкала, приходилось стирать.

– Как же долго его нет. Приедет – потребую поменять работу. Сколько можно быть одинокой и брошенной при живом муже!

Сегодня Надежда поехала в центральный универмаг, к подруге, которая оставила для неё какие-то особенные импортные колготки. Упустить такую возможность было немыслимо.

Вовка любит, когда жена выглядит безупречно, когда на неё заглядываются на улице незнакомые мужчины. Это его заводит.

У Нади до сих пор красивые ножки, упругие ягодицы и высокая грудь. Может быть, именно это причина их непрекращающейся обоюдной страсти.

Всё, что вызывает у супруга желание – причёска, свежий маникюр, возбуждающий запах, походка, одежда, нужно использовать в полной мере. Женщина знает, сколько семейных пар разлетелось в прах лишь оттого, что жёны превращались в неряшливых домохозяек.

Ей это не грозит. Надя умеет совмещать домашние хлопоты и внимание к себе любимой. Выглядит женщина безупречно, одевается стильно. Муж постоянно восторгается её способностью быть заметной и яркой.

Надя последнее время здорово уставала на работе. Три дня подряд они устраняли последствия аварии в канализационной системе, расслабиться нельзя было ни на минуту. Сами знаете, сантехники – народ пьющий, к тому же постоянно норовят ухватить шабашку на стороне.

– Нужно будет взять в аптеке какую-нибудь душистую настойку и хорошенько отпариться в горячей ванне. Не дай бог запах дерьма впитался в кожу и волосы. Как же не вовремя всегда эти происшествия на коммуникациях.

В это время она безучастно смотрела в окно автобуса-гармошки, стоя на задней площадке.

То, что Надя увидела, потрясло её до кончиков волос.

Сердце ухнуло и остановилось, моментально застыв, как ледяная глыба. Женщину придавило к земле, лишило возможности думать и двигаться.

На лбу выступил холодный пот, стаи жёстких мурашек побежали по телу во все стороны, голова пошла кругом.

– Так вот у тебя, муженёк, какие командировки!

Там, немного в стороне от остановки, стоял Вовка, и взасос целовал малолетнюю сисястую девку с копной огненно рыжих волос.

Грубый эпитет она прилепила к девчонке сразу. Именно на неё был направлен Надин гнев. Тысячу раз уже представляла она в фантазиях, как жестоко расправится, сначала с ней, а потом с ним. И будь что будет.

Не нужна ей такая жизнь! Без него, без своего Вовочки, она не жилец, а измену больше не простит никогда.

Автобус тронулся. Муж увлечённо целовал молодую пассию, а она уезжала.

– Куда, зачем, я должна быть там! Они за всё мне заплатят.

Из глаз женщины брызнули слёзы. Надя засуетилась, на непослушных ногах бросилась через весь салон набитого до отказа автобуса.

Она чувствовала, что именно там, на остановке, сейчас решается судьба её интимного счастья. Муж и она, эта пакость, запустившая жирные губёшки и цепкие ручонки в её семейные владения, безнаказанно целуются у всех на глазах.

– Как он мог променять меня на какую-то смазливую штучку! Меня, женщину, посвятившую ему жизнь без остатка. Это ему с рук не сойдёт!

Надя отчего-то сосредоточилась на Вовкиной одежде.

– Дура, это же надо быть такой идиоткой. Я ему в поездку купила новый плащ, достала из-под полы итальянские туфли, комплект рубашек, связала свитер, чтобы выглядел как достойный человек. Вот, оказывается, для чего старалась. Стоит в моём плаще и целует эту дрянь. Дрянь. дрянь, дрянь!

Ну, ты у меня попляшешь. Я в партком пойду, ославлю тебя на весь железнодорожный участок. Посмотрим тогда, как тебя, милый, в заграничные рейсы пустят. И выгоню, выгоню… к чёртовой матери, полетишь у меня вверх тормашками. Всю твою поганую одежду порежу в клочья, всё уничтожу. И тебя тоже растопчу. А эту, эту… эту раздавлю как клопа, чтобы сок из неё по асфальту брызнул!

Платок уже был мокрый насквозь. Надежда несколько раз запиналась о чьи-то ноги, падала на колени. Её поднимали, ругали. Она огрызалась, выплёскивая на всех и каждого отчаяние и гнев.

Всё же ей удалось добраться до кабины водителя.

Устроив скандал, Надя остановила автобус, выпрыгнула на тротуар, очень неудачно. В результате падения разбила колено, в кровь поранила правую ладонь.

Женщина ничего вокруг не замечала. Она даже не поняла, что растёрла сдобренную слезами помаду и тушь, что размазала вместе с красками кровь по всему лицу.

Единственным желанием сейчас было догнать, застигнуть врасплох мужа с любовницей. Что произойдёт дальше, пока было совсем неважно.

Больно споткнувшись на выбоине, Надя высоко подпрыгнула, чтобы не растянуться ещё раз, и неловко приземлилась, отчего вырванный с корнем каблук отлетел в сторону.

– Плевать, – женщина решительно скинула туфли, взяла их в руки и злорадно подумала, что целым каблуком, если им правильно воспользоваться, можно сделать очень больно, – теперь-то я знаю, что делать!

Когда до цели оставалось метров пять, Вовка отлип от девчонки, взял её за руку. Это была определённо привлекательная девица – стройная, худенькая, с длинными ухоженными волосами и тонкими пальчиками.

Она нагло посмотрела на Надю и чему-то улыбнулась.

Парочка с трудом заскочила на заднюю площадку переполненного автобуса. Сначала влезла она, потом Вовка подтолкнул девицу под зад, надавил на неё всем корпусом, чтобы втиснуться самому.

В это время двери начали закрываться. Наде ничего не оставалось, как попытаться влезть на переднюю площадку.

Решение пришлось принимать на ходу.

Она схватила за рукав стоявшего сзади всех, на самой подножке, парня, рывком выдернула из салона и заняла его место.

Пробраться в хвост вагона было очень сложно, но пассажиры, посмотрев на зверское выражение изуродованного необычной, возможно даже боевой раскраской, лицо, шарахались в стороны. Несмотря на это, путь был тяжёлый, занял почти три остановки.

Надежда была зла до такой степени, что наказание влюблённых могло осуществиться лишь крайней мерой – немедленной смертной казнью обоих изменников.

Она уже видела их, её особенно чётко, а Вовку со спины.

Девица ей чем-то напоминала себя в молодости.

– Это хорошо, что негодяй не видит меня, очень хорошо. Застану врасплох и изуродую. Нос ему откушу… или ухо. Посмотрим, как он с такой рожей будет совращать малолеток.

Автобус остановился. Парочка заспешила на выход.

Надежда принялась отчаянно работать локтями и корпусом. Несмотря на это, когда она пробралась к дверям, двери успели захлопнуться.

Женщина отчаянно кричала, жала на аварийную кнопку.

Когда двери повторно раскрылись, Вовка со своей девкой был уже далеко.

Надя опять оступилась, на этот раз очень-очень больно. Отчаяние и злость, однако, придали сил. Женщина выбросила туфли и побежала, придумывая на ходу, что и как предпринять.

Немного не добежав до вероломных греховодников, она задохнулась. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух. В это время парочка тоже притормозила. Злодеи отошли в сторону, и опять слились в страстном поцелуе.

Это уже переходило всякие границы.

Из последних сил Надежда двинулась к обнаглевшим вконец любовникам, схватила Вовку за рукав, чтобы развернуть, влепить для начала на глазах у наглючки звонкую пощёчину, засвидетельствовав тем самым окончательное завершение семейных отношений…

Мужчина обернулся.

Это был не он, не Вовка.

– Что с вами, вам плохо, женщина, на вас напали, вас ограбили? Давайте вызову скорую. Лариса, побудь с ней, телефон рядом, за углом. Я быстро.

Надя смотрела на девушку, которую ненавидела каждой частицей погружающегося в темноту сознания. Фокус её зрения расплылся, ноги сделались ватными.

Очнулась Надежда в больнице, на каталке. Рядом с ней стоял милиционер. Он посмотрел внимательно в её глаза, – говорить можете, что с вами произошло, заявление писать будете?

Как с этим жить

С высот палящего соблазна

спадая в сон и пустоту,

по эту сторону оргазма

душа иная, чем по ту.

И.Губерман

Минул год с того дня, как в моей груди поселились светлячки.

Как же мы были счастливы всё это удивительное время.

Неужели я произнёс местоимение мы, не может быть!

Тогда я был наверху блаженства и не скрывал этого факта. Это было время открытий и познания: себя, как мужчины, и Вари как любимой женщины.

Что касается  восприятия событий и наших удивительных отношений, могу говорить лишь за себя. В свою прелестную головку жена меня так и не пустила.

Тогда мне это было неведомо, да и ни к чему: сами понимаете – когда человек неожиданно получает в миллион раз больше, чем мог бы осуществить в самых смелых романтических грёзах, восторженный мозг не способен различать унылые и безрадостные оттенки бытия.

Жизнь вдруг стала насыщенной, яркой, наполнилась до отказа эстетическими и чувственными наслаждениями. Поверить в реальность происходящего было сложно. То и дело приходилось задавать себе вопрос – не сплю ли я!

Путешествие в мир любви настолько увлекательное, азартное приключение, что время на часах начинает вести себя нелогично: то замирает, боясь потревожить светляков души, то проскакивает сходу через сутки или двое, вымарывая из памяти происходящее в головокружительном азарте чувственного экстаза.

Вы когда-нибудь гладили мраморной белизны, изрезанный видимыми невооружённым глазом кровеносными сосудами набухающий желанной беременностью животик, прислоняли к нему ухо, чтобы услышать биение сразу двух любимых сердец? Если да, то должны меня понять.

Наши отношения начались внезапно, можно сказать по недоразумению, с маленького конфликта, который неожиданным образом трансформировался в искреннюю теплоту и почти мгновенно перерос в любовь.

Или в страсть.

Довольно сложно разграничить эти понятия, когда тебя месяцами не покидает ощущение красочного праздника. Процессы эти взаимосвязаны, поскольку природа у них по сути одна. Оценку этим очаровательным состояниям я сумел дать лишь спустя годы. Попадая в энергетическое поле полубессознательного состояния романтической влюблённости, способность мыслить логически потрясённый эйфорией сказочного морока мозг выключает за ненадобностью.

Я парил над землёй, не касаясь поверхности, где происходят будничные события.

Когда предмет, который целиком поглощает интимное внимание влюблённого, находится в предельной близости, практически нет возможности обстоятельно его рассмотреть, потому, что для интимного диалога используется иная логика, не соприкасающаяся с объективным восприятием действительности. Ты видишь лишь то, чем возбуждённая увлекательной интригой фантазия наделяет объект пристального внимания.

Понятно, что без зрения обойтись невозможно, но предмет обожания в эти мгновения превращается в сгусток настолько мощных позитивных энергий, что видишь совсем не то, что происходит на самом деле.

Гипноз это или интоксикация – мне неведомо. Возбуждение непрерывно снабжает воображение избытком магических излучений, бесперебойно обеспечивающих эйфорию, окутывающую сознание и тело густым облаком восхитительного наслаждения и чувственного блаженства.

Истина и реальность для влюблённого не имеют практического значения. Мозг пылкого романтика любое незначительное событие легко превращает в оглушительный фейерверк. Он изобретательно, со вкусом раскрашивает обыденность в цвета и запахи лета в период цветения и спелости, чувствует то, чего не происходит на самом деле.

Наслаждение от соприкосновения с Варенькой и её удивительной Вселенной было настолько объёмным, чарующим и невероятным, что долгое время никто иной не попадал в зону моего восприятия.

Весь обозримый мир состоял из нас двоих; прочее казалось размытым фоном, состоящим из абстрактных мазков и бесформенных пятен.

Тогда я не знал, что такое оргазм, но трепетное блаженство от переизбытка чувственных волнений испытывал непрерывно.

Мир для двоих: этого достаточно, чтобы полностью погружаться в водоворот восхитительного наслаждения от самого факта существования рядом с объектом неодолимого влечения.

Я видел лишь огромные, пронзительные, неимоверно глубокие, просто бездонные глаза цвета знойного лета, обрамлённые обворожительной густоты ресницами. В них плескались зелёные волны разнообразных оттенков.

Варя была очаровательна, мила, настолько, что выразить восторг словами не представлялось возможным.

Любовь способна мимикрировать как хамелеон, смешивая в единую голограмму реальный образ с мечтами и фантазиями, подстраиваться под сиюминутные желания и изменчивое настроение.

Необыкновенные волосы своей девочки я мог расчёсывать часами. Они струились и потрескивали. Варенька блаженно зажмуривала глаза, я млел от прикосновений.

Невозможно было оторвать взгляд от обворожительного лица, посылающего сигналы симпатии и желания, от нежной шеи, от маленьких, почти прозрачных ушей.

Её розовато-белая кожа фактурой и нежностью напоминала тельце новорождённого. До неё можно было дотронуться лишь губами, чтобы не поранить ненароком.

Варенька своим присутствием будоражила возвышенные чувства, одновременно пробуждая примитивные инстинкты похотливого самца.

Природа значительно сильнее нас – она способна заставить человека помимо воли следовать по пути предназначения, даже если это не входит в твои планы.

Колокольчики Варенькиной упругой груди призывно звенели у меня в мозгу: динь-динь-динь, постоянно напоминая о желании интимного единения, и где-то глубоко внутри расцветали мороком неопознанных эмоций.

Я мысленно примерял – поместятся ли в ладонь эти упругие бутоны, которые будоражили воображение, снабжая его немыслимо красочными галлюцинациями, заставляли поклоняться девушке как божеству.

Варенька была легка, невесома, полупрозрачна как видение, как мираж, который переносит умирающего от жажды путника в мир желаемого изобилия живительной жидкости. Я видел, как пульсирует кровь в её сосудах, создававших сказочной красоты рисунок под тонкой кожей.

Голова кружилась от созерцания обворожительных изгибов тела, от живого прикосновения к этому соблазнительному рельефу. Происходящее во сне и наяву казалась сказочным приключением, от которого захватывало дух.

Многозначительные детали дарили избыточную пищу воображению, способному проникнуть в суть и причину бытия, прикрытую лишь тонкими покровами искусственной драпировки.

Сочетание интимных тайн и неоспоримых достоинств действовало на мозг безотказно, заставляло помимо воли принимать охотничью стойку, беспрекословно выполнять химические приказы взбудораженного непрерывным потоком ошеломляющих открытий мозга, заставляющие идти в наступление: срывать деликатные покровы одежд, припадать к источнику вдохновения и пить, пить, пить эликсир жизни из благодатных источников.

Увы, утолить жажду было невозможно. Вожделение и желания  в процессе удовлетворения лишь увеличивались в объёме и интенсивности, наслаивались одно на другое, превращая в наркомана, требующего новую, многократно усиленную дозу любви.

Невозможно было даже минуту обойтись без всего этого великолепия, тем более что оно подарено судьбой именно мне.

Аппетит на волшебные ласки рос день ото дня. Лишь гурман способен пригубив восторгаться едва различимыми оттенками ощущений, дожидаться от изысканного блюда  божественного послевкусия. Все прочие, присаживаясь за ломящийся от роскошных угощений стол, не в состоянии насытиться.

Я – не исключение.

Каюсь, не ел, жрал, черпая пикантные деликатесы полной ложкой.

И чавкал от наслаждения.

Я ликовал, впадая в эйфорию, бессовестно забывая о благоразумии, сдержанности и скромности, когда с пытливостью увлечённого лавиной открытий исследователя изучал каждый миллиметр роскошного дара, дополняя сосредоточенное созерцание интимных тайн возлюбленной нежными прикосновениями и трепетными поцелуями, даже в таких недоступных сокровищницах её благостного тела, название которых неудобно произносить вслух.

Пальцы и губы невесомо порхали по загадочному интимному ландшафту, стараясь запомнить каждую неровность, впитать оттенки запредельно насыщенных возбуждающим волнением запахов, нюансы божественных вкусов, отведать эти изысканные блюда, насладиться бесценными дарами на всю оставшуюся жизнь.

Чего уж говорить о моментах, когда мне было позволено входить в святилище с тесными гротами, прикасаться к тайнам девичьего мироздания изнутри.

В такие моменты я полностью забывал о собственном существовании.

Конечно, я был благодарен за оказанное доверие, но воспользовался им слишком неосторожно.

Откуда мне, девственнику, было знать о тайне зачатия?

Незаметно в великолепии непрекращающегося блаженства пролетел ещё год.

У нас родилась замечательная дочка в доме моих родителей за полторы тысячи километров от посёлка, где мы работали и жили. Для того, чтобы так поступить, были объективные причины, связанные с примитивным характером медицинского обслуживания в регионе и недостатком собственного родительского опыта.

Позднее, не успев в полной мере насладиться магическим очарованием материнства, Варенька ловко разыграла комбинацию, в основе которой была неизбывная тоска по любимому мужу. В результате грудной ребёнок, внезапно к тому же заболевший коклюшем, вынужденно остался там, с бабушкой и дедушкой, а мы продолжили жить в холодном северном посёлке.

Жену, как ни странно, расставание с малюткой нисколько не расстроило. Я, как объясняла Варя – самый главный, возможно единственный источник её радости.

Меня утешало то, что она рядом. Что может быть прекраснее любви?

Очаровательная молодая супруга, её божественные черты, роскошное тело и умение дарить миллионы оттенков интимного наслаждения, наполняли жизнь радостью.

Расстраивала лишь временная разлука с ребёнком, который стал неотделимой частью нашего существования. Жить вдали от милого первенца я не хотел и не мог, о чём постоянно напоминал жене, которая с лёгкостью необыкновенной гасила мои неуёмные стремления нежностью.

Я всё ещё пребывал в толще густого эфирного облака чувственной эйфории, которая была навеяна страстью, заполнена возвышенным отношением к самому близкому человеку, сказочно наивными представлениями об обыденной жизни и сакральном предназначении семейного очага.

Скверный, капризный, чрезмерно агрессивный характер проступал в моей милой чаровнице постепенно: она робко училась управлять и манипулировать семейными процессами.

И мной, как законной собственностью.

Девочку мою интересовали только те стороны бытия, которые облегчали и украшали её личную жизнь.

Варя отгородилась от семьи непроницаемой стеной эгоизма, лишь изредка открывала ворота неприступной крепости, чтобы изобразив видимость чувств получить некий необходимый на данный момент бонус.

Её устраивала жизнь без обязанностей и обязательств.

Замечательная в недавнем времени, единственная и любимая женщина неожиданно для меня заразилась уверенностью в привилегированной исключительности: ведь она единолично владела и управляла тем призовым фондом, в котором отчаянно нуждается каждый половозрелый мужчина, и вольна распоряжаться этим даром как заблагорассудится.

Власть женского начала на влюблённого в неё партнёра беспредельна, если вы понимаете, о чём я говорю. Молодой здоровый организм ежедневно требует для нормальной жизнедеятельности порцию интимных ласк, приправленных искренней нежностью, исключительной добротой и беспредельным доверием.

Варенька путём простеньких манипуляций научилась конвертировать сокровенные интимные чувства в осязаемые материальные блага.

Сначала это было смешно и необычно. Мы дурачились, но желания её, тем не менее, исполнялись в озвученном нежным голосом объёме.

Мне было крайне приятно исполнять Варенькины прихоти. Я испытывал истинное наслаждение, видя её воодушевление и неподдельную радость от того, что она получала небольшие сюрпризы, о которых мечтала.

Шло время, которое странным образом разрушило радужные иллюзии. На самом деле меня грамотно использовали: покупали, имели, прикрываясь искренними чувствами.

А сегодня иду с работы домой и неожиданно ловлю себя на нелепой мысли – мне очень хочется, чтобы Варя уже спала, потому что именно сейчас остро нуждаюсь в поддержке друга, единомышленника, но никак не любовницы.

Слишком широко я открыл для супруги внутренний мир: доверился мечте, притворившейся любимой женщиной, впустил в него невзначай кого-то чужеродного, озабоченного исключительно личным благополучием, желанием процветать за чужой счёт.

Откуда вынырнула эта странная цепочка рассуждений, ведь я иду домой к любимой девочке?

Ещё и ещё раз прокручиваю эти нелогичные, нелепые мысли. Выходит, я живу с человеком, которого подсознательно остерегаюсь, которому по множеству необъяснимых причин не доверяю.

А как же любовь, состояние, в котором нет, и не может быть сомнений!

Пытаюсь забыть запорхнувшие нечаянно в возбуждённую голову рассуждения, но тревожные мысли вертятся, не дают покоя до тех пор, пока не зашёл в свой подъезд.

Варя на своём боевом посту в любимом кресле, единственном в нашей квартире.

В него никто не смеет садиться, это её личное пространство.

Жена на секунду отрывает от книги взгляд: отсутствующий, безразличный, и вновь углубляется в интересное чтиво.

Спустя минуту или две, не отрываясь от своего занятия, говорит, – самое интересное место. Дочитаю и подойду. Приготовь чего-нибудь поесть, я ужасно проголодалась, еле дождалась, когда придёшь.

Не правда ли странно, ведь с работы вернулся я.

Варя апеллирует тем, что я готовлю вкуснее, ввергая меня в состояние эйфории доверчивой улыбкой и обворожительным взглядом..

Резонно: железная, непробиваемая логика. Честно говоря, это немного льстит, но такое повторяется каждый день, что невольно порождает неприятные ощущения.

Меня здесь не ждали?

На скорую руку, без настроения, готовлю ужин, рассеянно кормлю жену. Отчего-то остро хочется побыть одному, подумать, но у неё свои планы.

Дальше реализуется театральное действо. Это ритуал, традиция, которую никому не позволено нарушать. Представление выверено в мелочах, многократно по-се-кунд-но отрепетировано.

Молодая мужская кровь, несмотря на испорченное настроение, бурлит не переставая, требует действия, разрядки, стоит только привлечь его внимание к интимным особенностям женского тела.

Несколько десятков интригующих манипуляций: церемониальный эротический танец, например частичное обнажение или намеренно медленное переодевание, заклинание в виде воздушных поцелуев, стрельбы глазками, волнующие жесты, и с жертвой можно делать всё, что заблагорассудится.

Вожделение отключает мозг, запечатывает духовные поры и превращает любого мужчину в раба плоти. Он и не мыслит сопротивляться, пребывая временно в ином измерении, а вернувшись, будет боготворить свою избранницу, отождествляя её с той далёкой Вселенной, на которой ему дозволяют побывать, открыв временный портал, надёжно запрятанный в промежутке между ног.

На меня этот гипноз действует ещё сильнее ввиду отсутствия иммунитета, тем более что некогда на мою мужскую пуповину Варенька накинула невидимую петлю, за которую всегда можно дёрнуть: ласково, неистово, даже, при желании грубо – я не обижусь.

От меня можно ожидать только чувства любви и благодарности. Для этого нужно быть владельцем поводка, её повелителем, точнее повелительницей.

Конечно, я мыслю иначе, когда возвращаюсь в привычную реальность, но это потом… хотя и позднее готов ради прекрасных мгновений на многое, чтобы ещё хоть раз испытать немыслимое блаженство.

Варенька это знает.

Не каждая женщина способна эффективно применить доставшиеся от природы исключительные женские достоинства и сокровенные знания о принципах их использования. Варя умеет.

И вот мы опять изнемогаем в чувственном экстазе лёжа во влажной от пота постели. Наши груди размеренно, часто вздымаются и опускаются, пока кровь не вернётся в исконные берега, медленно покидая воспалённые желанием органы.

Мир вокруг  в эти мгновения постепенно становится устойчивее, отдельные детали, медленно вращаясь, возвращаются свои на места.

Очень хочется спать.

– Я тебя люблю! Очень-очень!

– Я тоже тебя люблю! Ты у меня самая лучшая, единственная!

Позднее в устоявшемся ритуале появилось изменение: если жене что-либо не нравится, раздражает, срочно понадобилась какая вещь, либо уступка, Варя начинает скандалить.

Скверный характер проявился не сразу: лишь тогда, когда появилась уверенность в незыблемости достигнутого результата.

Как правило, я уступаю, но не всегда: бывают моменты, когда согласиться с ней невозможно, или требование превосходит наши материальные возможности.

Иногда претензии и просьбы вовсе абсурдны.

Так бывает не часто, но случается. Тогда в ход идёт тактика активного молчания: Варя уходит в себя, прекращает обмениваться эмоциями и информацией. Долго, иногда неделю, даже больше.

Всё это время меня в личное пространство не впускает: отлучён, до момента окончательной и бесповоротной победы.

Тем не менее, шаманские пляски не прекращаются ни на минуту. Варя надевает самую откровенную одежду, намеренно демонстрирует обнажённые прелести, стараясь вызывать тем самым невыносимые приступы сладострастия.

Сдаётся, что это долгосрочная, выверенная возбуждающая техника, которая используется  с самого первого дня знакомства.

Сначала она подсадила меня на страстный секс, теперь пользуется им как пусковой кнопкой, точнее тормозом. Или наказанием, словно я собака Павлова, у которой вырабатывают безусловный рефлекс на раздражитель, а затем пользуются им, как конфеткой, либо как плёткой.

Промаявшись несколько дней, я обязательно иду на уступки, интимный леденец принимаю с видимой благодарностью, готовый и дальше вилять хвостом, лишь бы не наказывали.

Это очень действенно, но со временем начинает восприниматься как унижение, да и сладость перестаёт быть чрезмерно привлекательной, становится приторной.

Оскорбление мужского достоинства кристалл за кристаллом превращается в карстовые пещеры отчуждения. Любовь не живёт в обстановке корысти:  задыхается и гибнет.

В голове иногда мелькает мысль: а как там поживают другие сладкие булочки и сдобные пирожные, которые обитают поблизости, но до поры не вызывают непомерного аппетита, потому что ты сыт? Что случится, если попробовать пару-тройку пирожных или абрикотиновый торт с экзотическими орешками, пропитанный сладким ликёром?

Невсерьёз, исключительно в целях ознакомления с иным вкусом.

А вдруг понравится и тогда что?

Не правда ли глупые мысли заскакивают порой в возбуждённую эротическим голодом голову?

Я отмахиваюсь от них, гоню прочь, но тщетно: мыслей и фантазий на тему непорочного адюльтера становится больше.

Однако, пока процесс под контролем. Варя не даёт мелькающим крошкам сомнений разрастись в реализацию навязчивого проекта, во всяком случае, я никогда не перехожу незримую черту между фантазией и реальностью, оставаясь верным спутником жизни.

Возможно, так чувствует себя собака, которую постоянно пинают. Но обещают погладить, если она…

Наверно, если в подобной обстановке жить довольно долго, не интересуясь, что происходит за стенами личной квартиры, можно привыкнуть.

Но у меня есть и иная, альтернативная жизнь.

В той, другой, у меня нет секса, зато уважают мою индивидуальность.

Со своей подружкой я могу искренне поделиться радостями и невзгодами, выслушать утешение или совет. Там мне всегда рады.

Не знаю, хорошо это или плохо, запутался, но я ныряю из одной проруби в другую, приспосабливаясь жить в разной среде обитания.

Кому-то такое существование покажется бредом, но я так живу, одновременно в двух разных вселенных, не имея сил и смелости определиться, какая из них настоящая.

Кажется, я всё-таки счастлив.

В прошлые выходные мы отгуляли свадьбу у друзей: Гали с Геннадием. Я был свидетелем. Свадьба шумная, весёлая, народу не очень много, но все свои.

Старался ни на минуту не отпускать от себя жену, зная её пристрастие к алкоголю и флирту, что мне почти удалось.

Всё равно она нашла способ напиться до чёртиков и уединиться с одноразовым воздыхателем. Ревновать и беситься бессмысленно. Я же знаю, что Варя сделает круглые глаза, откроет слёзный клапан и зальёт всю квартиру солёной влагой, что будет выглядеть до безобразия искренне.

Домой мы ехали вместе с новобрачными. В машине она совершила ещё один непременный ритуал, заблевав платье невесты.

Не знаю, что она пила, не смог уследить за этим, но рвало супругу до самого утра.

Я терпеливо поддерживал Варину голову, подставлял тазик. Время от времени не успевал добежать вовремя: приходилось менять постельное бельё и её одежду.

Не привыкать: это тоже часть моей жизни.

На второй день торжества всё повторилось. Не могли же молодожены обойтись без свидетеля. Гости с пониманием отворачивали взгляды, застенчиво пожимали плечами. В остальном, мероприятие удалось.

Со временем наши семейные отношения совсем расстроились, стали сложными и непонятными. Дочку жена давно и прочно сплавила моим родителям. Поначалу причина для этого была довольно серьёзной, позже ей просто понравилось ничего не делать и ни за что не отвечать.

Варя сидела дома, читала, грызла семечки. Все домашние дела отрабатывали вместе в выходные дни.

На работу жена идти не захотела, мотивируя тем, что собирается ехать к дочери. К дочери не ехала, заявляя, что меня даже на день нельзя оставить одного – конкурентки уведут.

Оригинальная позиция: со всех сторон враги, бедная девочка обороняется.

Немного отдохнув, Варя временно снимала осаду, вновь приступала к попыткам окончательно меня приручить, умело вводя в любовный транс.

Не знаю, как она шаманила, но ей это удавалось без особых усилий.

Я вновь с благодарностью припадал к источнику наслаждения, готовый беспрекословно выполнить любую команду.

В очередной раз желание Варя озвучила почти неподъемное: девочка потребовала, чтобы я уволился и перевёз её жить в столицу.

Не было никакого реально выполнимого плана, только требование жены привести её к другой жизни, которую она трактует так, – хочу жить, как люди…

Знать бы, что это значит, каких людей она имеет в виду и какие значимые события считает их замечательной жизнью.

Стремления к познанию, интеллекту, движению вперёд я у неё не замечал. Конечно, она вполне грамотная, много читает, но круг интересов ограничивался любовными приключениями и триллерами, а мечты – обилием ярких одеяний.

Мизерный опыт работы продавцом отвратил её и от этой профессии, где нужно быстро считать и уметь угождать покупателю. Эта деятельность не для неё, а чего действительно хочет – не знает: считает, что для добывания денег достаточно усилий мужа, а жена должна…

В этом вопросе, однако, большой пробел, – я тебе ничего не должна!

Не женское это дело – решать сложные вопросы. Ведь у неё есть то, чего нет у меня, значит можно размахивать этим непререкаемым аргументом как полковым знаменем.

Может показаться, что я описываю светскую львицу, фотомодель или избалованную излишествами дочь состоятельных родителей. Отнюдь, Варя – простая деревенская девчонка из многодетной семьи.

Откуда растут ноги непомерных амбиций – мне неизвестно, но они есть, а исполнителем всех желаний назначена не золотая рыбка, а я, человек без особенных талантов с ограниченным опытом и скудными финансовыми возможностями.

Для Вари этот факт не имеет практического значения: она истово верит в свои колдовские чары и безграничное везение, чего нельзя сказать обо мне. Я в себя по ряду причин совсем не верю, потому, что не способен справиться даже с женой.

Всё сильнее немилосердно ноет болезненная безысходность в груди, откуда испарилось сизой дымкой и истаяло как утренний туман дарующее созидательную силу сияние внутреннего света.

Вместо восторга и эйфории в душе поселилась заноза, впивающаяся всё глубже и глубже. Похоже, её оттуда уже не выковырнуть. Доступ к ней зарос слоем загрубевших покровов, закупоривших попутно выцветшие преждевременно интимные чувства.

Боюсь, с этой бедой придётся смириться и жить: скучно, нелепо, безрадостно. Ведь Варя – мать моего ребёнка, которого я не имею права сделать несчастным.

Хотя… порой начинаю сомневаться – мать ли она!

Что скажет дочь, когда вырастет?

А мне… мне будет, что ей ответить, когда девочка поймёт, что семья – лишь видимость?

Отравленная приманка

Я делаю по набережной несколько кругов,

Бегу, и мышцы кровью наполняются,

И кажется, что всё-таки есть вечная любовь,

Пусть даже и любовники меняются!

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Кресло, в котором сидел Кирилл, было удобное, но у него затекли ноги и затылок, спину ломило так, словно вчера разгружал вагоны с мешками цемента. Виной тому нервно-плаксивое состояние, чего никогда прежде не случалось.

По стенам сновали яркие тени от проезжавших на улице машин, ужасно громко шипела в ушах тишина, клочковатые мысли свивали в мозгу гнёзда и тут же рассыпались в прах, роняя в бездну небытия то, что в них было отложено.

Отчего на душе так паршиво, словно его силой заставили выпить целый стакан касторки?

Кирилла мутило. Ощущение было гораздо хуже того, когда он шмякнулся головой об асфальт, не удержавшись за бампер автобуса, к которому цеплялся зимой металлическим крюком, чтобы скользить за ним на ногах.

В тот раз в голове роем крутились искры, он падал с огромной высоты в бездонную пропасть, зная, что это последние секунды, которые способен осознать.

В тот раз он пробыл в коме около недели, потом два месяца лежал в больнице, чувствуя острую боль где-то вне тела.

Сейчас ему было гораздо хуже, хотя на этот раз не терял сознание – болела душа и что-то ещё, чему не было определения.

Мужчина думал, что уже приобрёл опыт выхода из сложных ситуаций, исцелился, поскольку то, что однажды пережито, не вызывает такой же яркой реакции, как случившееся впервые.

Час назад у него, точнее с ним, была девушка, невеста. Молодые готовились к свадьбе. В этом не было никакого сомнения.

Именно так – была.

Жизнь манила соблазнительным и щедрым обещанием счастья, заманчивыми перспективами романтических приключений с любимой и абсолютной предсказуемостью светлого семейного будущего. Кирилл уже всё рассчитал и распланировал на годы вперёд.

Так он думал чуть больше часа назад.

– Скажи, – спросила Ирина при встрече, приняв букет, – ты меня действительно любишь?

– Могу повторить это сто тысяч раз, – радостно сообщил Кирилл, – ты самое дорогое, что у меня есть.

– Ты самый лучший, – растянуто, со странной интонацией сказала невеста, – но, что скажешь, если я сообщу, что намерена немедленно прекратить отношения, если узнаешь, что ты у меня не единственный?

– Странный вопрос. Для того, кто любит, никого иного просто не существует. Ты не способна на дурной поступок. Мы же любим друг друга.

– Замечательно, что так думаешь, иного ответа не ожидала. Ужасно жаль, приходится извиняться, что, согласись, весьма неприятно. Любимый, я беременна.

– Чего ты! Мы же… у нас же с тобой ничего не было, как это могло случиться.

– Именно в этом проблема, дорогой. Конечно, ребёнок не может появиться просто так… от святого духа, мы не дети, и знаем это. Если бы у нас что-то было, могла бы соврать, что ребёнок твой, и любить тебя дальше, но, увы, сама отрезала для себя такую возможность, затягивая с постелью. Увы, свадьбы не будет.

– Почему… ты с ним рассталась, как давно это случилось? Скажи, что тебя обманули, что взяли силой, оправдайся хоть как-нибудь!

– Нет, Кирилл, я сама распорядилась своей судьбой. Никто меня не насиловал. Мы и сейчас с ним встречаемся. Я давно не девственница, привыкла к мужской ласке. Жить без секса мне не по силам, а ты, ты такой невинный, такой застенчивый, робкий. Я не могла, не посмела тебя соблазнить. Впрочем, ты не настаивал. Мне казалось, что это нормально, просто любить… пока не поняла, что ношу под сердцем дитя.

– Я тоже не мальчик. Мне уже двадцать пять, у меня была женщина, была. Давно, очень давно. С тобой я мечтал о чистой любви, не хотел осквернять непорочные отношения, поэтому не настаивал на постельном общении, считал тебя недотрогой, радовался невинной свежести, был уверен в том, что ты наивная девочка.

– Получается, мы оба играли чужую роль. Глупо, конечно, оба и проиграли. Причиной тому недосказанность. Если бы ты сразу признался, сказал правду, ничего этого могло не случиться. Мне жаль.

– Зачем ты пришла… чтобы сделать больно, или пытаешься сохранить отношения! Я должен понимать это признание как призыв к диалогу, хочешь остаться со мной?

– Захотела быть честной.

– Разве возможно обманывать честно?

– Я не давала тебе обязательств, ничего не обещала.

– А признания в любви, разве они совсем ничего не значат?

– Они были искренними, но я не сумела с собой справиться, сомневалась, что что-либо серьёзное получится. Мне нужен мужчина, а не мальчик.

– Сомневалась в себе, а играла мной?

– Наверно я очень слабая. Ты останешься в моей памяти светлым пятном, но ведь теперь это ничего не меняет.

– Любишь его, только честно?

– Не знаю. Я теперь ничего не знаю! Ребёнку нужен отец, это важно. Он его отец.

– Будешь жить без любви, только потому, что поддалась минутному соблазну, позволила случайному мужчине сделать себя матерью?

– Разве теперь есть варианты, может, хочешь усыновить этого ребёнка?

– Нет, не хочу. И не потому, что он чужой, не хочу начинать жизнь с обмана. Я тоже слабый. Боюсь, что впоследствии могу вспомнить твою вину, тогда жизнь может превратиться в постоянный ад. Однажды я уже столкнулся с предательством. Мне казалось, что умею прощать, но, увы, это оказалось непосильной ношей. Именно потому я до сих пор один. Ты права, нам нужно расстаться.

Глаза женщины налились слезами. Она бросилась в объятия, принялась громко рыдать.

Рубашка Кирилла ещё сохраняла влагу, пролившуюся из глаз Ирины. Казалось, он чувствует манящий, волнующий запах её шелковистых волос, ощущение особенного, согревающего до кончиков пальцев тепла. И тошнотворный вкус её странных поступков, которые не укладывались в сознании.

Он был опустошён, выжат, раздавлен.

В мыслях крутились случайно прочитанные, но отчего-то запомнившиеся стихи Вадима Хавина “на кораблике бумажном наша юность вдаль умчалась. Что казалось нам неважным – самым главным оказалось. Всё так близко, всё так тонко, только это вспомнить мне бы, как смеялись нам вдогонку две звезды в высоком небе”.

Звёзд, их звёзд, больше не было. Сорвались с орбиты и сгорели в атмосфере соблазнов.

В прямоугольнике окна быстро проплывали сгустки туч, пронзительно завывал ветер, по стеклу стекали капли, точно такие, как из его глаз, только пресные.

Вспомнилась первая, единственна до Ирины девушка, которая была ему по-настоящему дорога.

Это был возраст страстной любви – ранняя юность.

В то время ему грезились романтические отношения, чувственные и яркие, какие описываются в романах, легендах и сказках.

Кирилл заглядывал в глаза каждой встреченной девушки, пытаясь отыскать в них искру любви. В его поступках и мыслях было достаточно сухого хвороста из насыщенных интимными стимулами эмоций, чтобы зажечь необъятное пламя непорочной страсти.

Он ждал любви, жаждал её испытать, надеялся, что волшебное чувство не обойдёт его стороной.

Сознание посылало и посылало сигналы возвышенных влечений, перед возможностью которых он благоговел, беспомощно озираясь вокруг, но ничего не находил, потому, что не представлял, как именно выглядит то, что ищет.

Переживания неизведанного, но желанного, переполняли, будоражили, овладевали каждой клеточкой тела, которое ждало чуда.

В то время он был способен принять за любовь любую улыбку, жест или взгляд, даже незначительный намёк на взаимное горение.

Нет смысла говорить, что Кирилл летал во сне и наяву, пытаясь утолить жажду затерянных в пространстве и времени ощущений, без которых продолжать жить было невозможно.

Он был настойчив и беспомощен, утеряв связь между реальностью и вымыслом. Тысячи раз юноша что-то испытывал в грёзах, не понимая, отчего становится так хорошо.

Так было не всегда. Чаще к Кириллу приходили видения, в которых липкая пустота была наполнена невнятными, но тревожными звуками и смыслами.

Он от кого-то убегал, что-то пытался спрятать. Каждый раз, когда хотел дотронуться до чужого пленительного тела, которое обычно расплывалось и таяло во тьме, испытывал блаженную истому и восхитительный трепет, но сталкивался с пустотой, рождающей отчаяние и страх.

Пережитое в мечтах было слишком ярким.

Столкнувшись с первыми чувствами наяву, Кирилл начал невольно сравнивать, почему-то не в пользу реальности.

Всё было не то и не так.

Первые слюнявые поцелуи с Полиной вызывали не столько сладостный трепет, сколько брезгливость. Кирилл старался незаметно отвернуться и вытереть губы.

Девушка была прелестна, но не такая, как в мечтах.

Юноша страдал от несоответствия, пытался понять умом, в чём причина необъяснимого беспокойства, странной настороженности, но не находил объяснений.

Несмотря на тревогу и предчувствия их отношения развивались, формировались и крепли. Многое из того, что вызывало смутные предчувствия чего-то неправильного, забылось. Ребята проводили вместе практически всё свободное время.

Кирилл осознал, что настоящая любовь отлична от придуманных, созданных из фантазий отношений.

Первый раз, когда юноша приник к нагому телу подруги, ощутил по-настоящему то, о чём грезил и мечтал, было совсем иным, чем представлялось.

Не было той трепетной сладости, восхитительного изнеможения, неодолимой признательности и нежности, не было пьянящего экстаза, окутывающего каждую клеточку разгорячённого тела, признательности и благодарности за доставленное счастье.

Не было.

Полина не исчезла, не растворилась, но и он не летал.

Где восторг, волнение и безумная страсть?

Всё случилось до невыносимости обыденно. Странно неудобная поза, раздражающие запахи, неприятные звуки, ручьями стекающий скользкий пот, липкость. Это было скорее гадко, чем приятно.

Закончилось всё изнеможением и слабостью, желанием отстраниться, извиниться за всё то, что натворил.

Неужели это и есть любовь! Именно об этом пишут в романах и сказках?

Разве в этой унижающей пляске смысл таинства жизни?

Кирилл не смел поднять глаз, чтобы посмотреть на Полину, боялся увидеть осуждение и боль. Ведь он слышал, как девушка стонала, значит, причинил ей страдание.

– Прости, Полина, я не хотел, – через силу прошептал Кирилл.

– Дурачок, мне было так хорошо.

– Почему?

– Потому, что ты мужчина, а я женщина.

– И всё?

– Да нет же, бывает гораздо лучше. Есть много необычных способов, более приятных, но такое удовольствие только для любимого, тебе я могу подарить немного меньше, чем ему.

– А разве я…

– Кирилл, мой жених, он служит в армии. Срок службы заканчивается, мы скоро поженимся. Разве тебя не устраивают наши отношения? Я и так тебе очень многое позволяю. Радуйся, что потерял девственность без излишних переживаний.

– Но я тоже тебя люблю. Зачем ты меня обманывала?

– Когда, Кирилл? Ты получаешь от меня всё, чего хочешь сам. Это игра, забава. Разве я признавалась тебе в любви? Какой же ты ещё ребёнок. Отвернись, я оденусь.

И чуть позднее, уже из коридора, – можешь не провожать.

Кирилл был уничтожен. То, что он услышал, не укладывалось в голове.

Да, он жил не в безвоздушном пространстве, среди людей, слышал от сверстников о доступных девушках, про одноразовый секс, про измены и предательства, но думал и верил, что его это никогда не коснётся.

Как же он возненавидел Полину, мечтал отомстить, уничтожить, унизить.

Грязные, жестокие мысли обволакивали сознание, вызывали спазмы и приступы отчаяния. Он не хотел жить.

– Неужели все бабы такие, – кричал он от отчаяния, – не-на-ви-жу их всех!

Всю ночь Кирилл ворочался в постели на потных простынях, осмысливая, как жить дальше. Когда забрезжил рассвет, уже немного успокоенный, он разглядел пятна на кровати, свидетельствующие о том, что произошедшее ему не приснилось, и заплакал.

Это уже был совсем другой юноша, в нём проснулся циник.

Что именно стало иным, понять было невозможно. Мысли потекли в другом направлении. Возможно, он смирился с ситуацией или переоценил что-то, казавшееся раньше незыблемым и правильным.

Кирилл снова хотел видеть Полину, мечтал опять затащить её в постель и…

Это странное “и” теперь не давало покоя. Мозг оккупировали, атаковали новые грёзы: желание повторить то, что вчера казалось гадким.

Малейшие намёки на то, что интимное приключение не было случайным, что продолжение их связи возможно, пусть даже без будущего, что, скорее всего тоже есть надежда изменить реальность, вызывали прилив крови и похотливые спазмы в паху.

Мысли о том, что он стал мужчиной, приятно щекотали нервы, давая повод для самоутверждения, самолюбия и тщеславия.

Он мужчина и это здорово.

Желание ворваться в сладкую щель делали мальчишку немного безумным. Он хотел её, хотел.

В голову то и дело влезали мысли, как он замечательно будет это делать.

Остужала лишь необходимость думать о серьёзности намерений. Ведь если он продолжит спать с Полиной, скорее всего, придётся на ней жениться. Жить с ней, после того, что узнал, совсем не хотелось.

Рассуждения раздваивали его существо, рвали на мелкие кусочки: получалась нелепость, бессмыслица.

Кирилл был человеком ответственным, склонным к серьёзным отношениям. Он не мог поступиться совестью, которая подсказывала, что близость – это навсегда.

Но как можно говорить о постоянстве, если Полина спала с женихом, дарила своё тело ему и неизвестно кому ещё.

Тем не менее, переживания и метания закончились в пользу секса.

Кирилл купил цветы, приоделся и пошёл к Полине.

Девушка ждала.

Они овладевали друг другом настойчиво, похотливо и жадно, забывая о том, что вскоре вычеркнут из памяти эти мгновения, забудут обо всём на свете.

Кирилла забавляло и радовало новое состояние: возможность не во сне, а наяву, взять и дотронуться до любой части тела Полины, проникнуть в запретные пределы, настойчиво потребовать повернуться как угодно или сделать такое, о чём даже в грёзах не смел думать.

Девушка была доступна целиком и полностью, принимала его действия с радостью и желанием, даже пыталась упредить сокровенные чаяния.

Насытившись, Кирилл начинал думать о том, что пора заканчивать грязные отношения. Когда Полины не было рядом, изнемогал от вожделения и страсти.

Определиться, чего хочет больше, не было возможности.

Девушка любила во время секса рассказывать о своём парне, акцентируя внимание на тех моментах, которые у того якобы получались чувствительнее и лучше.

Кирилл нервничал, временами бесился, отчего его страсть возрастала многократно. Раздражённый и злой, он мог часами находиться внутри Полины, старался сделать ей больно, отчего девушка приходила в неописуемый восторг.

Понять себя и свои желания у Кирилла не получалось. Временами ему казалось, что это и есть любовь, но иногда это чувство моментально превращалось в ненависть.

Он, то звал и любил свою женщину, без которой не мог жить, то прогонял и презирал. Потом дарил кучи цветов, извинялся, ползал на коленях.

Это были странные отношения, которые медленно, но верно разрушали его характер и психику. Больше всего Кирилл боялся, что их встречи могут когда-либо закончиться, о чём Полина напоминала бесконечно.

Однажды девушка рассказала, что потеряла девственность в тринадцать лет.

Сначала это было любопытство. Она просто кокетничала, хотела испытать то, что чувствуют взрослые, но не всерьёз, а понарошку.

Однажды соблазнила папиного друга, намеренно выставляя напоказ попку без трусиков, якобы случайно. Дядя Витя ждал отца, но на оголённые прелести отреагировал однозначно – охотничьей стойкой. Ему было около тридцати пяти лет.

Мужчина закрыл входную дверь на защёлку и сразу приступил к открытым боевым действиям.

Полина была жёстко повергнута в коленно-локтевую позу. Это вызвало у неё испуг и шок, но поздно, мужчина был возбуждён, ничего не соображал.

Девочка вырывалась, плакала. Было ужасно больно.

Родителям она ничего не рассказала, потому что чувствовала свою вину.

Дядя Витя стал наведываться чаще.

Кириллу стало жалко Полину, когда та рассказывала.

Он обнял её и сразу почувствовал неимоверную эрекцию. Захотелось иметь девушку именно в той позе, в которой она лишилась целомудрия.

Потом были новые рассказы и новые открытия. Оказалось, что у Полины весьма богатый сексуальный опыт, насыщенная интимными приключениями жизнь.

Кирилл уже не понимал, где в их отношениях реальность, где выдумка. Чуть позднее он понял, что Полина специально разжигает его воображение, чтобы вызвать животную страсть.

Девушка приходила к Кириллу домой, как на работу, в одно и то же время. Ночевать никогда не оставалась. Похоть появлялась у парня задолго до её появления. Он мог начать греховные эксперименты прямо в прихожей, прижав её к вешалке.

Когда Полина уходила, Кирилл проклинал свою слабость, клялся и божился, что в последний раз проникает в её лоно, что завтра всё закончится. Несколько раз пытался выдворить девушку, говоря, что не хочет, не может, что устал от неё и этих гадких отношений.

Полина улыбалась, вываливала упругую грудь или поднимала подол платья, под которым ничего не было надето, проводила влажным языком по чувственным изгибам губ, проникала в глубину его мозга обворожительным взглядом.

– Можешь. И хочешь. Ты всегда меня хочешь. Мои груди, губы, влажный бутон будут преследовать тебя всю жизнь. Дядя Витя, между прочим, запросто готов отдать за ночь со мной всю зарплату. Возьми же меня скорей и не выделывайся. Я уже мокрая.

– Ведьма, – рычал Кирилл, – какая же ты дрянь! Ты что, действительно собираешься выйти замуж за того парня, который служит в армии? Ты же изменяешь, значит, не любишь его. Как же я тебя хочу!

– Да, я дрянь. Да, я не собираюсь сохранять ему верность и впредь. Но обещала дождаться из армии, выйти замуж, и обещание это выполню. Торопись насладиться, Кирилл, через неделю мой жених приедет, мы расстанемся.

– Я ему всё расскажу.

– Зачем, хочешь, чтобы он сделал тебя калекой!

– Потому, что люблю тебя!

– Дурашка. Иногда мы будем встречаться. Иногда. Ты будешь меня ждать?

– Я буду тебя ненавидеть.

– За это я тебя и люблю. Кстати, сегодня ко мне приходил дядя Витя.

– Он с тобой спал!

– Как ты догадался? О, ты уже возбуждён. Как это здорово.

Кирилл метался внутри этих отношений, изнемогая от желания и ревности, от любви и ненависти.

Полина действительно вышла замуж. Перенести этого юноша не смог. Он уволился с работы, уехал в другой город, в надежде всё забыть, долго страдал, не находил себе места.

Несколько лет, проведённых в непрекращающейся депрессии, сделали его бесчувственным. Во всяком случае, Кириллу так казалось.

Потом появилась Ирина. К юноше вернулись настоящие чувства, оказавшиеся такой же химерой, такой же отравленной приманкой, как и первая любовь.

Теперь Кирилл сидит, пригвождённый к креслу, не в силах забыться, и мечтает о мести, вынашивает коварный замысел отомстить всем женщинам, желательно каждой.

Капкан для жениха

А синоптики снова пророчат на днях снегопад.

у тоски голубые глаза, как у верного хаски.

Я хотела бы верить в бредовые зимние сказки

и любить тебя также как сто снегопадов назад.

Елена Биронт

Лёнька Забродин изо всех сил старался жить реалиями, не смешивая их с мечтами. В мире грёз юноша скитался довольно долго, выстраивал декорации и сценарии счастливых отношений на долгие годы, сначала с Милой, а потом, когда не по своей вине пришлось расстаться, с Алиной.

Оба раза воздушные замки его замыслов рассыпались, превращаясь в прах, словно внутри духовного пространства происходило мощное землетрясение.

После драматических  событий приходилось собирать чувство собственного достоинства буквально по кускам, восстанавливая веру в себя и в женщин.

Сильнее всего страдала самооценка.

Выстраивая объёмную структуру романтических отношений, Лёнька принимал за истину свою исключительную ценность для объекта любви: ведь его выбрали из многих прочих.

На поверку  оказывалось, что он лишь разменная монета, нечто, чем можно пожертвовать без сожалений и душевных терзаний, поскольку нет смысла отвлекаться на мелочи жизни, когда она одаривает романтической мечтой о по-настоящему большом счастье.

Слишком дорого обходится впоследствии спуск на грешную землю после продолжительного пребывания в мире иллюзий, порождённых интимными физическими и духовными отношениями.

Эту истину он усвоил твёрдо, не однажды стукнувшись головой о препятствия при переходе из одного духовного состояния в другое, когда предают самые дорогие и близкие.

Разве может неисправимый до безнадёжности романтик чувствовать и жить с оглядкой на предательство и неверность? Он полностью растворяется в близких отношениях, доверяя и доверяясь беззаветно тому, кого любит.

Не его вина в том, что люди непостоянны в своих симпатиях, меняющихся, словно узоры в детском калейдоскопе.

Катеньке, своей милой невесте, он готов отдать всего себя без остатка, иначе не смог бы выдерживать её постоянные капризы и нападки: напрасные, ни на чём не основанные подозрения в измене.

Знать бы, что происходит у девочки в голове. Почему она так напряжена, отчего постоянно ожидает подвоха? Разве его поведение настолько подозрительно выглядит со стороны?

Нет ничего, страшнее недоверия и сомнений в искренности, когда на самом деле человек полностью открыт и прямодушен.

Обо всё этом Лёнька рассуждал сидя в служебном автобусе, в котором направлялся на практические занятия по микробиологии куда-то в дальнее Подмосковье. Из его глаз предательски сочились слёзы, которых он ужасно стыдится.

– Разнюнился, словно кисейная барышня, – с трудом скрывая сумрачное состояние, ворчал он на себя, – сердце, тебе не хочется покоя, – то ли декламировал про себя, то ли скулит парень, – как хорошо на свете жить…

Если вдуматься, причин для печали практически нет. Он – без пяти минут муж, почти отец. Отчего же внутри сгущается морок уныния, причём не от любви, а совсем наоборот?

– Сердце, тебе не хочется покоя. Спасибо сердце, что ты умеешь так любить. Неужели я неубедителен, неужели не умею по-настоящему любить?

Лёнька больно прикусил губу.

Как хорошо, что он сидит, отвернувшись к окну. По крайней мере, никто не видит, что с ним происходит.

Почему беспочвенная ревность так унизительна? Что можно предпринять, чтобы невеста поверила в его искренность и верность?

Катя, его милая девочка, день ото дня становится подозрительнее и недоверчивей.

– Как дальше жить, что в отношениях может быть разрушительнее ревности! Искать предательство там, где его отродясь не было. Это настолько больно и стыдно, что опускаются руки.

Высказанные без особой агрессии претензии ещё не трагедия, но Катя каждый день закатывает настоящую истерику.

Может быть, всё-таки это нормально для физиологии женщины в интересном положении?

Кто знает, как действует токсикоз беременных на психику. Что если биологические фильтры материнского организма не справляются с обезвреживанием внутренней среды, к чистоте которых плод предельно чувствителен.

– Я же биолог, пусть и будущий. Разве сложно изучить такой важный на сегодняшний день вопрос?

Мама рассказывала, как её выворачивало наизнанку, не только от токсикоза, но и от страха, что может бросить муж. Правда, предпосылки для этого у неё все же были.

Там была какая-то тёмная история с любовью отца к двоюродной сестре, вроде даже продолжительная и страстная физическая близость, которую тот долго скрывал от семьи.

Но это произошло ещё до того, как он познакомился с мамой.

Влюблённых тогда разлучили насильно, отправив сестру куда-то в Белоруссию. С тех пор они больше не встречались.

Мама нечаянно узнала об этой связи, ужасно страдала, предполагая, что их близость может возобновиться, но справилась с эмоциями, сумела правильно понять чувства папы и жить дальше.

Лёнька не помнит случая, когда папа и мама выясняли отношения на повышенных тонах.

Брак родителей изначально не был романтической одой, скорее даже насильственным актом. Во всяком случае, для отца. Но папа нашел в себе силы полюбить маму за её преданность и верность.

Конечно, лучше бы Лёнька об этом не знал, не было бы повода винить отца в ходе мысленных диалогов. Ведь это личное дело родителей, их интимная тайна, которая не должна касаться посторонних.

В каждой семье есть свои скелеты в шкафу. Вот и у них с Катей уже имеются сокровенные тайны, делиться которыми они ни с кем не намерены.

Нелепая семейная история всплыла случайно.  Проговорилась двоюродная сестра. По тому, как Лёнька отреагировал на это известие, было понятно, что его отношение к жизни изменились основательно и навсегда.

Отныне он постоянно задавал себе вопрос: так ли на самом деле обстоят дела, как кажется? Ничего невозможно исключать, когда дело касается личных отношений. Подводные камни подстерегают на каждом миллиметре непростого жизненного пути.

Что предпринять, как обратить внимание невесты на то, что перед ней сегодня, сейчас, стоят совсем другие задачи, гораздо более важные, чем поиски несостоявшихся измен?

На этой мысли личные переживания моментально отошли на второй план.

Сейчас или немного позднее Катя будет на приёме у врача. Что ей скажут? О том, что  развитие плода имеет патологии, можно судить визуально по её внешнему виду. Невеста выглядит чересчур измотанной, усталой.

Какие к чёртовой матери могут быть сомнения и обиды? Девушка страдает от того, что носит под сердцем свою малюсенькую копию. Никогда прежде ей не приходилось переживать подобные ощущения.

Представить себе, что она чувствует, какие испытывает страдания и эмоции мужчине невозможно.

Какой же он, в принципе эгоист, если взялся лить слёзы из-за такой ерунды, как девичьи истерики накануне родов.

Лёнька изо всех сил напрягал внимание, пытаясь представить, какие изменения могут происходить в теле матери. С чем и как это можно сравнить?

Рядом с Лёнькой сидела Олеся, девочка из его группы с длинными и пушистыми волосами натурального цвета, красиво распущенными поверх воротника куртки.

Она постоянно выказывала знаки внимания, на которые Лёнька попросту не реагировал, принимая их за обычную общительность.

У него иммунитет против отношений с посторонними женщинами.

Лёнька ещё при первоначальном знакомстве с Катей понял, что мужчина и женщина не могут просто дружить, не имея серьёзных последствий, а раз так, то нечего начинать. Это правило он выполнял неукоснительно.

Лёнька замечал, что девушка улыбается чересчур интимно, постоянно пытается поймать его взгляд, подойти ближе, чем необходимо для обычного студенческого контакта, но старался не придавать её наступательным действиям значения.

Чем меньше внимания, тем вероятнее, что Олеся устанет от наивно игривых попыток.

Его совсем не раздражала такая манера общения, не сердили и не настораживали активные попытки сблизиться.

Все девушки любят флиртовать. Это так естественно для возраста любви.

Рано или поздно Олеся поймёт, что старается напрасно. Важно не давать ей реального повода на что-то надеяться.

Юноша с ней предельно вежлив, как и со всеми девушками на курсе, предупредителен, но и только.

Усердные попытки завести более тесные отношения повисали в воздухе.

Самый простой способ избежать близкого контакта – спокойное равнодушие. Странно, но именно оно девушку нисколько не отпугивало. Она с лёгкостью принимала подобные правила игры и не отчаивалась, продолжая попытки завладеть его интимным вниманием.

– Ты чем-то сильно расстроен, Лёня?

– Это ты мне?

– Похоже, рядом с нами больше никого нет. Я же вижу – тебе плохо. Болит голова, высокая температура? У меня есть таблетки, могу помочь. Поговори со мной. Скучно ехать молча.

– Извини, девочка. У меня всё в порядке, просто ужасное настроение. Устал. Учёба, работа: хронически не высыпаюсь. Я лучше помолчу, попытаюсь вздремнуть.

Как знаешь, Забродин. Думала поднять твоё настроение, а ты говоришь – пусть валяется. Не знаешь, нам ещё долго ехать?

– Почти на месте. Минут пятнадцать осталось.

– Ну вот. Выспаться не успеешь, зато у тебя есть шанс со мной ближе познакомиться.

– Здравствуй, Олеся! Всё, что нужно, я про тебя знаю.

– Тебе так только кажется. Если бы мужчины знали, о чём думают женщины, между ними никогда не возникало бы проблем. И счастливых пар было бы… в десять раз больше.

– И о чём же таком загадочном думают женщины?

– Да разное. Я, например, думаю, что у тебя нет шанса избежать общения со мной. Вот такая я настойчивая… и влюбчивая. Тебя это сильно расстраивает?

– Ничуть. Просто хотел предупредить – через полтора месяца свадьба.

– Уже теплее, наконец-то созрел. Хочешь меня пригласить в качестве своей девушки, правильно?

– Извини, совсем не так. Это моя свадьба.

– Так вон оно что: семейные проблемы, оказывается, начинаются задолго до замужества. Значит, невеста озадачила! Понимаю. Залетела раньше времени… или уже изменяет?

– Разве я говорил о проблемах? Моей девушке скоро рожать, а у неё слабое здоровье. Что-то я разговорился.

– Вот почему в твоих глазах слёзы.

– В глаз что-то попало.

– Значит, ты безнадёжен. А я-то… размечталась. Не скажу, что влюбилась, но ты мне о-о-чень симпатичен. Но ведь можно быть просто друзьями… пока друзьями.

– Уже был с одной милой особой друзьями. Именно поэтому и женюсь, пока не увели. Мальчик с девочкой дружил, мальчик дружбой дорожил. Это как раз про меня. Компромисс между мужчиной и женщиной заканчивается одинаково. И в постельку уложил.

Мозг появился задолго до того, как мы родились. Его регулировали и отлаживали где-то там, в небесных лабораториях, тысячелетиями, но он всё равно не умеет отличать подружку от партнёрши по сексу, реагирует на любую женщину, особенно при опасном приближении, как на объект интимной страсти. Говорю как практик, принимавший участие в подобном эксперименте. Даже пробовать не советую. Потом будешь локти кусать. Не стоит шутить с чувствами.

– Уверен, что все мужчины и все женщины одинаковы?

– В чём-то да, в чём-то нет. Что касается дружбы без секса – во временной перспективе исключено. Кстати, мы приехали. Найди себе друга без прошлого. Это совет. Учиться любить лучше сразу вместе. Полученная преждевременно практика убивает целомудренность отношений. Более опытный партнёр захочет сразу перейти к сладкому.

– Почти убедил. По крайней мере, я попробовала наладить контакт. Жаль, что не вышло. Мне было очень не просто пойти на такой разговор. Теперь будет о чём грустить… и сожалеть. Ты первый мальчик, который вызвал у меня настоящую симпатию. Но после беседы я стала относиться к тебе с ещё большим интересом. В тебе есть некий несгибаемый стержень. Завидую невесте, которую опекает, о которой заботится такой надёжный мужчина. И всё-таки… предупреждаю сразу – это не последняя попытка сблизиться. Я ужасно упрямая.

– Влюблённость и симпатия со временем пройдут. Хуже, когда мужчина из похотливых соображений соглашается на сближение с неискушённой в амурных делах девочкой. Что случается потом, ты догадываешься. Он просто использует невинность в качестве приза и исчезнет навсегда.

Кроме обид, разочарований и боли в таких отношениях нет ничего. Знаешь, что такое измена? Это извращённое, циничное предательство. Представляешь сколько смыслов и последствий у этого вероломного действия?

Обманываешь самого близкого человека, доверяющего тебе безоглядно, пользуешься этим, как прикрытием, причиняя немыслимые страдания и боль. Дурачишь самого себя, убеждая, что ничего страшного не происходит, но безвозвратно меняешься, превращаясь в гнусного предателя.

Ты вынужден изворачиваться и притворяться постоянно, потому, что малюсенькая ложь разворачивает бесконечную цепочку бесчестных поступков.

Я говорю не про секс, изменять можно и мысленно. Наверно, духовная измена даже страшнее и коварнее, чем физическая.

Олеся вышла в проход, пропустив Лёньку вперёд себя. Он вышел, чертыхнулся, но развернулся и подал девушке руку, получив в награду самую очаровательную из её улыбок.

Юноша смутился и покраснел, чувствуя, как горят уши. Не нужно было этого делать, но куда деть воспитание! Папа так приучил.

Лёнька отступил на шаг назад, давая возможность Олесе уйти вперёд. Ни к чему продолжать глупые эксперименты. У него есть Катенька. Ей и нужно посвятить всего себя.

Пусть девочка немного погрустит, не получив на десерт желаемое: в жизни случается множество разочарований. Это даже полезно. По крайней мере, досадное огорчение послужит уроком. Не всё в жизни можно получить, даже если очень настойчиво к этому стремиться.

Лёнька невольно загляделся на красивую походку стройной кареглазой малышки, которую раньше просто не замечал.

Какая же она ладная, симпатичная.

Жизненный опыт подсказывал юноше, что случайных встреч и знакомств не бывает.

Судьба недаром выбрала её попутчицей. Видно хочет лишний раз испытать. Но в чём именно, какие искушения судьба заготовила на этот раз?

Нужно быть внимательным и осторожным. Олеся вызвала любопытство в интимных мыслях, а это опасно.

Если прежде Лёнька думал только о Катеньке и её беременности, то теперь те мысли приходится вылавливать, как блох у дворняги, и с усилием  возвращать на место.

То и дело он поглядывал украдкой на пружинистые движения незнакомой в принципе девочки, находя их элегантными и чувственными.

– Сейчас она поскользнётся, – машинально подумал юноша и прыгнул к ней, чтобы уберечь от падения.

Не успел.

Олеся повалилась на спину, слегка подвернув ногу.

Лёнька подхватил невесомое тельце почти без усилий, так она была легка и воздушна.

Правой рукой юноша обхватил девочку за талию, левой взял за руку, почувствовав нежное тепло от прикосновения и что-то ещё, пронзившее до висков, заставившее сердце биться сильнее и громче.

– Только этого мне и не хватает! Не дай бог пойти на поводу у кобелиного инстинкта. С искр, взрывающих мозг, всё и начинается, стоит только расслабиться.

Олеся развернулась к юноше, всё ещё мягко прижимающего её, чтобы не повторила падения. Она тоже ощутила весьма чувствительный приток энергии, уцепившись за его предплечье, не обращая внимания на боль в ушибленной ноге.

Встретившись взглядами, парочка моментально оценила случившееся, понимая, что на такой сигнал придётся, так или иначе, реагировать.

Девочка внимательно всмотрелась в Лёнькины зрачки, не отводя при этом взор, проникая глубже и глубже в самую сердцевину его мозга. Лица их моментально стали пунцовыми, выдавая с головой нечаянно залетевшие в сознание интимные мысли.

Юноша очнулся первый. Чтобы разрядить обстановку, впрочем, он действовал автоматически, Лёнька развернул девочку и начал отряхивать, нисколько не стесняясь того, что хлопает её по спине и заду.

Олеся с помощью мимики показала, что весьма смущена таким откровенно свойским отношением, хотя была совсем не против подобного метода сближения.

Руку его она так и не отпустила.

Лёнька поплыл, понимая, что мозг блокирует сигналы осторожности, робко пытался справиться с неожиданной ситуацией, которая с каждой секундой всё больше выходила за границу контроля.

– Извини, я машинально. Ты испачкалась… в снегу.

– Спасибо, Лёнечка. Ты мой герой, мой спаситель. Проводишь… а то упаду ещё раз. Ты настоящий рыцарь.

– Ага, на белом коне. Я уже говорил – забудь. Где-то совсем рядом ходит твой избранник. Приглядись. Не стоит идти на поводу у случайных, совсем небезопасных эмоций. Опрометчивые поступки совершаются легко, только обходятся очень дорого.

– Мама говорила, если девочку стукнуть по попе, она никогда не выйдет замуж. Конечно, это суеверие, глупость… но всё же. А ещё она говорила, что можно исправить положение, только если девушка станет женой того, кто это сделал. Ты не думай, я ни на что не намекаю. Так мама сказала.

– Я не хотел, правда. Мне самому неловко. Ладно, пойдём. Мы с тобой и так здорово нарисовались. Теперь об этом наверняка узнает невеста. Доброхоты всегда найдутся. Не смогут спокойно пройти мимо пикантной ситуации. Для очень многих сделать гадость – самое приятное развлечение. Ладно – что сделано, то сделано. Доложу сам, раз уж так вышло.

– Выходит, я тебя подставила! Готова компенсировать … в любом допустимом для тебя эквиваленте.

– Причём здесь ты? Я вёл себя, как мальчишка. Словно не знал, к чему приводит потакание флиртующим девочкам. С меня довольно. Отпусти, пожалуйста, руку. Мы почти пришли, дальше сама.

– Ой, я и не заметила, что вцепилась в тебя. Мне кажется, ты слишком усложняешь пустяковые события. Я упала, ты поднял. Разве было нечто иное? Что-то не заметила. Мы даже не целовались.

Лёнька смутился, – зато я… почувствовал… что неправ. Не нужно меня провоцировать. Ты же не хочешь разбить мою семью?

– Конечно, нет… впрочем, теперь не знаю, Лёня. А нас кормить будут, я что-то проголодалась?

– Кто знает. На яблоко.

Олеся с хрустом вонзила острые зубки в спелую мякоть. Сок так и брызнул, попав Лёньке на лицо и в глаз.

Девушка заботливо вытерла юноше щёку, задержав движение руки на его лице несколько дольше, чем позволяют приличия, достала из кармана платочек, приложила к его глазам, в которые угодили капли, всё время пристально глядя на него.

Лёнькины ноздри невольно втянули особенный аромат, струящийся из надушенного платка, что не ускользнуло от Олесиного внимания.

Не заметив признаков раздражения, девочка снова протянула руку, и ещё раз неспешно погладила юношу по щеке. На её лице, словно узоры в игрушечном калейдоскопе, возбуждённо и очень стремительно менялась мимика, отражая эмоции, расшифровка которых совсем не требовалась.

Лёньку затрясло.

Это уже был явный перебор.

А ведь он ничего, по сути, не сделал, чтобы прекратить спектакль, который был слишком реалистичен. С ним такое происходило и раньше. Ещё немного и совладать с вожделением стало бы невозможно.

– Олеся, ты переигрываешь. Давай закончим бесплатное представление. На нас смотрят.

– Странно, что ты так реагируешь на обыкновенное прикосновение. Мне было очень приятно. У тебя удивительно нежная кожа, как у моего маленького братика. С удовольствием дотронулась бы до неё губами. Можно?

– Прошу тебя – прекрати. Поиграли и будет. Ты не кошка, а я не мышка.

– Неужели ты действительно воспринимаешь мои искренние чувства как развлечение? Я весьма серьезно к тебе отношусь.

– Пожалуй, даже слишком. Я не смогу ответить тебе взаимностью. Пойми, девочка – то, что я как мужчина сейчас испытываю и чувствую, никакого отношения к любви не имеет. Это вожделение, страсть. Ещё точнее, похоть, которую запускает мозг в ответ на провокацию, без моего на то желания, фактически насильно. Пойми это. Ты сказала, что я – твоя первая серьёзная симпатия. У меня же напротив – солидный опыт интимной близости, приобретённый в очень тесном общении с двумя любимыми женщинами.

В отношении физической близости я старше тебя на целую жизнь. Тебе не страшно связываться с многожёнцем? Сомневаюсь. Одно это должно оттолкнуть от опасных опытов. Секс – это предельная близость, обмен внешними и внутренними средами до уровня смешения. Нельзя допускать в свои священные пределы посторонних. Любовь можно дарить лишь одному человеку. Дождись его. Спасибо, что напомнила, кто я есть. Беги от меня подальше.

– А если я готова рискнуть… не требуя обязательств. Если хочу отблагодарить. Неужели ты способен отказать девушке в нежности?

– Бред! Не можешь ты этого хотеть, если находишься в здравом уме и в твёрдой памяти. Это несерьёзное заявление. Каждая девочка мечтает о большой и чистой любви. Разве ты не такая, как все? Выбрось из головы глупые мысли. Дурочкам живётся легко, но их счастье длится совсем недолго. Со временем им становится всё тяжелее. Не представляешь, как сложно убеждать тебя в том, что пекусь, в том числе и о твоём благополучии. Ведь я мужчина. В минуты страсти нами руководят гормоны, а они – очень плохие советчики. Прошу тебя, Олесенька, никогда больше ко мне не подходи. И учти, я это делаю, уважая твою невинность и твоё исключительно важное для меня человеческое достоинство.

– Странный ты, Лёнька. Я к тебе со всей душой, готова пожертвовать самым дорогим…а ты… неужели я в тебе ошиблась!

– Извини… что не смог вправить тебе мозги. Если ещё раз ко мне подойдёшь – придётся применить грубую силу. Так понятно!

– Дурак ты, Лёнька!

– Лучше быть дураком, чем предателем. Я не игрушка. Моя невеста – тоже. Каждый отвечает за себя и своего ближнего. Ты преподала мне хороший урок. Похоже, я в нём действительно нуждался. Казалось бы – какая чувственная история. Чего стоит пожалеть очарованную девушку! Это же дьявольски сладкий соблазн. Протяни руку, возьми. Это бесплатно. Но какой ценой? То-то и оно, что мне такую сумму долгов потом до конца жизни не осилить. Иди своей дорогой, девочка. Будь счастлива. Впрочем, ты вольна по своему усмотрению распорядиться своими преимуществами – достоинством, девственностью, честью. Только без меня. Ещё раз – извини!

Лёнька, приняв окончательное решение, лязгнул для убедительности челюстями, сразу  почувствовав себя легко и свободно.

Ещё недавно он сидел, куксился, отвернувшись к окну, чувствуя себя несчастным, непонятым. Наверно судьба намеренно расставляла силки и преграды, чтобы не расслаблялся.

Стоит один раз уступить, предать, даже во благо, завязывая узелки неразрешимых проблем, и ты незаметно скатываешься в бездну, отрезая себе путь к обыкновенному бесхитростному счастью, которое не потребует сделок с совестью.

Нельзя поступать с людьми так, как не хочешь, чтобы поступили с тобой. То, что причиняет окружающим страдание и боль – никогда не принесёт счастья.

Когда-нибудь

А под утро белёсая мгла

Всю тропинку покроет слезами –

Я неслышно с рассветом ушла

Из любви, не случившейся с нами.

Галина Лапаева

Ничего в семейной жизни четы Куликовых не предвещало наступления промозглых холодов.

И вообще, это была самая макушка лета.

Солнце весело висело в зените, сладкий до одурения запах свежескошенного газона приятно щекотал вкусовые рецепторы, экзотические фруктовые развалы на каждой остановке радовали глаз, загорелые не по-здешнему женщины, почти раздетые, детишки в лагере – живи, радуйся. Так нет же… интуиция, мать её за ногу, зудит, кочевряжится, не даёт покоя, а на какую тему – молчит, как скелет доисторического звероящера в зоологическом музее.

Неуютно стало жить, зябко. Знать бы – отчего грусть-кручина в такое неподходящее время накатывает, прожигает нервы до самого позвоночника.

Мыслей на этот счёт, неоформленных, но тревожных, проскакивало мимоходом много, но, не было, ни одной, за которую можно зацепиться, и распутать весь клубок.

С интеллектом, логикой аналитическими способностями у мужчины полный порядок. Недаром, когда где-то на периферии, в филиалах организации что не так, на прорыв посылают именно его. Умеет Виталий Серафимович в считанные дни локальные ошибки и аварийные моменты в технологических процессах обнаружить, нажать на нужные рычаги, чтобы за короткий срок переломить кризисную ситуацию.

Это на службе. В семье всё не так. Бытовые и семейные проблемы обычно жена – Зойка разруливает. В её нежных ручках с породистыми музыкальными пальчиками, все рычаги, все до единой ниточки управления, посредством которых супруга умело манипулирует психологическим, материальным и социальным климатом стабильной, сбалансированной за одиннадцать лет совместной жизни ячейки общества.

Основным, а может и единственным регулятором благополучия их семейной пары с того самого дня, когда будущая супруга ласково заглянув ему в глаза и попросила донести до автобусной остановки неподъёмные чемоданы, была, как бы вызывающе это не звучало, самая настоящая любовь.

Виталий млел и таял в обществе жены, наслаждался её присутствием даже тогда, когда чувствовал недостаток с её стороны интимного внимания.

А она… чего греха таить – были и не однажды у него поводы для ревности, были даже неопровержимые свидетельства неверности. Виталий Серафимович обожал свою юную малышку, которая ещё тогда, сразу после свадьбы, целовалась на глазах у всех взасос с прыщавым недоноском, бывшим одноклассником.

Разборки он устраивать не стал, но полунамёками дал понять о своей осведомлённости. Зойка даже не смутилась, – мало ли что тебе показалось. С кем хочу, с тем и целуюсь! Боишься, что тебе меньше достанется!

Обидно, конечно, было, но Виталий сумел подкупить, умаслить уязвлённое самолюбие. Девчонка совсем, не ведает, что творит. Привыкла к наивным легкомысленным шалостям до замужества, думает, что и теперь всё можно. Я её очарую, окружу любовью так, что не только недомерков – Аленов Делонов замечать перестанет.

Он усердно старался быть для неё незаменимым, единственным. Тем не менее, нечаянно застал за тем же неприглядным занятием на дружеской вечеринке немного позже, когда дочурка, Ларочка, неуверенно делала первые шаги.

В тот день он здорово надрался, даже отключился с горя, чтобы забыться.

Злые языки пытались месить грязь по поводу Зойкиной вольности – мол, она такое на глазах у всех вытворяла, пока тебя откачивали!

Куда там. Жена цезаря вне подозрений. Не могла она, не мо-гла! Это был дружеский… ну, или случайный поцелуй (ага!). С кем не бывает! Без соблазнов и иллюзий жизнь становится невыносимо пресной. Поманили, обманули!

С тех пор Виталий вычеркнул из своей жизни всех друзей от греха подальше, а Зойку буквально преследовал, хотя ограничить её внутреннюю свободу был бессилен. Она могла так посмотреть, что у него поджилки начинали вибрировать.

Были у жены на самом деле греховные импульсы или нет – неважно. В любой пикантной ситуации виноваты оба. Так его убеждали на тренинге, объясняя основы семейного счастья, где Виталия обучали по вербальным и невербальным признакам за доли секунд определять, чего хочет женщина, и как стать для неё необходимым настолько, чтобы даже помыслы не рождались в юной головке.

Виталий усердно познавал секреты интимной психологии, но применить их на практике не успел. Зойка просчитывала его хитроумные комбинации и ловко уводила в сторону, что было совсем несложно. Стоило прелестнице оголить ножку, грудь, чувственно потянуться, подать секретный знак к сближению, как наивный бычок немедленно возвращался в романтическое стойло.

Она знала толк в обольщении, коварно пользовалась бесконечно огромным арсеналом инструментов искусительницы, для чего под покровами скромных одежд имелось всё, даже больше.

Увы, ни серебряная упряжь из дорогих нарядов, на которые супруг не жалел средств, ни уздечка из условностей и запретов, ни вожжи благоразумия и стыдливости вольный норов рыжеволосой фурии не воспринимал всерьёз.

Опускаться до тотального контроля и слежки Виталий не хотел, да и не мог. Недаром говорят, что слепых вокруг нас гораздо больше, чем зрячих. Любовь, безграничное благородство, наивная доверчивость и трогательная нежность делают человека неоправданно щедрым, уязвимым и немножечко глупым.

Впрочем, мужчина пробовал на краткий миг снимать розовые очки очарованной влюблённости, но оказалось, что это довольно больно.

О рождении сына он мечтал в надежде, что малыш мотивирует супругу на искренность, откровенность и доверие. Ребёнок – это настолько серьёзное испытание, что не забалуешь.

Зойка родила, но потребность искать и находить источники острых ощущений не утратила. Прямых улик у Виталия не было, зато косвенных – хоть отбавляй. Незнакомые мужские запахи, участившиеся отказы в близости, участившиеся случаи раздражения, агрессивные нападки без причин и поводов, таинственные звонки, ночные сообщения в соцсетях, красивые вещи и дорогие безделушки, которые не покупали, и многое другое.

Виталий делал всё, чтобы реанимировать любовь. Тщетно. Отношения становились день ото дня формальнее, неприязненнее.

Он готовился к большому разговору, искал веские аргументы, выстраивал внятные логические построения, репетировал решающий монолог. Представить себе, что Зойка может уйти, было немыслимо, жутко. Виталий беззаветно любил детей, но жену гораздо сильнее.

Как назло в самый неподходящий момент, когда интимное противостояние перескочило на новый, более болезненный уровень, в одном из производственных филиалов произошла технологическая катастрофа.

Неумелое руководство, бездарная кадровая политика, нарушение технологии и некомпетентные логистические решения едва не привели отделение к банкротству. Его опять бросили на амбразуру.

Сколько времени понадобится на локализацию кризисной ситуации, непонятно. За это время может случиться всё, что угодно. Зойка, она же не видит берегов, когда бежит за мечтой.

Виталий Серафимович не мог отказаться выполнять служебный долг. Пришлось ехать, так и не выяснив достоверность подозрений, хотя… на этот раз он был уверен, что имеет дело не с сиюминутным увлечением жены – как минимум с серьёзной влюблённостью.

Поведение супруги выходило за рамки семейного благополучия.

Бессовестный разврат начался сразу после отъезда. Нашёлся доброхот, пославший Виталию пару не очень чётких снимков, на которых были хорошо видны обнажённые тела и искажённое наслаждением Зойкино лицо, выглядывающее из-за мужского плеча. Было подозрение, что это могла состряпать в фотошопе (но зачем?) жена анонимного любовника.

Лучше бы он этого не видел.

Если бы в момент идентификации действующих лиц рядом не находилась Ирина Леонидовна, главный экономист филиала, Виталий Серафимович запросто мог бы выйти в окно девятого этажа офисного здания, чтобы навеки раствориться в нематериальной среде.

Ему здорово поплохело. Перед глазами восьмёрками кружились разноцветные мушки, голова гудела как соборный колокол, возвещающий Благовест.

Ирина Леонидовна суетилась, старалась угодить приезжему начальству. Когда артериальное давление пришло в норму, а кризис миновал, женщина предложила пансион в своём доме, – будет, кому за вами приглядеть. Я ведь одна живу. Муж на погосте, дочь в столице учится. Соглашайтесь. Деньги опять же сэкономите… меня развлечёте… я вас чем-нибудь вкусненьким порадую.

– Давайте сначала служебные вопросы решать, – на автомате брякнул Виталий, отметив, тем не менее, моложавое, крепкое от природы телосложение Ирины Леонидовны, высокую грудь и приятный до напряжения в паху тембр голоса, – я не развлекаться сюда приехал. По существу, что можете сообщить, какие меры думаете предпринимать? В том, что на предприятии происходит, наверняка есть и ваши недоработки. Если это так, последуют серьёзные оргвыводы.

– Спрашивайте. Я полностью в вашем распоряжении. Введу в курс дела относительно финансов, с остальными специалистами встретитесь завтра. Совещание назначено на девять утра. Сегодня поздно что-либо ещё выяснять. Рабочий день закончился. У меня банька протоплена, соседку попросила, она молока парного принесёт, овощей с грядки. Не обижайте вдовицу отказом. Это ведь ни к чему вас не обязывает. А если недочёты найдёте, что ж, рубите повинную голову, какие могут быть претензии. Думаю, что в моей епархии всё в порядке.

Как было отказать! Да и не умел он говорить нет, когда дело не касалось служебных обязанностей.

Рабочие дни были заняты под завязку. Причина кризиса оказалось тривиальной – алчность. Ирина Леонидовна не скрывала от Виталия даже неприглядные факты.

Вечерами они гуляли по набережной реки, беседовали непонятно о чём, готовили сообща, парились, ночью увлечённо тёрлись телами (не без этого). Женщина была аппетитна, сказочно нежна, и темпераментна. С ней вообще было легко, словно романтическое безумие не началось только что, а существовало изначально с момента сотворения мира.

Про Зойку он почти не вспоминал все эти дни, – бес с ней, с шалапутной бабой. Как говорила его мама – чёрного кобеля не отмоешь добела. С её порочным поведением нужно кончать. Другое дело Ирина. Пусть не красавица. Подумаешь – конопухи во всё лицо, бесцветные глаза и безвкусная одежда, зато характер ангельский. Бросить бы всё и переселиться к ней.

Виталий почувствовал себя вновь молодым. После ночных интимных забегов мужчина ощущал забытый давно прилив сил, которых хватало после постельной акробатики на утренние рыбалки, на медленные парные танцы и посиделки с гитарой у костра.

Ирина умела всё. Непонятно, когда успевала готовить, стирать, прибираться, ведь она каждую минуту посвящала ему. А как чувственно женщина пела!

Виталий был человеком эмоциональным, мечтательным, страстным. Витамины счастья бурлили в крови, заставляя грезить. Обычно этим грешат женщины, но когда долго болеешь разочарованием, испытываешь внутренний кризис, полную утерю контроля над собственной судьбой, милосердно протянутая обстоятельствами соломинка кажется спасением.

Ирина была необычайно щедрым подарком, женщиной-мечтой, во всяком случае, на данном этапе жизни, когда перестаёшь питать иллюзии относительно своей значимости в семье.

Женщина ничем не обозначала своих притязаний, просто жила, просто беззаветно служила, просто отдавалась без остатка, и только. Возможно, так ведут себя все, кто изголодался по живому общению, по близости, для кого минута страсти равнозначна последнему, единственному глотку свежего воздуха.

Виталий был настолько очарован вниманием, что принял решение переехать сюда жить и работать. В этом уютном домике всё было мило – уют, атмосфера, обстановка, гостеприимность, спокойствие.

Ирина – его женщина. Такие не предают, не обманывают, ей нет дела до интимных наслаждений на стороне. Что ещё нужно мужчине, чтобы чувствовать полное доверие и умиротворение жизнью!

Пусть Зойка идёт своей дорогой, пусть ловит в интимные сети бесконечных воздыхателей. Каждому своё.

“Была любовь. Была сомнений смута. Надежды были. Молодость была, да, молодость была, но почему-то она большого счастья не дала”.

Когда-то он подобные эмоции уже переживал, где-то слышал, как страдают обманутые супруги.

Ирина никогда не обмолвилась нелестным словом о муже, чего нельзя сказать про него. Открылся, выплеснул душу до донышка. Каждое сомнение и обиду расчертил цветной тушью – бедный, несчастный, заброшенный.

Пожалеть!

Ирина приютила, приласкала, открылась.

На перроне (она провожала его, полная надежд) стояла невзрачная, постаревшая неожиданно женщина без следов искусственного омоложения – простоволосая, одетая как большинство аборигенов – чистенько, но однотонно, мешковато. Внешне она была счастлива, но чутьё подсказывало – эта романтическая связь была несерьёзным увлечением. Казус курортника, временное помутнение рассудка. Никто не узнает о том, какие страсти едва не породили девятый вал романтического безумия.

Виталий на полном серьёзе (сам в это искренне верил) обещал вернуться.

Он жил позитивными образами, которые в данную минуту щедро генерировала Ирина, но был слишком слаб, чтобы жить всерьёз, когда её не окажется рядом.

Как же Виталию было плохо.

Каждому, кто знаком с понятием катарсиса (нравственного и духовного очищения в результате перенесённого страдания), известны реалии этого удивительного состояния: отречение от всего, что мешает здесь и сейчас.

Сравнение той и этой женщин, как бы ни было хорошо и уютно вчера, оказалось не в пользу Ирины. Она – лишь гомеопатическое лекарственное средство, малюсенькая молекула эффективно действующего на настроение вещества в необозримом пространстве воздуха и света, которое помогло на краткий срок сбросить давление обстоятельств.

“Она ушла, Но слёзы не прольются. Ушла. Иди. И не зови трубя. Нет, не хочу я в молодость вернуться, вернуться к дням, где не было тебя”

Гипертония ностальгического влечения неизлечима. Завтра Зойка очнётся (нет никого желаннее, ближе, роднее), будет страдать, каяться. Кто её поддержит, кто спасёт от депрессии, от пустоты отчуждения!

Красавица жена, пусть распутная, пусть порочная, слабая на передок (так и он в сиюминутных реалиях совсем не ангел, тоже отметился на ниве греховного азарта), не идёт ни в какое сравнение с женщиной, которая просто напросто соскучилась по интимной близости, которая в трудную минуту оказалась рядом.

Но ведь он её об этом не просил.

Мучает Виталия лишь один вопрос – мужик он после всего этого, или слабохарактерный предатель, и ещё один – что их на самом деле с Зойкой соединяет, почему они мучают друг друга?

Мужчина трясся лицом к стене плацкартного вагона на второй полке и рассуждал. Ведь скучал он не совсем по жене. Было нечто иное, чего объяснить уже давно было невозможно. Давно, очень давно, физическое присутствие Зойки в их совместной интимной жизни не было необходимым условием счастья.

Странно, да?

Без неё (мечта активно иллюзорна) он беседовал с фантомом жены сколько угодно и когда угодно (стоило закрыть глаза, расслабиться), режиссируя самостоятельно ткань и цветные декорации эмоциональных диалогов, знал, что и когда она ответит, чем и как возразит.

С ней (той Зойкой, из родной оптической голограммы) он был умиротворён и спокоен, заранее знал, чего она хочет, с чем может не согласиться (в иллюзиях Виталий чувствовал себя уверенно, полностью контролировал Зойкино поведение).

Он любил, но давно уже не саму жену, скорее её обожаемый призрачный облик. Ей же (её бестелесному фантому) доставлял в мечтах неземное удовольствие. Для этого требовалась самая малость – закрыть глаза, с головой погрузиться в нирвану, взять власть над неприглядной реальностью… точнее, немного помочь руками и… получить привычное удовольствие.

Всё хорошее, что даёт силу жить и надеяться, очень многим кажется негативом, пороком.

– Прости меня Ирочка! Не смог я справиться с собой, с устоявшимися привычками. Но когда-нибудь… подожди, любимая, я к тебе обязательно вернусь.

В рассказе использовано стихотворение Василия Фёдорова “Была любовь…”

Незабудки на память

Уже почти не помню тех, других.

Как будто не мужчины, а фантомы

скользили в декорациях картонных.

(И пьеса сыграна от сих до сих).

Светлана Гольдман

На диване, застеленном тёмно-коричневым покрывалом, занавешенной наглухо плотными шторами из того же самого материала, что и накидка на диване, сидела с потерянным бледным лицом женщина.

В её глазах блестели искорки проступающих слезинок. Повлажневшие, они смотрят на экран телевизора, где идёт кинофильм “Большая перемена” и ничего не видят.

Кто ошибётся, кто угадает –  разное счастье нам выпадает. Часто простое кажется вздорным, чёрное – белым, белое – чёрным. Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает! Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью. Я привыкаю, я тебе рада! Ты не узнаешь, да и не надо! Ты не узнаешь и не поможешь, что не сложилось – вместе не сложишь! Счастье – такая трудная штука: то дальнозорко, то близоруко. Часто простое кажется вздорным, чёрное – белым, белое – чёрным.

Она сентиментальна и очень чувствительна. Слова и мелодия песни пробудили в памяти вихрь воспоминаний.

Картинка в телевизоре расплывается, сквозь неё неясными контурами проступают силуэты танцующей пары… она и Павлик – смешной, несуразный, рыжий… совсем рыжий. Смешной. И совсем неинтересный.

Во всяком случае, тогда это виделось именно так.

Сколько же лет прошло!

И было-то всё это лишь мимолётным эпизодом: маленьким незначительным событием, не затронувшим казалось бы ни одной душевной струны.

Подошёл мальчишка, пригласил танцевать.

Робел, откровенно стеснялся, боялся даже руку на плечо положить. Отводил взгляд в сторону, стоило только Яне на него посмотреть, и краснел.

Представляете, красное от смущения лицо на рыжем фоне?

Он выглядел ошпаренным.

Это было очень смешно, но трогательно.

Девушка едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Тогда отчего эти несколько картинок раз за разом всплывают в памяти, когда ей становится плохо: одиноко, тоскливо, тревожно или грустно?

Танцевальный зал городского клуба. Возбуждённая молодёжь толпилась и переговаривалась полушёпотом, стоя возле стен.

Разноцветные девочки в кримпленовых и шёлковых платьишках, закрывающих коленки, с бантиками и косами, (короткие волосы считались неприличными), стояли тихо, неприметными стайками, стараясь не привлекать внимания.

Мальчишки в это время прихорашивались в туалете, причёсываясь всей командой одной расчёской,  пили из горлышка “Агдам” и “Кавказ”.  Для храбрости, чтобы не робеть при виде весьма недурных ровесниц, ждущих, когда их пригласят на медленный танец.

Шейк и твист тогда танцевали все. Прыгали, обливаясь потом, кривлялись, кто как умел, подражая самым активным выдумщикам, потому, что весело и можно слегка хулиганить, извиваясь, крича и прыгая вразнобой, чувствуя свободу. На то и танцы.

Квалификация танцующего, его умение, не имели значения. Главное эпатаж, способность привлечь внимание противоположной стороны ловкими движениями.

Все с нетерпением ждали медленный танец, дающий возможность и шанс прижаться, ощутить живое тело партнёра в танце, слиться с ним в едином дыхании, ощутить прилив энергии и чего-то ещё, наполняющего эмоциями.

Не имеет значения, вальс это, танго или нечто иное. Главное, чтобы была возможность потоптаться, обхватив партёра, прижаться к нему как можно теснее, войти в разговорный контакт.

Непременно хочется чувствовать его тепло, пульсацию разгорячённой крови и некое единение, способное вскружить голову.

В танце можно вести себя относительно вольно, например, поцеловать в щёчку. Это допустимо – все так делают.

Зазвучала очередная мелодия, приглашающая к парному танцу. Мальчишки зашевелились, спешили пригласить приглянувшихся девочек.

Отказывали редко, по большей части с удовольствием соглашались. Не так много возможностей в те годы было развлечься и отдохнуть.

“Оглянись, незнакомый прохожий, Мне твой взгляд неподкупный знаком. Может я это, только моложе, Не всегда мы себя узнаём. Ничто на земле не проходит бесследно, И юность ушедшая всё же бессмертна. Как молоды мы были, Как молоды мы были, Как искренне любили, как верили в себя… “ – прочувствованно пел Александр Градский.

Рука партнёра уже не на плече, другая прижимает к себе, по-хозяйски устроившись чуть ниже спины, вспотевшими от вожделения руками.

Сопротивления нет, зато есть некие неосознанные желания, не вполне оформленные, но яркие.

У мальчишек мечты. Размытые, неосознанные.

Девчонки тоже грезят, но в несколько ином направлении. Им хочется любви и галантного обхождения.

– Генка дурак, взял и поцеловал, я его просила, – заливается слезами Света, – давайте уйдём отсюда,

– Мальчишки совсем совесть потеряли. Не дай им отпор – на глазах у всех под блузку полезут, – вторит ей Верочка.

– Да будет вам, девочки. Не нравится – не танцуёте.

 Яна стояла в сторонке, выделяясь невесомостью силуэта и необычным покроем платья – объёмного, расклешённого, украшенного вытачками и сборками. Она сшила его сама.

Кажется, начни она сейчас кружиться, и платье взлетит бабочкой.

Лицо девочки откровенно светилось счастьем.

Яна стоит неподвижно, однако создавалось впечатление, будто девочка порхает. Две длиннющие толстые косы – одна сзади, другую она теребит то и дело, покусывая за кончики волос. Причёску её дополняет огромного размера бант из того же материала, что и платье. Не девочка – куколка.

Мальчишки, кучкуюшиеся неподалёку от стайки девочек, показывали на неё пальцами, но никто не решался подойти и пригласить.

Яне всего пятнадцать лет. Она ещё не может похвастаться рельефными формами и очарованием зрелости. Пришла посмотреть, а не принимать участие в шумном мероприятии. На внимание к своей персоне она не рассчитывает.

Не так много интересного в малюсеньком провинциальном городишке, чтобы отказаться от возможности побывать в центре весёлого шумного сборища.

Как же здесь весело. И подружки, они тоже рядом. Стоят, сбившись в тесный круг, шепчутся, смотрят во все глаза, мечтая, что их тоже пригласят и обнимут. Ведь и они скоро станут взрослыми.

Очень уж хочется поторопить долгожданное событие.

Отчего их никто не замечает!

Яночку пригласили. Неприметный стеснительный мальчишка, немного старше и выше её, рыжий, конопатый.

Правда у него удивительно яркие, почти синие глаза, но бледная кожа и совсем нет ресниц. Во всяком случае, их не видно. Веснушки танцуют по всему лицу, особенно под глазами. Фигура вполне спортивная: мышцы на руках и шее отчётливо бугрятся. И движения ловкие.

Танцует мальчишка легко. Не просто топчется – кружит по периметру зала.

У Яночки дух захватило от его темперамента. Платье её развевается, взлетает до самой талии, обнажая коленки и стройные ножки.

Двигается мальчишка усердно, но смешно закидывает назад ногу, словно прыгает на скакалке. Яне смешно и неловко в паре с таким шустрым кавалером. Она то и дело придерживает подол, чтобы зрителям не удавалось узреть трусики. Увы, других парней, желающих её развлекать, не было.

На самом деле подружки ей завидовали. У них и таких кавалеров не было, а если кто и приглашал, прилипали похотливо и сопели, топчась на месте – не танцевали, а ощупывали и оглаживали дрожащими потными руками.

Павлик, так мальчик представился, не отпускал Яну весь вечер и вызвался её провожать. Более того, у подъезда, когда пришло время расставаться, вдруг обрёл уверенность и заговорил.

– Яночка, я завтра ухожу в армию. Дождись меня, пожалуйста.

– Я же не знаю тебя совсем. Зачем мне тебя ждать? Да и рано ещё о таком думать.

– Это неважно. Ты мне очень нравишься. Только я раньше подойти к тебе, стеснялся. А завтра в армию ухожу. Времени уже нет знакомиться. Что мне делать? Мне кажется – это любовь, слышишь, как стучит моё сердце?

– Мне пятнадцать лет. С чего ты решил, что я, школьница, буду тебя ждать! Ты мне неинтересен. Во всяком случае, не сейчас. Мне об учёбе думать нужно. Какая любовь после пары танцев? И вообще, у меня есть парень. Да-да! Красивый, сильный. Между прочим, он музыкант. И любит меня, по-настоящему.

– Зачем ты тогда со мной танцевала, отчего, не отказала? Я бы не надеялся. Дождись, прошу тебя! Я терпеливый. Буду ждать, пока не подрастёшь. Яночка, милая, не говори ничего такого. Ты ещё маленькая, я понимаю. Когда я приду из армии, тебе будет семнадцать. Во всяком случае, будешь способна принимать решения. Осталось-то всего ничего. Только помни обо мне. Можно, я письма писать буду, можно?

– Кто тебе не даёт, пиши.

– А ты, ты мне напишешь?

– Откуда я знаю. Свалился как снег на голову и вопросы всякие задаёшь.

– Приходи провожать меня в армию.

– Ну, уж, нет, ещё подумают чего-нибудь дурное.

– А насчёт любимого, правду сказала или пошутила?

– И да, и нет. Женился любимый мой. Сдулся, словно воздушный шарик, который иголочкой укололи. Только ты ничего не подумай. Мы даже не целовались. Просто он за мной два года ухаживал. Жениться обещал. Тоже рассказывал, что подождёт, пока вырасту. Он намного старше меня. Не пойму, чего это я тебе исповедуюсь, ты что, священник? Так я в бога не верю. Сказки всё это. Собрался служить, ну и пожалуйста, чего тебе от меня нужно?

– Спасибо, обнадёжила. Теперь я спокоен. Жди меня. Я тебя люблю! Честно-честно.

Прошло два долгих года.

Сколько всего произошло – не упомнить. Яночка выросла. Теперь это не та воздушная девочка-подросток.

У неё замечательная стройная фигурка, осиная талия, рельефный бюст. Вместо кос модная причёска. Движения и жесты обрели женственность и плавность, граничащие с кокетством. Взгляд, излучает уверенность.

Десятый класс. Вот уже и последний звонок отзвучал, опечалив и обрадовав одновременно. Осталось только выпускные экзамены сдать и свобода. Яночка уже подала документы в медицинское училище.

Неожиданный звонок в дверь и на пороге он, Павлик.

– Я вернулся, любимая! А ты повзрослела. Красивая, стройная. Настоящая фея.

– Вижу, что вернулся. И чего тебе!

– Мы же договорились, что ты будешь ждать. Я ещё у родителей не был, сразу к тебе. Не представляешь, как рад тебя видеть!

– Три года пропадал, вдруг вспомнил, вернулся. Ну, здравствуй! И прощай. Некогда мне. К экзаменам готовлюсь. Сдам, тогда приходи. Будет настроение, поговорим. А обещаний я не давала.

– У тебя кто-то есть… я имею в виду юноша, друг.

– Мне подружек достаточно. Мальчишки – все-все предатели.

– Ты ошибаешься. Я однолюб. Кроме тебя мне никто не нужен. Вот с документами вопросы решу и в Москву поеду, деньги на свадьбу зарабатывать. У меня там друзья, сослуживцы. Они помогут устроиться. Если хочешь, бросай всё и давай со мной. Я справлюсь, вот увидишь.

– Жениться-то на ком собрался?

– На тебе, Яночка, на тебе. Ты мой единственный цветочек. А это тебе на память. Именно такой я тебя представлял все эти годы. Только тем и выжил, – Павлик протянул малюсенький букетик  незабудок.

Девушка машинально протянула руку, засунула в букетик нос. Аромат весны вызвал приятные ассоциации. Яна улыбнулась, но следом изобразила серьёзность.

Разговор не клеился. Вскореони расстались.

Яна села за учебник, но никак не могла сосредоточиться. Она долго не выпускала из рук незабудки, затем засунула их в томик стихов Фета, захлопнула книжку и поставила её на полку.

– На память, ну-ну!

Через несколько дней, после сданного удачно очередного экзамена, мальчишка пришёл, пригласил Яну на озёра, загорать и купаться.

Июнь начался по-настоящему летним зноем. Дома было душно и неуютно. Девушка согласилась, приоделась, сделала причёсуц. На всякий случай. Женщина всегда должна быть во всеоружии. Это не обсуждается. Так нужно.

Павлик ждал на такси с полной сумкой съестных припасов.

Место он отыскал уединённое, желая обсудить совместное будущее, о котором он мечтал. Обещал любить и обеспечить всем-всем. Сказал, что будет очень стараться.

Увы, Яна не разделяла его фантазий. Она так ему и сказала.

Девушка была с Павликом довольно груба и категорична.

Парень вёл себя серьёзно, очень корректно. Ужасно расстроился её холодности. Однако надежды не потерял. Сказал, что устроится в Москве и приедет за ней.

Потом они разделись и побежали купаться.

Юноша предстал перед девушкой стройным, атлетически сложенным, с набухшими на руках венами и узловатыми, налитыми силой мышцами. Только совсем белокожим. Девушка засмотрелась.

– А он ничего… и улыбка…

Первым в воду вошёл Павлик. Вся его спина была испещрена прыщами. Яночку передёрнуло от созерцания неприглядного зрелища. Она остановилась как вкопанная, секунду подумала и пошла одеваться.

– Ты чего, Яночка? Вода совсем тёплая.

– Расхотелось что-то. Купайся, и поехали обратно.

– Такси только через четыре часа вернётся.

– Значит, пойдём пешком. Я устала.

В Москве Павел устроился основательно. Сослуживцы не обманули, помогли с работой и с жильём.

Немного погодя, накопив денег,  юноша приехал за Яной. Она уже училась в областном центре на фельдшера.

Отыскал её, засыпал подарками, звал с собой.

Тщетно. Презенты Яна не приняла, от предложения отказалась. За заказанные в кафе кушанья заплатила сама и ушла, оставив ему на память лишь лёгкий запах духов и пустоту равнодушия.

Даже не обернулась, чтобы посмотреть на реакцию Павла.

А он плакал.

Сильный мужчина, два года смотревший в глаза смерти на войне в Анголе, куда занесли его обстоятельства, вынужденный выживать и выживший вопреки всему, потому, что мечтал о ней, своей Яночке.

В одном из боёв он попал в плен. Боевики привязали его к дереву на болоте, обмазали спину чем-то тягучим, сладким. Почти сутки его грызли москиты. Спасли друзья-однополчане. Думали, не выживет. Справился. В беспамятстве бредил Яночкой – хрупкой, невесомой девочкой, в которую влюблён был без оглядки.

Обо всём этом Яна узнала случайно от его друга.

Вспомнила про засушенные незабудки, подаренные “на память”.

Погрустила, расплакалась, даже  хотела отыскать этого настырного Павлика.

Кто же мог знать?

“Я за тобою следую тенью, Я привыкаю к несовпаденью…” Эта фраза и сама мелодия, крутились у неё в голове, словно звук на заезженной пластинке, не отпуская.

Она тоже выбирала. Несколько раз ей казалось, что это любовь.

Первый её принц оказался алкоголиком и абсолютным альфонсом. Это открылось спустя годы, когда повязала себя с ним основательно.

Освободил он Яну от каторжного образа жизни фактом трагической смерти.

Погоревав, женщина остановила свой жаждущий любви взор на латентном ловеласе. Он основательно разжёг её чувственность, влюбил и тут же окунулся в мир тотальных измен.

Годы переживаний сделали Яну старухой. Удивительно, но и этот избранник ушёл из жизни трагически, решив свою судьбу в неудачной автогонке, когда показывал свою лихость очередной зазнобе.

Несколько лет уже живёт Яна в одиночестве и постоянно вспоминает Павлика – рыжего-рыжего, доброго, сильного. Любящего.

Иногда ей на глаза попадается тот томик стихов, где засушена мальчишеская чистая любовь, то стихи, напоминающие о том же.

Теперь пронзительная песня. “ Мы выбираем, нас выбирают…”

Кто бы научил, как определить, что настоящее, а что только кажется таким.

влюблён был без оглядки.

Обо всём этом Яна узнала случайно от его друга.

Вспомнила про засушенные незабудки, подаренные “на память”.

Погрустила, расплакалась, даже  хотела отыскать этого настырного Павлика.

Кто же мог знать?

“Я за тобою следую тенью, Я привыкаю к несовпаденью…” Эта фраза и сама мелодия, крутились у неё в голове, словно звук на заезженной пластинке, не отпуская.

Она тоже выбирала. Несколько раз ей казалось, что это любовь.

Первый её принц оказался алкоголиком и абсолютным альфонсом. Это открылось спустя годы, когда повязала себя с ним основательно.

Освободил он Яну от каторжного образа жизни фактом трагической смерти.

Погоревав, женщина остановила свой жаждущий любви взор на латентном ловеласе. Он основательно разжёг её чувственность, влюбил и тут же окунулся в мир тотальных измен.

Годы переживаний сделали Яну старухой. Удивительно, но и этот избранник ушёл из жизни трагически, решив свою судьбу в неудачной автогонке, когда показывал свою лихость очередной зазнобе.

Несколько лет уже живёт Яна в одиночестве и постоянно вспоминает Павлика – рыжего-рыжего, доброго, сильного. Любящего.

Иногда ей на глаза попадается тот томик стихов, где засушена мальчишеская чистая любовь, то стихи, напоминающие о том же.

Теперь пронзительная песня. “ Мы выбираем, нас выбирают…”

Кто бы научил, как определить, что настоящее, а что только кажется таким.

Неодолимое влечение

Знаешь, милый, ведь будет здорово,

Если все это – не в бреду!..

Это я, твоя помощь скорая.

Вызывай меня. Я приду…

Алёна Сократова

Наивная, знаете ли, иллюзия, что можно изжить проблему, намертво зависшую в черепной коробке с помощью примитивных манипуляций с совсем другим предметом и местом, даже стыдно признаться с каким.

Спасаясь от депрессии и гормонального стресса в необратимой стадии мужчины, впервые познавшие неодолимое влечение, неожиданно и вдруг превращаются в пугливых романтиков, не думающих о грядущих последствиях.

Не все, конечно не все.

Сначала они думают, что попали в сказку. Наркотический гипноз любовного транса дурманит всерьёз. Иногда надолго. Но жизнь меняет местами приоритеты.

Евгений Данилович на беду ли, на радость влюбился без памяти в Регину Валентиновну, руководителя отдела консалтинга, непосредственного руководителя.

Дама была горда и неприступна, знаков внимания не замечала или делала вид, что ей таковые безразличны.

Полгода, даже больше смотрел он на желанную цель оленьими глазами, намекал, старался быть полезным, нужным.

Конечно, она не была единственным объектом вожделения, но сопротивление, нежелание понять очевидное предпочтение, степень желания обладать, подогревали агрессивный эгоизм, мечтающий о реванше.

У него ведь тоже кое-какие достоинства имеются.

Он был молод, умён, амбициозен. Она – успешна, элегантна, респектабельна, ненавязчиво привлекательна.

Этого было недостаточно для воспламенения чувств, но капризность и строптивое тщеславие выдвинули неоспоримые аргументы – желание доказать, что он тоже азартен и дерзок.

Регина Валентиновна сдалась. Если быть точнее – взяла мятежника в плен, только он по молодости и неопытности этого не заметил.

Она позволила самую малость вольности – лишь прозрачный намёк на возможный контакт, отчего у парня мгновенно снесло крышу. Его с головой накрыло болезненное ощущение отчуждения, изъятия из собственного тела, когда сознание испаряется бестелесным облачком, взмывая над самим собой, и плывёт в сторону яркого света.

Евгений завис над самим собой и наблюдал, гадая – что будет, если…

А ничего в принципе не было. Медленный танец впритирку, изумительный интимный запах – земляничная поляна в июльский полдень или нечто подобное.

Ни до, ни после ни с одной из женщин Костин не чувствовал даже подобия пережитого транса.

Это позже красиво и чувственно как ускользающие в перспективе бесконечного до самого горизонта пространства корабельные паруса, проплывали в тишине неразрывного единения минуты, часы, даты в календаре, рождая немыслимые, мелькающие в разноцветном мареве насыщенные азартом лихорадочного возбуждения эмоции.

Беззвучно, обозначая своё присутствие лишь едва уловимым ароматом греховных импульсов, передвигалась она по комнате, с лёгким шелестом ныряла под одеяло. Устоять было невозможно.

Её нежная плоть изнывала от любви. Она была удивительна, волшебна.

Лишь однажды.

Больше Регина Валентиновна не подпускала к себе достаточно близко, практически перестала его замечать.

Евгений Данилович не мог понять – что сделал не так.

Всё было сложно и одновременно просто – разница в возрасте лишала её шанса на серьёзные отношения.

Время остановилось, кружа голову, как случается, когда теряешь сознание. Неожиданно и вдруг ниоткуда выросла стена отчуждения, за которой была пустая, туманная бесконечность, лишённая света и воздуха, а по эту сторону – ворох неразрешимых проблем: равнодушие, апатия и жестокий холод.

Возможно, это была стратегия, но скорее всего тактика, потому, что короны и триумфальные регалии победительница не демонстрировала. На службе она была боссом, вне стен заведения – одинокой женщиной.

Поход в ресторан Регина решительно отвергла, но театральную постановку посетили рука об руку.

Юный воздыхатель надеялся на пикантное продолжение, но на выходе её ожидало такси.

Поцелуй в щёку и благодарный взгляд были наградой за проведённое совместно время.

Евгения Даниловича трясло. Он был весьма впечатлителен: сценарий романтического рандеву был отрепетирован и поминутно пережит в воображении. Подобный облом невозможно было предвидеть.

Регина Валентина не хотела привязываться, хотя чувствовала не просто симпатию. Она ступала по краю пропасти, почти поддалась очарованию страсти, преодолеть которую необходимо немедленно, пока не накрыл девятый вал.

Что с Евгением творилось, как его ломало – не передать словами.

– Что о себе возомнила эта старуха, она вдвое старше меня – бессильно орало его эго, – я целовал и ласкал её исключительно из сочувствия! Соблазнительных девчонок, мечтающих провести со мной время, вагон и маленькая тележка. А она… так бездарно провести целый вечер, который мог посвятить… хотя бы Верочке из планового отдела, юной малышке, готовой для него на всё.

В понедельник Евгений Данилович набрался смелости, пришёл в её кабинет, – что это было, Регина?

– Остыньте, юноша. Учитесь укрощать эмоции. Вы в моём кабинете. Прежде чем предъявлять претензии, необходимо усвоить правила хорошего тона. Я вам чем-то обязана? “Мне всё равно – вы просто спите или с кем-то. Мне всё равно. Я всё равно не сплю”. Стихи Катеньки Горбовской. Ты озабочен единственным случаем, когда наши интимные колебания случайно вошли в резонанс? Считаешь, что приобрёл бессрочный абонемент на интимное обслуживание? Я тебя разочарую. Это такая свобода – дышать ничьей. Найди более подходящий объект для соблазнения. Будь реалистом – ты не Апполон.

– Тебе не понравилось, не верю! Твоё тело сводила судорога. Ты кричала, билась в экстазе.

– Не рефлексируй. Наверно у меня слишком долго не было мужчины.

– Допустим. Но в кино я тебя сегодня могу пригласить?

– У меня другие планы. Зачем я тебе? Пригласи Верочку.

Евгений Данилович вспыхнул, – вот ещё! У меня нет денег на подгузники.

– Любишь старых тёток? Теперь это модно.

– Не понимаю! Ты дашь фору многим и многим.

– А потом, потом, что, юноша! Через десять лет что… впрочем, к чему эта дискуссия? Покиньте помещение. Вы мне не интересны, юноша.

Вечером, рассчитав поминутно время, достаточное для появления её в собственной квартире, Евгений позвонил, – слушаю, – ответила хозяйка.

– Я внизу, у подъезда.

– Мальчишка, наглец! Впрочем… ладно, заходи.

Сердце выпрыгивало от счастливой возможности доказать – это не блажь.

Беззвучно прошелестев навстречу влажной простынёй, Регина обозначила своё присутствие едва уловимым запахом греховных импульсов, – ополоснись.

Евгений с остервенением намыливался, предвкушая зажигательную феерию. Всякое терпение имеет предел. Он буквально изнемогал от желания.

Регина Валентиновна встретила его из ванной причёсанной и одетой, – извини, ты слишком долго купался, настроение пропало. Если не хочешь чая – тебе пора.

– О-кей, шалунья, о-кей, – закричал Евгений, – ты меня разозлила. Я женюсь, между прочим! Как бы тебе не пожалеть.

– Так я и думала. Дай угадаю. Верочка. Определённо она. Тебе не откажешь во вкусе. Тонкая, звонкая. Возможно девственница. Поздравляю!

– С тебя поцелуй. Отеческий.

– Дерзай, папочка. Только не увлекайся.

Казалось бы, ничего особенного не произошло: лёгкое, почти невесомое соприкосновение губ, а по жилам заструились чувственные ручейки непонятной природы электрических импульсов, ускоряющих бег времени и биение сердечной мышцы.

Он торопился, боялся, что Регина передумает, потому изобразил чрезмерный, несоизмеримый с её и своим желанием избыток страсти, который не соответствовал силе возбуждения, хотя одно её присутствие насыщало воздух терпким ароматом грешных мыслей.

Не был Евгений готов к страстной схватке сию минуту. Или испугался фиаско.

– Брэк, юноша, – прервала неудачную попытку любовника Регина, – ты сегодня не в форме.

– Дрянь, ты специально всё испортила, намеренно это подстроила!

– Ты переневничал, устал. Так бывает. Дрянь на первый раз прощаю.

Лучше бы она устроила истерику. Как после этого смотреть Регине в глаза, как!

– Давай полежим. Просто так. Расскажи мне про Верочку. Ты её любишь?

– Нечего рассказывать. Знаешь ведь – я тебя люблю.

– Глупости. Сам-то веришь в эту чушь? Сравни моё тело и её. Успокойся.

Спустя час или около того секс случился. Теперь Регине не в чем было упрекнуть любовника. Она провалилась в гипнотический транс, была вполне счастлива, но не могла в этом признаться Евгению. Слишком велика цена возможного разочарования: рано или поздно любимый поймёт, что опытность – не приз, скорее имитация праздника.

Он звонил, она решительно пресекала желание встретиться, отвергала попытки поговорить.

По ночам женщина плакала – почему он раньше не встретился!

Евгений в пылу нахлынувшего негодования отправлялся к Верочке, иногда к другим безотказным подружкам.

Регина смотрела на него холодно, безучастно.

– Ты меня любишь, – то и дело вопрошала счастливая невеста.

Евгений Данилович отвечал размыто, неопределённо, используя двусмысленные формы речи, предоставляющие лукавую возможность думать что угодно.

Девушка не чувствовала подвоха, она была влюблена без памяти.

Все-все, даже родители, знали, что у неё есть жених.

Беременность никого не удивила. День бракосочетания был назначен.

Верочка бредила предстоящим торжеством.

Евгений избегал встреч с Региной Валентиновной на работе, но каждый вечер звонил.

– Почему, – спрашивал он, – я хочу тебя. Люблю! Тебя хочу, понимаешь! Только ты мне нужна.

– Глупости, юноша. Ты сам не понимаешь, чего хочешь. Готовься к свадьбе. Твоя невеста на сносях. Ты – без пяти минут папа.

– Одна последняя встреча. Последняя.

Регина долго-долго молчала, – поклянись.

– Чтоб мне…

– Приезжай.

Осенних снов метаморфозы

Стынет в озере вода,

Наступают холода,

Да стыдливо раскраснелись клёны…

Улетает в никуда

Дней коротких череда,

Только ветра в проводах глухие стоны…

То ли – иней, то ль – роса,

Серебринка – в волосах,

И суставы на погоду тянет…

Зреют ливни в небесах,

Кружит осень лета прах,

Ничего не жду, она опять обманет…

Лилия Скляр

Осенью Егора частенько накрывало вуалью необъяснимого настроения с привкусом пряной грибной сырости и лихорадочным оживлением удивительно приятного возбуждения. Его воспоминания пахнут ностальгической грустью, неоправданными надеждами, смутными желаниями и чем-то ещё до одури приятным, щекочущим нервы, обостряющим восприятие действительности и рефлексию интуиции.

Осень всегда удивительна. Казалось бы – сезон начала конца, когда всё вокруг замирает. А на душе светло. Время контрастов, когда тонко чувствуешь запахи, вкусы, ярче обычного воспринимаешь красоту окружающего мира, когда неожиданно вспыхивают давно забытые переживания и эмоции, душа предвкушает явление чуда, неважно, какого, и так остро волнует магия огня.

А как уютно становится дома. Опять же любовь: не роковая вспышка – самое настоящее чувство. Которое было.

Было.

В памяти Егора всплывали фонари, тускло мерцающие в тёмных обветшалых дворах, коты, противно голосящие в глухих подворотнях: от холода, голода и неразделённой любви, которую им предстояло, во что бы то ни стало завоевать в кровавых схватках с другими пылкими претендентами.

Отчего-то котов было особенно жалко.

Начало студенчества было ознаменовано зубрёжкой, скудным рационом питания, сумбурными встречами в тесных комнатках общежития, лихими скандальными попойками, несовместимыми в принципе случайными компаниями, телефонными звонками в никуда, лишь оттого, что тоскливо и грустно: он совсем один в большом чужом городе. А внутри пустота.

Чего искал, о чём думал? Странное чувство, будто всё это происходило не с ним.

Потом в его серых буднях появилась она, Вероника Евгеньевна, женщина-праздник, преподаватель экономики, Худая, нереально невесомая женщина с утончёнными чертами лица, невероятно чувствительной кожей и скульптурными пропорциями тела. Импульсивная, темпераментная, удивительно эмоциональная, с избыточно уязвимой психикой и лирическим восприятием всего на свете, но такая желанная, такая вкусная, просто дух захватывало.

У неё была малюсенькая комната в коммуналке. С телефоном, доставшимся от прежнего жильца, служащего в прокуратуре. Наверно про телефон и номер попросту забыли. Проводная линия коммуникации была для любовников, которым приходилось строго соблюдать тайну, чтобы не нарушать нормы морали, буквально дорогой жизни.

Они дышали друг другом.

Долго дышали, глубоко.

– Мне так хорошо, когда представляю, что ты набираешь мой номер (не просто так, потому что соскучился), как приветливо, немного иронично, совсем чуточку, улыбаешься в трубку. Не знаешь, с чего начать. А я знаю! Знаю, о чём ты думаешь. И чего хочешь, причём всегда – тоже знаю. И я этого хочу. Можешь убедиться, потрогать. Я от тебя ничего не скрываю. Потому что люблю!

Неожиданно-долгожданная близость с женщиной на целых десять лет старше под плакучие аккорды гитарных струн, под трогательно проникновенный голос прекрасной исполнительницы, доступной лишь для него одного, до невменяемости родной и нежной, был волшебным началом по-настоящему взрослой жизни.

Такое не повторяется. Никогда!

Судьба не позволила сказке длиться вечно, хотя душа не соглашалась поставить точку.

Обстоятельства оказались сильнее чувств.

Была ли это любовь – кто знает! Наверно подобные сюрпризы необходимы для духовного и физического развития и не лишены смысла.

Память не зря настойчиво возвращала Егора к этому знаменательному событию, неизменно привязывая давно пережитые ощущения к тем, что будоражат тело и душу здесь и сейчас.

Сердце реагировало на нечаянные ассоциации мгновенным выбросом адреналина, бешеной пульсацией крови, головокружительным послевкусием с разнообразными оттенками беспричинной, но весьма характерной чувственности.

Иногда Егору казалось что осень – разновидность счастья с мистическим подтекстом, которое сложно объяснить словами, но можно прочувствовать.

В сложных жизненных обстоятельствах Егор обычно бросал в воздух монетку. Этому тоже научила Вероника Евгеньевна.

Пока серебряный диск вращается, переживаешь, сомневаешься, предпринимаешь попытку силой мысли остановить её в нужном положении и надеешься на благосклонность судьбы. Важно без тени сомнения принять знак как руководство к действию и верить – всё будет хорошо. Dum spiro spero: пока дышу – надеюсь.

– Со мной нет никого, – рассуждал сам с собой Егор, ожидая автобус, который должен вот-вот привезти с полевых работ жену, – я опять абсолютно ни с кем, потому что не с кем, потому что мне никого больше не надо, потому что меня (таково предчувствие) предала самая родная, самая близкая женщина на свете. Вокруг пустота, вакуум, в котором хочется раствориться без остатка: перестать дышать, прекратить быть. Как же больно говорить о любви в прошедшем времени!

Очень странно, что ностальгия остро проявилась именно теперь, в разгар золотой фазы осени, самого любимого и памятного времени года.

Началось это тремя неделями раньше, в начале сентября, когда Рита отправилась с третьекурсниками на помощь селянам в уборке картофеля.

Это ежегодное мероприятие было обыденным, привычным. Преподаватели отвечали за своих студентов не только в стенах alma mater. Картошку рыли даже профессоры и доктора наук.

Так было всегда.

Или почти так.

Во всяком случае, в их семье картофельные баталии не были драматическим событием.

Егор вызвался проводить жену до автобуса. Разлуки он переносил тяжело всегда.

Прощание было оживлённым. Институтское начальство не поскупилось: заказали духовой оркестр, потрясающе эффектно исполняющий чарующие вальсы.

– Давай покружимся, Рита. Есть повод, я уже скучаю.

– А давай! Согреемся, вспомним молодость. Мной ведь ещё можно увлечься?

– Ещё бы!

Группа отъезжающих состояла в основном из девочек: очаровательных, худеньких, бойких.

– Совсем как тогда, – подумал Егор, вспомнив некстати ту волшебную осень и Веронику Евгеньевну в ней. Их близость тоже вызревала на картошке. Вот только вальсов в их жизни не было, потому, что приходилось соблюдать инкогнито.

Спали студенты вповалку на грубо сколоченных нарах. Сентябрь охапками рассыпал затейливо разрисованные абстрактными узорами листья, а в молодых телах ни на минуту не прекращалось буйное цветение, которому не были помехой ни дожди, ни холод, ни липкая грязь.

Желание причинить хоть кому-нибудь радость будоражило Егору душу. Пусть не саму радость, её предвкушение – блаженный трепет в ожидании пугливого чуда, лихорадочное возбуждение, волнительный азарт, чувственную дрожь. Каждому в юности хочется не тлеть, а гореть.

Как все в его впечатлительном возрасте, юноша бредил желанием любить. И ведь было кого. А приглянулась она, Вероника Евгеньевна.

Учительница вела себя как обычная студентка, хотя была намного старше. Она и выглядела ровесницей: трогательно беззащитной, призрачно невесомой, удивительно хрупкой. Ощущение эфемерности усиливали огромного размера серые глаза, выражающие отчего-то крайнюю степень удручающей меланхолии. Так обычно выглядит одиночество.

Именно по глазам и можно было определить её возраст.

Сквозь её прозрачную бледно-голубую кожу явственно просвечивали мраморные узоры кровеносных сосудов. Удивительно упругую грудь она никогда не подвергала насилию: дерзкие бугорки аппетитной формы самостоятельно удерживали устойчивую выпуклость. Соски яростно рвались наружу сквозь податливую ткань лифа.

Рядом на лежанке они оказались не совсем случайно. Егор намеренно выстроил цепочку событий, предшествующих этому сближению.

От спящей женщины исходил удивительный аромат, вдыхая который можно было сойти с ума от избытка желаний.

Стоит ли описывать банальное стечение обстоятельств, которые не могли закончиться иначе как любовью: ведь он мужчина. Во всяком случае, мог им стать с помощью Вероники Евгеньевны.

Если женщина захочет его разглядеть.

Вероника Евгеньевна против воли млела в присутствии Егора. Юноша сгорал в пламени страстей даже на расстоянии.

На картошке они вели себя чинно, разве что шёпотом обнимались, когда никто не видел, но потом, в её уютном гнёздышке… что же они вытворяли!

Как же смачно в сумеречной мгле его обнажённый силуэт, грозно нависавший над поверхностью кровати, сосредоточенно вколачивал в стонущую под его тяжестью лакомую неподвижность нечто весьма важное.

Он помнил томные сдавленные стоны, протяжное, с нарушениями ритма и глубины порывистое грудное дыхание, ритмичный скрип матрасных пружин, перемежающийся сочными звуками, причудливо мелькающие в сполохах отражённого света тени на светлых обоях и простынях.

Помнил расплывчатые контуры обнажённой грации с воздетыми к небу руками в отражённом от стен лунном свете, изумительно совершенные, изысканно роскошные формы. Осиную талию, широкие бёдра, высоко вздыбленную грудь, бледно-голубую, с блёстками влаги удивительно бархатистую кожу.

Что было – то было. Быльём поросло. Это далёкое прошлое. Рите он ни разу не изменял. Разве что мысленно.

Какой мужчина не проводит взглядом очаровательную озорницу, не разденет её в предприимчивом воображении. Основной инстинкт. С ним не поспоришь. Но фантазии не в счёт. Химеры не имеют плоти, к ним нельзя ревновать.

Перед женой и совестью он был невинен как новорожденный младенец.

Преподаватели и студенты на пункте отправки выглядели одинаково – как туристы.

Рита неуловимо напомнила ему Веронику Евгеньевну – такая же стремительная, улыбчивая, стройная, такая же грудастая. Да и глаза… как тут не влюбиться?

– А спать, спать вы будете отдельно, – спросил Егор, отчего сердце ускорило ритм.

– Откуда мне знать. Каждый год по-разному. Давай прощаться. Так, шестой отряд, занимаем места в салоне автобуса! Виктор… Савельев, вам отдельное приглашение! Всё, Егорушка, чмоки-чмоки. Адрес совхоза оставила на письменном столе. В выходной можешь подскочить, если будет желание и время. Целоваться не будем, неудобно.

– Неудобно что?

– Это же дети. Не надо их провоцировать.

– Вот оно что!

– Уж не ревнуешь ли ты, проказник?

– Ладно, проехали. В щёку-то можно?

Когда автобус отъехал, Егор почувствовал как нечто неуютное, тревожное, энергично внедряется в мозг, причиняя душевную муку.

Савельев.

Виктор.

Больше жена ни к кому индивидуально не обращалась. И смотрел он на Риту как-то не так, мимолётом что ли, но цепко, словно проколоться боялся. Опять же, до руки её дотронулся, когда в автобус садился.

Самоуверенный, ладно скроенный, крепкий. Совсем как он в молодости.

Егор задумался. Начал припоминать детали прощания, подгоняя мимолётные наблюдения под сиюминутные ощущения.

Он всегда сомневался, даже в том, что сам завоевал чувства Вероники Евгеньевны. Она ведь могла ловко манипулировать его незрелыми эмоциями. Женщины умеют выдавать свои цели и помыслы за желания самого мужчины.

Веронике нравилось ощущать всей ладонью его приподнятое настроение. Ещё больше – руководить нескромными желаниями. Казнить или миловать – решала исключительно она. Но Егор был уверен в личной способности запросто высекать искру неистового женского вдохновения и любопытства, в личном праве принимать за двоих решения, в умении возбуждать страсть до точки кипения, до помутнения в мозгу.

Похоже, он ошибался. Как тогда, так и сейчас.

Странного характера дрожь прокатилась по телу, причиняя телесное и духовное страдание, выводя из равновесия. Он не слепой, скорее всего, правильно расшифровал настроение жены. Мальчишка явно откликнулся на едва уловимые знаки внимания, загадочно улыбаясь в ответ на чувственную приманку. Основной инстинкт ошибается редко.

– Вряд ли это была случайность! Что мне с этим предчувствием делать, на стенку лезть, а если ошибаюсь? Отчего самое важное выясняется в конце, когда изменить ничего невозможно, когда жизнь состоялась, когда все мелодии сыграны, даже звуки вальса и близость в танце не прибавили счастья, лишь усилили драматизм ситуации? Почему жизнь мимолётна и в значительной мере случайна?

Мысли медленно разрушали привычный, сбалансированный во всех отношениях внутренний мир. Его личный мир.

Странное ощущение. Словно у тебя, умирающего от голода, забирают последнюю кровь.

Егор долго не решался бросить монетку, – все врут, почему она должна открыть неудобную правду?

Щелчок. Ещё мгновение, пока серебряный диск кувыркался, он на что-то зыбкое надеялся.

Так не хотелось верить взбесившейся интуиции. Может быть, забыть, сделать вид, что ничего не происходит? Живут же люди в парах, не замечая друг друга: по инерции, по привычке. Изображая любовь, благополучие и счастье.

– Доброе утро, любимая! Извини, вечером буду поздно. Работа. А сам к любовнице. Супружеский секс для здоровья вечером в пятницу. И свобода от всего. В том числе от ответственности. Скучно, противно! Да и не получится. Врать не умею. А пора бы научиться.

Савельев первым соскочил с подножки автобуса при встрече, подал Рите руку. Увидев Егора, суетливо отвёл взгляд, занервничал.

В глазах жены сквозило лихорадочное возбуждение, щёки и шея рдели пятнами, выдавая нервное напряжение, руки не находили себе места, глаза рыскали.

Поцелуй отвергла, по той же странной причине, что и при прощании.

Егор покрутил в ладони серебряную монетку, но бросать не стал, ограничился пристальным взглядом глаза в глаза.

Рита тоже не умела лгать.

Смущение разлилось по щекам. Руки и губы дрожали, выдавая притворное лицемерие, цепляющееся за призрачную возможность уйти от ответа.

– Всё ясно!

– Что тебе ясно, телепат, то, что я устала? Давай не будем выяснять отношения при посторонних. Не знаю, что ты себе придумал. Дома всё в порядке?

– У Лизы пятёрки по всем предметам. Англичанка хвалит. У Ромки зуб выпал. Вчера манту сделали. С велика упал. Как видишь, живём, дышим. А у тебя? Считаешь, нам есть что выяснять?

– Тебе виднее. Не я начала инициировать обряд жертвоприношения.

– Ну да, ну да! Дети тебе сюрприз приготовили. Стол накрыт. Вино, цветы. Я… еле дождался.

– Спасибо!

– Как он тебе?

– Ты о чём?

– О Савельеве. Сексуален, привлекателен, улыбчив, функционально активен, не прочь приударить, набраться опыта.

– Бредишь? Он ребёнок. Как тебе не стыдно!

– Замечательно выглядишь, Рита. Опытность и доступность возбуждают. Вдохновляют, щекочут нервы. Я бы и сам не прочь…

– Сейчас ты меня сильно обидел. Я замужняя женщина, к тому же мать. Угомонись. Где ты нахватался пошлости!

– Я прожил с тобой пятнадцать лет, дорогая. Неужели думаешь, что удастся меня одурачить? Ты горишь как институтка, только что расставшаяся с девственностью; выглядишь, словно блудливая собачонка, сбежавшая от хозяина по интимной нужде. У тебя в глазах коктейль из чувства вины и необъятной похоти. У мужчин тоже есть интуиция.

– Думай что хочешь. Почему не ты причина моего возбуждения? В конце концов, я не обязана выслушивать бред стареющего ревнивца. Едем домой. Мне срочно необходим душ. Три недели без гигиены – слишком утомительное обстоятельство. Напои, накорми, спать уложи. Тогда я тебя выслушаю. И вынесу приговор.

– Я надеялся, у нас всё по-настоящему.

– Чего же монетку не кинул, если сомневаешься? Ей ты доверяешь больше, чем мне, – а про себя отметила, что плохо знает мужа, – экстрасенс хренов, можно подумать, сам святой! Как ещё понять, что я всё ещё женщина – желанная, обаятельная, соблазнительная, сладкая. Как, если хоть раз в жизни не сходила налево! Мало ощущать себя молодой, нужно чтобы такой воспринимали другие. Всё! Убедилась и забыла. А ведь Егор меня действительно любит. И это здорово!

Но воздух всё еще звенел от напряжения.

– Ворон будем считать или домой добираться! Нашёл, чего предъявить. Ладно, целуй, чокнутый. Где я и где он, этот сопливый мальчишка! От кого, от кого, от тебя не ожидала глупостей.

Забытый за двадцать дней аромат женских волос ввёл Егора в состояние интимного шока, отчего у него перехватило дыхание, – вот ведь зараза, опять обвела вокруг пальца. Было у неё с этим мальцом что-то бесстыдное, было. И что с того! Может, меня кризис среднего возраста настиг, завихрение в мозгу образовалось?

– Ты меня любишь, – робко опустив глаза, спросила Рита, разомлев от тепла в такси, доверчиво прижимаясь к мужу щекой, – мог бы ребятню к маме отправить. Я ведь соскучилась, дни считала.

– Врёт ведь. Очень убедительно, но так мило, – уговаривал себя Егор, – как жить без доверия? Наверно я опять всё придумал. Так бывает в разлуке. Долго не виделись. Боже, как же она хороша, моя Ритулька! Осень, опять же. Ностальгия. Отчего всё хорошее и всё плохое случается со мной именно осенью? Наверно что-то не так в мозгу. Или гормоны неправильно настроены. А мне всё равно нравится только эта женщина. Другой не надо.

Рита закрыла глаза, расслабилась, что не мешало чувствовать учащённое Егоркино дыхание, выдающее восторженное волнение от предвкушения скорого интимного свидания.

– Простил, – облегчённо вздохнула Рита, что супруг наивно принял за трепетный стон и обещание сладостного блаженства.

– Непременно извинюсь, – твёрдо решил он, зарываясь лицом в густые пушистые волосы жены, в то время как рука непроизвольно скользнула в вырез блузки.

– Не здесь, Егорушка, не сейчас. Я тоже этого хочу, но мы не дети.

А город задорно тушил фары снующих во все стороны машин в переполненных иллюминациями перекрёстках улиц. Ему, городу, не бывает ни скучно, ни грустно, потому, что он никогда не спит и всех одинаково любит.

И ревновать ему в отличие от нас абсолютно некого.

Читатель мог подумать, что история закончилась на позитивной ноте, но, увы: один раз можно обмануть кого угодно.

Приблизительно через месяц Егор основательно задумался о неизбежном разводе, потому, что это не он, а Рита сошла с ума, вцепившись клещами в недозрелого любовника.

Супруги жили вместе, но порознь. Почти год извращённых интимных пыток.

Бывали моменты, когда казалось, что хуже не бывает, что это дно, а значит, можно от него оттолкнуться, предпринять попытку приспособиться.

Дети ведь, семья, дом, мебель. И вообще…

Время пролетело незаметно. Савельев устал от интрижки, испарился, словно его и не было никогда. Обман зрения, мираж.

Можно наверно попробовать вернуть статус-кво, начать жить сначала.

Осенью, оголёнными нервами, проще принимать судьбоносные решения.

Егор как обычно шёл с работы, попал под пронзительно холодный проливной дождь с резкими порывами отнимающего живительное тепло ветра. Он не стал прятаться. Зачем? Жизнь превратилась в нечто бесформенное, однообразно неприглядное, серое. Идти, не разбирая дороги по студёным лужам было куда веселее, чем находиться в одной квартире с женщиной, которая по глупости вычеркнула его из жизни. Продрогнуть до костей, дело пары десятков минут. Зуб не попадал на зуб, ветер пробирал до костей.

– Заболею, умру молодым, – равнодушно констатировал Егор, – любовь без правил, это мерзость! Не эгоизм даже – развращённое самолюбие. А жизнь всё равно прекрасна! Пусть без жены. Уйду! Будь что будет. Дети поймут.

А Рита в это мгновение заливала слезами подушку, жалея себя. Она ведь верила в настоящую любовь, без оглядки следовала за мечтой. И что теперь!