Читать книгу: «Двое в тиши аллей»

Это была она – Ева

Воцарилась осень – туман клубя,

Серебря под утро стволы и лужи…

Мне с тобою плохо, но без тебя –

Хуже. 

Мне плевать, что сумерки хороши,

Что пьянит дубрава листвой лежалой…

Ты сказала, нет у меня души? –

Да, пожалуй. 

Я приду домой, не зажгу огня,

Заскребётся мышь под диваном тихо…

А душе, хоть нет её у меня,

Лихо.

Анна Гедымин

– Ты меня любишь, Ева, – шептал, едва отдышавшись, Антон, лаская с особенным, ненасытным наслаждением вздымающиеся холмики груди самой желанной женщины на свете.

Он готов был на решительный шаг, но не знал, как начать диалог: тяготила двойная жизнь и статус Евы, потрясающе  страстной, непостижимо привлекательной, пусть и непредсказуемо дерзкой женщины, как любовницы.

Мечта быть только с ней будоражила воображение.

Антона тяготила случайность интимных встреч, инициатором которых выступала исключительно Ева. Она имела творческую профессию, связанную с графическими иллюстрациями, обожала рисовать, на что усердно тратила практически всё время.

Уговаривать женщину встретиться, когда её фантазии находились в творческом поиске, было занятием безнадёжным. На телефонные звонки Ева не отвечала, случайные встречи жёстко завершала за несколько минут, – у меня вдохновение, Тошка. Не сегодня, не сейчас. Соскучусь – позову.

Любимая разрешала довезти на машине до дома, звучно чмокала в губы и стремительно скрывалась за дверью. Инициативные попытки пресекала суровым взглядом. Настаивать бесполезно – чревато размолвкой.

Антон нуждался в свиданиях с Евой, болел ей, потому не перечил.

К Марине, с которой прожил одиннадцать лет, испытывал лишь чувство благодарности за то, что родила дочку и сына, что старался тщательно скрывать: не забывал нашёптывать супруге приятные нежности, да и интимной практики в привычном для темперамента жены объёме не избегал. В постели они по-прежнему неплохо ладили.

Быть одновременно мужем и любовником, изображать страсть, когда мысленно сливаешься с другой женщиной, ох как непросто.

Антон справлялся.

– Зачем тебе это всё… разговоры про любовь, нежность, зачем тебе знать, какие чувства и эмоции по отношению к тебе я испытываю, люблю – не люблю, ценю тебя как мужчину и жеребца, или не ценю! Неужели озабоченность рейтингом мужской неотразимости, кажется тебе настолько важной?

Ты спишь со мной – разве этого мало? Я не играю с тобой в кошки-мышки, не имитирую оргазмов, не требую повышенного внимания. Зачем усложнять то, что и так замечательно! Пойми, я не собираюсь конкурировать с твоей Мариной. Ни-ког-да!

Тебя нет, понимаешь, нет в моей жизни, вот это вот, – женщина рывком вскочила с постели, зажгла верхний свет, она была неотразима в ослепительной наготе, – секс и всё, что к нему прилагается – всего лишь лекарство, стандартная интимная процедура для хорошего самочувствия. Физиология, обмен энергиями – не более того. Одевайся и проваливай.

– Что-то не так? Мне казалось…

– Сам процесс – прикосновения, поцелуи, секс, даже послевкусие , мне нравится, не собираюсь делать из этого тайну. Но проявления жизни настолько многообразны, что эротика, любовь, близость на фоне пристрастий и увлечений, творческого вдохновения, стремления к познанию, одержимости глобальными целями, лично я воспринимаю как побочные эффекты жизнедеятельности.

Чтобы не задеть нежное мужское эго, скажу честно, как есть – как солист эротического жанра, как трудоголик интимного фронта, как атлет и искуситель – ты на высоте. Но это ровным счётом ничего не значит. Если желаешь, могу доказать, что сила страсти и достижение оргазма – результат коллективного творчества. Если я лягу как бревно, расслаблюсь, буду ковырять в носу, равнодушно и безучастно смотреть в потолок, могу поспорить – у тебя ничего не получится.

– Зачем ты так! Я спросил, любишь ли ты меня, только и всего. Для меня это важно.

– Я не нуждаюсь в чувствах, замещающих творчество, усложняющих жизнь посредством манипуляций с сознанием, вызывающих паранойю и галлюцинации через перенасыщение крови гормонами, а рассудок избытком эмоций. Я не сентиментальна, не импульсивна, не азартна в отношении романтических переживаний. У меня всё это было. Бы-ло!  Финал не понравился. Что… что ты ещё хочешь услышать?

– Всё, что захочешь рассказать сама.

– Что хотела и могла – уже знаешь. Всё прочее – слишком интимно, чтобы устраивать в душе сквозняк. Не тяни время – уходи.

– Можешь объяснить – почему ты бесишься?

– Ага, шлангом прикидываешься, святую простоту изображаешь! Любовь и интимная гимнастика – не одно и то же. Я не эротоманка, но и не жертва романтического целомудрия. Да, сироп из оргазмов на взбитых сливках любовного экстаза приемлю в качестве единственного способа выплеснуть эмоциональное напряжение. Лекарство, но не наркотик. Искусство – вот моё единственное увлечение, и призвание тоже. Разве не предупреждала, чтобы не рассчитывал ни на что серьёзное более серьёзное, чем разовые эротические марафоны?

– Это было давно… в другой жизни. Мы почти год вместе. Неужели я тебе совсем не дорог? Настало время поговорить серьёзно.

– Ты ещё здесь, герой-любовник! Мы никогда не были и не будем вместе. Считай, что я тебя использовала. Как механическое приспособление для удовлетворения физиологической потребности.

Знаешь, что такое фаллоимитатор? Мой нежный организм не приемлет никакой синтетики, предпочитает натуральные продукты и живую плоть. Твой молодецкий прыщик меня вполне устраивает. Устраивал. И не смотри на меня так. Ты сам всё испортил. А теперь прощай.

Да, Жилин, будь ласков, сотри с моей территории отпечатки присутствия: всё, что не заберёшь – завтра окажется на помойке.

Если уж ты загрузил в мозг программу, цель которой выбор между мной и семьёй, значит, всерьёз рассматриваешь варианты. Повторюсь – тебя в моей жизни больше нет, и не будет. Я для тебя фантом.

Выкинь из головы блажь, возвращайся в семью и живи счастливо. Я уже любила. Но не тебя, Жилин, не тебя. До сих пор не могу отойти от мучительной ломки. Довольно с меня трогательных лирических диалогов, цена которым в базарный день три копейки. Не устраивает формат дискотеки – вали с пляжа. Нечего нюни распускать.

– Зачем же так сурово, давай обсудим. Ты никогда прежде не была настолько воинственной. Я хочу жить с тобой. Вместе просыпаться, совместно решать общие проблемы, слышать твоё дыхание, вдыхать аромат тела. Думать и чувствовать как ты.

– Это лишнее! Мне не нужен компаньон, который день и ночь будет ковырять тело и душу. Моему невзыскательному организму достаточно пары витаминок счастья в неделю, чтобы поддержать здоровье на должном уровне. Абонементами и контрамарками на бессрочный интимный тариф не торгую.

– Любой нормальный человек строит планы, думает о будущем. Я хочу связать жизнь с тобой.

– Напрасно стараешься, утомил, Жилин! Где построил фундамент, там стены и крышу возводи. Не смешивай добропорядочную жизнь с грязными танцами. Мне даже любовник по большому счёту не нужен, достаточно наёмного жиголо. Греби в сторону уютной семейной пристани. Детей воспитывай. Жену люби.

– Тогда зачем это всё?

– Отвечаю, зачем – для психического и физического здоровья. Исполнил социальный долг, спас капризную даму от критического недотраха – низкий тебе поклон от всего женского населения планеты. Или плюшками желаешь благодарность получить? Топай уже, жена заждалась. Долгие проводы – лишние слёзы.

У Антона кружилась голова, словно отходил от тяжёлого наркоза. Не ожидал он такой атаки, не был готов к активному сопротивлению. В его представлении каждая женщина живёт мечтой о браке.

Дома его ожидал ещё один сюрприз – жена собирала чемоданы.

Видно день такой: возбуждение, агрессивное неприятие и прочие предвестники грозовых разрядов витали в воздухе.

– Поскучай тут без нас, Жилин, определись, кто ты, с кем ты. Устала я что-то.

– Ещё одна революционерка! Сговорились вы что ли!

– Как ты сказал, там тоже что-то не срослось? Бедняжечка!

– Какого чёрта, закопайте меня, что ли! Скажи Маринка, вот если я сдохну, прямо здесь и сейчас, только предельно честно – скучать, горевать, слёзы лить, будешь?

– Себя пожалел, ну-ну! Красава. Тебе не приходило в голову, Жилин, что я давно, ох как давно всё про твои похождения знаю, что тоже страдаю?

Терпела, ждала, долго ждала. Надеялась, что одумаешься. Исходила из того, что измениться невозможно, но стать лучше может любой, если сформирует для этого достаточно убедительную мотивацию. Я старалась тебя вдохновить. Пыталась хорошо выглядеть, красиво одеваться, быть чувственной и страстной. Напрасно напрягалась, тщетно надеялась!

– Чего ты могла знать?

– Про то, что ты бабник, предатель, про Еву твою.

– Вот как! Дальше что?

– Вот и я думаю – что дальше?

– Никто мне не нужен. Слышишь – никто! Эта девочка, Ева, это так – несерьёзно. Невинная шалость, кризис среднего возраста. Разве предосудительно восхищаться совершенством?

Антон выдержал пристальный взгляд жены, – мы-то с тобой в тираж вышли. Бывшие мы, понимаешь, бывшие в употреблении, вот!

Врал, паршивец. Марина в свои тридцать пять выглядела весьма привлекательной: чернобровая, сероглазая, с точёным станом и высокой грудью, не утратившей упругости. До сих пор жена вдохновляла мужчин на романтические подвиги.

Его в том числе.

Он и сейчас не прочь потискать её сдобное тело, тем более, что есть повод – нужно срочно сбросить напряжение.

Если бы не нелепая разборка, судьба могла повернуться к нему другим боком.

Жилин любил жену. Не так, не совсем так, как Еву, в которой было сосредоточено нечто, отчего напрочь сносило крышу.

Антон потерялся. Он одновременно был там, с любимой, и здесь, в семье.

– Нужно немедленно помириться, – вертелось в голове.

Это касалось обеих женщин, но Евы куда  больше.

Марина – жена, никуда она не денется, будет цепляться за семейную стабильность до последнего вздоха, тогда как у Евы на самом деле полно решимости расстаться.

Настолько волевых, уверенных в себе женщин, он никогда прежде не встречал. На её воинственность и упрямство Антон натыкался не единожды. Сам от себя не ожидал, что готов терпеть и уступать, понять никак не мог – чем эта девчонка приворожила, как умудрялась накалять до предела атмосферу непредсказуемых встреч.

– Я отпуск взяла. Пока поживём у мамы. Дети уже там. А ты решай, думай.

– Отвезти?

– Не мешало бы.

– Может мы это… того?

– Тебе не совестно, Антон!

– А ты поищи… поищи безгрешных! Поклянись, что сама не изменяла.

Марина покраснела до кончиков волос, задышала часто-часто, – хам! Такой подлости, такого мнения обо мне, не ожидала, – и в слёзы.

– Ну что ты, родная, – прижимая жену к груди, шептал растерянный, сбитый с толку Антон, вообразивший, что поймал Марину на горячем, – успокойся, дело-то житейское. Выходит – мы квиты.

– Идиот, придурок, что ты себе вообразил, по себе судишь!

– Оступился, признаюсь. Это же не повод вот так сразу, – шептал, увлекаясь процессом соблазнения, возбуждённый Антон, ласкающий языком мочку уха – самую чувствительную точку на теле супруги.

– Мариночка, как я соскучился по тебе. Да забудь ты обиду. Ничего такого на самом деле не было, так, интрижка, невинный флирт, шутливая игра… в комплименты, в сантименты. Мы даже не целовались, клянусь! Тебя я люблю, только тебя, – гипнотизировал её чувственный голос мужа, руки которого привычно извлекали изнутри сладкий отклик.

– Дети ждут, Антон. Зачем это… это неправильно, подло. Отпусти. Ну, пожалуйста. Что ты со мной делаешь…

Правильно, неправильно – какая разница, когда блаженство пронзает каждую клеточку, – молнией пронеслось в голове Антона, который понимал, что сейчас совсем неважно, что она говорит, главное – что чувствует.

Мариночка затрепетала, заохала, выгибаясь дугой.

Антон приподнял жену, усадил на край стола, широко развёл её колени, стащил колготки вместе с трусами и с любопытством заглянул между ног.

На вершине спелой ягодки блестела капелька сока.

– Вот он, настоящий смысл семейного единства, – мелькнуло в голове, – какой там развод, какой отпуск, когда её желание потекло так славно от одного лишь прикосновения. Пусть дома сидит.

Антон боялся спугнуть удачу, – сейчас я её так вдохновлю, забудет про всё на свете.

Он на самом деле умел удивить, недаром даже строптивая Ева была к нему благосклонна, чего уж говорить о Маринке, которую первая любовь, впрочем, она же последняя, посетила в совсем юном возрасте.

Тогда она выглядела ребёнком, в куклы играла. Антон был на четыре года старше. Как ему удалось воплотить причудливые фантазии девочки, уже и не вспомнить: давно это было.

Инициатором чувств была как ни странно Марина.

Антон испытывал необъяснимое возбуждение при встречах с ней, но долго не мог понять, отчего оно появляется. Он ведь тоже был девственником.

А Марина была озабочена навязчивой мыслью, что жизнь промчится, она ничего не успеет, что на самое главное не останется времени.

– Кажется, теперь уже некуда спешить. Какая же тогда Маринка была сладкая, – мельтешили в голове обрывки мыслей, – а теперь-то что изменилось? Вот она – сидит, ждёт, когда я вновь стану прежним, когда сделаю как тогда, и забуду про Еву. Но ведь это невозможно! Потому, что юная любовница гораздо слаще.

Любовный нектар прозрачно стекал по раскрывшейся раковине, которая бессовестно манила обманчивой беззащитностью.

Антон припал к влажной расселине губами, вырвав у жены длинный-длинный сдавленный стон.

– Женщина, готовая уйти, не позволила бы дотронуться языком до заветной горошины, – ободрял себя он, – вот что значит эротическая дипломатия. Ещё немного и Маринка забудет обо всём на свете, кроме… кроме меня!

Он понимал, что торопиться нельзя, что с наскока можно всё испортить, – пусть расчувствуется, раскроется до предела, почувствует себя королевой.

– Скажи, предатель, – неожиданно спокойно спросила Марина, – как дальше жить будем?

– Счастливо, любимая. Не гони волну, расслабься. Всё будет хо-ро-шо!

– А она… трое в койке, не считая собаки? Выбирай, пока я добрая.

Жена с силой соединила колени, заставила посмотреть себе в глаза. Антону пришлось отстраниться, прервать дегустацию нектара

– Марин, а ведь ты так и не ответила… изменяла или нет.

Она соскочила со стола, одёрнула юбку, – Отвези меня к маме. Срок – неделя. Или – или.

– Пропадёшь ведь без меня.

– Поживём – увидим. О себе подумай. Условия развода обговорим позже.

Днём Антон исступлённо работал, старательно загружал мозг, чтобы не думать о своих женщинах, что временами почти удавалось. А вечера и ночи изнуряли изрядно.

Прежде необходимости загружать возбуждённые мысли в облачное пространство, озвучивать и оживлять виртуальные диалоги, не было, особенно в последний год, заполненный до предела трогательными моментами и чувственной лихорадкой, томительным предвкушением неизбежно счастливого будущего.

Ева неожиданно исчезла. Испарилась, оставив облако восхитительных воспоминаний и голограмму самой себя, с которой можно было флиртовать, спорить.

Если бы не горькое послевкусии, не полное отсутствие хоть какой-нибудь перспективы поправить отношения, можно было бы переселиться в мир грёз, где заманчиво мерцали лунные блики, сливающиеся в экстазе с танцующими тенями, где свидания с Евой полны сладострастия и неги.

С Мариной в виртуальных феериях Антон встречался гораздо реже. Интимные страсти с женой в цветных иллюзиях больше походили на поединок непримиримых соперников, на некую разновидность мести.

Он входил в неё быстро, безжалостно, мощно, тогда как воображаемую Еву любил целомудренно, нежно, очень-очень долго, старательно и чутко добиваясь взаимности.

Женщины-призраки были полной противоположностью, но удивительно дополняли одна другую.

Выбрать единственную женщину было невозможно по сумме причин.

Антон постоянно был напряжён, взволнован, потерял аппетит и сон. Фантомные свидания превратили его в неврастеника.

Неделя, назначенная Мариной, подходила к концу.

– Будь что будет, – выдохнул Антон, – вычеркиваю Еву из памяти: удаляю, стираю безвозвратно, без возможности восстановления образа.

Довольно с меня душевных мук, внутреннего беспокойства. В конце концов, я отец, муж. Живут же люди без страстей и романов на стороне. Решено. Утром за Маринкой еду. И баста… потому что очень хочется…

Попытки изгнать из снов Еву проваливались раз за разом. Стоило настроиться на свидание с женой, пробудить и настроить её милый образ, как откуда-то из темноты принималась манить тонкая, порывистая, почти невесомая девушка-тень. Нагая, невесомая, она кружилась в медленном танце и манила, манила.

Антон просыпался, залпом выпивал стакан холодной воды, долго держал голову под холодной струёй.

Стоило закрыть глаза – навязчивое видение повторялось.

Вновь призывно взлетали над узкими плечами и россыпью волос порхающие весенними бабочками руки Евы, и звали, звали.

– Недорого же ты меня ценишь, – с изрядной долей скепсиса в голосе заметила жена, – целую неделю таки думал. Приехал поговорить? Я вся внимание.

– Я полностью твой, клянусь. Возвращайся – не пожалеешь.

– Договорились. Попытка номер два. Я делаю вид, что ничего не было, ты – что у тебя не было никого. До особого случая. Собирай ребятишек.

Антон был возбуждён, словоохотлив, необыкновенно счастлив. В голове у него роились тысячи грандиозных планов.

– Какое же счастье – освободиться от дурмана: просто жить, просто любить.

Да-да, он вспомнил, руки вспомнили, губы: Мариночка, это же с ней он впервые познал прелесть поцелуя, с ней учился любить, жить в гармонии с собой, с ней, со всем миром. Взбрыкивал иногда, поддавался порой на провокации привлекательных чаровниц, но, ни разу не переступил черту. Кроме единственного исключительного случая.

Ева – наваждение, испытание, морок. Таким увлечением переболеть нужно.

Что ж. придётся лечиться, как же иначе!

До дома оставалось проехать самую малость – три квартала.

Из переулка с папкой для эскизов и мольбертом выплыл до боли знакомый силуэт.

Это была она – Ева.

Сердце Антона подпрыгнуло, ёкнуло, и остановилось. Больно-больно дёрнулось, пропустило несколько ударов и встало колом.

Жилин не мог оторвать взгляд от сказочного видения, едва не въехал в столб.

– Лучше бы врезался, – прошептал он, – насмерть. Ева… моя Ева!

Он только подумал мельком, оказалось – вслух.

Марина вздрогнула, побледнела, – разворачивайся. Возвращаемся к маме.

Тили-тили тесто

Спасибо тем, кто вместе был и врозь,

За то, что здесь сбылось и не сбылось.

Уходит ночь – и мне пора за нею…

И если не хватала с неба звёзд,

Виной тому не слабость и не рост –

А просто звёзды на небе нужнее.

Анна Полетаева

Генка Марков на гитаре играл мастерски: памятью на тексты песен обладал феноменальной, запросто на слух подбирал любые мелодии, мог ночь напролёт глубоким раскатистым баритоном исполнять лирические и драматические баллады по желанию слушателей, которых у него всегда было в избытке.

Внимание к своей персоне импонировало юноше. Привлекательный музыкальный голос с лёгкой мелодичной хрипотцой, помноженный на приемлемое мастерство исполнения, вводил аудиторию, особенно женскую её часть, в некую разновидность транса, фактически гарантировал экстаз, в котором Генка казался слушателям самым обаятельным, самым романтичным и приятным во всех отношениях мужским персонажем из всех присутствующих представителей сильного пола.

Ещё бы. В дополнение к сценическим достоинствам, юноша был до невозможности привлекателен внешне: подтянутый, жилистый, с рельефно развитой (без фанатизма), мускулатурой, к тому же рослый, широкоплечий, улыбчивый, остроумный и неизменно позитивный.

Подруги трепетали, наслаждаясь энергетикой музыкальных фраз.

Излучаемая его внешностью уверенность, удивительная способность запросто создавать в любой компании приподнятое лирическое настроение с лёгкой романтической грустинкой, магический творческий потенциал и избыточная энергетика исполнителя, которую щедро распространял Генка вокруг, ввергала девчонок в шоковое состояние.

Им просто необходимо было немедленно влюбляться, на кого-то конкретного выплёскивать избыточное давление пробуждаемой акустическими эффектами чарующей чувственности.

Девчонки, слушая незамысловатые вокальные композиции в его исполнении, едва в обморок не падали, слезами обливались, проникаясь к солисту дружелюбием и симпатией.

Наиболее впечатлительные особы были хронически в него влюблены.

Жил Генка в двухкомнатной квартире фактически один (родители – увлечённые геологи-энтузиасты посещали своё жилище крайне редко), потому, правила проведения квартирных слушаний хозяин жилища устанавливал сам.

На его территории разрешалось многое: приносить продукты и выпивку, готовить, пользоваться посудой и мебелью, даже уединяться при необходимости в свободной комнате. Главное, чтобы в финале квартира снова выглядела жилой и уютной.

Желающие создать в его холостяцких апартаментах атмосферу гармоничного семейного быта находились всегда. Иной раз даже выбирать приходилось, что удавалось Генке довольно изящно: конфликтовать юноша не любил, зато запросто находил убедительные аргументы, оспаривать которые девчата не решались.

Никто никогда не слышал из его уст фривольных историй, касающихся хозяюшек, остававшихся приводить берлогу в порядок. Что происходило внутри, всегда оставалось загадкой, тайной. Почему – тоже никто не знал.

В доме всегда был практически идеальный порядок. Хозяин появлялся на публику гладко выбритым, стильно причёсанным, в выглаженных и чистых одеждах, что было весьма подозрительно для его открытого для общения образа жизни.

Ходили слухи, что Генка не по женской части настроен, что у него что-то где-то не то, или не так, но “проверяльщицы” кумира упорно не сдавали, несмотря на его неизменное правило – не углубляться в интимные отношения, не давать поводов подругам называться его девушкой, тем паче невестой.

Никто не обращал серьёзного внимания на маленькую гостью – соседку Генки по лестничной площадке, Ирочку Семьину, которая неизменно присутствовала на большинстве импровизированных сольников, когда ей это разрешала мама.

У неё было своё место рядом с маэстро, которое в отсутствии девочки никто никогда не занимал. Это было негласное, непонятно как появившееся правило.

Так было, когда Ирочке было тринадцать лет, потом, когда стало пятнадцать, а позже семнадцать.

Дождавшись восемнадцатого дня рождения, вчерашние соседи и добрые друзья неожиданно для всех, в том числе для родителей, сыграли скромную по нынешним временам свадьбу и отправились в довольно дорогой морской круиз.

Оказалось, что юноша когда-то давно пообещал девочке, признавшейся ему в наивной детской любви, что дождётся её совершеннолетия, чтобы услышать то же самое от повзрослевшей подруги.

Или не услышать.

Как получится.

Время безжалостно ко всему живому. Даже камень и металл устают сохранять прочность, чего уж говорить о незрелых желаниях, наивных эмоциях, легкомысленных обещаниях и бесхитростных неокрепших чувствах.

Если Ирочка не передумает, в любви уже будет признаваться он, как человек с небольшим, но всё же достаточным для серьёзных решений жизненным опытом.

Генка, что бы про него ни говорили, терпеливо дождался.

Что и как он объяснял девчонкам, наводившим порядок в доме, стирающим и гладящим его рубашки, остающимся иногда ночевать, так и осталось тайной.

А начиналось всё с пионерского лагеря, куда Генку затащила работать на всё лето пионервожатым однокурсница и подруга – Лиза Шилкина, намеревавшаяся таким образом наладить с ним двухстороннюю романтическую связь, а в перспективе – серьёзные интимные отношения.

Расчёт (так ей казалось), был прост – преподнести себя в наиболее выгодном ракурсе в отсутствии серьёзных конкуренток из числа заклятых институтских соперниц.

Находясь постоянно рядом, помогая освоить незнакомые воспитательские обязанности не так сложно малюсенькими шажками, пусть для начала намёками, обозначить серьёзность намерений, умело демонстрируя и подчёркивая лучшие духовные и практические качества.

Лиза – девушка интересная, даже симпатичная в меру, с лёгким уступчивым характером, чего Генка упорно отчего-то не желал замечать. Точнее, он всё отлично видел: и милое личико с застенчивым румянцем, и кокетливые льняные кудряшки, и озорные ямочки на щеках, а также трогательный взгляд, чувственную мимику, красноречивые жесты, но не испытывал к ней ничего, кроме дружеского расположения.

С ней было интересно, весело – не более того.

Девушка старательно приближалась к мечте, насилуя во всю мощь романтическое воображение и трепетную женственность, но покорить заветную вершину никак не удавалось, что было вдвойне обиднее, когда Генка, не ведая, что творит, запросто обнимал её за плечи, упруго прижимался в танце, брал за руку или целовал в качестве дружеского приветствия. Увы, точно так же он поступал с другими девушками.

Лиза изводила себя болезненными фантазиями на темы любви, а невнимательный к её усердному флирту Генка не выказывал личного предпочтения, не давал даже крошечной надежды на счастливый финал романтической истории.

К концу первой смены его обожал весь педагогический и административный коллектив, все мальчишки мечтали научиться играть на гитаре и петь как он, а девчонки не отходили от кумира ни на шаг, оспаривая между собой право на его личное внимание.

Так случилось, что в Генкин отряд попала тринадцатилетняя соседка – Ирочка Семьина, что само по себе было событием обыденным, если бы эта девочка не была влюблена в него до помутнения рассудка. Если бы не дала понять в полной мере, что это слишком серьёзно, если бы не разбудила в уравновешенной до того момента подружке кумира – Лизе Шилкиной, дремавшую до той поры ревность, и не заставила соперничать.

К особенному отношению дам всех возрастов юноша был привычен, потому никого индивидуально не выделял. С назойливым вниманием, тем более с очарованными его талантами воспитанницами, запросто справлялся, направляя их неуёмную энергию в созидательное русло – легко выдумывал разного рода состязания и творческие проекты, отвлекающие излишки причудливого, но пластичного девичьего воображения, в сторону от преждевременных романтических грёз.

Ирочка оказалась девочкой особенной. Вежливые, даже строгие педагогические методы воспитания и увещевания на неё абсолютно не действовали. Она упорно оказывала Игорю недвусмысленные персональные знаки внимания, невзирая на его к себе отношение.

Девочка брала упорно не замечающего её особого расположения воспитателя за руку и настойчиво прожигала его мозг наивно-выразительным, неравнодушно обаятельным взглядом.

– Шилкина, ты уже не малышка, – спокойным тоном объяснял вожатый, – и ты не одна такая впечатлительная в отряде. Если опекать каждую девочку в отдельности, по часу всех держать за ручку и нежно гладить по головке, мне не только на личную жизнь, но и на сон времени не останется. Пойми, кудряшка, мы не в детском садике. Будь умницей – веди себя, как подобает взрослой леди.

Гена гладил её по головке и разнимал руки.

Через мгновение их ладони снова были сомкнуты нежным рукопожатием.

Если Генка проявлял настойчивость, в глазах воспитанницы появлялись слёзы, но она не сдавалась.

Когда вожатый играл на гитаре или что-либо интересное рассказывал, Ирочка садилась рядом, прижималась к его корпусу головой, упорно отстаивая исключительное право на индивидуальную привилегию.

Лиза пыталась пресечь на корню притязания юной кокетки, прибегая то к убеждению, то к совсем непедагогическим методам.

Тщетно. Вожатая тут же получила ответку – целую банку красных лесных муравьёв в постель или нечто похлеще.

Соперничать с подростком оказалось совсем непросто. Девочка упорно шла к своей цели, ловко оттесняя взрослую ревнивицу неожиданными, вполне осознанными действиями.

Со стороны их затяжной, довольно агрессивный поединок выглядел увлекательной игрой, на деле это была нешуточная дуэль двух трагически влюблённых женщин, виновник которой упорно не замечал очевидного противостояния активно противоборствующих сторон.

– Неужели не понимаешь, девочка, что подобным нескромным поведением ты можешь поставить Геннадия Васильевича в неловкое положение, – распекала её Лиза, – администрация лагеря может расценить внимание в твой адрес вожатого как извращение, как преступное покушение взрослого мужчины на невинность маленькой девочки. Его могут уволить, отчислить из института. Посадить, наконец.

– Не ваше дело учить меня. Гена сам выберет, кого из нас полюбить. А я ему помогу.

– Гена… любить! Да как ты смеешь в таком тоне говорить о взрослом человеке! Да я родителям твоим всё расскажу!

– Чего именно, что я его за руку держала? Успокойтесь, тётенька. Танцует-то он не со мной, с вами. Но это несерьёзно. И вообще… я его не ревную.

Не сказать, чтобы одна из противоборствующих сторон лидировала, хотя у старшей соперницы были очевидные преимущества: ночные посиделки у костра, медленные танцы с довольно откровенными тесными объятиями, возможность называть события и настроения своими именами.

Увлечь Геннадия эмоциями и чувствами было непросто. Возможно, он ещё не созрел для серьёзных отношений, хотя Лиза ему порядком нравилась. И прикасаться к ней было жутко приятно.

Впрочем, наивное романтическое воображение возбуждала не только она. С некоторых пор юноша часто задумывался на темы любви, но опосредованно, абстрактно, как о чём-то удивительно приятном, но недосягаемом.

Ирочка назойливо вертелась между ним и Лизой, что начинало его напрягать: мало ли чего могут про него подумать.

Тем не менее, поставить на место малолетнюю капризулю не получалось: она добивалась внимания совсем не детским упорством, пытаясь подражать взрослым искусительницам: видно начиталась любовных романов, теперь начала проводить испытания в том же ключе.

Удивительно, но образ девочки вызывал у Геннадия странные эмоции. Иногда он ловил себя на мысли, что если бы она была чуточку старше… пожалуй, в неё запросто можно было влюбиться.

От внимания Лизы не ускользнуло Генкино сентиментальное состояние, чётко отпечатавшееся на его одухотворённом лице.

Влюблённые женщины мистическим образом чувствуют угрозу личному счастью. Следующей же ночью она пошла в лобовую атаку, раззадорив друга откровенно показной доступностью.

Было холодно и сыро, что стало поводом прижаться теснее обычного, а затем выпросить горячий поцелуй.

Ирочка наблюдала за игривой парочкой издалека. Видела она и то, что случилось после.

На следующий день её словно подменили. Девочка выглядела измождённой, убитой неведомым недугом.

Осмотревший её врач патологий не обнаружил, но поместил Ирочку в карантин.

Геннадию Васильевичу как старшему вожатому отряда, пришлось посетить больную.

Девочка, увидев его, отвернулась, закрылась с головой одеялом.

– Что случилось, егоза? Тебя не узнать, пупс. Давай поговорим… серьёзно… как друзья.

– Не о чем мне с вами разговаривать.

– Это ещё почему?

– Я всё… всё-всё видела.

– Не пойму, о чём речь.

– О тебе, о твоей противной Лизке! Там… ночью. Видела, как ты шарил у неё запазухой, как целовал.

– Подглядывала. Но это моя личная… понимаешь, малыш, это обычная взрослая жизнь. Тебя она не должна касаться. И вообще… почему я должен перед тобой оправдываться!

– Потому, что я люблю тебя, Геночка!

– Ты! Это же смешно, деточка. Мне двадцать один год. Тебе тринадцать. Если бы я только подумать посмел о любви к тебе… это уже можно расценивать как преступление. Считаешь, что моё место в тюрьме? Такую судьбу ты для меня придумала!

– Поцелуй меня. Пожалуйста. Один единственный разочек.

– Нет, нет и нет! Исключено. Разве что в лобик, чтобы проверить – температура у тебя или воспаление хитрости.

– Почему… Лизка вкуснее! Или потому, что у меня титек нет?

– Не Лизка, а Елизавета Максимовна. Она взрослая, а ты… ты несмышлённый ребёнок.

– Ну и что! Я тоже скоро вырасту.

– Но не сейчас. К тому времени подрастёт мужчина твоей мечты. Ты его обязательно встретишь. Влюбишься. Всему своё время. Не торопись стать взрослой. Это совсем не так здорово, как кажется. Я бы, например, с удовольствием вернулся в счастливое детство.

– Я не ребёнок!

– Хорошо, в беззаботную юность.

– Так верни… тесь. Представьте себе, что мы ровесники. Поговорим как друзья.

– Это можно.

– Тогда на “ты”. Я могла бы тебе понравиться?

– Несомненно. Любая девочка имеет шанс стать любимой.

– Представь, что я призналась тебе в пылких чувствах, в том, что жизнь без тебя – мучение.

– Допустим. Как версию для расследования непростой ситуации.

– Что чувствуешь? Только честно.

– Наверно неловкость. Так ведь неправильно. Признаваться, сделать первый шаг, если речь действительно о любви, должен мужчина.

– Вот… логично, даже правильно. Так признавайся же.

– Мне не нравится эта игра. Если настаиваешь – давай договоримся иначе: не я вернусь в детство, а ты… сначала подрастёшь. Я подожду, пока тебе исполнится восемнадцать лет. Если не передумаешь – вернёмся к этому непростому разговору. И прекращай хандрить. Ты ничем не болеешь.

– Обещаешь! Точно не обманешь?

– Ну… не знаю. Постараюсь оправдать твоё безграничное доверие.

– Поклянись.

– Чтоб мне… самую страшную кару на повинную голову, если нарушу клятву верности, – с улыбкой, немного дурачась, произнёс Гена.

– А Лизка! Поклянись, что больше никогда до неё не дотронешься. Всего-то пять лет. И это… руки покажи, что пальцы крестиком не держишь.

– Это несерьёзно. Какая же любовь без доверия.

– Ещё как серьёзно. Я, например, клянусь, что никогда впредь до совершеннолетия не заставлю тебя краснеть за неловкое поведение, никогда-никогда не предам… и не передумаю выходить за тебя замуж.

– Даже так. Знаешь, малышка, это не очень правильно. Пять лет для тебя, это одно, для меня – совсем другое. Через год я получу диплом. Меня могут распределить… куда угодно, даже на самый-самый крайний край света. Ты здесь, я – там. Пойми, глупенькая – нельзя загадывать любовь и счастье на полжизни вперёд. Давай уже заканчивать нашу игру.

– Ни за что! Или ты возьмёшь меня в жёны, или я… или меня не будет. Совсем. Никогда. А ты будешь жить дальше, будешь целовать эту противную Лизку… или много-много других девочек. Но не меня.

– Это блажь! Детский лепет. Так не бывает, чтобы дети ставили условия взрослым.

– Тогда уходи… немедленно!

– После того, как перестанешь притворяться. Встала и пошла в отряд.

– Тебе меня совсем не жалко… нисколечко?

– Напротив, только за тебя и переживаю. Если действительно меня любишь, значит, поступишь как взрослая. Обещай, что никаких неожиданностей больше не будет.

– Клянусь! Но и ты тоже… обещай.

– В моём детстве подобное поведение называлось сказкой про белого бычка. Ты пытаешься мной манипулировать.

– Пять лет, Геннадий Васильевич, и увидишь, что я не капризничаю. Клянусь!

– А если нарушу клятву, тогда что?

– Тогда я докажу, что большая, и очень взрослая.

Юноша поклялся, но несерьёзно, в надежде и уверенности, что такое положение дел рассосётся само собой, что давая подобное обещание, абсолютно ничем не рискует.

А позже задумался.

Очень уж не хотелось стать клятвопреступником.

Наверно он ненормальный, неправильный, если допускает мысль, что такое возможно.

Все пять лет Ирочка жила рядом, пристально наблюдая за женихом, ведущим предельно активный образ жизни.

В его окружении было много девушек, но ни одна из них не вызвала у маленькой невесты такого приступа ревности, как Лиза, которая после того рокового разговора добровольно сошла с дистанции.

Интуиция подсказывала Ирочке, что нет повода для беспокойства, что сердце не обмануло предчувствием большой любви.

Конечно, ни свадьба, ни романтический круиз не дают уверенности в завтрашнем дне. Судьба – дама капризная, ветреная: её неустойчивая благосклонность может переменить направление следования в один миг… особенно если сам заблудился, если не знаешь, к чему на самом деле стремишься, чего хочешь.

Мечта – всего лишь плод впечатлительного воображение, даже не намерение, не говоря уже о способности добиваться, действовать, настойчиво и твёрдо идти к заветной цели.

Хочется верить, что у четы Марковых все мечты имеют реальный шанс когда-либо сбыться.

Про врачебный инцидент

над мыслями я не властен

я в них и горел и гас

когда меня спросят о счастье

я буду молчать

о нас               

Саша Мисанова

На улице было промозгло, ветрено, очень скользко, после ледяного дождя, а у Пал Палыча, участкового терапевта, как назло накопились двенадцать вызовов на дом.

Восемь пациентов он уже посетил, теперь шёл как на настоящую Голгофу к хронической больной – Марии Ивановне Прониной, удивительно пряничной старушке с манерами высокородной аристократки в сотом поколении, которая два раза в неделю обязательно оформляла срочный вызов на дом.

Павел знал, что болезни лишь повод – бабуле катастрофически не хватает общения.

В первый раз, когда пришёл её спасать, Мария Ивановна встретила доктора настороженно, выглядела так, словно не умирать собралась, а как минимум на спектакль в театр, на премьеру, и сразу повела в гостиную, где исходил паром цветастый, под хохлому, самовар.

Стол, накрытый вышитой скатертью, был заставлен сухарями да сушками, домашнего приготовления сладостями, свежеиспечёнными плюшками.

Старушка была жизнерадостна, бодра, словоохотлива и весьма активна: сходу пригласила за стол и потчевала, потчевала, потчевала. С шутками да прибаутками. Задавала тысячу вопросов, нисколько не относящихся к профессии озадаченного таким приёмом посетителя. Отказаться участвовать в священнодействии, было невозможно. Визит затянулся часа на полтора.

Теперь Пал Палыч заранее обдумывает, как избежать сладкоголосого плена, хотя раздражения и неприязни не испытывает: просто работы много, даже на себя времени не хватает.

Осмотрев бабушку для порядка, Павел выписал рецепт, детально проконсультировал на все случаи жизни, отпустил для соблюдения сложившегося протокола посещения с десяток заготовленных загодя комплиментов.

– Извините, Мария Ивановна, стемнело уже, а у меня ещё три вызова, один в вашем подъезде. Я ведь с утра на службе: шесть часов принимал больных на участке, два часа потратил на бюрократические отписки. Теперь на обходе задержался, а у меня маковой росинки во рту не было.

О сказанном Пал Палыч тут же пожалел, но было поздно. Пришлось пить чай с сочниками и рогаликами. И выслушивать с восторгом поведанные истории из её жизни в совсем другой, непохожей на нынешнюю, стране.

После второй чашки Павел запросил пощады.

– А кто у нас заболел, не Фёкла Степановна? Хворала она, это точно.

– Нет-нет, не она. С этой дамой я уже познакомился на той неделе. Нет, – Павел достал журнал вызовов, – Акимова. Люся Леонидовна. Ошиблись наверно, скорее всего Людмила.

– Всё правильно, Люсия она. Мама у неё из Словении, то ли сербка, то ли хорватка. Красивая девочка, премиленькая. Просто куколка. А какая умница! Что же с ней случилось, милок? Молодая ещё болеть-то!

– Простуда у неё. ОРЗ или грипп. Разберёмся.

– Ты ей от меня вареньице передай. От простуды первое средство – малина. И смотри там – не озорничай. Она девочка порядочная, одна теперь живёт. Надо будет завтра обязательно проведать.

Уходил Пал Палыч от больной постепенно, по одному шагу, после чего следовала ещё одна маленькая история из богатой событиями жизни, потом ещё одна. И ещё.

Павел беспокойно поглядывал на часы, открывал рот… и опять слушал. Неудобно было перебивать хозяйку на полуслове.

Время неумолимо приближалось к вечеру.

– Три вызова, три вызова, три вы-зо-ва. Ещё целых три, – назойливо вертелось в голове.

Двадцать первая квартира была на седьмом этаже. Нужно торопиться.

– Я уже думала, что вы не придёте, доктор. Заждалась, – прохрипела девушка с измождённым видом, каплями пота на носу и под глазами, с вымученной недугом мимикой.

Пал Палычу очень импонировало, когда называли не врачом, а доктором. Он был родом из семьи потомственных лекарей, где слово врач недолюбливали, обходили стороной, находили его неприличным, потому что намекало на недобросовестность и склонность к обману.

Его словно приласкали, погладили. Во всяком случае, настроение резко подпрыгнуло. К тому же Люсия действительно оказалась на редкость привлекательной, несмотря на серьёзное недомогание. Кроме того моментальному установлению контакта способствовал очень знакомый, до одурения приятный уютный запах.

Пал Палыч принюхался, стараясь сделать это незаметно для больной, и задумался в попытке вспомнить, когда, где, при каких обстоятельствах познакомился с этим ароматом.

– Ароматами лечусь, доктор. Мама научила. Бергамот, лаванда и можжевельник. Пока не помогает. Извините, меня немного штормит, и говорить трудно. Я присяду.

Шея пациентки была обмотана пушистым шарфом раза три, не меньше.

– Понятно, похоже на ангину. Где у вас горячая вода? Руки вымыть.

Больная махнула рукой вглубь коридора и показала шагающими пальчиками, что ждать будет в комнате.

Лицо девушки искажала гримаса боли. Без осмотра было видно, что у неё высокая температура, что её знобит и лихорадит. Ничего выдумывать не было необходимости, разве что горлышко (именно так, горлышко, он и подумал) посмотреть, да рецепт выписать.

– Зовут меня Павел Павлович. Ваш участковый. На что жалуетесь, – спросил он, разворачивая фонендоскоп, – не переживайте, я его погрел, он тёплый, – и внимательно посмотрел Люсе в глаза в надежде на её догадливость: для осмотра и прослушивания необходимо раздеться.

– Доктор, у меня только горло болит.

– Понимаю, даже вижу. Существует определённая процедура: сбор анамнеза, осмотр, прослушивание. Видимые симптомы – вершина айсберга, мне же нужна цельная клиническая картина заболевания, этиология воспалительного процесса, причинно-следственная связь. Я должен определить очаги поражения, понять, что и чем лечить, откуда растёт корень проблемы. Раздевайтесь уже.

– Доктор, – пациентка попросила жестом, чтобы наклонился, осмотрелась по сторонам, словно опасалась, что могут подслушать и прошептала, – я же девушка! А вы мужчина. Неудобно как-то.

Увидев недовольную реакцию доктора, больная кокетливо пожала плечами, – ну-у-у, ну ладно, моё смущение будет на вашей совести.

Люсия развернула шарфик, стараясь казаться неприступной и гордой, затем нехотя, словно жертва насилия, сняла свитер, с закрытыми уже глазами домашний халатик, посмотрев на Пал Палыча настолько сурово и обиженно, словно угадала единственную цель осмотра – совратить невинную жертву.

– Гм… в следующий раз предупреждайте регистратора, чтобы присылали на вызов женщину. Мне, знаете ли, не до сантиментов: меня ещё два пациента ждут. Могу не осматривать. Под вашу, конечно, личную ответственность. Я доктор, а не жиголо. Ваши прелести меня не волнуют.

Пал Палыч принялся было укладывать снаряжение в баул, когда Люсия решительно сняла ночную рубашку, оставшись в прозрачных трусиках, встала в горделивую позу, прикрывая малюсенькие груди и глаза, на которые наворачивались слёзы.

– Глаза можно открыть, я не собираюсь вас пытать. Закружится голова – можете упасть. Руки уберите. Пожалуйста. И расслабьтесь уже. Я доктор, ну! Впрочем, как хотите. Можете одеваться, если для вас это так принципиально. Не настаиваю.

– Нет-нет! Слушайте доктор, осматривайте. Вдруг у меня воспаление лёгких. Или туберкулёз. Я ещё молодая совсем, я детишек хочу. Слушайте!

Девушка смело убрала руки. При этом кожа на лице, шее и груди начала стремительно наливаться краснотой, кулачки Люсия сжала так, что на их тыльной стороне выступили сливового оттенка вены, соски налились и бесстыдно восстали, что неожиданно вывело Пал Палыча из равновесия, хотя до этого момента он пересмотрел и перещупал наверно сотни таких пациенток.

– Дышите ровно. Успокойтесь.

Пал Палыч нежно, почти невесомо прижал ниже девичьей груди акустическую головку фонендоскопа, но никак не мог сосредоточиться на прослушивании шумов и ритмов дыхания, потому что видел, даже чувствовал, как дрожит и напрягается пациентка. И оттого, что от осмотра отвлекал насыщенный аромат молодого горячего тела, который невозможно было воспринимать как часть болезни.

Мужчина медленно перевёл взгляд на окаменевшее лицо Люсии, в глазах которой метались искорки растерянности и смятения. Отлепить взгляд от её парализующих глаз было попросту невозможно.

Руки Павла медленно задрожали, словно импульс неведомой энергии включил внутри его тела некий генератор, заставляющий вибрировать, и одновременно отключил мозг от выполнения лечебного долга.

Люсия, точнее её неожиданно соблазнительная грудь, находилась от его лица на расстоянии всего лишь нескольких сантиметров.

Пал Палыч медленно, с наслаждением и страстью, словно завороженный  передвигал по нежной девичьей коже, покрытой плотными мурашками, блестящую головку медицинского прибора, не обращая внимания на шумы в лёгких и чего-то там ещё. Про болезненное состояние пациентки он отчего-то совсем забыл. Перед ним была не больная – женщина в беспомощно соблазнительном виде, от созерцания которой голова шла кругом.

Время как бы остановилось, сосредоточив внимание доктора на том, что его и её сердечные ритмы зачем-то пытаются объединиться.

Доктор плавно проваливался в подобие гипнотического транса, потом и вовсе забылся, в то время как руки выполняли привычные действия, а перед глазами в подвижном густом мареве плавали горячие и упругие маленькие холмики, излучающие странную энергию, дразня восставшими так некстати спелыми вишенками, отвлекающими от принципов врачебной этики.

– Доктор, доктор, – услышал он глухо, словно издалека, чей-то зов, – вам плохо?

Пал Палыч медленно возвращался в реальность, обнаружив, что крепко обнимает Люсию за талию, уткнувшись лицом в её плотный животик.

– Простите ради бога, голова закружилась. Устал, наверно. Много работаю. Вы как, не испугались? Сейчас-сейчас, приду в себя. И продолжим.

– Что вы, доктор. Теперь я вас обязана лечить. У меня где-то бальзам звёздочка был. Прилягте, намажу вам височки. Не переживайте, всё будет хорошо. Мама меня учила, как справляться с такими ситуациями. Советую пить воду со свежим лимоном. Мне всегда помогает.

Люсия суетилась возле Пал Палыча, не обращая внимания на то, что на ней совсем ничего нет, кроме трусиков. Мужчина уже окончательно пришёл в себя, но не хотел себя выдавать. Ему определённо нравилось наблюдать, как подпрыгивают упругие грудки, чувствовать нежные прикосновения, слушать мелодичный голос.

Голос! Удивительно, но Люсия не хрипела, не обливалась потом, не выглядела больной и беспомощной. В сложившейся ситуации было что-то нереальное, мистическое. С чего бы, например, ему, взрослому мужчине, отнюдь не мальчику, было спасаться бегством в беспамятство от приступа мимолётной впечатлительности, укрываться спасительным обмороком, словно застенчивый юноша, впервые увидевший распустившийся бутон девичьей груди?

Такой силы эмоциональный стресс, направленный на пациента, тем более, на молодую женщину, посетил его впервые в жизни.

Пал Палыча трясло от избытка энергии. Его корёжило и ломало неведомое греховное влечение, нарушающее принципы врачебной этики, силу и причину которого он, дипломированный терапевт, не мог объяснить и понять. В его врачебной практике такое случилось впервые.

На настенных часах, куда Павел нечаянно посмотрел, было уже без четверти девять. Впереди  два нереализованных вызова, а он лежит и глазеет исподтишка на обнажённую нимфу, вынашивая в подсознании откровенно пикантные планы, которым никогда… никогда не суждено воплотиться в реальность.

Зачем он ей такой нужен, зачем!

Тем временем женщина отвернулась, бесстыдно выставив напоказ не менее соблазнительный контур, чтобы одеться. Её грациозные, волнующие женственностью движения приводили Павла в неистовство, заставляли страдать и восторгаться одновременно.

Мужская психика, не выдержав борьбы желаний с запретами, раскалилась добела, вытворяя с телом немыслимое: сердечные ритмы пошли вразнос, кровь сосредоточилась ниже пояса, дыхание запирало, эйфория и возбуждение перемежались приступами отчаяния.

Пал Палыч затаил дыхание, сосчитал до десяти, – Люся Леонидовна, зря вы всё-таки оделись. Я вас так и не осмотрел. Давайте уже завершим процедуру. Назначу вам лечение и пойду уже на следующий вызов.

– Ага, видела, как вы эмоционально реагируете на девичью грудь. Я так испугалась, когда бросились меня обнимать, а вы брык и в техническом нокауте. Не нужно меня больше лечить, мне уже лучше. Наверно простуда от страха убежала. Это надо было видеть: взрослый мужик насмотрелся на сисечки и поплыл в мир грёз. Чудеса, да и только. Экий вы доктор впечатлительный. Я вас, пожалуй, провожу. Что-то переживаю. Куда нам на следующий вызов?

– Нам!

– Не могу же я вас такого беспомощного бросить на произвол судьбы. Как ни крути, я теперь за вас в ответе.

Счастье из сугроба

Милая, ты спишь, раскинув руки,

Погрузившись в омут сновиденья.

Боже мой, какое наслажденье,

И какие сладостные муки!

Алексей Порошин

Лариса Львовна Самарина, главный бухгалтер малого предприятия по производству оборудования для бассейнов, женщина в возрасте немного за тридцать, сидела в модном кафе, где общался обычно местный бомонд.

Днём сюда приходили обсудить дела, заключать сделки, вкусно поесть, а вечером здесь можно было развлечься: послушать игру на пианино, на флейте и скрипке, в шикарной обстановке, с кем-то интересным или нужным познакомиться, с наслаждением поскучать.

В этом заведении варили изумительный кофе, подавали потрясающие салаты, закуски и десерты. Всё было изысканно, но слишком дорого.

Несмотря на это Лариса ходила сюда каждый вечер в пятницу и субботу со своей единственной подругой Алиной Ветровой, с маниакальным упорством мечтая именно здесь, в роскошной аристократической обстановке, встретить свою любовь.

Однажды она неудачно побывала замужем, как ей казалось, по большой и чистой любви.

Андрей на поверку оказался грубым и бессердечным, но сразу разглядеть мерзкие качества было невозможно. Этому мешала свойственная её жизнерадостной натуре природная впечатлительность, многократно помноженная на пылкую влюблённость.

Образ любимого она конструировала с небывалым энтузиазмом задолго до знакомства с будущим мужем, чему по глупости научила Ларочку сентиментальная маменька, которая пронесла несбывшуюся мечту о женском счастье через всю жизнь.

В беззаботной юности девушка представляла мир любви как нечто удивительно воздушное, яркое и цветное, обитающее под хрустальным куполом. Он держит Ларису, плечи которой накрыты прозрачной кружевной вуалью, за руки, она возбуждена, счастлива. Удивительной красоты закатное зарево, чувственный экстаз, и радость без границ.

Скверный характер супруга проявился практически сразу, после двух-трёх недель совместной жизни.

– Какого лешего разлеглась, – заводился он с самого утра, не успев восстановить дыхание после замечательной интимной симфонии, – оделась живо, пора завтрак готовить. Тебя что, маменька не учила, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок! И не округляй глазки, словно не понимаешь. Я тебя научу родину любить.

– Андрюшенька, это у тебя юмор такой, я что-то не так сделала, почему ты грубишь! Я всё-таки жена, а не любовница. Ты же всегда был ласковым, нежным.

– Именно поэтому ты должна знать своё место. Не пытайся пустить в ход бабские штучки. Со мной этот номер не пройдёт. Я глава семьи, это не обсуждается… изволь подчиняться. И не смешивай бытовые женские обязанности с сексом. Когда, как и сколько тебя иметь, буду решать я.

Брак продержался чуть больше полугода. Дольше выдержать эксцентричный, раздражительно властный характер мужа было невозможно.

Лариса какое-то время пыталась подстроиться, искала компромисс, но не находила, по причине того, что Андрей не имел желания считаться с её потребностями, тем более с мнением.

Развод был тяжёлым испытанием. Андрей давил морально, грубо принуждал к сексу, орал как ненормальный, грозил неприятностями. От его примитивного обхождения с рук не сходили синяки, от слёз образовались уродливые мешки под глазами.

Вспоминать о том браке было противно и больно.

Лариса представить не могла, что внешнее и внутреннее в человеке может быть настолько контрастным.

Она долго болела. Депрессия затянулась на годы. Однако природа диктовала свои правила: мечты о настоящей любви, которая точно так же ищет её, высверливали мозг, вынуждали искать и действовать.

По ночам Ларисе снился собственный дом, семейная идиллия и дети. Да, дети. Двое.

Почему она была уверена, что найдёт свою любовь именно в кафе, Лариса не понимала. Логическая цепочка её рассуждений на данную тему основывалась на том, что в изысканной обстановке невозможно встретить грубого мужлана.

Женщина была уверена, что человек, предпочитающий пианино и скрипку современной попсе должен быть гармонично развит и иметь безукоризненный вкус.

Алина, подружка, сопровождающая её в вечерних посиделках, в завершении вечера, иногда сразу по приходу, обязательно находила поклонника.

Она была весела, жизнерадостна, беззаботна, имела кошачью грацию и редкостное умение флиртовать со всеми подряд. Её нисколько не заботила одинокая специфика холостой жизни. Напротив, женщина находила в свободном от брака жизненном пространстве много плюсов.

В кафе они обычно заказывали салат, десерт и графинчик водки.

Подружку моментально уводили в соседний зал, где завсегдатаи отрывались в привычных танцевальных ритмах.

Алина изредка прибегала, чтобы вкратце сообщить о пикантных или смешных эпизодах очередного романтического контакта, о милых интимных подробностях общения, и перспективах на ночь.

Ларису эти сенсации мало волновали. Она тайком изучала мужское население заведения, пытаясь отыскать именно того, кто способен на настоящие чувства, на настоящую романтическую любовь.

Большинство мужчин отдыхали с подружками. Эти Ларисе были совсем не интересны.

Другая категория посетителей искала мишени для легкомысленного флирта. Эти были опытными психологами, моментально просчитывали как поведение, так и характер присутствующих в заведении дам. Для них Лариса была чересчур загадочной: желания возбуждала, но поведением давала понять, что вечер может быть томным и только.

Обстановка заведения Ларисе нравилась. Она всю неделю мечтала, что именно сегодня случится приятная, желанная неожиданность: не может быть, что её не заметит именно тот, кого ищет и ждёт так долго.

Пусть это будет не принц, но человек, способный уважать личность, а не искатель приключений, основу вожделения которого составляет винегрет из упругих ягодиц, высокой груди и точёных ножек, приправленный интимной доступностью.

Все названные преимущества, включая замечательную фигуру, ухоженные здоровые волосы и смазливое личико у неё были в наличии. На эти приманки постоянно клевали, но совсем не те, кто сумел бы удовлетворить её духовные и эстетические потребности.

Лариса не хотела быть девочкой на час.

Перед визитом в кафе она красилась намеренно скромно, надевала платье, делающее фигуру загадочно-непредсказуемой, но при определённом воображении способном рассказать о своей хозяйке довольно много.

Вкус у Ларисы был безупречный, не вполне обычный. В своих нарядах она походила на женщин из аристократического общества начала прошлого столетия.

Возможно, именно по этой причине серьёзные мужчины предпочитали с ней не знакомиться: кто знает, что от такой странной особы можно ожидать. Куда проще накоротке общаться с девицей в прозрачном платьице или в мини юбке, поведение которой бесхитростно и предсказуемо.

Единственное исключение в своём гардеробе Лариса оставляла для обуви на высоком каблуке. Она стеснялась своего маленького роста, а мужчину своей мечты представляла в фантазиях и грёзах высоким, элегантным и статным.

Увы, сокровенные романтические видения не желали воплощаться в реальность. Просидев вечер в томительном ожидании чуда, Лариса каждый раз возвращалась домой в слегка подвыпившем состоянии пешком, на высоких каблуках, что было совсем непросто, особенно зимой.

Обычно после этих визитов её накрывала удручающая тоска, невыносимо гнетущая, высасывающая остатки энергии. Хотелось поскорее добраться до постели, продолжить наслаждаться обыденной жизнью, страдая одновременно привычным одиночеством в уютной тишине холостяцкой квартиры, укрывшись с головой тёплым одеялом.

Лариса не понимала, почему ей так не везёт. Она рассматривала своё зеркальное отражение, слегка шатаясь от выпитого спиртного, находя его прелестным и милым.

Экскурсия в мир зазеркалья непременно завершалась слезами, потом следовала привычная чашечка очень крепкого кофе, попытка излить душу на лист бумаги в стихотворной форме.

Лариса делала эмоциональные поэтические наброски, рифмуя нерифмуемое. Попутно сбрасывала с себя детали вечернего одеяния после каждой удачной строфы.

На каком-то этапе написания она обязательно спотыкалась, замечала, что в творческой экзальтации успела раздеться полностью.

– Ну и чёрт с вами! Не больно нужно. Все мужики такие же проходимцы, как Андрей.

Лариса энергично зачёркивала так и недописанное произведение, и шла спать.

В лежачем положении её начинало мутить, голова шла кругом. Женщина боялась закрыть глаза, погружалась в дремотное состояние, в котором обязательно являлся орущий, издевающийся над ней Андрей.

Жизнь представлялась Ларисе нескончаемой мукой, которую не было возможности прекратить собственными силами. Ей непременно необходим спутник жизни: ласковый, нежный, щедрый и любящий.

– Где же он, где, – слёзно вопрошала женщина внутреннего собеседника, чувствуя безысходность и отчаяние.

Засыпала она обычно под утро. Пробуждаясь от звонка Алины, чувствовала к ней неприязнь. Подруга как всегда рассказывала о сказочном приключении, доставившем ей очередное небывалое наслаждение.

Все её кавалеры были щедрые, любвеобильные и необыкновенно порядочные.

Лариса ловила себя на мысли, что такого непременно выигрышного стечения обстоятельств не может существовать в реальности.

Скорее всего, Алина выдумывает сказочных персонажей, чтобы досадить ей, хронической неудачнице. Нет, чтобы утешить, она удобряет и без того гипертрофированный комплекс неполноценности, разросшийся до невиданных размеров.

Лариса силой несгибаемого характера заставляла себя встать, выполнить необходимые домашние дела, хотя не имела никакого желания поддерживать комфорт и порядок.

Несмотря на депрессивное настроение, она преодолевала меланхолию, готовила нехитрый завтрак, изысканно, со вкусом сервировала его, и заставляла себя поесть.

Помыв посуду, Лариса просматривала вчерашние записи. Обычно они ей не нравились, но основная мысль в последнем творении была интересной. Творческий процесс увлекал, заставлял сосредоточиться. Несколько минут, иногда часов, она была счастлива.

И снова проваливалась в мрачную бездну тоски.

С этой минуты Лариса начинала готовиться к вечернему визиту в кафе, где её должен был отыскать любимый. Именно сегодня, мечтала она, должно случиться долгожданное событие.

Однако ничего интересного опять не случалось.

Лариса весь вечер ожидала воплощения мечты, не притрагиваясь к закускам. Лишь в завершение визита она выпивала всю водку, которая тут же затуманивала рассудок.

Сегодня всё пошло не так, как обычно. Уже через час к Алине привязался эксцентричный самоуверенный тип с вульгарными манерами.

Мужчина вёл себя хозяином положения. Не спросив разрешения сел за стол, заказал кучу блюд, заставил официантку сбегать за цветами, сыпал комплиментами, нагло ощупывал взглядом Алину, с нескрываемым интересом попутно пытался заглянуть в вырез декольте Ларисы.

Его масленый взор, плотоядная ухмылка и недвусмысленные жесты выдавали неумеренный размер похоти. Неожиданный кавалер ухаживал за Алиной, но явно рассчитывал на победу именно над Ларисой. Или над обеими сразу.

Пару раз незнакомец уводил её в соседний зал танцевать.

Сергей Вениаминович, так этот субъект представился, по-хозяйски похлопывал Алину ниже спины, бесцеремонно прикасался к её спелой груди, целовал тонкую шею и прозрачные маленькие уши, вёл себя непринуждённо вульгарно, но и про Ларису не забывал: откровенно поглядывал на выступающие детали её точёной фигурки и незаметно посылал воздушные поцелуи.

Алина заметила странный интерес кавалера к себе и к подруге одновременно, потому и попросила её исчезнуть.

Лариса выпила большую порцию водки, затем, не закусывая, ещё одну и ещё. Сергей разрушил её иллюзии раньше срока. Женщина восприняла его действия как насилие. Это было крайне неприятно.

Лариса взяла сумочку, не прощаясь, ретировалась, оставив флиртующую парочку наедине.

Неожиданно сильное опьянение догнало её уже в фойе.

Женщина почувствовала, что руки и ноги ведут себя крайне непредсказуемо: они просто отказываются выполнять определённые им законами природы функции.

Начало февраля было на редкость странное: жестокие морозы соседствовали с периодическими оттепелями, снегопадами и ветрами. Коммунальные службы не желали считаться с климатическими капризами, забыв о том, для чего они существуют.

Гололёд на улице превосходил любые фантазии на эту тему: бугры и снежные наносы на тротуарах перемежалась участками, представляющими из себя сплошной каток.

Тем не менее, Лариса решила идти пешком, чтобы выветрить из себя неожиданно впечатляющий хмель.

Наблюдать за её передвижением со стороны было довольно смешно. Она выкидывала вперёд одеревеневшие ноги, как Буратино, скользила, падала, с большим трудом поднималась.

Странно было видеть, что нарядно одетая женщина ведёт себя подобным образом.

Лариса уже пожалела, что сразу из кафе не вызвала такси. Сейчас была бы уже дома, пила привычную порцию крепкого кофе, способного взбодрить и нейтрализовать алкоголь.

Жалеть об опрометчиво принятом решении было поздно, нужно было двигаться вперёд.

Мороз тем временем крепчал, ветер усиливался. Лариса почувствовала, как замерзают пальцы на ногах и руках.

Сидя на льду под фонарём женщина с трудом достала из сумочки зеркальце. На щеках появились белые пятна, предвестники обморожения. Практически ничем, кроме трусиков и тонкой материи платья, не прикрытые ягодицы, пронзила леденящая боль.

Лариса повесила сумочку на шею, растёрла рукавичкой нос и щёки, попыталась встать. Что-то внутри непослушных членов заклинило, перемкнуло, не желало сдвигать тело с места.

Замерзать не хотелось.

Женщина представила себе, как неприглядно будет выглядеть её хладный труп, когда рассветёт, а по улице начнут ходить люди.

Ей стало невыносимо страшно.

Лариса из последних сил поднялась. Выпрямиться и пройти несколько десятков шагов оказалось предельно сложно. Руки и ноги окончательно замёрзли. Мороз крепчал.

Женщина заплакала. Слёзы застывали, не успев выкатиться из глаз.

Исключительно на отчаянии и злости она преодолела ещё несколько десятков метров, стремительно скатилась под горку, больно ударилась головой о лёд и оказалась в сугробе, выбраться из которого никак не получалось.

Холодный снег успел проникнуть повсюду. Лариса дрожала всем телом, делая попытки встать. До дома было довольно далеко. Даже если удастся продолжить движение, на весь путь нужно будет потратить слишком много времени.

Отчаяние охватило её железными тисками. Начали застывать, как ей казалось, не только тело, но и мысли.

Ужасно захотелось расслабиться и заснуть.

Лариса сосредоточилась, пытаясь набраться сил. Мысленно она уже преодолела препятствия, даже начала ощущать уютное домашнее тепло.

Это была иллюзия, галлюцинация, ложное представление, усиленное желанием жить.

Нет, мёртвой Лариса представить себя никак не могла. Сейчас она поднимется и пойдёт. Или поползёт. Это так просто.

Она забилась в припадке истерики, тратя на бесполезные движения последние силы. Нервы не выдержали, она засмеялась, если кривую, скованную холодом мимику можно было так назвать.

Застывающее сознание подсказывало, что нужно растереть рукавичками лицо, помассировать пальчики, но сил не хватило даже на это.

Лариса попыталась перевернуться, но лишь глубже зарылась лицом в сугроб и остатками сознания начала прощаться с жизнью. Неожиданно и вдруг она осознала, какой замечательной, какой чудесной была судьба. Ей посчастливилось испытать любовь, она видела море. Так захотелось ещё раз посмотреть на солнце, на цветы, на бескрайнее летнее небо, вдохнуть запах лесной земляники, раздавить на языке ягодку малины.

Не успела она об этом подумать, как услышала мерно усыпляющий звук прибоя. До самого горизонта простиралось отливающее голубизной море, ослепительно яркое светило обжигало нежную кожу.

Лариса побежала к срезу воды. В этот момент её стукнули по голове, принялись очень больно хлестать по щекам.

Женщина пыталась сопротивляться. Нападающий был сильнее.

Она ощутила себя в невесомости. Тело больно согнули пополам, начали трясти.

Кто-то с ней разговаривал. Возможно, это галлюцинации.

– Как же ты замёрзла. Разве можно быть такой беспечной! В такой мороз ходить без штанов, без тёплой одежды, немыслимое легкомыслие. Отхлестать бы тебя по заднице, как следует, чтобы неповадно было гробить молодую жизнь, напиваясь до беспамятства. А если бы я не вышел на балкон покурить, если бы не заметил, как ты корчишься в снегу! Дура, какая же ты дура, девочка. Ничего, потерпи, сейчас я тебя отогрею.

Лариса приоткрыла глаза. Лежать на плече гиганта было ужасно больно, застывшие члены зудели, но дать отпор насильнику не было сил.

В глазах мелькали пролёты и ступеньки. Застывшее сознание посетила нелепая мысль, что сейчас он начнёт её расчленять, или насиловать, – уж лучше насиловать, – подумала Лариса, и отключилась.

Очнулась, лёжа ничком на кровати. Кто-то сильный очень больно тёр спину и ягодицы.

– Ну, слава богу. Я уж думал, что хана тебе, подруга. Ты была совсем синяя. Я в своё время скитался по северам, ездил на заработки, много раз видел замёрзших насмерть людей. Страшное зрелище. Спасибо, что живая, – говорил незнакомый мужчина со слезой в голосе, – я готов тебя расцеловать. Куда угодно расцеловать. Сейчас приготовлю крепкий чай с самогоном. У меня есть немного. Ты как, помнишь чего-нибудь или нет?

Было больно. Спазмы в руках и ногах отдавались в мозгу, немилосердно терзали безвольное тело. Было единственное желание, чтобы отстали, чтобы дали досмотреть прекрасное видение: море, солнце, прибой.

Мужчина нагло целовал её в губы, мял и растирал голое тело. Лариса поняла по ощущениям, что негодяй снял с неё всё, до последней ниточки.

Она предприняла неудачную попытку закричать. Насильник заткнул рот поцелуем, оросил лицо слезами.

– Милая… милая девочка. Я так рад, что ты очнулась. Ничего… сейчас выпьешь ёршика, проспишься, а я сбегаю в аптеку, куплю антибиотики. Ты меня слышишь… я не дам тебе пропасть, не дам. Ты теперь моя крестница.

Лариса мотнула головой, интуитивно уловив, что расчленять и насиловать её не собираются.

Мужчина растирал её надетыми на руки шерстяными носками грубой вязки, очень больно. Но это уже было неважно, как и то, что лежала она перед спасителем в одеянии первобытной Евы.

Ей всё теперь было безразлично, кроме того, что чувствовала боль, значит, была не на том, а на этом свете. Сознание ликовало.

Спустя год, или немногим больше, они сидели в этой уютной квартире, обихоженной женскими руками. На украшенном закусками столе горели свечи. Лариса с выражением читала стихи собственного сочинения, посвящённые ему.

Роман смаковал красное вино и звуки родного голоса, с вожделением глядя на любимую женщину. Она от удовольствия морщила носик, прикрывала глаза, ожидая похвалы и очередного поцелуя.

Оба чувствовали себя предельно счастливыми.

Любовная игра – особый вид искусства. Ластиться нужно с открытыми глазами, а целоваться гораздо приятнее с закрытыми. Настоящее интимное волшебство, незабываемый мистический экстаз от прикосновения можно испытывать и так, и так, но лишь в том случае, когда тот, к кому прижимаешься, посылает тебе равнозначный чувственный ответ, когда оба ждут продолжения сказки.

В просторной коляске рядом со столом сопел безмятежно спящий малыш.

Мужчина, которого незадолго до счастливого спасения бесцеремонно бросила жена, изменив ему с лучшим другом, и женщина, долго безуспешно искавшая любовь совсем не там, где она обитает, обрели по воле случая именно то, о чём отчаянно мечтали. Откуда им было знать, что любовь можно найти когда и где угодно – даже зимой в сугробе, но отнюдь не в кафе, где обитают лишь кратковременные цветные иллюзии и суррогатные эмоции.

Тихоня

Смирившись с натужным звучанием фальши,

Мы морщились дружно, но двигались дальше,

Учились давить свою нежную мякоть –

Смеясь там, где раньше хотелось заплакать.

Анна Полетаева

 Галюня Соколова, несмотря на то, что она далеко не молода, кличут её так все – друзья, соседи, сослуживцы, женщина самостоятельная, независимая, цену себе твёрдо знает. У неё и муж под стать – настоящий мужчина, с большой буквы, не то, что некоторые. Жену любит до умопомрачения, рукастый, головастый, спокойный как спящий слон. Выходные дни, отпуска и всё свободное время, когда такое случается, супруги проводят вместе.

Человек он собранный, дисциплинированный, только занят через край. Поэтому Галюня без ограничений и лишних разговоров позволяет ему заниматься релаксацией.

После работы, по понедельникам, у него обычно курс игры на гитаре. Это одно из достойнейших его занятий. Через музыку когда-то и познакомились. Как он играл, как пел! Все девчонки завидовали.

Когда Галя в институте училась, денег на нормальную жизнь естественно не хватало. Летом она обычно подрабатывала проводником на поездах дальнего следования.

Григорий, в тот самый рейс, когда их пути нечаянно пересеклись, на заработки ехал с друзьями, железнодорожную ветку строить для леспромхоза в дальневосточной тайге.

Он тогда всю дорогу на гитаре играл, и пел. Очень душевно пел. Голос у него глубокий, чувственный. Закроет глаза, струны перебирает и ведёт, балладу за балладой. У слушателей едва слёзы из глаз не брызжут.

Галюня присела на боковое место, заслушалась.

Гриня её сразу приметил, заулыбался.

Красавицей она никогда не была, но убедительно подать себя, эффектно преподнести природную способность очаровывать, умела.

Фигура у неё в молодости была идеальная, осанка величавая, грациозная. Но больше всего её красили улыбка и обволакивающий взгляд, просто сногсшибательный. В такие глаза влюбляются с первого взгляда. Со второго, обычно женятся.

Собственно, приблизительно так и получилось.

Рейс был длинный. Успели познакомиться, углубились в беседы, договорились до исповедей, а после и дальше пошли.

Галюня была девушкой с тормозами, но без серьёзных интимных комплексов. Зимой её нарасхват приглашали в художественное училище позировать обнажённой. Она нисколько не стеснялась. Но невинность берегла. А тут уступила. По сердцу пришёлся ей суженый.

Училась она в педагогическом университете на факультете дошкольной педагогики и детской психологии. Увлекалась по большей части изобразительным искусством и музыкой. Нравилось ей и то, и то, но звёзд с неба она не хватала, к третьему курсу поняла, что в школе работать не хочет категорически.

Другое дело кружки вести. Богемное общество она любила. Атмосфера художественной школы вдохновляла, давала энергию для жизни и творчества.

Она не стеснялась наготы, ценила своё молодое, безупречно сложенное тело, гордилась им, знала, как подать  несомненные достоинства фигуры. Она любила тончайшую талию, тяжелую тугую грудь изумительной формы, весьма женственный животик, особенно в напряжённом состоянии, белоснежные соблазнительно упругие бёдра, налитые ягодицы, нежную, с просвечивающим насквозь мраморным рисунком кровеносных сосудов кожу, пушистые, с естественными кудряшками, волосы. Особой гордостью считала лебяжью шею.

Студенты и состоявшиеся художники на неё засматривались, пытались ухаживать, но девушка не поддавалась на соблазны. Видно пока не встретила своего суженого или пора не пришла.

Но интригующий процесс собственно флирта, шутливую игривость, Галя считала увлекательным занятием, включалась в процесс своего обольщения с огромным удовольствием, подыгрывая простакам и озабоченным сексуально юношам.

Те принимали её ответную реакцию за влюбленность и волочились, включали на полную мощь  хитроумные способности искушать и соблазнять, и конечно фантазировали. Увы, всегда с одним и тем же нулевым результатом. То, на что разрешалось сколько угодно глядеть, не дозволялось трогать.

Ни один потенциальный кавалер так и не удостоился её благосклонности.

А Григорий сразу по душе пришёлся, лишь взгляд метнул и струну гитарную тронул. Ему даже не пришлось предпринимать для этого особенных усилий.

За считанные минуты юноша растопил холодное до поры девичье сердечко, превратив его в пылающий костёр.

Галюня сидела в купе проводников с закрытыми глазами и молилась, чего никогда прежде не делала. Гриша просто подошёл к ней, взял за руку и произнёс уверенно и спокойно, – девочка моя, я так долго тебя искал.

Описывать те дни и ночи нет необходимости. Мало у кого сценарий от первого прикосновения до влюблённости и любви бывает иной.

Жили они душа в душу почти пятнадцать лет. Не без трений, конечно. Это поначалу, как и всех молодожёнов, одолевала круглосуточная страсть. Потом чувства утихли, жизнь вошла в стабильную колею.

По вторникам муж бывал на тренировках по мотокроссу. Это не слишком серьёзное увлечение, скорее прихоть, желание чего-то себе доказать, войти на какое-то время в состояние эйфории.

На соревнованиях он не выступал, только тренировался, но азартно. Говорил, что не хватает адреналина, что мужчина должен быть немного более агрессивен, чтобы уверенно выполнять функции главы семейства.

Говорить-то говорил, а особенной активности ни в чём, кроме секса, не проявлял. Зарабатывал он прилично, но рачительным хозяином не был, слишком любил неограниченную ничем свободу, особенно ценил самостоятельность личную, вне быта.

Это, по сути, была отговорка. Жена никогда и не настаивала на его участии в домашних делах, не напрягала, делая всё сама. Так же решала все прочие вопросы, за что муж был ей премного благодарен и целовал каждый раз в лобик, называя ее “моя девочка”, как в тот, самый первый день их романтического знакомства.

Своеобразие Григория проявилось почти сразу после свадьбы. Его девиз – “хороший понт – дороже денег”, никогда не менялся.

Мужчина предпочитал всё дорогое, шикарное, по возможности эксклюзивное. У него был свой портной, личный парикмахер, отдельный кабинет в ресторане. Он никогда не питался фастфудом, не надевал не выглаженную тщательно рубашку, не садился за компьютер, прежде, чем Галенька не сделает влажную уборку.

Жена с этими порядками всегда считалась. Костюмы, рубашки и начищенная обувь стояли и висели во встроенном шкафу в полной боевой готовности.

Хотя… с ним иногда было довольно скучно среди недели. Григорий её просто не замечал, отговаривался усталостью, занятостью, сложностями характера.

С некоторых пор Галюня чувствовала себя покинутой, одинокой, глушила тоску, встречаясь с подружками за бутылочкой марочного вина или коньяка.

Через девять месяцев после того рейса у Галюни родился сын, Мишенька. Замечательный мальчуган. Они так его любят. Правда, папа предпочитает восхищаться ребёнком на расстоянии, откупаясь небольшими суммами денег, объясняя лаконично и просто – он же мужчина, нечего привыкать к телячьим нежностям.

Ещё подростком Мишаня вбил себе в голову, что хочет быть кадровым военным, как дедушка, папа Григория. Эта мысль и желание стать бравым офицером овладели им целиком и полностью. Пришлось отдать мальчика в кадетское училище. Галя долго переживала, даже плакала. Такой расклад лишь усилил чувство ненужности, беспомощности и обречённости.

Скрашивали нелепую скучную жизнь лишь редкие посиделки с подругами, да выходные дни, которых она ждала, как манны небесной.

Иногда ей даже хотелось от ощущения избыточной меланхолии завести интрижку на стороне, или вообще плюнуть на всё, и уехать к чёрту на кулички, хотя бы на время, чтобы вновь почувствовать вкус жизни.

Галюня всё ещё была стройна и элегантна, пользовалась интимным успехом, привлекала интересующиеся, похотливые мужские взгляды, но отчего-то боялась этих связей.

Григорий полностью отбил охоту смотреть на других мужчин. Наверно оттого, что она никого больше и не знала. Он представлялся ей единственным из достойных, хотя иногда казалось, что это не совсем так.

Какой-то он весь слишком правильный, рафинированный. Ни одного пятнышка на одеждах, теле и в душе. Разве так бывает, спрашивала женщина себя, ведь ни она сама, ни её подруги, ни сослуживцы, ни знакомые, не обладали подобными качествами и столь же безупречной репутацией.

Григорий в этом отношении был особенный, своеобразный, обладал лишь ему одному присущими чертами характера и кричаще яркой индивидуальностью. Нравится это кому-то или нет, но он таков.

Эти размышления доводили иногда супругу до головной боли, довольно часто заканчивались дождём из слёз.

Чуть позже, немного успокоившись, она вспоминала, что до субботы, когда муж будет принадлежать исключительно ей, осталось всего ничего.

Они с Гришей расслабятся за бутылочкой вина, будут бесконечно шутить, азартно веселиться, заниматься бесконечным безудержным сексом, говорить друг другу ласковые слова, целоваться без меры, рукоблудить.

Григорий обязательно сыграет на гитаре, они вместе споют. Чем не идиллия?

В сущности, у неё неплохая жизнь. Дом – полная чаша, замечательный сын, хорошая творческая работа, любовь. Чего, ну, чего ей ещё не хватает, почему так часто на душе кошки скребут?! Задумываться о проблемах, которые, скорее всего, выдуманы ей самой, очень не хотелось. Подруги предлагали сходить к психологу. Но разве это поможет, если сама создала для себя этот иллюзорный мир! Почему её не устраивает идеальный муж, вот, почему, на самом деле! А ответа нет.

Что с ней не так, что!

С сыном с некоторых пор Галюня встречается, только когда ему дают увольнение, и в каникулы. Учится он хорошо, выглядит и того лучше. Бравый, хотя пока не офицер.

Все привыкли к подобному раскладу, заняли свои удобные ниши в жизни, и живут сами по себе, словно вокруг них – безжизненная пустыня.

Одиночество среди массы людей – примета времени. Непонятно и страшно.

Есть в их семье и скелет в шкафу. Или был. Галюня постаралась вынести его наружу, за пределы дома, проветрила, приодела. Вроде, не должен смердеть.

Обнаружился он случайно, когда уже Мишаня родился.

Оказалось, что у Гриши растёт внебрачная дочь, Зоечка, в Подмосковном Зеленограде. Встречалась Галюня с этой прелестной зеленоглазой девчушкой. Просто фея. С её мамой, Людмилой, тоже познакомилась. Замечательная женщина – красивая, кроткая. Она не имеет претензий к Григорию. Говорит, что решение оставить ребёнка приняла самостоятельно. О причине умолчала. Ни в чём Григория не винит. Но каково ей приходится, если даже Галя переживает по этому поводу?

Смогла бы она бросить своего ребёнка? Конечно, нет. А муж про дочь и прежнюю любовь даже не вспоминает. Странный человек, непонятный, непостижимый, загадочный. Что ещё она про него не знает?

Галя на Людочку зла не держит. Напротив, поддерживает иногда по мере возможностей, бывает, что деньгами ссужает, конечно же, без возврата, если та сама обращается за помощью. Они даже почти подругами стали. Перезваниваются, встречаются изредка. Потом на душе кошки скребут, но иначе Галюня не может.

Главное, что Григорий выводы соответствующие сделал. Не ходок он теперь. Так уж тогда вышло. Можно сказать – несчастный случай. Теперь, то быльём поросло.

Жизнь – занятие сложное. Всё, что произошло до их знакомства, уже не в счёт. Те события можно смело вывести за скобки, обнулить. Разве можно из-за такой мелочи разрушать семейную идиллию, которая создавалась с таким трудом?

Наверно с ней самой что-то не совсем так. Невроз или ещё чего. У подруг вон, мужья гуляют напропалую, изменяют, едва не в открытую, флиртуют, с кем попало, водку пьют без меры, охотой прикрываются, рыбалкой. А они счастливы. Поругаются, потом мирятся в постели, и живут, горя не знают.

Галя бы так не смогла.

По средам Гриша встречается со школьными друзьями. Они обычно играют в преферанс. Бывает, пьют вино или пиво. В этот день он приходит очень поздно, всегда под хмельком, сильно уставший. Видно нелёгкая это игра. Впрочем, Галюня никогда в карты не играла, не знает, как и чего происходит.

Гриша – человек азартный. Он и лотереи часто берёт, иногда ставки на спорт делает, но семья от этого нисколько не страдает. Знает он меру, не особенно увлекается, а зарабатывает прилично.

По четвергам муж играет в футбол. Он вообще человек спортивный, подтянутый. Бегает по утрам, зарядку делает. В этот день его лучше совсем не трогать. Так набегается, что ног под собой не чует. Иногда, даже ночью вскакивает и кричит, чего, точно не разобрать, кажется, зовёт кого-то.

Сколько раз уже уговаривала бросить это занятие. Говорит, что привычка – вторая натура.

– Охота – пуще неволи. Не могу я, Галюня, без команды любимой, без спорта. В нём вся моя жизнь. Как ни крути. Тебя в моей жизни ещё не было, а он, футбол, уже был. Не сердись, родная. Ты – моя единственная, моя любимая девочка. Так до последнего часа и проживём рука об руку.

И в лобик целует, как дитя малое.

Галюня ему безоговорочно верила, как самой себе. Редкостная черта – мужская верность и преданность. Таким супругам нужно памятники при жизни ставить. Тьфу-тьфу, что за мысли глупые!

Гриша – человек аккуратный, собранный, у него всё по полочкам разложено. Никаких изменений бытового ландшафта на дух не выносит. Если в субботу на ужин должны быть отбивные и сухое вино, значит так и будет. Всегда.

У него всё идеально подобрано. Даже одеколон по дням недели разный.

Галюне это даже нравится. Стабильность приучает к дисциплине. Не нужно ничего выдумывать, всё давно обкатано, считай, сразу сложилось. День за днём сплошное безоблачное семейное счастье. Не каждой женщине так везёт.

Она и сама старается ему угодить во всём.

В пятницу у мужа стабильно банный день. Там, в парилке, у них давно и прочно сложившийся коллектив. В этот день он расслабляется на всю катушку. Приходит и сразу засыпает, как убитый.

Галя давно привыкла к странному на первый взгляд распорядку жизни.

Зато в субботу и в воскресенье он полностью принадлежит ей. Можно распоряжаться, даже приказывать, только эта блажь не в её привычках.

Галюня больше отдавать любит, дарить, приятное что-нибудь делать. Ну, ещё секс, конечно, особенно если заводной, вкусный.

Удивительный в этом отношении её муж: сильный, неудержимый, просто неутомимый сексуальный монстр. Может часами упражняться, потом кофейку попьёт и сначала.

В этом отношении даже хорошо, что Мишенька в казарме при кадетском корпусе живёт. Их ведь даже по воскресеньям не всегда в увольнение отпускают. Дисциплина.

Когда сына дома нет, в выходной даже не хочется никуда. Лежат обычно супруги как два голубка в постели целыми днями напролёт, принимают чувственные интимные процедуры без учёта нормативов и затрат времени.

Особенно Галюне нравятся комплексы произвольных упражнений, когда удаётся изобрести чего-то новенькое, необычное.

Впрочем, Григорий на этот счёт такой выдумщик. Иногда такое завернёт, подумать стыдно, не то, что делать, но ей нравится.

Бывает, сядет Галюня тихонечко, когда мужа дома нет, и думает, какое же ей счастье привалило такого муженька отхватить. Не муж – сокровище.

Девчонки вон, кого ни спроси, на измены жалуются, на скандалы. А у неё тишь да гладь.

Про мужа иногда сплетничают, только она болтунам не верит. Мало ли чего от зависти наплетут, неужели бы она не почувствовала, если бы у него завелась любовница!

Нет, за Гришей такого отродясь не водилось, кроме того случая, но в молодости. А нынче, чего сказать – кремень мужик. Ладно, пусть завидуют.

Вот глазами раздевать, это да. Любую мало-мальски смазливую бабёнку мысленно препарирует. На физиономии игра воображения сразу отражается. И её, Галюню, он тоже частенько виртуально насилует. Так и зыркает в поисках оголённых сокровищ.

Он у неё знатный рукосуй. Если есть за что ухватить, мимо не пройдёт, обязательно ручищами залезет, куда не просят. Встанет, бывало, она у плиты, увлечена готовкой, а его рука уже между ног, или на груди, под платьем.

Иногда приходилось всё бросать, как есть, и в спальню. Сколько раз продукты сжигала, а он смеётся, – значит, сегодня на повестке дня ресторан. Это на первое. А на второе, третье и четвёртое, как всегда, секс.

А то и до кровати не могли дотерпеть, прямо на кухонном столе и играли в партизан. Ох уж он и пытал, охальник, ох уж и измывался. И так, и этак подлезет, со всех сторон проверит, не припрятала ли чего, пока пощады не попросит. Чего только не вытворял, прелюбодей.

Галюня каждый раз, как про ту инквизиторскую практику подумает, соком интимным истекает. Может, она какая  ненормальная? Ничего с собой поделать не может. От одного Гришкиного прикосновения, бывало, кончала по несколько раз кряду. Да! Было дело, чего греха таить.

Вот и сейчас, вроде не к месту, не ко времени, муж-то в морге, а поди ты, опять вся взмокла.

Такое ведь случилось, не приведи господи. Надо же подобному горю-злосчастью произойти. Не готова Галюня была к страшному исходу – к неприкаянному одиночеству, к безысходности, к вынужденному вдовству.

Сидит она на кухне, а кругом пустота, мрак и забвение. Всё, всё прошло, всё в этой жизни с его уходом в мир теней закончилось. Ничего больше нет. Гришеньки нет, родненького.

Горе-то, горе какое… не забыть, не поправить.

Разбился родимый. Как есть, сразу насмерть. На мотоцикле проклятущем тренировался, на полном ходу в бетонную опору влетел.

Голова вдребезги, хоть в шлеме был. Еле собрали, чтобы в гроб не стыдно класть. Божечки, да за что ей такое, как ей теперь, почти старухе, век доживать!

Вещи вон его из спортивной раздевалки на стадионе в мешке чёрном лежат, даже посмотреть страшно. А нужно, ничего не поделаешь. Как она такое переживёт, как!

Похороны назначены на субботу, на их день. Время обмозговать, как жить дальше, есть, но всё из рук валится. Пропади всё пропадом с такой судьбой нелепой. Только ведь жить начали, а теперь…

На следующий после катастрофы день, в среду вечером, неожиданно зазвонил его телефон.

На экране отпечаталось “Вовка Брыкин. Свет”.

Вроде всем, кого знала, сообщила. Значит, не про всех рассказывал. Или запамятовала.

Галюня уверенно приняла вызов. В трубке приятный женский голос вкрадчиво спрашивает, –Гришенька, пупсик, ты про меня не забыл? Посмотри, мой мальчик на часы. Время пошло. Будешь за невнимание наказан, проказник.

– Девушка, вы наверно ошиблись номером.

– Не думаю. Впрочем, возможно, да. Извините.

Галюня тут же отключила телефон, машинально достала из тумбочки сигареты.

Она не курила, эту пачку хранила для гостей, на всякий случай. Гриша считал, что нужно заранее предусматривать любые мелочи, чтобы потом не терзаться от невозможности чего-то исправить.

В их доме всегда был запас кофе, вина, водки, сигарет и прочих мелочей, которые нужны не каждый день, но дают возможность с достоинством принять гостей, словно их давно ждали. Такой уж он был человек. Это не выглядело раздражающим или странным. Так, значит так.

Галюня неловко закурила, набрала полные лёгкие ядовитого дыма. Задохнулась разом, едва откашлялась, вымазавшись с ног до головы в соплях и слезах. Потом её выворачивало наизнанку, пока горлом не пошла вместо рвоты желчь.

Она пробовала несколько раз пыхтеть прежде, но ощущения почему-то в памяти не отложились, да и не до этого ей было.

Душа болела, выкручивая внутренности и мозги. Обычно все вдыхают дым запросто, а она… совсем не приспособленная к жизни без Гришеньки.

Как же она теперь!

Сама собой случилась истерика с истошным криком ужаса, с рыданиями до колик и спазмов, с судорожными движениями диафрагмы. Успокоиться никак не получалось.

И вдруг её больно кольнуло. В мозгу всплыла какая-то значительная ассоциация, ускользающая, но живучая и жгучая. Галя попыталась сосредоточиться, обхватила руками голову.

Телефон. Женщина ясно произнесла имя Григорий, очень даже отчётливо. Она не могла ничего перепутать. Покойникам не звонят.

Что бы это могло значить! Обязательно нужно проверить. Что-то явно не так, не вписывается этот звонок в привычную обыденность, в стремлении мужа к безупречному порядку.

А ещё… она говорила, что ждёт, что он будет наказан за опоздание. Где, на том свете? А ведь в телефоне так и записано “Свет”.

Мистика, или у неё с головой нелады, какой именно Григорий ей срочно понадобился! А если именно он, покойный ныне супруг, собственной персоной?

Кто же тогда разбился!

Бред какой-то! Не пора ли психушку вызывать?

Галя вновь включила телефон. Последний звонок. Вот же он. Вовка Брыкин. Что-то не припомнит она такого одноклассника или друга. И почему свет!

Галюня, немного помедлив, нажала кнопку повторного вызова.

– Гриша, ты что, телефон дома забыл, кто была эта женщина? У неё такой потерянный голос, словно с того света.

– Девушка, Григория нет. Он разбился на мотоцикле. Можно узнать, как вас зовут?

– Света, Светлана. Но какое это имеет значение, и какого именно Григория вы имеете в виду?

– Григория Скосарева, Света. Я его жена.

– Не было у него никакой жены, не морочьте мне голову.

– У него ещё есть сын, Михаил. И дочь, Зоя, но это от другой женщины. Она родилась не в браке. Не понимаю, почему я всё это вам говорю. Вы даже не представляете, как меня напугали своим звонком. Гриша разбился на самом деле. Не хочется обсуждать такое по телефону. Света, мы можем с вами встретиться? Мне очень нужно с вами поговорить с глаза на глаз, без свидетелей. Я ничего, совсем ничего не понимаю. Мы с вами сейчас на одной планете находимся, вы в этом уверены? Не буду скрывать, факт вашего существования в моей жизни неприятен крайне, но необходимо выяснить, чем именно я вам обязана.

– Намекаете, что у меня не все дома! Да бросьте вы. Вас-то как зовут, если не секрет, случайно, не дочь лейтенанта Шмидта? Я бы нисколько не удивилась.

– Мое имя Галина. Мы были женаты почти пятнадцать лет. Он никогда мне не изменял. Во всяком случае, после свадьбы. Я в этом уверена. Возможно, мы говорим о разных мужчинах, во всяком случае, мне очень хочется, чтобы это было именно так, а не иначе.

– Знаете что, Галина Скосарева, если вы действительно его супруга, мне бы очень не хотелось обсуждать эту щекотливую тему именно с вами. Изменял, не изменял, разве дело в этом! Человека нет, вот, в чём проблема, если это не зловещая шутка. Давайте встретимся, давайте обсудим. Не люблю скелеты в шкафу. Жду вас в центральном парке, у второго от входа фонтана, где лебеди. Там рядом есть скамеечка. Мы с Гришей обычно встречались на ней. Ужинали в кафе, потом шли ко мне.

– Я не Скосарева, Соколова. Менять девичью фамилию не захотела. Муж поначалу пыхтел, говорил, что это не по-нашему, но в итоге настаивать не стал, смирился. Так и жили, по сей день с разными фамилиями. Иду собираться. До встречи.

– Забавно. Приснится же такое. Сегодня случайно не пятница тринадцатое? Жду вас у фонтана через час. Успеете?

– Постараюсь. Я, как вы понимаете, буду в чёрной одежде. Высокая худая блондинка в чёрном платье. Телефон Григория на всякий случай возьму с собой. Думаю, не потеряемся.

– А я, напротив, миниатюрная рыжая бестия. Роскошная такая кудрявая грива и конопухи по всей роже. Пожалуй, тоже одену чёрное, чтобы подыграть. Люблю интриги. Это, знаете ли, тонизирует.

– Спасибо, что не отказали. Хочется конкретики. Я женщина сильная, предпочитаю знать про себя всё. Мне так легче жить. Пусть жестокая, грубая, но, правда. Если сможете, будьте предельно откровенны.

– Непременно, Галина. Я тоже ничего пока не понимаю, не предполагала вляпаться в подобную авантюру. Дюма отдыхает. Обещаю открыть все карты. Будем потрошить всё белье, даже постельное.

Раздражение и негодование перекрыли Галюне дыхание. Сердце выпрыгивало из груди, но она хотела знать правду.

Конечно, каждый человек имеет право на личную тайну, но не на такую. Что ещё она не знает о своём супруге! Если то, о чём она думает, истина, Гриша актерище ещё тот, великий мастер мистификаций. Просто Ильинский и Грибов в одном флаконе.

Это же надо – так умело притворяться порядочным, так ловко расставить фишки по игровому полю.

Жизнь становится интереснее и интереснее.

Ей было по-настоящему не по себе. Неужели её муж такой коварный обманщик? Прожить столько лет и ни разу не проколоться, разве такое возможно! Да нет, это какая-то нелепость. Быть такого не может.

Для того она и идёт на эту неприятную встречу, чтобы выяснить истину. Возможно, это реальное совпадение. Говорят, чудеса иногда случаются. Вот и проверит, так ли это. Ведь в реальности всё может оказаться даже не так, как на самом деле. Тут  пахнет банальным предательством, пусть и хитроумным. Вот ведь конспиратор мой муженёк. Володя Брыкин. Свет. Или Света вторник? Попросить у сотовой компании распечатку звонков? Глупости. Уж не маразм ли тянет ко мне когтистые лапы!

Галюня с нескрываемым интересом оглядела Свету с ног до головы и обратно. Ничего особенного. Девочка почти юная, незаметная, бледная, кроме цвета волос, но изящная, хрупкая и очень интересная.

Ухожена идеально, одета шикарно, а красоты нет. Только шарм. Пожалуй, такую девочку можно полюбить, но Григорий… эта профурсетка совсем не в его вкусе.

Оказывается, Галя даже настоящих пристрастий мужа не знала, – странно, очень странно. Никогда бы не подумала…

Случаются иногда у людей вкусовые бзики. Кто-то до умопомрачения обожает перец, другой шафран, третий базилик, но мясо, однако, любят все.

Мясо, вот в чём суть. Получается, что Гришка любил пикантные приправы, а мясом для него были любые женщины, включая её, Галюню. Кусочек отбивной и шашлык на выходные. Действительно забавно, нечего возразить.

Основное и главное блюдо дамы находится между её ног, не так ли! Да, он был настоящий гурман, её муженек! Света действительно прехорошенькая, если внимательно приглядеться. Точёная фигурка, стройные ножки, поцелуйные губки. Умереть – не встать.

– Где мы можем поговорить, Света?

– Там, на скамеечке в скверике. Если желаете, можем зайти в кафе. Здесь недорого. Закажем кофе, пирожные. Сладкое успокаивает. Надеюсь, мы не собираемся вцепиться друг другу в волосы?

– Успокойтесь. Я нервничаю не меньше вашего. Хорошо, давайте начнём со сладкого.

В кафе женщины уселись в самый дальний угол. Народу было совсем мало. Им не должны помешать.

– Галя, у вас есть с собой фотография Гриши? Хотелось бы удостовериться для начала, что мы собираемся беседовать об одном и том же человеке.

– Да, я предвидела такую просьбу, Григорий приучил меня все ходы рассчитывать заранее. Пожалуйста, смотрите. Он?

– Увы, да. Григорий действительно погиб?

– Разве таким шутят. Похороны назначены на субботу, чтобы все родственники, друзья и знакомые могли проститься. Вы будете?

– Непременно…. раз уж мы столь откровенны. Всё-таки практически родной человек. Извините, ради бога, я вообще не предполагала, что у него кто-то есть. Мы встречались с ним… без малого пятнадцать лет.

– Сколько!

– Пятнадцать. Словно сейчас произошло наше немыслимое по накалу эмоциональности знакомство. Отчётливо помню каждую счастливую минуту. У нас был такой бурный роман. У меня тогда основательно крышу снесло. Он никогда не говорил, что женат. Я не настаивала на конкретике, нам и без этого было хорошо. Гриша говорил, что не хочет обременять себя семьей. Я ведь хотела от него ребёночка… поначалу, только он был против. Говорил, что у него слабое здоровье, часто жаловался на головные и душевные боли. Да, Гришенька был ранимым, обидчивым, но быстро отходил. Мы с ним познакомились… да, как сейчас помню, это было двадцатого мая.

– Пятнадцать лет назад, вы ничего не путаете? Надо же, за неделю до нашей свадьбы. А ещё через три недели я родила Мишеньку. Мы тогда не могли с ним заниматься сексом, сами понимаете, с таким пузиком какое было у меня, не попрыгаешь, – Галя показала руками внушительный размер живота в тот момент, – действительно забавно. А ведь он до этого действительно ни дня не мог без секса. Где-то я его даже понимаю. Ему нужно было утилизировать избыток желания. Слить, так сказать, дурь. Подвернулись вы, извините, свободная, так сказать, упругая, простоватая с виду, но очень энергичная вагина.

– Давайте не будем опускаться до оскорблений и пошлостей. Мне тоже нелегко, и очень неприятно. Ну, что вы, как можно перепутать дни, когда ты счастлива? Такое не забывается. С датами у меня всегда порядок. Я ведь по профессии математик.

– И вы никогда-никогда не догадывались, что он… что у него жена, дети, что он имеет интимную связь с другой женщиной?

– Не поверите, не было повода. Гришенька – мужчина постоянный, положительный, очень даже порядочный. Всегда считала, что он со мной предельно откровенен и честен.

– А как часто вы встречались, если не секрет?

– Он такой педант, никогда не менял привычек, тем более день встречи. Очень занятой был человек. Очень. Мы встречались каждый вторник, все остальное его время заполняла работа, за исключением тех дней, когда он был в командировках, или болел. Мне кажется, он страдал трудоголизмом.

– И вас никогда не настораживал такой странный график его и вашей жизни, вам никогда не хотелось провести с ним выходные, съездить на море, посидеть вместе с друзьями?

– У меня был один вечер в неделю, но какой! Симфония. Можете себе представить – четыре-пять часов непрерывного, безудержного секса! Я могу. Он отдавался любви без остатка, вытворял со мной такое, вам не приснится. Что с того, что Гришенька не мог уделять мне больше времени?

– Успокойтесь. Меня он трахал как кошку в охоте по десять часов кряду два дня каждую неделю, если с нами не было сына. Если был, то ночи напролёт. Он умел делать это виртуозно, самозабвенно. Вы сейчас рассказывали, а я представила… не поверите, Света, я уже потекла. Он, паразит, сделал меня больной на передок.

– Не вас одну, как я поняла. Но я вам завидую. Два дня в неделю. Немыслимо. Вот почему он не хотел на мне жениться, не приходил жить. Но вы не ревнуйте. Если бы я знала… да, а что было бы, если бы я действительно знала? Пожалуй, я не стала бы чего-то менять. Я была счастлива с ним. Меня всё устраивало. И потом, я втайне всё же надеялась стать его женой. Не представляю, что теперь со мной будет. Ужасно. Давайте немного поплачем.

– Пока воздержусь, хотя тоже не прочь избавиться от скопившихся в организме из-за подобных новостей ядов. Я тоже не представляю, как поступила бы. Но прежнюю пассию, Людочку, простила, и деньги посылала его дочери, Зое. Вы знаете, я с той женщиной даже подружилась. Она такая…  такая бескорыстная, такая милая. Никаких, знаете ли, претензий. Лёгкая, элегантная, красивая. Не сложилось у них. Я никогда не спрашивала, почему.

– Как видите, у меня с Гришей тоже не получилась семья.

– Не хотите немного вина, Светочка?

– По такому поводу, лучше выпить водки, ещё лучше – много.

– Пусть нам будет хуже. Давайте водки. Граммов по сто пятьдесят. Может, перейдем на “ты”?

– С удовольствием. Я отчего-то испытываю к вам настоящую симпатию, хотя поначалу было желание удавить.

– Не поверите, вы мне тоже симпатичны, хотя представляете бесспорный источник моих бед. Я ведь давно что-то почувствовала, только понять не могла, какая муха меня гложет, не сумела идентифицировать источник тревожного сигнала. Теперь понимаю причину своего недомогания и хандры. Всё встало на свои места. Казалось бы, поймала мужика на измене, а душа успокоилась. Поможешь мне его похоронить?

– Если позволишь. Он ведь мне тоже не чужой. Извини… те, Галя, за подробности, но мы с Гришенькой делились не только личными секретами, но и физиологическими. Так сказать, он и я одной крови, если вас это не смущает.

– Если рассуждать в таком ключе, мы с тобой тоже по большому счёту родня. Часть твоих интимных секретов, как ни мойся, доставалась мне.

Женщины засмеялись, хотя на самом деле им было противно и грустно.

Они долго сидели, делясь, на сей раз секретами другого рода, неоднократно заказывали водку и закуску.

Таксист, который их повёз, высадил женщин у Галиного дома, отказавшись вести Свету без сопровождающего дальше, хотя они в принципе не скандалили, просто громко разговаривали. Света практически спала, пришлось оставить её ночевать.

Проснулись дамы в обнимку, в одной постели.

С трудом разлепив глаза, обе были слегка шокированы, но потом это стало поводом для нервного безудержного веселья.

Похмелялись сначала сухим вином, потом коньяком. Рассказывали забавные эпизоды любовных утех, удивлялись, что в их жизни с Григорием всё было до безобразия похожим.

Одна начинала говорить, другая продолжала. У Гали был отпуск за свой счет на похороны. Света решила не отставать. Созвонилась с начальством, договорилась.

Вечером их ждал очередной сюрприз. Догадываетесь, какой?

Именно так. Это был четверг. Раздался телефонный звонок на трубку Григория. “Игорь Леонидович. Тренер”.

Голос опять был женский, приятный, – Гриша, ты не заболел… жду тебя, жду. Знаю, что не любишь звонков, но я не понимаю, что делать. Разве нельзя позвонить, успокоить!

– Девушка, давайте сразу без экивоков. Меня зовут Галина. Я жена Григория, рядом со мной его любовница. Долго объяснять. Вы можете к нам приехать? Если у вас нет денег, такси оплатим.

– Глупости не говорите. Какая жена, какая любовница, проспитесь! Ещё лучше – запишитесь на приём к психиатру, проверьте здоровье.

– Прошу вас, не бросайте трубку, выслушайте. Согласна, история нелепая и довольно странная, но я не шучу. Отвечаю за каждое слово. Скажите своё имя.

– Допустим, Жанна… и что!

– Гриша умер. Погиб. Разбился на мотоцикле. Позавчера. Похороны в субботу. Вы приедёте?

– Если это шутка, довольно глупая.

– Это правда. Светочка, подтвердите, пожалуйста.

– Не удивляйтесь, Жанна. Мы уже немного отошли от шока, потому и напились. Приезжайте. Нам есть, что обсудить. Вам будет весьма интересно. Обещаем не выяснять отношений, не скандалить. Записывайте адрес.

Такси подъехало через двадцать минут. Всё это время женщины не отходили от окна. Это не было простым любопытством. Ими теперь двигал азарт исследователя.

История начала приобретать детективный оттенок. Что теперь им известно: Галя, жена – суббота, воскресенье; Света – среда; Жанна – четверг. Любопытно? Ещё бы. И никто ни о чём не догадался, столько лет. Чудеса, да и только.

Если вначале хотелось рыдать и плакать, лезть в петлю от чувства невосполнимой потери, то теперь стала вырисовываться целая бригада плакальщиц, а это уже совсем не эксклюзив. За групповуху больше дают. Приблизительно такая парадоксальная ирония приходила на ум. Как Гришке удавалось всех одновременно водить за нос?

У них чесался мозг от желания услышать признание Жанны, если она не откажется его сделать. Как объяснял тот факт, что встречается с ней лишь один раз в неделю, причём без обязательств? Любопытство зашкаливало. Ещё было интересно взглянуть на её внешность.

– Ставлю тысячу рублей, Жанна будет шатенка, – предложила Света.

– Или чёрненькая. Думаю, он нас по цвету подбирал. Кстати, та, первая, Людочка, от которой дочка, платиновая блондинка. Серебристые волосы, сплетённые в толстенную косу. Волоокая красавица. И тоже стройняшка, как и мы с тобой. Фигуру, как видишь, Григорий выбирал одну и ту же – грациозную, изящную, подтянутую. Как бы мне хотелось, чтобы Жанна оказалась толстушкой, чтобы хоть она выбивалась из модельного ряда, но думаю это не так.

– Галюнь, у нас случайно не истерика? Не нравится мне твоё настроение. Нам достался мужчина – реальный феномен. Представь себе силу и энергетику его интимной потенции, если он умудрялся удовлетворять всех нас по очереди, не вызывая даже толики подозрения. Честно говоря, я в шоке и никак не могу Гришу разлюбить. Он лучший. Даже не знаю, смогу ли после его ласк завести себе другого кавалера. О, такси. Пошли встречать ещё одну фею.

Жанна оказалась эффектной длинноногой дамой в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет с волосами насыщенного каштанового цвета. Глаза её светились на половину лица обворожительным оленьим взглядом.

Слегка удлинённый утончённый профиль, аккуратненький носик. Минимум макияжа.

Галя со Светой переглянулись. Это точно была она. Женщина, которую они мысленно себе представили.

– Хорошо, что я с тобой не поспорила, Галюня. Итак, Жанна, будем знакомиться. Я Света, любовница по средам, это Галечка, законная супруга нашего дорогого Григория Александровича Скосарева. Вас он любил по четвергам, я правильно понимаю?

– Зато я никак не соображу, о чём вы, девчонки?

– Это, Жанночка, мы тебе про любовь толкуем. Если не сложно, хотим услышать твоё откровение. Позднее мы ответим тем же. Вы с ним давно?

– Скоро юбилей – пятнадцать лет.

– Если ты сейчас скажешь, что влюбилась в него в мае, я захлопаю в ладоши. Я права?

– Не знаю, в какую игру вы играете. Я, пожалуй, пойду. Что-то мне не по себе. Гриша действительно разбился?

– Точнее не бывает. Так, когда вы познакомились?

– Да, в мае… точно в мае. Ну и что с того, какое это имеет значение!

– Галюня, то есть супруга Гришеньки, тогда была на девятом месяце беременности. Двадцатого с ним познакомилась я. И понеслось. Если дедукция нас не подводит, в тени остаются ещё три постоянных любовницы. Как же хочется их всех лицезреть.

– Чего у вас понеслось, с ума сходите!

– Любовь, девочка, безудержный секс, обожание, поцелуи, романтические встречи, надежды, сомнения… что ты ведёшь себя, как дитя неразумное? Мы говорим об одном и том же человеке. Можешь посмотреть снимки. Галю Гриша любил в субботу и воскресенье, меня каждую среду, тебя по четвергам. Он не мог ни дня жить без секса, Жанночка. Ни дня. Но любил разнообразие, хотя и стабильное. Ведь он и с тобой был педантичен до крайности, тебя он удовлетворял?

Жанна покраснела до корней волос, вспотела, начала хватать ртом воздух, как рыба без воды.

– Что вы от меня хотите, почему я должна рассказывать про свою интимную жизнь! Вы ненормальные. Он не мог на мне жениться, потому, что работал в разведке, потому что был секретным агентом.

– Вот оно как, штирлицем подрабатывал! Ну и как он тебе, классно вставлял? Удовлетворял, спрашиваю, или нет? Не молчи, всё равно узнаем.

Жанна заплакала, уткнулась лицом в стену, – гадкие, какие же вы гадкие! Он меня любил. Любил! А вы… это мерзко, так говорить про настоящие чувства. Если бы не его секретная работа…

– У Галюни от Гриши сын, Мишенька. Ещё дочка есть, Зоя, но от другой женщины. Но она не в счёт. Любочка не входит в нашу команду. Скорее всего, это ошибка молодости, и с ней он больше не встречался. Тоже не факт, но скорее всего так и есть. У нас в прикупе три неизвестных любовницы – понедельник, вторник и пятница. Уверена, эти дамы так или иначе дадут о себе знать. Рассказывай, нечего реветь. Нас он тоже любил. Могу сказать больше – трахал до потери пульса. И как, как он это делал с тобой, не ломайся – рассказывай.

– Что я должна рассказывать!

– Всё. Всё по порядку. Как познакомились, о чём беседовали. Нам нужно знать весь расклад, составить цельную картину Гришиной биографии. Когда обнаружим остальных любовниц, напишем книгу воспоминаний. Это будет настоящая бомба.

– Он был хороший… ласковый, нежный. И любил, одну меня любил!

– Не сомневаюсь. Нас он тоже любил. И сюда, и сюда, и вот сюда тоже любил. А тебя как?

С Жанной оказалось всё сложно. Она была воспитана строгой мамой в абсолютном сексуальном неведении. Григорий был её первым и единственным мужчиной. Поговорить с ней откровенно не получилось, но картинка постепенно складывалась.

Григорий любил всех одинаково. Был ласковым, щедрым на секс и ласки, вот только деньгами и временем делился осторожно. Отношения со всеми тремя женщинами складывались стабильные, протекали неспешно, ритмично и очень ровно, без эксцессов.

Жанна тоже не заметила по поведению мужчины, что у неё есть конкурентки.

А ведь странно. Любая женщина способна по запаху ощутить наличие соперницы. Секс вообще явления очень ароматное, особенно для постороннего носа. Ферромоны вызывают желание и эйфорию у всех и каждого, а Гришке удавалось дурить всех дам одновременно. Как!

В конце концов, Жанну сумели уговорить выпить вина, потом водки. Дело помаленьку сдвинулось с места. Сценарий её романтической любви оказался идентичным общесемейному.

Галюня слушала её, роняя слезы, – что, что с нами всеми на самом деле произошло, выходит, мы самые настоящие извращенки, если вдуматься. Передавали его из рук в руки, точнее – из вагины в вагину. Бр-р-р… как представлю себе, что в пятницу… надо продолжить расследование именно с пятницы. Хочу знать, кому я обязана своим здоровьем. За пятнадцать лет ни одного воспаления. Шесть женщин и все здоровы. Выходит, никто из нас ему не изменял, а он изменял всем. Каков, однако!

Позже когда женщины дошли до нужной кондиции, все трое обнимались. Спать легли вповалку, не раздеваясь.

Теперь и Жанна заинтересовалась. Поверила, что рассказанное Галей и Светой не версия, а реальный пейзаж событий.

Гриня-Гриня! Взял и развёл всех, имея от этого немалые дивиденды в виде обильного секса с абсолютно разными дамами, правда, одинаковой комплекции. Если те три женщины – понедельник, вторник и пятница, существуют, выходит, что Григорий проживал одновременно шесть жизней. Как он умудрялся в них не запутаться!

– Девочки, вспомните, он никогда не называл вас чужим именем, нет… странно. Даже во сне не называл, – спросила вдруг Света.

– Знаешь, по четвергам, когда приходил от Жанны, он часто разговаривал во сне. Очень неразборчиво, но кого-то определённо звал. Теперь припоминаю, от Жанки он приходил измочаленный вконец. Чем вы с ним занимались, что он падал от усталости?

– Чем и вы с ним. Будто не знаете.

– Знать-то знаем, но меня он имел два дня подряд и выглядел молодым огурцом, а от тебя приходил полуживой. Ты его что, пытала?

– Скорее он меня. Я не знаю, что вам сказать. Не было у меня другого мужчины, а с ним всегда одинаково. Сама же сказала: сюда, сюда и сюда.

– Во сколько он от тебя уходил?

– Как обычно, часов в девять-десять. Всегда говорил, что остался бы с удовольствием ещё, но служба.

– Света, Жанна, лично я устала от всех этих секретов. Давайте в субботу их закопаем вместе с нашим общим мужчиной, и больше не станем к ним возвращаться, а?

– Идея замечательная, но ведь ты первая от любопытства свихнёшься.

– А я любовника заведу. Трёх любовников. Нет, пусть их будет семь. На одного больше, чем у Гришки любовниц. Пусть он в гробу перевернётся, скотина. Ботинки ему надену разные, рубашку не глаженную. Не люблю, когда из меня дуру делают. И вообще, сколько мы говорим, рассказываем, всё только про секс. А про любовь у кого-то с ним было? Я могу похвастаться только первыми несколькими месяцами, когда в глазах яркие фонарики горели, когда всё вокруг кружилось, пылало и плавилось. Когда живот стало отчетливо видно, Гриня потух. Или протух. Да, секс с ним всегда был фантастическим. А кроме… кроме, что было! Я же от одиночества и грусти чуть руки на себя не наложила. Равнодушным он был, если честно, бесчувственным, ленивым. Только теперь поняла, что жил муж только для себя. А я, да все мы, были лишь удобность подстилкой. Хорошо устроился мальчик.

– Знаешь, Галюня, наверно ты в чём-то права. Он же никогда ни в чём мне не помогал, ни о чём не спрашивал. Но жаловался на жизнь часто. Похоже, правда, это не про любовь. И всё же, мне было с ним сказочно хорошо. Я бы ещё не отказалась вот так, без любви, но с аппетитным сексом, до конца жизни, – мечтательно пробубнила Света, – замужем-то я побыла, почти год. Честно скажу – не понравилось, не вдохновило. Козёл был мой муж. Лентяй, дурак, и приживала.

– На мне он обещал жениться. Я его точно любила. И сейчас люблю. Наверно. Больше мне любить некого. Пятнадцать лет ждала от него предложения. Не отговаривайте меня, не расстраивайте. Пусть он ушёл, но останется память, как о самом любимом человеке в жизни, – с горечью в голосе, всхлипывая, пафосно произнесла Жанна.

– Кто же тебя отговаривает, дуреха? Люби на здоровье. Только попытайся с другого ракурса на события своей жизни, на судьбу посмотреть. Он же нам всем жизнь испоганил, если вдуматься. Пользовался всеми нами как красивыми вещами: как хорошей машиной, как дачей в престижном посёлке, как швейцарскими часами. Мы же, все три, симпатичные бабы, востребованные. Ребёнок только у Галюни. А мы в пролёте. Скажи, что не мечтала о ребёнке, ни за что не поверю. Он нас сексом и обещаниями, словно паук муху опутал с ног до головы, и повесил на просушку на удобную паутину. Или как коллекционер бабочек – на булавку и в витрину. Вытаскивает такой любитель время от времени очередной экспонат, любуется, а тем временем у нас с крыльев пыльца облетает, тлен потихоньку подбирается, узор тускнеет. Усекла, о чём я… то-то!

– И что теперь нам со всем этим знанием делать, в петлю лезть? Мне уже тридцать семь лет. Кому я теперь нужна, – Жанна таки заплакала.

Подруги, как их теперь ещё называть, гладили её по головке, успокаивали, – нас же теперь трое. Проживём как-нибудь. Конечно, своими будущими любовниками я с тобой делиться не собираюсь, но мужика мы тебе обязательно найдём.

Галюня и сама хотела разреветься, но сравнивая свою жизнь и стабильный социальный статус с тем, что вырастили девчата, ей становилось легче. Она всё-таки вдова, познала радость материнства, а они… несчастные женщины.

Впрочем, на этом жизнь не кончается. Может и им когда-нибудь повезёт.

Такая же, как тогда

Другая сторона моей луны

Заглядывает в комнатные сны,

Минуя маяки и якоря, –

Мои моря волнуются не зря:

Луна лучами трогает песок,

Нечаянно касаясь голых ног,

Она рисует знаки на воде,

Невидимые для других людей,

Она скалу стирает в порошок

И говорит – "всё будет хорошо",

Её слова фальшивы и темны, –

Но я спешу на зов моей луны.

Елена Ивченко

Человек, даже самый-самый одинокий, абсолютно не романтичный, циничный и чёрствый, живёт среди людей и не может не общаться. В скорлупу беспомощного отчуждения, в принудительную изоляцию от нравственного и эстетического влияния на собственную личность мира, в озабоченную настороженность по поводу всего, что его окружает, в агрессивную враждебность к людям, в холодное равнодушие и предубеждение он упаковывает себя сам.

Каждый оказывается внутри гнетущей пустоты, следуя разными тропами, иногда настолько экзотическими, что диву даёшься.

Третий год пошёл, как я болезненно, очень некрасиво, даже жёстко расстался с женой, но всё ещё переживаю мучительное, ноющее фантомное увечье, не в силах окончательно отторгнуть воспалённую опухоль, возникшую на том месте, где обитала любовь.

Крушение устоявшихся отношений подобно сокрушительному нокауту выбивает из тела дух с непредсказуемыми последствиями.

Попытки излечиться от недуга я предпринимал неоднократно: несколько раз пытался выстраивать отношения с женщинами, по большей части одинокими и неприкаянными, которые тоже были травмированы подобным образом. Таковы реалии среднего возраста.

Разведёнок и брошенок в близком ко мне окружении оказалось достаточно много, чего прежде я абсолютно не замечал.

Внешне эти дамы выглядели вполне благополучно, респектабельно, казались счастливыми, довольными жизнью. Впечатление оказалось обманчивым. Стоило к ним прикоснуться, даже на уровне солидарности с общими проблемами, по поводу искренней симпатии или участливого сочувствия, как они стряхивали с себя непробиваемую броню эмоционального оцепенения. Дамы расслаблялись, мгновенно теряли способность к сценической театральности бытового и интимного поведения, показывали во всей неприглядности трогательную беспомощность, унизительную беззащитность и болезненную хрупкость – всё, что старательно скрывали от враждебной среды обитания. Чтобы выжить в быстро меняющемся мире, нужно быть сильным, в особенности, когда сложностей слишком много, а ты один.

Взволнованные приятельницы погружались с головой в гранитную толщу тягостных романтических воспоминаний, начинали безжалостно теребить свои и мои трепетные духовные струны, заполняли пустоту тоннами закапсулированных обид и нестерпимо ноющей боли по поводу несостоявшегося счастья, пытаясь не столько вызвать сочувствие, сколько желая слить вовне осадок от накопившегося душевного мусора.

То, что мир вокруг не становится чище, когда свалка отходов перемещается в другое место, нам невдомёк.

Почти все предлагали утилизировать нравственные страдания совместно, коллегиально облегчить непереносимые душевные муки, преимущественно с помощью классической методики восстановления психического и физического здоровья методом погружения в мир грёз – заняться сексом, чтобы заглушить хоть на время боль, чтобы избавиться от страданий.

Это не был тот, переполненный гормонами, фантазиями, эмоциями страсти и любовного восторга эротический поединок романтически настроенных соперников, от которого “напрочь сносит крышу”, скорее стон, причитания о злосчастной судьбе, которая всегда всё портит.

Женщиной, которая вывела меня из этого ледяного оцепенения, стала Элина, привлекательная миниатюрная блондинка, приехавшая на заработки из Киева.

Работала она в передвижном вагончике, увлечённо, даже с видимым азартом торговала там же приготовляемым фастфудом.

На её лице всегда сияла загадочная улыбка, голос переливался звонкими трелями – красивый, мелодичный, можно сказать поющий голос.

Эти приятные вибрации пробуждали воображение, вызывая неодолимое желание разделить с ней собственное счастье, удвоив его взаимностью. Потребность в неравнодушном сближении ввиду длительного интимного воздержания по не зависящим от меня обстоятельствам, возбуждать не было особенной надобности: изрядный избыток тестостерона лез у меня изо всех щелей.

От женщины исходил божественный аромат, опьяняющий на расстоянии. Удивительно аппетитный запах, удвоенный силой улыбки и редкостной общительностью, привлекал, манил, будоражил причудливыми романтическими фантазиями, дарил хорошее настроение.

Без повода, просто так. Потому, что она такая необыкновенная, потому, что она просто есть.

Ладно скроенная фигура, дополненная очаровательными женственными жестами, изысканная, мягкая, плавная манера двигаться, вызывала у меня не очень скромные желания.

Она была не просто хорошенькой – очаровательной.

Возможно, это была лишь иллюзия, но для меня причина восхищения и симпатии не была особенно важной частью физического и духовного влечения. Я грезил наяву, причём, весьма продуктивно.

Общались мы с весёлой кухаркой неделю, или около того, через маленькое окошко вагончика. Потом я осмелел от желания и собственных иллюзий, потому пригласил Элину на свидание, что, признаюсь, далось весьма нелегко, ввиду отсутствия опыта общения с девушками без прошлого, а ещё по причине массы накопленных в неудачном браке негативных впечатлений.

Отказа не последовало.

Эля звонко хихикнула, томно повела соблазнительно оголённым плечиком, игриво хлопнула бархатными ресничками, кокетливо приложила пальчик к естественно ярким губам и заговорщически подмигнула, – это будет секретная миссия, – шепнула она, приблизив лицо на предельно допустимое расстояние, – никому ни слова. Закрою киоск в восемь вечера. С нетерпением буду ждать.

Несмотря на годы семейной жизни, на наличие в арсенале незыблемых социальных ценностей дочери и сына, которых воспитывал один, вёл я себя как мальчишка. Сердце выстукивало мелодию любви во всех без исключения клеточках тела, душа пела и стонала от радости.

Я ликовал, целый день был сам не свой, вёл себя нелогично, быстро перемещался из одной крайности в другую. То трепетал от наслаждения и подпрыгивал, то нервничал, раздражаясь по пустякам; то смаковал детали будущего свидания, смущаясь откровенным цинизмом нескромных желаний, то потел, суетился, и трусил. Совсем как школьник перед первым свиданием.

Эля была такая…

Люди редко бывают одинаковыми, ровными в поведении и вообще, они постоянно меняются, мимикрируют, подстраиваются под обстоятельства, но такой загадочной, такой разнообразной и живой женщины я до сих пор не встречал.

Впрочем, это не удивительно, я ведь общался с Элиной через окошко вагончика, хорошо рассмотреть мог лишь лицо, глаза и руки. Я даже не знал, какого цвета у неё волосы, потому, что они были плотно упакованы в белоснежный платок.

Собственно самое первое, что я в ней заметил – огромной величины выразительные серые глаза. Я тогда был уставшим и голодным, хотел перекусить на скорую руку, а тут эти искрящиеся удивительно доброй энергией открытые омуты. Вдобавок обворожительный голос и милая улыбка, словно индивидуально предназначенная именно мне.

Помнится, я слегка раздражённо подумал, – кто ты такая, чтобы носить столь роскошные глаза!

Стоит тут, приманивает показной невинностью, а сама, небось…

Впрочем, неважно, что я подумал именно тогда. Во мне прочно сидело раздражение по поводу вероломной жены, бросившей меня и детей на произвол судьбы в частности, и женщин, как классических представительниц этого коварного племени в целом. Тогда ещё меня невозможно было очаровать даже такой сладкой приманкой.

Пока я ел горячий хот-дог с горчичным соусом, мысли от беспричинной неприязни и осуждения совершили кругосветное путешествие, успев за короткое время поменять полюса восприятия.

Мне показалось, что это любовь с первого взгляда.

Глаза… да, они были необыкновенные, бесподобные.

Руки… мне казалось, что разглядел их внимательно. Оказалось – нет. Это были изящные руки-крылья, как у танцовщицы. Она могла разговаривать ими без слов.

Наверно будет изумительно приятно, если меня обнимут эти трепетно-нежные, изящные, с прозрачным мраморным узором кровеносных сосудов, просвечивающих сквозь тонкую кожу ручки.

Да, приблизительно так и подумал. Я ведь её на свидание пригласил, а не на детский утренник. Конечно, мечтал прижать девочку к себе, чувствовал наяву вкус медового поцелуя, и не только.

О чём я говорю! Мы же не воспитанники интерната евнухов. Я мечтал о большем, обо всём, чем природа предопределила заниматься взрослым особям обоего пола, когда они объединяют свои помыслы, когда глядят друг на друга не просто с вожделением – с любовью и верой.

Строя серьёзные планы на дальнейшую жизнь, конечно же, с ней под одной крышей, ведь я человек сугубо семейный, потому заниматься баловством мне не с руки, пришлось мечтать на годы вперёд.

Элина жила на съёмной квартире одна, совсем одна. Это обнадёживало.

Она вышла из своего вагончика, приветливо помахала ручкой, изобразила жестом необходимость немного обождать, затем развернулась, наклонилась к замочной скважине…

Фигура её в красивом лёгком платьице была бесподобна. Фантастически стройный силуэт, осиная талия, аппетитный зад. Господи, я и это успел отметить!

Мне стало немножко не по себе, оттого, что буквально через минуту надо начать общаться на несколько ином уровне.

Эти соблазнительные ямочки под коленками, белоснежная кожа элегантных маленьких ножек, заманчиво уходящих куда-то вглубь расклешённой юбчонки. Я невольно загляделся, мечтательно приоткрыв рот. Голова закружилась, поползла куда-то вбок и вниз…

Я покраснел. Элина могла заметить мой плотоядный взгляд, моё недвусмысленное состояние.

Она повернулась, метнула на меня окончательно парализующий волю взгляд. Её руки выше локтя, грудь и плечи неожиданно покрылись мурашками. Я даже почувствовал физически, как они нагло вскакивают на нежной коже.

– Ты замёрзла, моя фея, тебе холодно!

– Рядом с таким горячим мужчиной! Вовсе нет. Просто ты так посмотрел, я проследила – куда.

– Извини, не хотел тебя смутить. Просто ты такая…

– Я знаю, – женщина энергично покрутилась, давая рассмотреть себя со всех сторон, – я всех очаровываю. Куда пойдём?

– Куда бы ты хотела?

– Ну, для начала… для начала можно в кино. Или на танцы. Ты танцуешь? Я ужасно люблю танцевать, особенно танго, фокстрот, вальс. Я училась в школе танцев, даже выступала.

– Не могу похвастаться тем же. Могу топтаться под музыку, в обнимку, только и всего.

– Тогда кино.

Элина увлечённо смотрела фильм, переживала за героев, я видел только её лицо, её руки, светящиеся в мерцающем свете, её коленки. Моя физиономия пылала, словно я сидел на полке раскалённой сауны. Руки тряслись от желания прикоснуться, но это казалось неслыханной дерзостью.

Кажется, я слегка вывихнул глаза. Бороться с наваждением и вожделением одновременно было довольно сложно, поэтому я затаил дыхание и… взял Элину за руку.

Девушка посмотрела на меня, задержав взгляд немного дольше, чем следовало, и ободряюще улыбнулась.

Первый этап пройден, ура!

Дальше было проще. Где-то в конце фильма мы уже потихоньку целовались.

У Элины оказалась такая чувствительная, такая волшебно-бархатистая, такая нежная и желанная кожа. Она так страстно позволяла себя целовать, что я не выдержал напряжения.

Время остановилось, но настойчиво тикало в мозгу и намного ниже. Казалось, что оно бесцеремонно подглядывает, как я глажу её голую коленку, как стараюсь незаметно прижаться к груди, как незаметно, буквально по миллиметру, рука проскальзывала под лёгкую ткань платья.

Кино мы так и не досмотрели. Видимо её мысли тоже крутились вокруг и около интимного общения.

По дороге домой, было уже довольно темно, мы целовались и обнимались, останавливаясь у каждого препятствия. Такой сладости, такого концентрированного терпко-медово-фруктового вкуса поцелуев я никогда ещё не пробовал.

Потом она неожиданно остановилась и спокойно, совсем без эмоций, сказала, – до завтра, было приятно познакомиться.

Я понуро побрёл домой, где меня с нетерпением ждали дети. Они уже поели. Ужин был приготовлено заранее. Они просто хотели увидеть меня, удостовериться, что со мной всё в полном порядке.

Это было так мило, особенно после того, что я только что испытал. Я едва не заплакал от умиления. И принялся ждать завтра, которое обещала Эля.

Что я себе воображал, о чём грезил! О, разве такое волшебное состояние можно описать словами?

Нет, нет и нет… таких слов ещё не придумали.

А ещё думал о том, чего конкретно могу ей дать, чем поразить восприимчивое к чудесам девичье воображение.

Наверно это было самое главное.

Похоже, я абсолютно потерял голову.

На следующий день мы долго гуляли в парке, потом у пруда, говорили, говорили, говорили.

Совершенно не помню о чём.

Я не слушал и не слышал, я чувствовал. Ощущал её слова и фразы как прикосновения.

Да, мы держались за руки. Я был предельно счастлив.

Не хватало лишь одного, но очень важного аспекта взаимного единения. После пятнадцати лет брака об интимном общении невозможно не думать, особенно если не обнимал женщину, имея в виду полное слияние, год или около того.

Я дождался темноты и предложил… выпить чая. Конечно же, чая, с пирожными и конфетами, совместно с детьми.

Элина уже знала, что у меня двое детей. Я тоже знал, откуда она приехала, о том, что она замужем и имеет дочку, но с мужем давно не живёт, потому, что…

Впрочем, Элина особо не распространялась, почему, – так надо, я бы не хотела… это настолько личное, болезненное, не до конца прочувствованное. Давай не будем возвращаться к этой теме… хорошо!

Дети приняли её спокойно. Попили чай и ушли в свою комнату.

Мы опять беседовали. Точнее, говорила Элина, я путешествовал руками и глазами… везде, где было дозволено. О том, чего нельзя, можно было догадаться по перемене интонации, по напряжению мышц.

Не представляете, как приятно было медленно узнавать друг друга.

Столько всего интересного было сосредоточено в этой маленькой фее, что я предложил остаться, но словно выстрела в голову опасался, ожидал отказа.

– Тогда я в душ, – запросто сказала Элина, – дай полотенце. И халат… если есть.

– Неужели так просто, – удивился я, – это потому, что мы выросли, стали взрослыми?

Я был потрясён и очарован открытиями. Это была моя женщина. Такого как с ней я не испытывал даже на первом в жизни свидании.

Чем дальше, тем сильнее и глубже я сходил с ума.

Мы вытворяли такое, чего даже в самых дерзких видениях не мог себе представить. С Элиной было легко, беззаботно, светло и радостно.

Мимо неё невозможно было пройти просто так. Эта женщина возбуждала меня даже напоминанием о любой из букв, из которых состояло её имя, не говоря уже про оттенки интимных запахов, про вкус поцелуя, ощущения от прикосновений.

Каждый день я узнавал что-то новое и не мог понять, где она скрывает свои самые сокровенные тайны. Вроде вчера обследовал каждый миллиметр её тела губами, руками, а сегодня Элина опять предъявляла нечто такое, отчего впору тронуться умом.

Не поверите, я мог испытать настоящий оргазм, просто пристально вглядываясь в её удивительные глаза, даже не прикасаясь вовсе.

Глядя на Элину, я забывал обо всём на свете.

До и после слияния мы обязательно танцевали. Оказалось, что я неплохо умею это делать, просто никогда не практиковался. Наверно всегда умел, но не знал об этом.

– У тебя природная способность импровизировать, слышать музыку и ритм, – удивлялась Эля.

Мы могли беситься до самого утра, только тихо, чтобы не разбудить ребятишек. То пили чай, то танцевали, то вновь прыгали в постель.

Потом Элина затосковала. Во всяком случае, что-то в нашем общении резко изменилось.

– Мне нужно ехать домой, – сказала она.

– Ты же потом приедешь? Я не успел сказать, точнее, стеснялся, всё время оставлял этот разговор на потом. Прости, может быть сейчас это не очень кстати, выходи за меня… я тебя так полюбил.

– Ты забыл, я замужем.

– Разведись, забери дочь. Мы справимся. Нам будет хорошо, вот увидишь.

Мы обо всём договорились, всё решили. Я, Элина, мои дети, её дочка. Немного подождать и мы станем полноценной семьёй.

Нет, не так, позже выяснилось, что это я решил, а не она.

Я ждал Элину, спал в обнимку с платьями, сохраняющими энергию и божественные запахи её тела. Она даже сумочку оставила у меня.

Вот только адреса, где живёт там, в Киеве, я не знал. Может быть в сумочке!

Там была старая косметичка с почти использованной парфюмерией, початая пачка сигарет и несколько коротких писем без конвертов.

“Я вычислил, где ты прячешься. От меня не скроешься, из-под земли достану. Как видишь, знаю твой адрес. И не только. Люська, твоя лучшая подружка, по чьему паспорту ты устроилась работать, я её немного пощекотал пёрышком, кое-чем ещё расшевелил, она и призналась. Письма твои показала. Мы их потом вместе почитаем. Увлекательное чтиво. Антон твой пусть пока живёт, про тебя не знаю – не решил. Как вести себя будешь. Короче приезжай, разбираться будем. И не вздумай свинтить, у нас дочь – не забывай. Со мной шутки плохи – сама знаешь, любовь моя.”

Сказать, что я испытал шок – ничего не сказать. Меня опустили в воду, утопили, потом долго отжимали уже не вполне живого, затем сделали искусственное дыхание и без наркоза содрали шкуру.

Но я выжил, чего нельзя сказать о ней.

Элину я искал почти год, это оказалось совсем непросто.

И вот я здесь, рядом с ней.

– Наконец-то мы встретились, любимая. Как долго я тебя искал, сколько слёз пролил. Да, мужчины тоже плачут. Ты об этом не знала! Я каждый день думал о тебе, о том, где ты, как ты… Эти страшные письма. Я читал их до тех пор, пока не выучил наизусть. Запомнил каждое слово. Мы его найдём, обязательно найдём, и накажем. Такое не прощают.

Слёзы отчаяния стекали по моему лицу.

Элина смотрела на меня огромными серыми глазами и улыбалась с холодного гранитного памятника.

Такая же, как тогда.

Шалунья весна

Крепко взявшись за август, ступаю

На тропинку из бусинок-звёзд,

Как одна упадёт, загадаю…

Впрочем, знаю – и так повезёт!

Тамара Нагибина

День обещал быть исключительно прекрасным. Во всяком случае, с таким жизнерадостным ощущением проснулся Вениамин, двадцатипятилетний владелец благоустроенной однокомнатной квартиры, доставшейся ему в наследство от маминой мамы.

Его распирало от избытка энергии, от предчувствия чего-то особенного, способного наполнить  жизнь новым, особенным содержимым.

Возможно, так действует на всё живое весна.

Задумываться, отчего ему с самого утра так хорошо, не очень хотелось. Достаточно того, что настроение звучало изнутри музыкальными ритмами, напоминало состояние плавного энергичного полёта.

Так бывает во сне, когда случается желание покружить над поляной или лесом. Просто разбегаешься и начинаешь махать крыльями, на самом деле руками. Дальше всё получается само собой. Но летать не просто, во сне тоже. Крылья устают, и дыхание сбивается. Кто летал – тот знает, как тяжело набирать высоту, ещё сложнее – не упасть.

Ощущение левитации будоражит кровь, наполняет сердце восторгом. Удивительно, но после фантомных полётов Вениамин просыпался в особенно бодром расположении духа.

Так было и сегодня, хотя он уже окончательно встал и не имел намерения вновь подниматься в небо.

Ранняя весна для горожанина – подарок судьбы. Это уже предвкушение лета.

Венька вышел на балкон, глотнул полные лёгкие сладковатого, свежего-свежего воздуха и обомлел от увиденного начала дня.

Слева от него распускалась волшебная, с разноцветными переливами, заря, настолько яркая, что глаз не оторвать. После однотонно серого зимнего ландшафта и продолжительного недостатка света, такая красота вселяла оптимизм, желание позитивных перемен.

Прямо по курсу, на уровне глаз, красовалась почти полная Луна.

Раньше ему не приходилось видеть оба светила одновременно. Сейчас, почти сливаясь цветом с лазоревым небом, скромно пыталось стать незаметным ночное светило. Восток в то же время пылал оттенками алого свечения.

Прежде Венька не видел разницы между рассветами и закатами. Оба явления представлялись одинаковыми.

Теперь юноша видел, что это совсем не так.

Наверно это некий знак, подумалось ему, возможно предвестник удачи.

 Пейзаж там и там был великолепен. Сегодня ему всё вокруг виделось волшебным, красочным. Даже холодный свет Луны казался красивым.

Возможно всему виной не только весна, но и кое-что ещё, вызывающее неясное брожение крови.

Таким замечательным видят мир влюблённые и дети.

Нежный возраст у него давно позади, значит, несомненно, это другое.

Жаль, что смотреть на всю эту красоту некогда, пора собираться на работу.

Венька попытался сделать снимок рассветного зарева на телефон, но картинка никак не укладывалась в экран полностью, а по отдельности это зрелище было не настолько впечатляющим.

Пришлось оставить затею. Очень жаль.

Ладно, так тоже запомнится, на уровне прекрасных эмоций, которые разбередили душу и заставляют, чуть ли не плясать.

Тостер щёлкнул, выбросив из раскалённого чрева аппетитные горячие хлебные кусочки. Кофеварка выплюнула в чашку густой ароматный настой, наполнив воздух в кухне зовущим к активным действиям замечательным запахом размолотых зёрен.

В голове прошелестели по пунктам сегодняшние дела, ни разу не щёлкнув неприятными предупреждающими о неприятностях, дурными предчувствиями.

Вечером… вечером он встречается с Леночкой. Наверно оттого слово вечер пробуждало воображение. Вот вы, что вы чувствуете, произнося слово вечер? Венька представил себе поцелуй. С закрытыми глазами.

Леночка – вот кто сейчас для него представляется настоящим подарком судьбы.

Что за прелесть эта милая девочка. Никогда прежде не встречал он подобное совершенство.

Нет, она не была красоткой в современной интерпретации. Что-то иное цепляло в ней Веньку за живое, заставляя замирать при одном лишь намёке, на мимолётной ассоциации, связанной с Леночкой.

Голова начинала кружиться, сердце забывало свои обязанности, принимаясь качать кровь с перебоями. По всему телу прокатывалась сладостная волна ощущений, связанных с милой сердцу чаровницей, задерживаясь дольше внизу живота, заставляя изобретательно и красочно представлять парализующие волю прикосновения.

Эта мысль бодрила гораздо сильнее кофе.

Леночка впорхнула в его жизнь легкокрылой бабочкой, поселилась в сердце и мыслях, да так основательно, что ни о чём ином Венька и думать не хотел.

Даже автоматически выполняя заученные привычные действия, юноша чувствовал её незримое присутствие.

Вот где настоящая зорюшка, нет – зарянка, милый забавный птенчик: ласковый, нежный и пушистый. Милая, свежая, привлекательная, как сегодняшний рассвет, самая прекрасная на Земле Леночка.

Ну отчего он такой застенчивый!

Столько времени проводит с ней вместе, глядя в глаза, млеет от каждого прикосновения и никак не решатся на ответственный шаг. Не может преодолеть робость, признаться в своих чувствах, обозначив тем самым границы притязаний.

Ведь это так сложно – сказать вслух о любви тому, в ком на самом деле нуждаешься. Тем более, что Леночка первая, даже единственная девочка в его жизни, которая по-настоящему волнует воображение.

Венька мечтал о серьёзных отношениях, представляя в фантазиях не химеры и миражи, а совместную с ней жизнь, общие интересы, взаимную заботу, и, конечно же, море счастья.

Как же иначе! Ведь это видно невооружённым взглядом – они просто созданы друг для друга, и для любви.

Во сне он много раз покупал для неё свадебное платье и кольца, целовал, ласкал до потери пульса, иногда переходя некие незримые границы, вызывая тем самым у себя изнуряющую эрекцию.

Конечно, он не мог обо всём этом даже намекнуть своей Леночке. Как-то неловко в реальности делать то, что он запросто мог осуществить во сне.

Как жаль, что нельзя сразу перепрыгнуть в прекрасный вечер, обещающий трогательную встречу с любимой, минуя часы скучных профессиональных обязанностей. Целый день без неё – это так долго.

Впрочем, свою работу Венька любит. Она его нисколько не тяготит, позволяет чувствовать себя востребованным и нужным. Вот только дорога туда и обратно занимает уйму времени.

Проглотив наскоро завтрак юноша, напевая привязавшуюся с самого утра мелодию, двинулся в путь, одевшись как можно свободнее, не забыв, однако, что ещё не май месяц и утром довольно прохладно. На термометре всё равно минус.

Зато днём зазвенит капель, зажурчат ручьи. Весна!

Отчего-то вспомнилось, как ещё совсем недавно пускали в такое же время по лужам кораблики, бегали с мальчишками по тонкому льду, чтобы вымокнуть до нитки и не идти в школу.

Венька надел лёгкую курточку, летние туфли на тоненькой подошве, укороченные брюки дудочкой, белые носки. Лето же скоро.

На выходе из подъезда его ждал сюрприз – огромного размера глубокая лужа, через которую можно лишь переплыть.

Не беда. Венька встал на кованую загородку газона, немного сбалансировал стойку, почувствовал себя увереннее, и плавно пошёл, удерживая равновесие раскинутыми как крылья у птицы руками.

Мастерство не пропьёшь, недаром парень занимался три года спортивной гимнастикой.

Вдоль дома дорога была почти сухая, с небольшими скользкими участками, но это мелочи жизни, суета.

Весь мир сейчас сосредоточен в его взволнованном теле, которому нет дела до мелких бытовых неудобств.

Как пошёл Венька в гору после института, осваивая взрослую жизнь и профессию, за что бы ни взялся, кругом сплошное везение.

Потому и напевает бравурную, жизнеутверждающую мелодию, правда про себя, но настроение не скроешь, оно на лице отпечатывается.

Юноша всем улыбается, в ответ получает подобное же расположение окружающих. Как не любить такую жизнь!

За домом путь до остановки автобуса можно срезать наискосок. Правда, там немного скользко. Снег ещё не сошёл до конца. Днём тает, ночью подмерзает.

К середине тропинки лужи стали крупнее, края у них покатые, высокие, в снег не наступить – провалиться можно по пояс.

Впереди преграждала путь огромная лужа, которую безуспешно пыталась форсировать знакомая девушка в одежде не по сезону. Поторопилась оголить свои застоявшиеся за зиму прелести, которые молодость и излишек энергии требуют обязательно выставить напоказ, чтобы все видели, что она богиня, да ещё на высоченных тонюсеньких-тонюсеньких, едва ли не с карандаш толщиной каблучках.

Вот ведь бедолага, не справится!

Веньку недаром воспитывали как настоящего  мужчину, хоть он ещё и мальчишка совсем. Сейчас что-нибудь придумает.

– Люська, ну ты и даёшь, до лета далеко, а ты словно на пляж собралась. Ещё бы в шорты вырядилась. А каблучищи-то, каблучищи, кого очаровывать собираешься, колись, подруга! Ладно, влезай на спину, за шею крепче держись, так и быть, перенесу. Замуж позову – пойдёшь?

– Ато! Ты же не зовёшь, только шутишь. Может я только о том и мечтаю. Венька, ты мой спаситель. Должна буду.

Венька ловит себя на мысли, что с Люсей говорит о замужестве, о любви и прочем легко и непринуждённо, нисколько не испытывая неудобства или стеснения. Чудеса, да и только. Почему же Леночке невозможно открыться, взять и признаться?

– Ловлю на слове, проказница. Завтра же сватов зашлю. Чего даром такой красоте пропадать. Да ты как пушинка. Запах-то от тебя какой чудесатый, умереть – не встать! Надышусь и не понесу никуда. Встану посередине лужи и буду мечтать о нашей с тобой свадебке. Когда же ты вырасти успела, почему я этого раньше не замечал!

– Смотри лучше под ноги, жених, нанюхаешься ещё на самом деле, и шлёпнешься. Ладно, если сам, а то ведь меня искупаешь. Заболею и умру, некого будет сватать. У меня сегодня зачёт. Если не сдам – всё, хана, запросто отчислят.

– Не боись подруга, прорвёмся. Девчонок на поле боя не бросаем. Сам погибай, а товарища выручай. У меня с тобой на плечах крылья выросли. Сейчас оторвёмся от земли и полетим. Веришь?

Венька вступил в лужу, разом почувствовав, как туфли заливает талой водой, а ноги разъезжаются на скользящем под слоем воды льду в разные стороны и движение это коварное не задержать.

Никак нельзя ему перед девчонкой ударить лицом в грязь. Хотя, какая грязь, вода чистая и прозрачная, словно слеза.

– Ладно, ерунда, – подумал Венька, – ноги обсохнут. Главное, ступать уверенно, равновесие держать, и ногам не дать скользить.

Такую замечательную девчонку на закорках покатать – не труд, скорее привилегия, удовольствие.

Юноша просто физически ощутил кожей спины острые сосочки её спелой груди.

– Вот бы Леночку так прокатить.

От соблазнительного благоухания обхватившей его талию ногами феи захватило дух. Руками Венька поддерживал Люську за бёдра, чувствуя, как краснеет от осознания того, что стоит на пару сантиметров сдвинуть ладони и можно запросто дотронуться до трусиков.

Не такая уж она и лёгкая, но всё равно приятно.

Лужа оказалась гораздо шире и опаснее, чем виделось вначале.

Белые носки через пару метров выглядели печально, новые брючки промокли почти до колен, зато берег в пределах досягаемости.

Вот здесь, на выходе из лужи, Венька всерьёз забуксовал.

Выбраться на сухое место не получалось, слишком скользкий подъём.

Юноша  развернулся задом, чтобы хоть так высадить Люську на берег.

Девушка вытянула соблазнительно оголённые ножки, затянутые в прозрачные колготки телесного цвета, попыталась слезть, но поза оказалась слишком неустойчивой для подобного гимнастического упражнения.

Венька старался помочь, пытаясь раскачаться и оттолкнуть Люсю от корпуса, но нечаянно задел за неприкосновенную область девичьего силуэта, где-то между ног.

Подруга пискнула, однако промолчала.

– Не могу дотянуться, Вень, точно шлёпнусь.

– А ты слегка оттолкнись, только не очень шустро, за плечи мои держись, и ноги… ноги сразу ставь твёрже. Давай, у тебя получится. Вот так, молодчина. Видишь как просто.

Люся на два шага отошла от края лужи, а Венькины ноги тем временем предательски поехали назад в лужу, и возможности остановить это предательское движение не было.

Лежать на спине в ледяной луже, мало того, что неприятно и холодно, досадно и стыдно.

Испуганное Люськино лицо вытянулось, губы свернулись в трубочку. Руками она невольно закрыла рот, но отчего-то рассмеялась, правда сквозь слёзы, и начала размазывать кулаком тушь на глазах.

– Ты это, Вень, ты извини, а! Я не хотела, честно не хотела. Извини… ну, я побегу, ладно? Сам понимаешь – зачёт. Ты как, сам справишься?

– Беги уже, коза. Увидимся. Будешь должна. Только попробуй теперь сватам отказать.

Люська, послав ему несколько воздушных поцелуев обеими руками, неуверенной походкой засеменила по снегу и льду, а Венька лежал неподвижно, словно действительно наслаждался первым весенним купанием.

Прямо на него из-за леска ласково смотрело только родившееся огромное слепящее Солнце. С ближайшего кустика с любопытством наблюдала за его необычными действиями стайка красногрудых снегирей.

– Надо же, а зимой их не было видно.

Венька лежал и размышлял, как встать.

Вперёд подняться не выходит, а если перевернуться, мокрый будет насквозь. Хотя, выбирать не приходится. Без того уже похож на мокрую мышь.

Да! Весна, однако, слишком ранняя.

Ладно. Не беда. Время ещё есть. Можно успеть переодеться. Дом рядом. Но петь расхотелось.

А в мозгу щёлкнуло, – совещание у генерального, а я ещё отчёт не распечатал. Ладно, как-нибудь отбодаюсь. Не специально же я в лужу залез. Форс-мажор даже в финансовых договорах учитывают. Просто не повезло. Судьба-злодейка – не иначе, решила меня со счастьем разлучить.

Сменные брюки он как назло вчера ещё закапал сладкими пирожками из Макдональдса. Ягодное повидло запросто не сотрёшь, в химчистку наверно придётся нести.

Есть правда ещё фирменный спортивный костюм, вполне респектабельный, стильный. Придётся нарушить дресс-код, но другого выхода нет. А сверху придётся пальто драповое надеть.

Не айс, конечно. Полное нарушение  профессиональной этики. Что поделать, выбирать особенно не из чего.

Есть ещё костюм-тройка, но слишком уж официальный вариант. Объяснять коллегам придётся, что да как. Лучше спортивки. На ноги кроссовки, – скажу, что вечером в тренажёрный зал собрался, должны поверить.

Переоделся быстренько, хотя понятие скорости в данных обстоятельствах – величина относительная, время основательно поджимало.

Придётся бежать.

Венька задумался, теперь уже не о любви к Леночке, о превратностях судьбы, и не заметил, как влетел в ту же самую лужу, теперь уже передом. И поехал по накатанной колее в открытое море.

Ладони ободрал до крови, носом по льду на дне лужи пропахал. Нырнул, как говорится, с головкой. Вот ведь незадача. А так хорошо день начинался.

– Где же этот телефон, без него никуда, да и жалко. Дорогущий, к тому же только купил. Не простой кнопочник, настоящий айфон. Интересно, сколько же сейчас времени? Не опоздать бы на службу. Чёрт, чёрт, поиграй и отдай. Мамка обычно так говорила, когда чего потеряет. А… да вон он. Ни фига себе, куда улетел. Только бы не разбился.

– Нет, всё в порядке, работает. А времени… кошмар. Придётся брать такси. Бегом переодеваться. Некогда рассусоливать. Одна нога здесь, другая там.

– Служба такси… Луговая семнадцать, третий подъезд. Пятнадцать минут! Ладно, годится.

Упав по дороге ещё три раза, больно ударившись сначала головой, потом кобчиком, весь мокрый с головы до ног, Венька снова прибежал домой.

В кармане не оказалось ключей. Наверно в лужу упали.

Развернулся, выругался и побежал обратно, не разбирая дороги.

Ключи спокойно лежали на видном месте. Почему он их сразу не заметил! Наверно переволновался из-за телефона.

Такси уже стояло у подъезда.

Извинился перед водителем, попросил подождать, но заплатил сразу.

Мокрые купюры Венька достал из кармана, интенсивно обтекая по всему периметру тела.

Таксист хотел было что-то сказать, открыл рот.

– Не переживай, шеф, сейчас переоденусь. Я мигом.

Пришлось лезть в ванную, мыть голову от ошмётков грязи, добытых со дна лужи. Костюм, хоть и висел на вешалке, отчего-то был основательно помят, рубашка тоже, да ещё след от губной помады на воротнике на самом видном месте.

Это же они позавчера с Леночкой в ночном клубе танцевали. Вроде, кроме коктейля не пил ничего, – как же я забыл! Ах, да… я ведь подруге пиджаком промокшие ноги вытер.

Юноша, предчувствуя неотвратимость роковых последствий, посмотрелся в зеркало.

– Вот в чём дело, – вспомнил он, – надо было в первый раз это сделать. Примета такая, если возвращаешься в неурочное время, обязательно подмигнуть своему отражению в зеркале. Где-то так.

– Спокойно, Вениамин, сосредоточься, соберись. Всё будет хорошо!

Есть ещё джинсы, слишком узкие правда, год уже не надевал. Можно попробовать натянуть.

– Вот так. Замечательно. Только бы не лопнули. Свитер. Ну и ладно, что без курточки, на такси не замёрзну. Документы и телефон не забыть положить в барсетку. Пора. Да, придётся надевать зимние ботинки, или сандалии. На выбор. Ну и ладно. Авось никто не заметит.

Венька наклонился застегнуть молнию и услышал характерный треск.

Джинсы не выдержали, – как же паршиво теперь вещи шьют! Ладно, пусть будут брюки от костюма. Ну и что, что мятые, на улице грязь, слякоть. Ведь других нет!

Юноша ещё раз оглядел своё отражение. Захотелось выть.

– Менеджер, твою маму, зам начальника отдела! Да я бы такого… выгнал, и фамилию не спросил. Так, без паники. Выгладить, отпарить быстренько, всё будет о-кей.

В дверь позвонили.

Венька бросил утюг, пошёл открывать. На пороге стоял таксист.

– Я уже прождал на всю сумму, что вы оставили. Будем продлять или как? Хотел уехать уже, телефон ваш не отвечает, да старушка с первого этажа подсказала номер квартиры. Не везёт мне сегодня с пассажирами, просто беда. Видно встал не с той ноги.

– Уже бегу, дружище. Сейчас только брюки… брюки? Брюки… мамочки, там же утюг!

Над гладильной доской вилось сизое облачко едкого дыма с запахом сгоревшего лавсана. На штанине сверкало желтизной замечательно правильной формы пятнышко, повторяющее контур подошвы утюга.

Это уже окончательный и бесповоротный провал.

В шкафу оставались только летние пижонские штаны в красно-белую клетку, похожие на пижамные, и шорты. С зимними ботинками можно и в шортах, в самый раз.

– А почему телефон-то не отвечает? Ба, да зарядка же села! Одно к одному. Короткие штанишки с гавайской рубашкой. Подумаешь, не сезон. А что, может у меня сегодня настроение такое.

– Слушай, брат, ты на маскарад что ли собрался! Ухохочешься над вами, неформалами.

– В лужу я упал… два раза подряд. Сам же видел, что я мокрый был. Брюки сжёг вдобавок. Но на работу идти нужно. У меня сегодня полоса невезения, похоже. А ты говоришь пассажиры неправильные. День видно такой. Вот у меня…

– Не плачь. Я здесь рядом живу. Комплекция у нас… практически одинаковая. Выручу, раз такое дело. Вечером разберёмся. Где живёшь – знаю. С тебя поляна. Накроешь?

– Выручай, дружище. Должен буду. Только не сегодня рассчитаюсь. У меня свидание с невестой.

– Развеселил. Невеста, говоришь… не завидую девочке. Похоже, она здорово с тобой попала. Не, я бы за тебя не пошёл. Ну, что, поехали?

– Я тебе и не предлагал. За кого ты меня принимаешь… а времени сколько?

– Без пятнадцати девять.

– Уже! Дай свой телефон, начальству звякну.

– Увы, деньги на счету закончились. Могу диспетчера попросить, чтобы позвонила твоему начальству на работу.

– Хоть так. Через пятнадцать минут совещание начнётся. Успеть бы.

– В чём вопрос! Полетели.

– Лучше не спешить. Я уже налетался.

Водитель жил на соседней улице.

Одежду подобрали быстро, но по пути застряли в безразмерной пробке, которую невозможно объехать.

На работу диспетчер сообщила. Уже легче.

Витька, так зовут таксиста, решил по обочине аварию объехать.

Не рассчитал маленько, соскочил в кювет.

Сзади водитель  микроавтобуса тоже сильно спешил, боднул. Словно кувалдой припечатал.

Багажник машины всмятку, такси перевернуло набок.

Что ещё должно случиться сегодня для полного счастья! Подумать страшно.

Пока автоинспекцию ждали, пока аварию оформили, эвакуатор, то да сё…

На работу Венька не пошёл. Семь бед – один ответ.

Решили с Витьком пивка попить, раз такое дело.

Немного, по кружечке. Они же теперь товарищи по несчастью.

Разговорились, вроде настроение появилось.

Водочки взяли, закуски к ней. Венька ведь должник вроде. Долг платежом красен.

Почти до дома дошли, когда вспомнили, что сигареты забыли.

Витёк в магазин побежал, Венька на улице его ждёт.

Перед входом разгружалась Газель.

Мотор у машины работает на холостых оборотах. Водила сидит в наушниках, слушает музыку, энергично выбивая руками ритм.

Тут как назло шнурок развязался. Венька бутылки на асфальт поставил, наклонился зашнуровать.

Грузчики в этот момент постучали водителю, трогай, мол, разгрузили.

Тот, всё ещё танцуя, включил скорость и по газам.

Хлоп Вениамина задним бортом. Скорее почувствовал что-то не то, чем услышал, как опрокинул человека. Музыка у него на всю катушку в ушах.

Венька, хрясь носом в землю, бутылки вдребезги.

Он боком на осколки, задним мостом прижат к асфальту.

Хорошо, что водила остановил вовремя, но стекляшки в зад и в плечо воткнуться успели.

Венька орёт, кровища из ран хлещет.

Водила выскочил, бледный как мел.

Это же наезд на человека, не что-нибудь безобидное. Если не тюрьма, то лишение прав.

Из магазина тем временем выбежал Витёк и давай орать на мужика.

Тот и без того ни жив, ни мёртв. На колени упал, – выручайте, братцы. Верёвки ведь мне. Двое детей, ипотека. Без работы останусь. Сами знаете, как сейчас сложно с деньгами. Нельзя мне без прав. Никак нельзя.

– Да уж знаем. Венька, ты как, живой?

– Да бес его знает. Не пойму. Больно, жуть. Поднимайте меня. Похоже, сам не встану.

– Ребятки, не сдавайте, век благодарен буду. Может, без гаишников обойдёмся, а!

– Это как ты себе представляешь, пацан! Он что, сам себе бутылки в жопу втыкал? Водку разбил, костюм испортил, на больничном теперь Веньке целый месяц, не меньше, париться. Венька, сколько ты зарплаты в месяц получаешь?

– Тридцать пять тысяч.

– Вот видишь! Это тысячи на две долларов тянет, даже не долларов, евро. В лучшем случае.

– Отдам. Всё отдам, только прав не лишайте.

– Когда ты отдашь! Сам говоришь… ипотека, дети и прочее.

– Есть у меня заначка. На новую машину копил. Хрен с ней, с машиной. Сегодня отдам.

– Тогда три.

– Чего три!

– Три тысячи… евро. Веньке. И пятьсот мне… как свидетелю. И поляна. Надо же такую сделку отметить. Далеко живёшь?

– Да рядом, на Чкалова. Я мигом смотаюсь.

– Это ты брось. Смотается он. От нас не смоешься. Сначала нужно посмотреть, что с Венькой, потом выясним, что ты за фрукт. Ты как Вениамин? Тебе, брат, решать. Ты пострадавший.

– Вроде ничего, руки-ноги целы. Только если внутри осколки остались. Мне же теперь больничный нужно будет брать. Как я с таким ущербом работать буду?

– Не дрейфь, братуха, на меня положись. Сейчас домой тебя доставим, рану обработаем. Всё в лучшем виде сделаем. Денежки водила принесёт, в травму съездим. Придумаем, скажем, автобус сбил тебя… и уехал, номер ты не запомнил, потому, что в шоке был. А в кювете осколки от бутылок лежали. Думай Венька. Парня выручать нужно. Да и ты заработаешь.

– Даже не знаю. Сначала несите домой, там посмотрим. Может, я теперь инвалидом стал. Мало ли?

– Так, парнишка, как тебя зовут?

– Серый. Серёга то есть.

– Короче, Серёга, машину здесь оставляй, понесли Веньку домой . Здесь недалеко. Документы у тебя есть? Есть. Давай сюда. Короче четыре тысячи евро с тебя.

– На три пятьсот договорились.

– Предварительно. Накладные расходы не посчитали. Медикаменты там и прочее, правильно Венька?

– Мне сейчас не до денег. Болит, зараза. Несите скорее. Может водочки махнуть, или сначала в аптеку, обезболивающее что-нибудь купить?

– Водку пока нельзя. Завершим сделку, тогда расслабимся. Как ты себя чувствуешь?

– Терпимо.

– Короче, брат, четыре… пока я добрый.

– Тогда доллары.

– Ладно, уговорил. И в аптеку смотайся. Йод, бинты, вата, пластырь, шприцы, обезболивающее что-нибудь. И с деньгами сюда, ждём.

Водитель убежал, Витька принялся раздевать Веньку, обрабатывать раны.

Бутылку водки он сразу купил, чтобы промыть раны как следует.

– Ба, Вениамин, да ты в рубашке родился, а говоришь полоса невезения. Крови много, а раны так себе, пустяковые. На всякий случай антибиотик вколем и порядок. Но в травматологию съездить надо. Пусть больничный выписывают. Лафа, брат. У меня машина в ремонте, ты на бюллетене. У нас настоящий отпуск наклёвывается. Да ещё оплаченный.

– Жалко мужика.

– Тоже мне, альтруист нашёлся. Он тебя чуть инвалидом не сделал. Права для него и для меня баранка – хлеб. Его никто за язык не тянул. Сам предложил вариант. Ещё себе заработает. Смотреть нужно, куда едешь, а не музыку слушать. Водитель обязан всё видеть и слышать, иначе дома сиди. Наука для него будет. Пусть радуется, что легко отделался. Кончилась наша с тобой полоса невезения. Зуб даю. У меня чуйка.

– Не по себе мне что-то. А если бы я так попал! Дети у него, ипотека…

– Если бы да кабы… Меня тоже в своё время учили. Думаешь откуда у меня прыть такая? Только я и виноват не был, подставили. Ничего, выкрутился. Зато теперь не нарушаю. Никогда, между прочим. Табу. А вообще ход твоих мыслей мне нравится. Нормальный ты, Венька, пацан, правильный. Предлагаю дружбу. Со мной не пропадёшь. Ипотека, говоришь?

– Я слышал. Может, соврал, конечно, но если правда весь в долгах?

– Ладно, проехали. Обдумаем, разберёмся. Теперь про тебя. Помнится, о свидании говорил. Что у тебя с ней, невеста или так, погулять, трали-вали, это нам не задавали… серьёзно у вас?

– Мне бы хотелось серьёзно, только она такая… как я ей про любовь скажу… вдруг откажет! Я же тогда с ума свихнусь, не переживу.

– Дурак. Женщины любят настойчивых, решительных. Целовались… впрочем, что я такое спрашиваю, ты же суслик, засунешь семечку в рот и жуёшь.

– Вить, ну кто о таком спрашивает, это же интимное, личное.

– Вот именно. Зови девчонку сегодня к себе, рассказывай ей всё, как есть. Про деньги только молчи. Это точно интимное. Женщины страсть как любят изображать из себя мамочек. Зуб даю, прибежит, как миленькая. На что угодно согласится. Психология, брат. Считай невеста у нас в кармане. Сразу быка за рога: люблю, не могу без тебя, выходи за меня замуж, и сразу целуй, пока она в шоке.

– Я так не могу. И не женщина она вовсе, девочка. От каждого прикосновения рдеет от кончиков пальцев до кончиков ушей. А ты говоришь, сразу целуй. Это же форменное насилие.

– Тогда уведут. У таких лопухов всегда невест уводят. Застенчивые и ласковые девочки долго не гуляют, охотников на скромниц теперь много. На таких сразу женятся. Для прогулок податливые девочки нужны, и глупые.

– Откуда ты про всё это знаешь, у тебя что, жена есть, или сто невест было?

– Потому и знаю, что у самого увели. Такой же дурень был, как ты, балда. Долго думал. Зовут-то как?

– Венька, ты же знаешь.

– Не тебя, невесту.

– Леночка.

– Мою девушку тоже так звали. Век себе не прощу. Встречу ли когда такую! Каждую ночь снится. В самое сердце ранила, а я не понял вовремя. Поздно, замужем уже. Сейчас Серёга придёт, мы с ним порешаем вопросы всякие, больничный тебе возьмём, и свататься. Не вздумай бузить. Сам тогда невесту твою украду. Я, считай, уже в твою Леночку влюбился. Так что думай. Деньги на свадьбу у тебя, можно сказать, в кармане. А с Серым мы позже разберёмся. Ещё благодарить будет. Вот увидишь. Давай ручку и записную книжку. Нужно Серёжкины документы переписать. На всякий случай.

– Зачем!

– Дитя ты ещё, Венька, хоть и менеджер. Это жизнь. Для страховки. Ничего ведь ещё не закончено. Ты уверен, что он честный парень? И я не знаю, кто он таков. Хотя по глазам видно, что мужик нормальный. Подвести не должен. Ты молчи, пока я разговаривать с ним буду. Нужно разведку боем провести, на испуг взять, чтобы раскрылся до самого донышка. Потом и сдружиться можно.

– Не понимаю я тебя, Витька. Тебе всё наперед известно, что будет? Не станет он с вымогателями дружбу водить. Мы для него хуже волков теперь.

– Это мы ещё посмотрим. Забьем пари! Чую, ближе братьев станем. Конечно, если он не слабак. Вот и Серёга, пойду, открою.

– В аптеке был, деньги принёс?

– Как договорились. Но сначала документы.

– Само собой. Кидать не собираемся. Пересчитывать нужно или всё по чеснаку?

– Обижаешь.

– Это я так, для порядка. Говори честно, обиделся?

– Врать не буду. Гады вы. Но я сам виноват, нечего было варежку разувать. С машиной погодить придётся, с ипотекой сложнее. Переезжать нужно со съёмной квартиры, а дом не достроен. Ладно, чего я разнылся… вам-то какое дело до моих проблем?

– Ты честно и мы так же. Значит, дом строишь, а живешь на съёмной квартире?

– Живу.

– Живу… мир не без добрых людей. Запомни сынок, заруби себе на носу – будь проще и люди к тебе потянутся. Будем решать твои проблемы по мере поступления.

– Кто решать будет!

– Доверять людям учись, Серёга. Лаптем не будь. Детей-то у тебя сколько?

– Двое. Сын и дочка. Оба маленькие. Жена с ними сидит.

– Сколько за съём отдаёте?

– С коммуналкой двадцать.

– Понял, уже хорошо.

– Чего хорошего увидел! Квартира, ипотека, ни на что больше не остаётся.

– Теперь останется. Завтра ко мне жить переедете. У меня три комнаты, две ваши. Платить будете только коммунальные. Питаться вместе будем. Устраивает?

– Чего это ты такой добренький, откуда мне знать, чего ты задумал!

– Это ты брось, от души предлагаю. Стены дома вывел?

– Под крышу подвёл… но внутри пусто. Ни полов, ни потолков. Ничего.

– Строить умеешь или нанимаешь кого?

– Не на что нанимать. Один ковыряюсь.

– Венька. Ты чего делать умеешь?

– Считать могу, руководить, документы оформлять.

– Считай, ничего. Фигня, научим. Ты, Серый, пока езжай, ставь машину в гараж. Нам с Венькой нужно в травму смотаться, больничный лист оформить.

– Так я свожу. Сегодня больше никуда не успею.

– Годится. Ну что, Вениамин, проспорил! Говорил, что всё сойдётся, что друзьями станем? А ты не верил. Витёк трепаться не любит. К осени переселим твою семью, Серый, новый дом обживать будешь. С тебя поляна. А с подключением коммуникаций сам разбирайся. В этом я не силён.

– Зато у меня кое-какой опыт есть.

– Ну вот, пока всё сходится. А вечером свататься будем. Букет и ужин с меня. Такие отбивные сварганю, закачаетесь. Ты же нас приглашаешь с Серым, я правильно понял, Венька… какое сватовство без дружек? Гарантирую – невеста наша. Отказа не примем. Сейчас раны быстренько обработаем и едем. Телефон зарядился. Звони, Венька, своей Леночке. Исповедуйся. Пусть сюда на такси чешет. Да не бойся краски сгустить. Скажи, что всё предельно плохо. Почти инвалидность. И страсти, страсти в голосе больше. Видеть тебя хочу, мол, не могу дождаться. Про любовь пока помолчи. Это сюрпризом будет. Вишенка, так сказать, на свадебном торте. Только, пока время не назначай. Не пристало невесте жениха ждать. Неизвестно, как у нас всё по времени сложится.

В травмопункте, хотя народу там было под завязку, Витёк все быстро организовал.

Доктор заверил, что никакой опасности нет, но курс антибиотиков проколоть нужно. Выписал больничный лист, пока на неделю.

Витька купил букет в половину стола размером, мясо, деликатесов разных, принялся готовить.

Леночку и Серёгу с женой пригласили к восьми вечера. Договорились, что детей подруге оставят, часика на полтора-два.

Никаких питейных событий, кроме шампанского, намечено не было.

Серёга пришёл раньше намеченного срока, слегка под хмельком. Не просто расстаться с мечтой. Машина ему снилась, как Веньке Леночка. И все же в его глазах лучилась надежда на лучшее. Витьке он отчего-то поверил сразу. Видно в его поведении сквозила такая мера уверенности, что её хватало на всех.

Оставив сервировку стола Анюте, Серёжкиной супруге, Витька побежал вниз, встречать Леночку.

Как и о чём они беседовали, история умалчивает, только, не успев зайти, девушка кинулась Веньке на грудь со слезами.

– Леночка, – произнёс торжественно Витька, – мы все собрались здесь по весьма серьёзному, можно сказать торжественному случаю. Слово предоставляется… Венька, остолоп, твой выход.

– Леночка, – дорогая Леночка, – неуверенно промычал Венька, – да не умею я так. Ты меня любишь?

Все остолбенели от неожиданности.

– Я хотел сказать, – юноша покраснел, выпучил глаза со следами невольных слёз, – я давно хочу тебе сказать… хочу признаться…

Витька понял, что про любовь и свадьбу Венька может сказать разве что под пыткой.

– Ну же, конечно хочешь сказать, мы все знаем что именно. Говори уже. Леночка, он просто осёл. Если сейчас мы не услышим признание в любви, держись, Венька… у тебя последний шанс.

– Я… любимая… Леночка, а ты не обидишься?

– Всё, я рассвирепел. Леночка, как ты поняла это сватовство, но мой друг не решил пока чьё именно. Выбирай, я или он, мы оба предлагаем тебе руку и сердце. Но я люблю тебя больше, так и знай. Со мной ты будешь счастлива, а от него так ничего и не дождёшься.

Венька надулся, руки его задрожали, на глазах появилась влажная поволока. Он хватал ртом воздух, но упорно молчал.

Потом вскочил, резко, забыв о ранах, закричал от боли.

– Это я, я предлагаю тебе руку и сердце, я, а не он! Я тебя люблю, больше жизни люблю. Леночка, выходи за меня замуж.

Из глаз потенциальной невесты ручьём хлынули слёзы. Она, рыдая, бросилась Веньке на грудь.

– Конечно ты, Венечка, кто же ещё! Шутит твой друг. Я согласна. Только…

– У тебя есть условие… говори. Для тебя я всё что угодно выполню.

– Да нет же, нет. Что я маме скажу! Пошла в кино девушкой, а пришла невестой? Так не бывает. Они же ничего о наших с тобой отношениях не знают.

– Бывает. Анюта, скажи своё веское слово. Что ты думаешь по этому поводу, – спросил Витька.

– Можно я буду свидетельницей на свадьбе… а так, чё, я бы и думать не стала.

– Ну что, Леночка, берёшь нашего жениха… тогда  горько! Шампанское в студию. И цветы… цветы невесте. Где букет… букет где! Целуемся, быстренько признаёмся в вечной любви, и за стол. У нас ещё дел по горло. Завтра переезд в мою квартиру, вещи собирать нужно. Живо все за стол. Хвалить повара обязательно. Такое событие обмыть нужно. И что в итоге получается, господа? А всё предельно ясно. Среди вас лишь я один холостяк-неудачник. Хотя… хотя это тоже спорно. С такими друзьями мне и жена не нужна. Я хотел сказать, что хоть до конца жизни буду искать свою Леночку.

Я уже подумал. Оставайся!

Пригласи меня как-нибудь в кино

На последний ряд, на ночной сеанс.

А потом на кофе или на чай,

Приглуши в прихожей на стенке бра.

Я рассыплю волосы по плечам.

И останусь, может быть, до утра.

Эману Элька (Эля Ермолова)

Жизнь – явление на редкость странное. Ходишь в школу, ходишь – вдруг бац, вторая смена. Приблизительно так случилось и у Николая.

Сам не понял, когда и как влюбился.

С того дня как поступил в институт, юноша сразу ушёл от родителей на вольные хлеба. Поселился в общежитии, устроился подрабатывать. Сначала магазин по ночам охранял, потом молоко на машине по точкам развозил, на третьем курсе дипломные работы двоечникам писал, сайты и блоги по частным заказам конструировал.

Программировать в качестве свободного художника, без надсмотрщиков и цензуры Кольке понравилось. Платили неплохо, особенно после того, как одному заказчику за несколько месяцев сайт создал и раскрутил. Заработанные на этом сайте деньги не успевал тратить.

Тот заказчик имел серьёзные связи и массу знакомых, в благодарность обеспечивал его заказами в невероятных объёмах.

На пятом курсе Коля приобрёл комнату в коммуналке, через год купил однокомнатную квартиру.

Работал много, с огоньком, но особо на деньгах не заморачивался. Любил жизнь, покутить был не прочь, выпить не дурак. Относительно девчонок на сладкое был особенно азартен.

Не сказать, чтобы записной бабник, нет. Девичью неприкосновенность Колян уважал, сближался исключительно по взаимной симпатии и обоюдному согласию, но и на себя не позволял хомут навешивать.

Любил парень девчонок подарками и нежностью побаловать, пыль в глаза пустить был мастер, приударить основательно мог месяца два-три. Поболтать о том, о сём, стихи читать был мастер, повеселиться умел, искренне восхищался девичьей красотой, умом и грацией, но меркантильным и расчётливым не был.

Рассказываю, а сам удивляюсь – он реально такой положительный, этот загадочный Колян, или я что-то напутал? Как получилось, что такое сокровище до сих пор не в семейном стойле?

Нормальные девчонки, которые со стержнем внутри, своего никогда не упустят. У них на этот случай специальный датчик где-то внутри незаметно тикает, параметры надёжности будущих супругов, их инвестиционной и энергетической эффективности регистрирует, замеряет.

Чуть что – зуммер срабатывает, посылает в женский мозг гравитационный импульс, который мгновенно запускает систему жизнеобеспечения в режим экстренного погружения в состояние любовного анабиоза.

Природа своё дело туго знает. С крючка, на который интимные приманки нанизаны, не сорвёшься.

Вспомнил! Именно об этом и хотел рассказать. Видимо так с Колькой и случилось.

Был у него конкретный пунктик – нагуляться хотел досыта, всласть – мир посмотреть, себя показать, и лишь тогда задуматься о вечном, например, о любви, о детях.

Попутно планировал создать уютное, комфортное во всех отношениях гнёздышко с соответствующими этому обстоятельству современными потребительскими стандартами.

Как только доходил наш герой в мыслях до этого судьбоносного момента, все основательные семейные планы разом рассыпались как карточный домик.

– Зачем, – думал он, – пихать голову в супружеское ярмо, если девчонки так дают, причём безумно любят, независимо от желания жениться.

Все дружки через пару месяцев счастливого супружества подвывать начинают, кляня неоправданную поспешность в выборе лучшей в мире невесты.

От смиренных, но жарких подруг, без территориальных, имущественных и прочих матримониальных претензий, у Кольки отбоя не было.

Бывало, подкинут хороший срочный заказ, он телефон и прямой интернет отключает, окна зашторивает, затоваривается куревом, пельменями и пивом, запирается на три замка изнутри и сидит, притаившись, носа за кордон холостяцкой территории не кажет.

Не тут-то было. Лезут охотницы за острыми ощущениями из всех щелей как пруссаки-тараканы.

Миллионы способов авантюристки ненасытные изобретают, чтобы в его холостяцкой берлоге хоть на одну ноченьку оказаться, чтобы услышать вкрадчиво-нежный шёпот, ощутить на сокровенных местах сильные руки.

Каждая из тех, кто хоть раз забредала в его скромную обитель, мечтала почувствовать на губах привкус любовного мёда, на животе и груди нежные прикосновения, не говоря уже о живительных соках сладострастия и обо всём остальном, что составляет для некоторых из них смысл существования.

Сентиментально-лирические и пикантные страсти, приключенческие постельные новеллы в жанре танцевально-эротических мюзиклов, экстремальных фестивалей, изящных развлекательных импровизаций, бесстыдно-необузданные фантазии, оргии до полного изнеможения с десятками безумных оргазмов и прочие изыски интимного общения направо-налево Колька не раздавал.

Тайны эротического мастерства парень берёг как зеницу ока, распоряжался пылкостью, расточал драгоценные любовные соки лишь с теми девчатами, в которых чувствовал функциональную ненасытность, желание безоговорочно подчиняться и некую специфическую червоточинку. Кого можно было не опасаться в качестве лица, способного ограничить тем или иным способом свободу, с кем впоследствии не сложно разойтись без последствий.

Если дама начинала намекать на любовь до гроба, на лирические, драматические и прочие сюжетно неприемлемые мотивы, Николай сразу направлял любовную искру в землю и обнулял потенциал.

Жизненная установка была такая – ни детей, ни семьи, ни привязанностей до сорока лет быть не должно – харам, табу.

Собственные правила и обязательства Коля выполнял неукоснительно, случайностей не допускал даже в приличной степени подпития и даже когда основательно входил в роль шекспировского Отелло.

Друзья его практически поголовно на соблазнительные наживки в виде обсыпанных сахарной пудрой пончиков, тугих синтетических грудей, пикантных изгибов и укромных местечек, скромно-манящего взгляда, и на прочие маневровые мистификации, уже клюнули.

Из холостых аборигенов острова невозмутимо-проницательных и морально устойчивых женихов Колян оставался последним из Могикан.

Над незадачливыми любителями стабильно иметь под собой одну и ту же трепетную лань в обмен на личную свободу и независимость, он вполне резонно насмехался, парируя тем, что гильза всегда должна соответствовать снаряду, который в неё забивают, то есть настроению того, кому матушкой природой положено быть сверху.

На свадьбе у Васьки, который повторно нашёл себе желанную суженую, к Кольке загадочным образом присоседилась худенькая весёлая брюнетка с приятными формами и весьма оживлённой манерой общения.

Девушка вела себя так, словно знакома с ним если не с родильного дома, то с ясельной группы точно. Она была несколько моложе Коляна, но обращалась с юношей так, словно уже взяла над ним шефство.

Виталина азартно шутила, влезала во все без исключения свадебные розыгрыши и развлечения, а вместе с собой без труда затягивала в авантюрные приключения Кольку, который сам не понял, что на сей раз нарушает одно из основных своих правил – подчиняется девчонке.

Новая знакомая не только самозабвенно веселилась. Вместе с карнавальной оживлённостью она старательно играла роль опытной интриганки, искательницы приключений, коварной искусительницы, игривой кокетки, дерзкой, самоуверенной и немного нахальной.

Удивительно, но её взгляд, улыбка, мимика и жесты такому экстравагантному имиджу совсем не соответствовали.

Виталина производила впечатление прямо противоположное. Такое милое личико, такой прелестный лукавый взгляд, немного любопытный, чувственный, волнующий, никак не мог обмануть опытного сердцееда.

Кольку как магнитом тянуло к разбитной девчонке. Он даже выпивать не стал, настолько интересным, многообещающим и увлекательным видел возможное продолжение случайного знакомства.

Единственный танец, который Виталина по его недосмотру подарила какому-то напыщенному самодовольному самцу, Колька просидел за столом как в воду опущенный.

Первой реакцией на такую несправедливость было желание немедленно разобраться с этим наглым оленем, однако портить свой имидж без опасения порвать и без того тоненькую ниточку возможных отношений не захотел – сделал вид, что его это не касается.

Когда дерзкий мерзавец вернул подругу на место, Виталина загадочно улыбнулась, кокетливо показывая, что её провести не удалось. Она явно флиртовала с Николаем, но зачем-то намеренно обидела, задела за самое живое, за мужское достоинство, посягательство на которое – немыслимая дерзость.

– Ну и пусть, ну и ладно, – подумал Колька, – не больно надо. Баб много, а я один. Сейчас такое изображу, сама за мной бегать будет.

Ага! Виталина, похоже, ко всем имеющимся у неё достоинствам ещё и мысли читать умела. Девушка капризно фыркнула, равнодушно, но очень соблазнительно повела плечиком, чувственно надкусила губку, состроила гримасу высокомерия и картинно отвернулась.

Пришлось угождать девчонке, уговаривать, притворяться, лицемерить. Как же неприятно было изображать шутливо-равнодушную добропорядочность, извиняться дурачась.

Колька сам от себя не ожидал такого странного усердия.

Несуразности собственного поведения настораживали и бесили.

Одно дело покупать цветочки, чтобы получить причитающийся за это бонус, баловать в мелочах и совсем другое – рефлексировать, реагировать на тщеславные, можно сказать эксцентричные выходки молоденькой кокетки, свидетельствующие о том, что та намеренно набивает себе цену.

Как бы там ни было, со свадьбы они удрали вместе. Гуляли, держась за руки по вечернему городу, сверкающему разноцветной иллюминацией, пили ужасный кофе в какой-то третьесортной забегаловке, чтобы немного согреться.

Погасив озноб, вместе прыгали на одной ножке, куда-то бежали, громко смеялись. Потом зачем-то ели ужасно холодное мороженое, отчего замёрзло даже в животе. Заскочили на ходу в запоздалый трамвай, даже не посмотрев, куда он направляется.

Там тоже было знобко. Обнялись, стало теплее и лучше.

Им было безразлично, куда и зачем идти, ехать.

Не доезжая одной из остановок, не сговариваясь, соскочили на ходу, нашли укромное местечко на набережной. Там обнимались, целовались, бросали в реку камни, наблюдали, как они при падении в воду рассыпают сверкающие искры на лунной дорожке, заворожено смотрели на звёзды.

Колян, видимо находясь под впечатлением от странного со всех точек зрения свидания, начал чувственным голосом декламировать чьи-то чувственные стихи со странным звучанием и не менее удивительной темой, – “начало любви – с окаёмочкой блюдце… движенье по кругу, без мысли споткнуться. Губами коснёшься, блеснёт позолота… пьёшь прямо из блюдца настой бергамота – изысканно нежный… дыханьем шафрана наполнен весь воздух, чарующий, пряный… подушечкой пальца, по краешку блюдца, скольженье, глоток, и по кругу… вернуться… “

– Кто, кто написал такую прелесть? Никогда не слышала подобное. Как красиво!

– Это Николь Аверина. В интернете прочитал.

– Хочешь сказать, что сразу запомнил, а ещё, ещё можно!

– Я много стихов знаю, но декламировать вслух могу лишь под настроение. Давай так, сейчас я тебе прочту из Вероники Тушновой, но обсуждать ничего не будем, просто помолчим, насладимся впечатлением, подумаем.

– Что-то грустное?

– Как сказать. Скорее жизненное… “А знаешь, всё ещё будет! Южный ветер ещё подует,

и весну ещё наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и ещё меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, всё ещё будет!”

– Ты о чём!

– Это стихи, Виталина. Веронике Тушновой, автору этих строк, было тридцать шесть лет, сорок седьмой год, меньше чем через два года после войны. Дальше хочешь услышать?

– Конечно, хочу, ещё спрашиваешь! Ведь ты не просто так выбрал эти строки? Я понимаю, что это тонкий намёк на непонятные пока мне обстоятельства.

– Неважно. Ты уже большая девочка. Решать тебе… “В сто концов убегают рельсы, самолёты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье – что онo? Та же птица: упустишь – и не поймаешь.

А в клетке ему томиться, тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь?”

– Ещё как понимаю… ещё как. Проводишь меня?

– Спрашиваешь.

Никто никого провожать не стал. Это были не просто стихи, это был диалог сердец, повод задуматься.

Кому придёт в голову по собственной инициативе упускать счастье?

Дома у Николая ребята оказались далеко за полночь. Они были возбуждены сентиментальным разговором.

Словами, идущими из глубины души, и не только.

Поцелуев было много, очень много.

Странная она, Виталина. Хотела казаться высокомерной бесчувственной эгоисткой, умеющей подмять под себя любого мужика, якобы привыкшей царапаться и кусаться, а на самом деле…

Чувственные податливые губы, трепетная первородная греховность девственного поцелуя, низкий волнующий голос, запах разбуженной невзначай, нетронутой страсти.

Колька думать не смел о чём-то ином, кроме объятий и поцелуев. Это он-то, Колька, ловелас, сердцеед и дамский угодник собственной персоной.

Оба были довольные, счастливые, уставшие, смертельно голодные, ужасно хотели немедленно лечь спать.

В холодильнике не оказалось ничего, кроме двух пачек пельменей и баночки сметаны.

– Тебе сколько варить, Виталина?

– Чего сколько? Кидай все.

– Мы же не съедим. Жалко выбрасывать. Не подумай, что я жмот, но это продукты. Предки расстроились бы.

– Глупенький. Что не съедим – утром разжарим.

– Смеёшься, варёные пельмени жарить, может лучше сразу выбросить!

Зря смеялся. Обжаренные до хрустящей корочки пельмени оказались великолепным, восхитительно вкусным блюдом.

Колян с Виталиной заснули, не раздеваясь, даже не заметили, как и когда. Оба были до предела психических и физических возможностей перевозбуждены.

Выпустить девочку из объятий Ромео всю ночь не решался, то и дело проверял, не упустил ли свою Жар-Птицу.

Такого с ним ещё не было.

На следующий вечер Колька с нетерпением встречал Виталину на автобусной остановке. Весь день ему не работалось, хотя на нём висели два срочных заказа, которые давили на нервы. Каждые пять минут он получал и отправлял сообщения на смартфоне.

Девушка прибыла на свидание с тяжёлой объёмной сумкой и маленьким рюкзачком.

– Ты чего, Виталинка, переселиться решила?

– Вот ещё! Я привыкла всё необходимое держать под рукой.

– Подушку и одеяло прихватила?

– Будет нужно… а чего это ты подкалываешь! Не нравится – могу обратно отвезти.

– Молчу-молчу, шучу-шучу, а то по шее схлопочу, тебя, конечно, огорчу. Я лучше сумки захвачу, потом, любя защекочу… и на ночёвку приючу.

– Так-то лучше.

– Где мой шкафчик, – сходу спросила девочка у Коляна в квартире.

– Чей!?.

– Определись, Коленька. Я с ночёвкой к тебе пришла или без?

– Конечно, с ночёвкой… это не обсуждается.

– Тогда обозначь, пожалуйста, мою автономную территорию, у меня должно быть личное пространство, хотя бы малюсенькая полочка.

– Можно полюбопытствовать, что именно ты собираешься там припарковать?

– Какой же ты любопытный. У каждой женщины есть сугубо интимные тайны. Я не обязана делиться с тобой сокровенной информацией. Скромнее надо быть, дружочек, сдержаннее, интеллигентнее.

– Уже стал. А спать, извини за вопиющую бестактность, мы опять будем в одежде, или разденемся до трусов?

Виталина заразительно захохотала, стала разгребать прямо на кровати внутренности обеих сумок, намеренно выставляя напоказ несколько пар трусиков, хлопковую маечку, колготки, свитер ручной вязки, спортивный костюм, пижаму, два платьица, носочки, носовые платки, косметичку, кошелёк и паспорт.

В рюкзачке лежали прозрачные контейнеры с котлетами, жареным картофелем, бутерброды, пакет со свежими овощами, бутылочка растительного масла, десяток яиц, пачка чая, сахарный песок и конфеты.

– Думаю, голодать не придётся. Я всё-всё продумала.

– А я, меня ты учла в своих планах?

– Издеваешься, да! Оборона, осада, аварийная посадка и эвакуация не предусмотрены. Шаг в сторону – побег, прыжок на месте – провокация. Я ничего не забыла? Ответственность сторон можем обсудить немедленно. Предупреждаю сразу – я девица, потому требую соответственного поведения и продуманных действий.

– С этого места подробнее. Я ведь жениться не намерен, мы так не договаривались.

– И не нужно. Поедим и тихонечко спать ляжем. Разве я что-то другое предлагаю? Ты должен быть осмотрительным, осторожным, остерегаться подделок, контрафакта и нелицензионной продукции. Спать с девочкой, даже если она в штанишках… не маленький, должен понимать всю меру ответственности. Обязан знать, самонадеянный мальчишка, о возможности непорочного зачатия.

Кольку трясло не по-детски. Виталина озорничала, проказничала, но ему было не до шуток. Её замечательное остроумие юноша воспринимал как декларацию о намерениях, объём и координаты которых не укладывались в устоявшуюся проекцию видов на его ближайшее будущее.

В матрицу Колькиного разумения алгоритм серьёзных отношений с обязательствами не вписывался, но Виталина…

Девушку как будто совсем не озадачило странное Колькино поведение: беспомощное мычание, смятение, настороженность, замешательство, даже ступор.

Виталина аккуратно прибралась в комнате, постелила на двоих, сходила в душ, долго с наслаждением плескалась, потом, не стесняясь, надела пижамный комплект и домашние тапочки, распустила волосы, накрыла на стол и включила телевизор.

– Чего нахохлился, любимый. Обними хотя бы. Ты что, не рад мне, для чего в гости-то приглашал, боишься, что ограничу свободу? Ты же мне стихи читал, а сам их не расслышал.

“Счастье – что онo? Та же птица: упустишь – и не поймаешь. А в клетке ему томиться, тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь?” Ты свободен, Коля, как вольный ветер, как ласточка в небесах. Я пошутила. Можешь расслабиться, мне ничего от тебя не нужно. Помоги, пожалуйста, собрать вещи.

– Я, ты… нет-нет, не уходи, останься.

– Ты действительно этого хочешь! Тогда послушай. Недавно купила книгу, совершенно случайно, тогда я не представляла, что встречу тебя, что ты, взрослый человек, в душе окажешься маленьким капризным мальчиком. Неважно, я не об этом.

Книга называется “О любви ко всему живому”. Не представляю, почему и зачем я выбрала именно её. Теперь поняла. Все случайности в жизни закономерны. Лишнее мы просто не замечаем. Это точно.

Автора зовут Марта Кетро. Это псевдоним. Там много всего. О любви, о жизни. Знаешь, о чём я подумала, когда ты декламировал Тушнову, как её стихи переплетаются с мыслями из этой книги, с тем, что мы сейчас чувствуем, чего ждём и чего боимся?

Мне особенно запомнилась одна цитата – “Раньше мне казалось, что свобода – это получать всё, что хочешь, а сейчас подозреваю, что свобода в том, чтобы не хотеть.”

Давай посидим молча. Ты подумаешь, я буду молиться. Не напрягайся, это совсем не то, о чём ты подумал. Я не хожу в церковь, но думаю, что невидимый мир в каком-то виде существовать может и должен. А вообще я хотела поговорить о любви.

Под молитвой я понимаю желания и мысли, облечённые в словесную форму, только и всего. Они не обязаны совпадать с твоими стремлениями и планами.

Думаю, завершение нашего едва начавшегося романтического приключения не станет трагедией. Нам же было хорошо вдвоём, правда? Я тебе благодарна. Честно-честно. Я ведь до тебя даже приблизительно не знала, как это, полюбить. Да!

– Я уже подумал, Виталина. Оставайся. Я тоже до тебя ничего не знал. Совсем ничего.

Что за глупый скворец

И знают те, в ком страсть перегорела –

Любые раны смогут зарасти,

Хоть будут ныть ночами в непогоду…            

Ксения Хохлова

Он так чувственно произносил  “моя Милька”, ласково заключая её лицо в сильные ладони. Виктор так обаятельно улыбался, нежно целуя в губы, так искренне радовался.

Отказать ему во взаимности было невозможно.

Людмила помнила магию простых слов некогда любимого мужчины, оттенки его удивительных запахов, чарующее тепло рук.

Кажется, это была любовь с первого взгляда. Во всяком случае, времени на второй, когда их представили друг другу, не было: нужно было спешить отметиться на проходной института, чтобы не получить взыскание.

Люся машинально протянула руку. Виктор улыбнулся, – рад познакомиться, Дюймовочка!

– Я Люда.

– Какая миниатюрная ладошка. Люда… Людмила. Мне больше нравится Милька. Можно обращаться так?

– Подумаю.

У нового знакомого были тёмные волосы и особенные карие глаза, цепляющие за живое. Он смотрел на Людмилу, словно нажимал на потайную кнопочку. По телу сверху вниз прокатилась и разбилась об удивительно приятное ощущение тёплая волна наслаждения или же его предвкушение.

Несколько секунд общения – не повод для сближения, однако в воображении чётко отпечатался фотографический слепок манящего взгляда, а подсознание без спроса поместило виртуальный образ в красный угол оперативной памяти.

Новый знакомый за считанные минуты ухитрился уютно устроиться и обжиться в глубине её мыслей, обретя причудливый романтический облик, порождающий навязчивые видения и вполне осязаемые светлые чувства.

Вечером, намеренно или случайно (об этом так и не суждено было узнать никогда) новые знакомые вновь встретились на проходной.

– Замечательная погода, Милька. Пройдёмся?

Сердце радостно замерло. Это именно то, о чём она мечтала весь день.

– Вообще-то… мне в ту сторону, за горбатый мост, – вопреки желанию застенчиво пролепетала Людмила, тайно мечтая, что юноша сам угадает её истинное стремление.

– Надо же – нам по пути. Далеко живёшь?

– Три остановки, за городским парком.

– Почти соседи. Так идём или как?

Люся покачала головой сразу во все стороны. Что никак не могло означать согласие.

– Вот и замечательно. Ты такая забавная, такая милая.

– Хочешь сказать, коротышка? Очень неудобно смотреть на тебя снизу.

– Привыкнешь.

– Как это понимать?

– Три остановки – целая вечность. Торопиться не будем.

Виктор говорил и говорил, по большей части восторженно, чего Люся не могла оценить, поскольку была ошеломлена скоростью сближения: юноша как бы невзначай, совершенно случайно, на эмоциях, взял её за руку, отдёрнуть которую девушка не решилась.

Проваливаясь в состояние невесомости, теряя точку опоры, Люда не успевала адаптироваться к новым ощущениям. Вращение то ли головы, то ли асфальта под ногами ускорялось и ускорялось. Требовалась немедленная передышка.

– Давай постоим.

– Сам хотел предложить. Смотри туда, на правый берег. Фантастический вид, правда? Любишь наблюдать, как садится Солнце? Или лучше в кино сходим?

– Не знаю. Правда, не знаю. Мы же совсем незнакомы.

– Вот именно. Эту оплошность необходимо срочно исправить. Я даже знаю как. Идём в парк, возьмём в прокат лодку. Будем кататься до заката, кормить лебедей, есть мороженое… и знакомиться.

– Давай не сегодня. Я не готова.

– Жаль. У меня такое солнечное настроение. Что тебя смущает?

– Голова. Кажется, я падаю.

– А так, – прошептал Виктор, заключая Людмилу в объятия, – так ведь некуда падать.

Он целовал осторожно, медленно, словно пробовал на вкус нечто слишком горячее или чересчур холодное.

– Так нечестно, – пьянея от нереальности происходящего, сладко стонала Люда, поглощённая наслаждением, – на нас смотрят.

Она чувствовала нечто невозможное, неправдоподобное. Тёплая вязкая субстанция пронизывала тело насквозь, растекалась тончайшим слоем по чувствительным волокнам, извлекала из глубин восприятия густой расслабляющий дурман, вызывающий неземное блаженство.

– Пусть завидуют, Милька. Моя Милька.

Они были идеальной парой. Их отношениями восхищались.

В густом тумане безмерного счастья, который неожиданно начал рассеиваться по истечении трёх лет супружеской жизни, влюблённая парочка заскучала.

Муж всё ещё называл её Милькой, только забывал говорить “моя”.

Поцелуй в губы стал редкостью.

Однажды он увлёкся своей лаборанткой, о чём Людмиле поспешили сообщить чувствительные, но недалёкие доброхоты. В тот день она узнала, что не умеет прощать измен.

Разменять квартиру, разрушить с любовью создаваемую вселенную, оказалось непросто. Жить вместе без любви – ещё сложнее.

Как давно это было. Как давно.

С тех пор минула не одна вечность. Людмила чётко усвоила, что жизнь – абсурд, парадокс, явление, не поддающееся логике, а вовсе не предначертанная в книге судеб закономерность: в ней всё, от рождения до смерти несправедливо, бесчестно, жестоко.

Виктор пытался склеить разбитые вдребезги отношения, во всяком случае, делал шаги навстречу, но сам всё и испортил, не устояв в очередной раз перед натиском гормонов: на сей раз Люда застала его, уже не мужа, с лучшей подругой.

Естественной реакцией на увиденное порно была истерика. События начали развиваться с небывалым ускорением.

Людмила с дочкой переселилась в однокомнатную квартиру, Виктор – в комнату с подселением.

Жизнь превратилась в ярмо, тяжёлым грузом закреплённое на нежной шее. Пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам: менять место работы, где график позволял растить и воспитывать дочь, брать сверхурочные задания, повышать квалификацию.

Решиться на новые отношения с мужчиной было страшно: женщина боялась за невинное чадо (всё же девочка), да и мужчинам не доверяла после того как её предал самый родной и близкий на свете человек.

Есть такое понятие в психологии – выученная беспомощность, состояние, развивающееся при многократном повторе неблагоприятных обстоятельств.

Стоило кому-то обратить на Людмилу внимание, как она начинала накручивать себя, составляя голографические шоу с участием этого персонажа в самых легкомысленных и эгоистичных сценариях.

Напугать себя, озадачить и дать соискателю взаимности от ворот поворот оказалось совсем не сложно. Труднее выдержать одиночество, складирующее в закромах памяти негативный опыт и нерастраченные эмоции.

Люда была уже немолода, когда встретила друга юности, разведённого, неприкаянного, который активно искал спутницу жизни.

Неприступная крепость была взята не стремительным натиском и не осадой – ощущением тревожного ожидания приближающейся старости, запущенностью и наигранным смирением кавалера.

Люда поверила, что два одиночества – не приговор, что немного усилий и унылое существование того и другого можно превратить в праздник.

Много ли надо одинокой потерянной женщине в пресловутом бальзаковском возрасте, обречённой вынужденно страдать без любви, растрачивающей всуе невосполнимые ресурсы отнюдь не богатырского организма: толику искреннего внимания и душевного тепла, щепотку нежности да доброе слово.

Можно жить бездумно, утопая в унынии и беспричинной меланхолии или порадовать себя прикосновением к человеку, готовому поделиться избытком оптимизма.

“Куда нам пpотив пpиpоды. И дело дpянь и лету конец, и только споpя с погодой поёт какой-то глупый сквоpец…”

Колька умел прочувствованно петь. Наверно потому его любили девчонки в школе, что голос был задушевный, а манера исполнения заставляла впадать в нирвану.

Теперь ему было не пятнадцать. Плачущий о неблагодарной судьбе обыватель с брюшком пел совсем о другом: жена – сука, неблагодарные дети. Но разве в том суть, когда человек открывает свою душу до донышка?

Сашка выплакался у неё на плече, допил бутылку белой.

– Любил я тебя… ой как любил! Открыться не посмел. Давай попробуем жить вместе.

Как можно не поверить в такое, как?

Бывший одноклассник поселился, застолбил за собой право… в том числе налево.

Людмила не сразу осознала, что “любимому” необходима полная свобода.

Он появлялся, пропадал, возвращался через неопределённое время, плакался.

Хорошо, что дочь всего этого не видела – осваивала азы общежития в столичном институте.

Люся проклинала всё на свете, рыдала, но даже такого бездарного любовника выгнать не могла, потому что жить в одиночестве немыслимо.

Сашка, паршивец, да-да, даже он, мог на несколько незабываемых минут сделать её счастливой.

В такие минуты он казался ей мужчиной мечты.

Потом Шурик уходил, иногда надолго, не давая знать о себе, но неизменно возвращался, потому, что здесь могли накормить и одеть за малую толику тепла, за душевную песню, за способность сделать наедине нечто такое, отчего даже предательство казалось незначительной глупостью.

Люда прощала его… даже когда ловила на горячем, потому что память неизменно напоминала о том, что всё могло сложиться иначе, не будь она такой принципиальной тогда, с Виктором, который был не самым худшим.

“Милька моя!”

Теперь она отдала бы что угодно за озорной взгляд, за наглое рукосуйство, за тёплый и искренний поцелуй.

Судьба обошлась с ним жестоко: раковая опухоль и безвременная кончина.

А ведь он приходил мириться.

Ползал на коленях, молил о прощении.

Кто знает, как могла повернуться судьба.

Милька ревела как белуга, но не отступила, за что поплатились оба.

Сашка особо не суетился – куда денется разведёнка с прицепом?

И она бы терпела, тем более что ловить ей больше было нечего. Впереди маячил возраст, обозначенный в литературе баба-ягодка – последний вагон уходящего в неизвестность поезда, идущего в никуда.

Дочь выросла. Она не могла больше быть ни подспорьем, ни преградой.

Что бы они понимали, дегустаторы пороков и несчастий. Им бы испытать подобное. “А он, чудак, не мог понять никак, куда улетать – зачем его куда-то зовут, если здесь его дом, его песни, его pодина тут…”

– Сашка, сволочь, что я тебе такого сделала… за что ты со мной так!

Чем дальше, тем больше: сожитель решил, что мужское достоинство – нечто сакральное, за что можно назначать любую цену.

Просчитался. Вылетел с треском.

Дочь жила своей жизнью: не до матери.

Вот когда одиночество начало выкручивать не только руки – душу.

Ещё немного и Людмила спилась бы.

Кроме рюмки и телевизора не было больше стимулов в жизни. Обязательно нужен кто-то рядом, с кем можно поговорить, кому излить душу, позволить дотронуться до своих оголённых нервов.

– Витька, паршивец, я ли была тебе не верна! Жизнь поломал…

Так она думала и теперь, когда даже полупустые сумки с продуктами на неделю казались непосильным и не очень нужным грузом.

– Хоть бы дочь на праздники приехала, хоть бы кто-то про меня вспомнил…

– Хотите – помогу донести, – окликнули её.

– Пустое. Здесь веса – всего ничего. Доплетусь.

– Вдвоём веселее. У меня шампанское, апельсины и молдавский виноград.

– Тебя обманули. Теперь модно выдавать желаемое за действительность. Молдавский виноград выращивают теперь в Турции и Египте. Знаешь в чём разница?

– Ещё бы. От осины не бывает апельсинов. Но виноград настоящий, зуб даю. Соглашайся, красавица.

– Тебе не смешно, мальчуган? Мне сорок семь. Я тебе в бабушки гожусь.

– Усынови. Отплачу добром.

– “И кому весной его тpель нужна, ежели весна и без того весна. И кто сказал, что песням зимой конец? Совсем не конец. Что за глупый сквоpец!”

– Меня Игорь зовут, а тебя?

– Людмила. Но ты опоздал льстить и лицемерить.

– Испытай.

– Мальчишка! Зачем тебе это нужно?

– Не знаю. Просто так. “ В городе нашем ох многолюдно: три остановки, а встретиться трудно”. Народу полно, людей не видно. Ты мне симпатична, старушка.

– Смешно. Если тебе всё равно, с кем… мне – тоже, пожалуй. А пошли! Мне того добра не жалко.

Виноград оказался настоящим, шампанское – тоже. Мало того – Игорь не обманул даже в чувствах.

Молодость, кто знает, чего самоуверенному юнцу не хватало на самом деле, не устояла перед обаянием осторожной опытности.

Праздник получился феерический, чего не ожидали ни тот, ни другой.

Как просто оказывается стать счастливым, как легко стало жить и дышать.

Хотя бы на время.

Игорь остался.

Кто знает, любовь это была или что иное, но праздник растянулся на долгие десять лет, пока Игорь не попал в смертельную аварию.

Трудно быть богиней

Я, наверно, слишком часто плачу,

Слёзы накликают неудачу.

Слишком мало счастью доверяю

И его доверие теряю…

Счастье любит смелых и отчаянных,

Вечно опечаленных боится.

Им оно не дарит встреч нечаянных,

Им оно во сне – и то не снится!

Вероника Тушнова

Лариса ехала в переполненной маршрутке, которой управлял довольно нервный водитель, на собеседование по поводу трудоустройства, пытаясь на ходу подготовить себя к любым, даже самым неожиданным и нелепым вопросам работодателя.

Она устала от мизерной зарплаты на нелюбимой работе, от отвратительного отношения к персоналу начальства, от непосильных, не соответствующих штатному расписанию профессиональных требований. Не меньше раздражала бытовая неустроенность, странные в последнее время, накалённые до предела отношения с мужем.

Было видно, что в недавнем прошлом этот лихой житель гор, гнавший сейчас маршрутку, словно на автомобильном ралли где-нибудь в пустыне, так же азартно ещё недавно скакал на лошади по ущельям меж скал.

Виражи микроавтобус закладывал поистине гоночные, соревновательные. Машину немилосердно мотало из стороны в сторону.

Хорошо хоть юноша с футляром в руках от какого-то небольшого струнного инструмента уступил ей сидячее место. Теперь будущий лауреат чего-нибудь очень музыкального уставился на неё, таращится, не отрывая глаз, и пускает слюни.

В другое время Лариса могла бы обрадоваться такому пристальному вниманию юного дарования, внешность его была весьма привлекательной, только не сейчас, когда сознание раздирают на части десятки неразрешимых проблем одновременно.

Подобным образом она трудоустраивалась впервые, совсем не представляла, как себя вести, что именно хотят от неё услышать, какие сюрпризы в итоге способны преподнести. Работодатель нынче пресыщенный, желающих занять практически любую вакансию больше, чем требуется.

Неблагоприятные обстоятельства выбивали из колеи, заставляли нервничать, а тут ещё нечаянный воздыхатель, и сумасшедший водитель.

Ещё неожиданный вопрос девушки, которая разговаривала с ней по телефону. Задав несколько странных вопросов, она обронила пару фраз, вызвавших беспокойство, – жаль, что вы женщина. Скажите, вы симпатичная, привлекательная?

Почему жаль! Эта фраза отнимала надежду, которая и без того висела на волоске.

Что касается привлекательности, это был вопрос, на который она не могла ответить иначе, как в неопределённой форме.

Раньше, до замужества, Лариса была твёрдо уверена в своей неотразимости. Разглядывать себя в зеркало она любила. Причём, неизменно отмечала, какая же прехорошенькая девочка смотрит на неё из блестящего пространства напротив. Разве что небольшие детали казались чужеродными на прелестном личике.

С фигурой Ларисе и вовсе повезло. Этого не отрицали даже злючки и завистницы.

Но это было совсем в другой жизни.

За два года супружества горячо любимый муж опроверг её мнение относительно массы привлекательных анатомических особенностей лица и силуэта, а также характера, которые она считала неотразимыми изюминками своего скромного обаяния.

Степан то и дело вызывал сомнения в реальности притязаний жены на привлекательность, открыто сравнивал отдельные черты лица, особенности фигуры, с казавшимися ему аппетитными моментами у подружек и просто у случайных прохожих.

Он то и дело обращал то внимание Ларисы, то на объёмные груди, то на тугие попки, обсуждал походки всех встреченных по пути девчонок, их привлекательность, улыбчивость, прицокивая при этом в особых случаях языком, разводя руками, что девушка однозначно принимала на свой счёт, как критику.

Цепкий взгляд Ларисы старался запоминать нюансы его вкуса. Она пыталась соответствовать видению мужа о привлекательности в меру ограниченных возможностей изменения собственной внешности, применения косметики и личной дизайнерской выдумки.

Теперь она не могла вспомнить, как выглядела тогда, в самом начале.

Постоянные изменения внешности вызвали постепенное привыкание к навязанному супругом стандарту, нивелировали вкус, который у неё когда-то был. Теперь Лариса в это не уверена. И вообще, как-то всё зыбко стало в её жизни, неправильно. То, о чём она мечтала всего два года назад, было явным преувеличением. Жизнь оказалась намного циничнее.

Девушка сама теперь не понимала, нравится ли себе такой, сегодняшней, или уже нет.

Косметические примочки и хитрости макияжа изменили её внешность до неузнаваемости. В некоторой мере накрашенной Лариса выглядела куколкой.

Она привыкла к нарисованному лицу настолько, что перестала воспринимать себя без художественного оформления.

Лариса давно не позволяла мужу или кому-то ещё лицезреть себя до процесса тщательной обрисовки.

По этой же причине ей пришлось полностью отказаться от таких радостей жизни как походы на природу, от весёлых ночёвок у друзей, от банных процедур, даже от фитнеса.

Встретив Ларису в первозданном виде, мало кто смог бы с уверенностью сказать, что знаком с ней.

Молодой человек с музыкальным футляром глядел на неё с умилением и долей нежности. Это было заметно. Но это же обстоятельство и злило неимоверно.

– Какого чёрта пялиться на растрёпу!

Столько времени было потрачено, чтобы привести себя в божеский вид, который можно эффектно предъявить работодателю и вот, из-за неуравновешенного джигита-водителя теперь придётся искать укромное место, где можно в спокойной обстановке дорисовывать макияж, уложить на место выбившиеся локоны.

Ещё этот созерцатель, явно увидевший в ней соблазнительный сексуальный объект.

– Стоит, зараза, балдеет, ловит эмоциональную сладость, и эротический кайф. Тьфу на тебя, музыкант, отвернись, без тебя тошно.

Юноша послал Ларисе очередную улыбку, достал из нотной папочки лист, расчерченный под запись музыкальных ритмов, изобразил несколько крупных размашистых знаков и что-то коротко написал.

Девушка отвернулась. Молодой человек сложил лист пополам, опустил записку на её колени, и двинулся к выходу.

Первой реакцией было засунуть листок ему в карман. В это время машину тряхнуло, лист чуть не свалился.

Пока она ловила бумагу, маршрутка резко остановилась. Стоящие попадали вперёд. Кто-то кому-то причинил боль. Последовала возня, крики, ругань.

Через несколько мгновений автобус тронулся вновь. Юноша махал правой рукой, неловко прижимая инструмент к груди.

Лариса раскрыла лист. В нём была непонятная ей музыкальная фраза, и надпись “Я влюблён, восхищён, очарован!!!” Чуть ниже телефонный номер и имя – Марат.

В глазах защипало. Только этого ей не хватало, сентиментальной дурочке.

– Очарован он… ещё бы, изо всех сил старалась усладить взыскательный вкус работодателя.

Знаю, если мужчина признаётся в любви, обещает проводить, восторгается внешностью, дарит цветы, это совсем не значит, что их мысли и желания совпадают. Она хочет любви, он – секса.

Лариса совсем не девочка, сколько раз уже попадалась на эту хитроумную удочку.

Однако взор её затуманило, грязными разводами потекла тушь.

Катастрофа!

Девушка отчаянно хлопала глазами, пытаясь не разреветься.

Несмотря на раздражённое состояние, Лариса вытащила из сумочки новенький файл, предварительно оглядев пассажиров (не следит ли кто за ней), аккуратно поместила туда расправленный лист и начала пробиваться к выходу.

До назначенного времени оставалось пятнадцать минут.

Лариса зашла в кафе, юркнула в туалет, начала лихорадочно колдовать над внешностью, невольно вспоминая записку, юношу, удивительно нежную фразу.

Она даже не заметила, как привела внешность в порядок и успокоилась.

Посмотрев на себя в зеркало, Лариса к удивлению увидела симпатичную, улыбающуюся себя. Совсем незнакомую, похорошевшую.

– Стёпка, балбес ты, однако, совсем не разбираешься в красоте и привлекательности.

В офисе её ждали. Собеседование проходило довольно оживлённо. Претенденты на вакансию вели себя непринуждённо, угощали друг друга кофе, пирожными и конфетами, отчаянно шутили.

– Как жаль, – закончил беседу руководитель мероприятия, – на самом деле вы прелесть, я мечтаю о такой изумительной сотруднице. Если бы вы были мужчиной, взял бы вас на работу, абсолютно не задумываясь. Увы, вы можете с уверенностью сказать, что не захотите через полгода… или даже меньше, родить малютку? Конечно, нет. Мы фирма молодая, начинающая. Нам нужен выносливый тяжеловоз, а не грациозный скакун. Извините, что отняли у вас столько драгоценного времени.

Лариса знала, причём определённо, что в её чреве вот уже пару месяцев резвится малюсенькое тельце. Почему до сих пор не сказала об этом Степану, вот что странно.

Дома её не очень приветливо встретил муж. Он хотел было развернуться и уйти, как обычно, но неожиданно посмотрел удивлённо, слишком внимательно.

– Лариса, что с тобой, ты сегодня такая очаровательная, просто богиня, уж не влюбилась ли ты! Нет-нет, дай угадаю… э-э-э… да не может быть… у нас будет сын?

Лариса от такой неожиданности хлопала глазами, которые так некстати наливались влагой, губы и руки дрожали, внутри что-то скакало и ёкало.

Степан подхватил жену на руки, легко закружил.

Через миг они слились в поцелуе, одновременно солёном и сладком.

Лариса родила девочку, затем мальчика. Больше она никогда не слышала критики в адрес своей внешности.

Степан, несмотря на любвеобильность, никогда не давал повода для ревности. Даже если что-то и случалось, она об этом не знала.

Женщина немного подкрашивалась, лишь намёком, но никогда не выглядела серой мышкой.

В целом она была довольна жизнью и счастлива.

Каждый раз, когда подступало плохое настроение, когда на душе становилось дождливо и пасмурно, Лариса вытаскивала из потайного уголка в письменном столе заветный файл, долго вглядывалась в буквы и знаки, нежно проводила по ним пальцами, даже нюхала.

Как он сумел за несколько минут в раздражающей транспортной давке разглядеть в ней безграничное очарование, этот мальчишка, Марат, и дать стимул жить дальше?

Если бы не он…

Да, теперь-то Лариса может себе признаться, что в тот день была в шаге от развода. Дальше терпеть выходки мужа она не могла.

Какой же волшебной силой обладает обыкновенное, казалось бы, признание в любви.

Сумасшедший оргазм

Подушка сохранит пустые сны,

как первоклашка – стеклышки цветные;

царапины глухим глаголом «были»

годами заживать обречены…

Ксения Хохлова

Что именно заставило Лену изменить привычный маршрут, по которому она возвращалась с работы, теперь уже не припомнить.

Единственное, что приходит в голову: задумалась, потому, что накануне юноша, мысли о котором последнее время занимали целиком и полностью вселенную дивных девичьих грёз, наконец-то решился с ней заговорить.

Лёша работал в их кампании. Она его знала визуально, но прежде не обращала внимания. Не было повода сфокусировать взгляд на его скромной персоне: обыкновенная внешность, неприметная должность, стандартное поведение добросовестного служащего, каких в офисе большинство.

И вдруг между ними проскочила сверкающая искренней симпатией искра неподдельного взаимного влечения.

Мальчик украдкой бросил на Лену какой-то особенный, завораживающий взгляд, который ей посчастливилось поймать и расшифровать, отчего по телу толпой побежали мурашки, участился порывистый ритм пульса, а нейтральное в служебное время настроение внезапно выскочило за пределы скучной реальности в область несвойственного её сдержанной натуре эйфорического счастья.

Между ней и юношей произошёл странного характера откровенно мистический диалог, в ходе которого не было произнесено ни единого слова, но много чего сказано.

Юноша понял, что его неподдельный интерес изобличён, потому предпринял попытку преодолеть робость. Тайное интимное свидание взглядами и застенчивыми улыбками продолжалось несколько бесконечно долгих мгновений. Горячая волна удивительно приятных ощущений стремительно прокатилась по всему телу и застряла в груди, затрудняя дыхание.

Лена млела от счастья, чувствуя, как слабеют ноги, как приятно щекочет сознание чувственный морок, обносящий голову причудливо вращающимся кружением. Мыслей не было, их заместил кратковременный всплеск эмоций, породивший уверенность в том, что её чувства не останутся без ответа.

Подобное возбуждение посетило её впервые.

Несколько дней девушка, очарованная сладостным впечатлением и накатывающими волнами ярких эмоций,  раскручивала карусель мыслей, поднималась и спускалась на волнах чувственных переживаний.

Что происходило с юношей, Лена не знала, но он стал попадаться в поле зрения чаще и чаще, внося в жизнь и в мечты сладкую сумятицу.

В глазах его сверкали искорки волнения, а жесты, мимика и направление взгляда свидетельствовали о том, к кому именно и какого характера Лёша испытывает интерес.

Леночка летала на крыльях. Нет, пока ещё не любви, но опьяняющей до состояния волшебного чувственного восторга романтической влюблённости.

Юноша видимо тоже был застенчив и неопытен, потому, что шаги к сближению не предпринимал. Молодые сотрудницы  подтрунивали над ней, вызывая неуместно дерзкими остротами и опрометчивыми суждениями у юной леди удушье от стыда и волнения.

В тот день, надо же было такому случиться, Лёша решился подойти и пригласить Лену в кино.

У девочки кружилась голова от предвкушения счастливого свидания. Она пребывала в состоянии, близком к гипнотическому трансу, представляя эту замечательную встречу. Её мысли были заняты переживаниями того, как это будет происходить.

Девушка в воображении перебирала наряды, сочиняла изысканную причёску, которая обязательно должна юноше понравиться.

Лена волновалась ещё и оттого, что буквально вчера на лбу неожиданно высыпали прыщики. Она купила в аптеке волшебное средство, но, увы, бальзам не помог.

Вдобавок девочка надломила ноготь.

Леночка казалась себе ужасно непривлекательной, слишком обычной для такого замечательного юноши.

Лёша работал программистом, одевался не изысканно, но дорого и модно, во всяком случае, в сравнении с ней.

Девушку никогда не интересовали современные модные тенденции, косметика и парфюмерия, да и средств на то, чтобы быть современной, не хватало. Как Лёша отнесётся к тому, что она обыкновенная, не похожая на шикарных девчонок, которые элегантно дефилировали по коридорам фирмы?

Конечно, ей было не до того, чтобы заметить, что вместо обходной дороги вдоль ограды парка она пошла по пустынным в будний день тёмным аллеям.

Мужчина резко выскочил из кустов за спиной, больно завернул руку за спину, зажал рот грязными, дурно пахнущими, но сильными ладонями, зафиксировав так, что Лена не могла даже пикнуть.

Тело моментально сковало леденящим холодом, брезгливостью и паническим страхом.

Дядька был на голову выше, худой, жилистый. Лена едва не потеряла сознание. Её существом завладело парализующее волю состояние ужаса.

У мерзавца оказался спокойный, коварно вкрадчивый голос, обманчиво успокаивающая дикция, так в сказочных кинофильмах зачитывают закадровый текст. Говорил злодей уверенно, словно ничего страшного не происходит. Это было не удивительно при его силище. Лена поняла, что от намеченной цели насильник не отступится, что окончательно сковало волю.

– Советую не сопротивляться. Объяснять долго не буду, зачем ты понадобилась. Меня интересует исключительно секс, желательно добровольный. Жаль портить смазливую мордашку. За деньги можешь не волноваться. Если будешь паинькой – бить не стану. Тебе решать, милая, как мы с тобой разойдёмся. Для нас обоих лучше, если полюбовно. Обещаешь не орать и не сопротивляться – отпущу в целости и сохранности, но для этого придётся постараться. Я в тебя верю, пигалица. Жду ответа.

Лена неопределённо кивнула, понимая, что другого выхода нет.

– Значит, договорились. Смотри у меня, если что – зашибу! Побереги свою красоту. Теперь медленно поворачивайся. В глаза не смотреть! Медленно, я сказал, не суетясь. Вот так…

Мужчина мёртвой хваткой схватил Лену за руку, повёл вглубь зарослей.

– Надо же, как мне повезло: юная, аппетитная, нежная… и всё понимает. Я уже готов был любую осчастливить… и вдруг такой сказочный сюрприз. Извини, подруга, замуж не возьму, даже если залетишь. Жениться мне не с руки. Я от тебя ласки и нежности жду… в обмен на мою лояльность. Обещаю, получишь удовольствие.

Найдя укромное место, гигант швырнул на землю основательно потёртое кожаное пальто, под голову подложил грубой вязки грязный свитер.

– Лучше будет, если сама разденешься. Я человек грубый, могу порвать твои изысканные наряды. Да побыстрей, красотка, у меня вены от напряжения лопаются. Боюсь, не донесу до заветного адреса свадебный подарочек.

Лена не могла ничего делать быстро, тем более насильник трясся от нетерпения, лапал волосатыми ручищами грудь, между ног, лез с ужасно противными слюнявыми поцелуями, от которых Лену едва не вырвало.

Дядька настойчиво, но не грубо повалил девочку навзничь, схватил за щиколотки, широко развёл её ноги в стороны и мощно вошёл.

Увидев в глазах Леночки ужас и слёзы, понял, что оказался там первым; тут же заткнул рот поцелуем, отчего она едва не задохнулась.

Остановить насильника ничего уже не могло. Мучитель агрессивно вгрызался в молодую влажную плоть с таким остервенением, словно до этого момента несколько лет исполнял обет воздержания.

Самым ужасным было то, что Леночку раз за разом накрывали приступы сладкого блаженства и безумного удовольствия.  Были моменты, когда девочка в приступе наслаждения с силой сжимала корпус насильника бёдрами в попытке усилить ощущение близости, а потом начинала энерпгично двигаться в такт фрикциям во встречном направлении.

Позднее она узнала, что это были оргазмы, мысли о которых ввергали девушку в ужасные переживания. Она страдала от угрызений совести. По всему выходило, будто ей безумно понравился процесс насилия.

Леночка была возбуждена до крайности ещё несколько дней, вновь и вновь возвращала в воспалённом сознании процесс совокупления, каждый раз обильно истекая внутренним соком, впадая в состояние странной эйфории в особенно чувственные моменты.

На Лёшу она не могла смотреть без содрогания.

Девочка не могла понять, что теперь чувствует по отношению к нему, но это явно не были угрызения совести: разве она виновата в том, что была изнасилована!

Обесчестившего её мерзавца Леночка вспоминала постоянно, но истинной ненависти к нему почему-то не испытывала, что было нелепо и странно. Более того, мысли о повторении событий того вечера то и дело высверливали мозг, доводя до истерик.

Ей было жалко себя, Лёшку, так и несостоявшейся любви.

Леночка страдала, переживала. Все последующие вечера проводила в интернете: искала таких же, как сама, изнасилованных девчонок. Ей казалось, что только психически ненормальные могут чувствовать то, что испытала она.

Долгое время попадались воспоминания и рассказы, в которых девочки рассказывали о не проходящих депрессиях, о желании расстаться с жизнью, но позднее случалось найти анонимные откровения о необычных случаях, как у неё.

Потом Леночка нашла комментарий психолога под одной из таких исповедей. Он писал, что необыкновенно яркое, чрезмерно эмоциональное возбуждение при изнасиловании совсем не означает, будто жертва испытала удовольствие, что это состояние – спонтанная защитная реакция организма, сродни страху. Мощный выброс адреналина запускает цепь гормональных реакций. Мозг пытается таким образом защитить сознание от возможного сумасшествия. Оргазм, даже множественный,  вовсе не означает, что нападение оказалось приятным сюрпризом. Это адаптивная реакция, позволяющая выжить.

Ответные реакции, когда жертва якобы помогает себя насиловать, в том числе и обильная смазка, лишь попытка мозга ослабить травмирующие последствия для половых органов и психики.

Пострадавшие женщины, не знающие таких деталей и подробностей, принимают импульсивные реакции организма за истинное наслаждение и испытывают комплекс вины.

Ход их мысли таков: я развратная, похотливая, легкомысленная, мерзкая, мне не место в обществе нормальных людей. Сами понимаете, до чего такие самообвинения могут довести.

Лёша оказался настойчивым. Он видел, что с девочкой происходит нечто ужасное, настолько, что она не может ни в чём признаться.

Юноша делал маленькие шаги навстречу: оставлял на рабочем столе букетики цветов, открытки, шоколад, пирожные, старался не мозолить Леночке глаза.

Девочка не могла не видеть, как любимый страдает, не ведая причины её странного поведения. Их отношения возобновились, но без физического контакта.

Так продолжалось около года.

По вечерам Лена общалась на форумах и в чатах с такими же, как сама пострадавшими женщинами, потихоньку обретая спокойствие и уверенность.

Единственным последствием травмы были сновидения и просто видения, от которых Лена испытывала возбуждение.

Это было её тайной.

Однажды девушка решилась рассказать Лёше правду. Это было очень трудно. Она несколько раз останавливалась, не в силах произнести признание, но тянуть бесконечно было невозможно. Леночка видела, как Лёша её любит.

Наказывать его дальше было нельзя, даже безнравственно.

Любимый отнёсся к её рассказу с пониманием. Вскоре состоялась свадьба. У них родился сын.

Внешне их жизнь выглядела идеально. Лена любила своего Лёшу безумно.

Увы, его, но не его тело.

Во время слияния она каждый раз представляла лицо и тело насильника, только в паре с ним испытывала чувственный оргазм и восторженную эйфорию.

Это состояние (Contradictio in adjecto – внутреннее противоречие) стало вечным мучением, пожизненным крестом, с которого не суждено сойти, чтобы воскреснуть с ощущением невинного целомудрия.

Раздвоение личности

Как импульс – дрожь бежит по телу,

глаза сияют, кровь кипит

Во власти страсти ты всецело,

и…как ни странно…совесть спит…

Илья Герс

В ослепительно белом, до одури чистом цехе электронно-вакуумного напыления всё выглядело неестественно, мрачно. Обстановка была похожа на отделение реанимации в медицинской клинике. Прозрачные стены и потолки, до зеркального блеска отполированный пол, стройные ряды вакуумного оборудования, выкрашенного в неприметные пастельные тона, молодые девчонки, одетые в комбинезоны, бахилы, пластиковые скафандры и перчатки ослепительной белизны.

Вадим работал здесь больше года и никак не мог привыкнуть, что после случайного чиха или внеплановой остановки одного из агрегатов по периметру начинают передвигаться лаборанты, замеряющие количество пылинок на кубический сантиметр воздуха, а рабочие узлы для ремонта приходится в опечатанном виде перевозить в “грязную” зону.

На экспериментальной технической территории не было посторонних предметов и звуков, персоналу разноцветными линиями предписаны векторы передвижения, датчики чётко следили за исполнением нерушимого технологического регламента.

И вдруг, – привет! Мне нужна твоя помощь.

Вадик вздрогнул, но повернулся не сразу, подчиняясь выученному алгоритму и запрету на активные действия в “чистой” зоне, хотя разрешать плановые и непредвиденные проблемы входило в прямые обязанности наладчика оборудования.

Перед ним стояла улыбчивая девица, странный экземпляр сотрудницы, не вписывающийся в привычное представление о здешнем персонале. Она была в расстёгнутом до пояса комбинезоне. Из декольтированной майки буквально выпрыгивали соблазнительные полушария упругих грудок, покрытых красными пятнами и каплями пота.

Явление было настолько неожиданным, что Вадим, мужчина семейный, придерживающийся строгих моральных правил, не допускающий блуд даже мысленно, по причине строгого воспитания и устоявшихся этических принципов, связанных с незыблемыми семейными ценностями, в изумлении открыл рот.

– Извините, так жарко, у меня платиновая проволока сгорела. Пшик и испарилась, а пластина чистая. Ума не приложу, что происходит. Посмотрите?

– Да, конечно да, но сначала придётся доложить инженеру.

– Аппарат выключить?

– Да… то есть, нет. Застегнитесь, иначе мне придётся отразить вот это вот… это безобразие, в служебном отчёте.

– Я думала… мне казалось… я была просто уверена, что мой бюст нравится всем мужчинам. Что с вами-то не так!

Жена, дети брак – святое, неизменное, несокрушимое. В этом Вадим был уверен на все сто процентов. Развратные действия сотрудницы, даже если они ненамеренные, выводили его из устоявшегося равновесия, потому что напоминали о том, что семейная жизнь всё же не сахар.

Конечно Вадим, будучи среднестатистическим землянином, мужчиной в активном интимном возрасте, тоже обращает внимание на стройные дамские фигурки, на особенности походки их грациозных обладательниц, на смазливые личики, соблазнительный рельеф тел некоторых особо привлекательных чаровниц. Он тоже порой любуется красивыми женщинами, замирает, учуяв поблизости аромат особого рода, присущий лишь весьма аппетитным для чувственного созерцания особам.

Наверно это естественно для мужчины.

Его всегда удивляло, что привлекательны не черты лица и формы тела сами по себе, а то, как их преподносит обладательница соблазнительных приманок, насколько талантливо одухотворяет она эстетически выверенный образ, превращая обыкновенную пушинку, капельку пота над губой или естественный физиологический изгиб в экзотическое блюдо.

Вадим не падал в обморок от созерцания женских прелестей, он осмысливал причины и способы, с помощью которых бесстрастное, казалось бы, тело, превращается в изысканное произведение искусства, способное возвысить и погубить.

Он знал, понимал, что продолжение рода само по себе не нуждается в пожизненной верности, что для создания новой жизни необходим лишь кратковременный всплеск эмоций, отключающий мозговую деятельность, что семейные отношения – это социальный процесс более высокого порядка, цель которого – вырастить и воспитать в потомстве улучшенные качества самого себя.

У него был сын и малюсенькая дочка, верность которым он считал наивысшей мужской доблестью.

Заботясь о непорочности, Вадим стреножил в себе всё грубое, связанное с непристойным, аморальным поведением относительно романтических связей, сознательно наделял божественными чертами и свойствами лишь единственную женщину – собственную жену, Софью Валентиновну Смолякову, которая действительно была изысканно элегантна, нежна и прелестна особенной, непорочной красотой.

Подсмотренное нечаянно только что потрясло Вадима до глубины души. Он никак не мог остановить полёт буйной фантазии, сколько ни старался, невольно продолжая, даже расширяя зону поиска причин и природы столь непонятного волнения.

Сбой в настроенной годами размеренной семейной жизни матрице интимных отношений, в которой не было места похотливому влечению к посторонним дамам, странное желание увидеть и почувствовать больше, чем предоставил случай, разрывал шаблонный способ его мышления.

Недосмотренная грудь, а именно то, чего он так и не увидел, не давала покоя.

Вадим не мог понять, что именно так взволновало его, какой эстетический элемент не вписывался в привычные рамки обыкновенной анатомии женщины, пусть даже совсем молодой. За годы совместной жизни с женой он видел всё, даже больше. Почему так захотелось ещё раз дотронуться, хотя бы взглядом, до соблазнительно спелого плода, ещё раз увидеть застенчивую и в то же время игривую улыбку этой девочки, её особенную неловкость, беспомощную растерянность?

А было ли оно, смущение, или он сам выдумал этот столь необходимый элемент непорочного поведения, непременный атрибут целомудрия? Сколько ей лет, этой милой девочке, почему из троих наладчиков она выбрала именно его!

Вопросы, вопросы. Переживания, галлюцинации, эмоции.

Вадим вдруг физически ощутил, как сжимает рукой тугое яблочко груди, как слизывает с него соблазнительно аппетитную капельку солёного пота, как вдыхает аромат спелой антоновки, как…

– Стоп, Вадька, это начинает походить на безумие. Какая к чёрту капелька, какая антоновка, у тебя жена, дети!

У Софочки точно такие же груди – спелые, ароматные, тугие, такая же упругая кожа, с соблазнительно видимыми сквозь неё мраморными прожилками. У жены столь же щекочущий воображение пьянящий запах, тысячекратно более соблазнительная улыбка, манящие, поцелуйные губы, и много чего ещё, чего нет, и не может быть у этой девчонки, в одно мгновение уничтожившей его представление о собственной целомудренности.

– Вы замужем, – не понимая зачем, спросил Вадим?

– Вот ещё, что, понравилась, хочешь пригласить на свидание! А чё, я согласна. Сейчас-то мне что делать, это ведь платина, не аллюминий?

– Сходите в буфет, отдохните в комнате релаксации, а я займусь аварийной ситуацией. Только время и причину обращения в журнале отметьте. Меня Вадим зовут.

– Ляля… Лариса… Лариса Романовна… Семьина. Вам кофе взять?

– Да, пожалуй. Но как я вас узнаю… без комбинезона?

– Очень просто, – девушка повернула лицо и показала изящным, просто кукольным пальчиком, – вот по этой родинке. А на левой руке будет браслет из бирюзы. Под цвет моих удивительных глаз.

Лариса послала Вадиму воздушный поцелуй и засмеялась.

– Странный ты, Вадик. Очень странный. Но это даже здорово.

Мужчина упаковывал установку для транспортировки в ремонтный цех, перекатывая во рту имя – Лариса, невольно рифмуя его: ириска, расписка, сосиска, пи…

– Идиот! Как можно до такого додуматься!

Мысли прыгали на одном месте как игла на заезженной грампластинке, то набирая некую романтическую высоту, то резко падая в ущелье порочных желаний, совсем не свойственных его социальному менталитету.

Воспалённое воображение нагло сосредоточилось на малюсенькой груди, на оживляющих аппетитные изгибы сверкающих капельках пота, которые бессовестно стекали в соблазнительную ложбинку.

Вадим вдруг переключил медитативное созерцание на сочные губы особенной формы, на той родинке, по которой должен её узнать, на зелёных, голубых и лазурных оттенках непонятно смеющихся глаз, которые манили, словно порция мороженого в июльский полдень.

Вадим мысленно облизывался, чувствуя себя полным ничтожеством, утратившим способность мыслить как верный муж и добропорядочный глава уважаемого семейства.

Предпринимаемые им волевые усилия для восстановления фамильного статус-кво не приносили плодов. Напротив, чем настойчивее мужчина отсекал непристойные мысли, тем глубже и циничнее проникал в безнравственную сферу незнакомой ему жизни, граничащую с порнографией, всё более оживляя назойливую сексуальную голограмму, которая имела имя, фамилию и вполне осязаемую физическую оболочку, внутрь которой маниакально хотелось проникнуть.

Сам того не желая, Вадим превращался в собственных глазах в похотливое животное, интеллект и рассудок которого был заключён в “чистую” зону, а материальное тело в “грязную”.

Он торопился закончить демонтаж установки, потому делал ошибки. Забыл зафиксировать транспортировочные крепления, из-за чего опрокинул купол аппарата, слава богу, в зоне очистки, где сотрудники мылись и переодевались перед перемещением туда и обратно. Однако уборка пыли, ремонт и прочие операции затянулись часа на полтора.

Всё это время внимание его было сосредоточено на ждущей в кофейне девушке, на её необычном лице, на аппетитной груди, на том, что связующая их отношения нить слишком тонка, если вообще существует. Девушка могла не заметить, не разделить его воодушевления.

Лариса не дождалась. Её рабочий день закончился несколько раньше.

Вадим ничего не знал о новой знакомой, кроме фамилии и имени.

Дома его раздражало всё: София, дети, безукоризненный бытовой порядок, даже ажурные трусики, бесстыдно выглядывающие из-под её домашнего халатика, который жена покупала специально для того, чтобы с возрастом не снижался градус возбуждения супруга. Более того, Вадима бесил даже он сам, своё непонятное и неправильное поведение, над которым он утратил контроль.

Вадим не понимал, как можно избежать конфликта взаимоисключающих интересов. Раздвоение личности стало для него неприятным сюрпризом.

Или всё же приятным?

– Чёрт, чёрт, чёрт! Дались мне эти грёбаные титьки с капельками соблазнительной сладости в качестве бонуса. Разве грудь Софии менее соблазнительна, разве я её меньше хочу… чёрт, чёрт, чёрт, немыслимо, гадко! Десять лет безупречной семейной жизни… десять счастливых лет… ради того, чтобы облизать несколько капель сиропа с возбуждённых сосков с запахом антоновки и только!

Весь вечер и всю ночь Вадим виртуально домогался до Ларисы: соблазнял её, раздевал, возбуждал, мял. Девушка не возражала, хотя и не проявляла возбуждения.

У него кружилась голова, болели яички, предательски дрожали руки и ноги.

Додумать, домечтать сцену соблазнения до логического финала не получалось: он ведь никогда не изменял жене. Не было у Вадима других женщин, кроме Софьи, не было повода сравнивать.

Утром Вадим целый час стоял под контрастным душем, привычно поцеловал Софию в губы, оделся как на парад, и отправился с заявлением на увольнение в заводоуправление.

Увы, с внутренним зверем он так и не сумел справиться.

В любви бескорыстна только Луна

Мы женщины и всё предрешено.

Чтоб выиграть, нам надо лечь на спину.

И это, без сомнения, причина,

Курить взахлёб в открытое окно.

Мария Хамзина

Алевтина Андреевна Строкова – женщина правильная, справедливая, хоть и с чудинкой. А вы попробуйте прожить без завихрения в мозгу до тридцати шести лет одной, трудиться на двух работах, да ещё сына вырастить-выучить.

То-то!

По молодости Алевтиночка мечтала о счастье в классическом варианте, как представляли его до неё мама и бабушка – большие любительницы рассказывать о страстной любви, от которой для приличной девушки единственное спасение – удачно выйти замуж, нарожать тьму ангелочков-деточек, жить-поживать да добра наживать.

Складывалась её судьба в самом начале сказочно: любящие её и друг друга родители, дом – полная чаша, дружки-подружки, какими можно гордиться и вообще всё складывалось великолепно.

Сообразительной, послушной, скромной очаровашкой она была всегда: умничка, симпатяжка, любимица всех-всех-всех.

Всё-то у неё ладилось. За что бы ни бралась, давалось легко, играючи.

Школу девочка окончила с медалькой, сходу поступила в университет, никогда не брезговала общественными нагрузками.

А вот профессию, не считаясь с  личными предпочтениями, выбирали всем семейством.

Алечка и на этот раз ослушаться не посмела.

Комсомолка, спортсменка, стройная чернобровая красавица с привлекательной внешностью, была заводилой буквально на всех мероприятиях. Она и певунья, с редким грудным голосом и тонким слухом, и любительница потанцевать. Сценарии писала для праздников, смешные миниатюры. Сама декламировала, вела концерты в роли конферансье. Участвовала во всевозможных олимпиадах.

Алевтина во всех сферах общественной жизни была нарасхват, всё успевала, благодаря упорству, но довольно быстро поняла, что не туда пошла учиться, не то ремесло осваивает.

Можно и нужно жить проще, как душа того требует, куда вдохновение ведёт.

Скрипела девочка, упиралась, но родню подвести не могла – добывала в поте лица драгоценную руду познания из пустой для себя породы наук, суть которых не укладывалась в романтические представления о вселенском счастье.

Ум и глупость – не синонимы, это лишь разные стороны одного и того же процесса познания: мира в себе и себя в этом мире.

К четвёртому курсу Алечка устала быть умницей. Будущего в выбранной родственниками профессии не видела, потому решила пойти другим путём, который обещал значительно ускорить процесс становления благополучной в собственном понимании судьбы.

Студентка четвёртого курса детально изучила методическую литературу по технике соблазнения и флирта, придирчиво выбрала одежду повышенной скромности, многократно отрепетировала тембр и тональность голоса, чтобы вызывал с первого аккорда сочувствие и симпатию, желание помочь, чтобы без оговорок давал надежду на податливость и благосклонность в награду, предположим, за помощь в учёбе.

Дальнейшее было делом техники. Алечка намеренно завалила зачёт у ведущего основные профессиональные предметы – у молодого для данного статуса профессора экономики и права сорока трёх лет от роду, Викентия Леонидовича Серебрякова.

Сдавала девушка зачёт последней в потоке. Профессор к тому моменту размяк, устал от однотипных вопросов и ответов, от беспросветной тупости студентов, не желающих вникать в суть самого важного для профессионального становления предмета.

Викентий Леонидович бесстрастно открыл зачётку, посмотрел на студентку и обомлел. Девочка, такая милая, такая целомудренная и стройная, такая молодая… рыдала.

– Профессор, миленький, не губите, мамочка… её это убьёт. Помогите ради бога. Не получается у меня усвоить вот это вот всё, что вы нам объясняете. Вы замечательный преподаватель, талантливый, добрый. Это я, я неправильная… или ленивая. Если бы вы… если бы помогли разобраться во всех этих хитросплетениях, в терминологии и прочем. Я была бы очень, очень-очень-очень благодарна. До такой степени, до такой… ну, что угодно, что угодно, профессор.

Викентий Леонидович растаял и сдался: авансом выставил зачёт и назначил время факультативного тренинга.

Алечка оделась до одурения скромно, максимально обнажив, однако, исключительно покроем платьица аппетитные достоинства спортивной фигуры и слегка укоротила подол в попытке сосредоточить внимание преподавателя на круглых коленках, подчёркивающих упругость кожи и готовность демонстрировать невинность.

Начав консультацию на пионерском расстоянии, к середине занятия профессор и студентка сидели в пределах тактильной досягаемости.

Ближе к завершению лекции Викентий Леонидович запросто похлопывал девушку по коленке и хвалил, хвалил, хвалил.

Искренне, безумно благодарная студентка скромно потупив очи долу, подобострастно, восторженно внимала проникновенному (мысли лектора успели настроиться на романтическую волну) голосу профессора, потерявшего бдительность и разум.

Ту же тактику Алечка применила и к другому преподавателю, потом ещё раз и ещё, благо опыта теперь для достижения цели было в достатке.

Когда процесс профанации любвеобильных учителей подходил к опасной черте, Алечка применяла тактику обиженной целомудренности: лила рекой слёзы, включала сцену истерики и угрозу сообщить в деканат о недостойном поведении расшалившегося педагога.

Диплом девочка получила без особого труда. Преподаватели мужчины боялись её как огня.

Распределилась Алевтина, благодаря тем же хитрым приёмам, в весьма приличную столичную организацию, судя по солидной аббревиатуре, на деле оказавшуюся заштатной конторой, где сотрудники по большей части просиживали трудоспособный возраст в одном и том же среднестатистическом, без возможности сделать профессиональную карьеру, кресле.

Алечка, поняв рутинность должности и отсутствие перспектив, обратила взор на единственного мужчину, по совместительству бессменного руководителя отдела, Сергея Макаровича Атюнькина, представительного, хорошо обеспеченного, но, по неудачному стечению обстоятельств, счастливо женатого.

Семейный статус последнего Алечку нисколько не смутил. Она теперь знала, как подобрать заветный ключик к любому интимному замочку.

В ход опять пошла целомудренная невинность, чувственная скромность и талантливо сыгранная наивность. Расчёт был на природную потребность мужчин опекать слабых, слегка глуповатых женщин, помноженную на впечатлительное воображение, способное в робкой застенчивости разглядеть соблазн, готовый пасть к ногам спиной вниз.

Томный взгляд, случайно обнажённый в нечаянном наклоне краешек ажурных трусиков, ловко выставленные напоказ сквозь тонкую ткань лифа горошины возбуждённых сосков, измученная рутинной работой болезненная мимика и прочие хитрости художественного флирта достигли цели на удивление быстро.

Сергей Макарович предложил забирать Алечку на работу на личном автомобиле. Немного освоившись, пошёл в атаку: угощал комплексными обедами в ресторане неподалёку, поил в перерывах и после работы кофе с мороженым в уютном баре с приглушённым светом, где играла тихая романтическая музыка среди изысканного интерьера и возбуждающих запахов. Строгий начальник позволял девушке тратить на себя раза в три больше, чем было означено в зарплатной ведомости.

О том, что Алевтина Андревна перестала выполнять профессиональные обязанности, и о других вольностях Атюнькин не желал слышать. Чтобы закрыть неприятную тему жёстко наказал несколько строптивых работниц. Замечания и слухи в адрес любимицы стихли.

Немного позднее Алечка стала его заместителем, после чего все претензии испарились бесследно, а её служебные обязанности незаметно разделили в равных долях на всех сотрудников.

Жизнь можно сказать удалась.

Несмотря на критический для мужчины возраст, запущенный Алечкой процесс эротического синтеза поддерживал психическое и физическое здоровье благодетеля на должном уровне.

Ей теперь хватало всего, в том числе и секса – занятия нового, незнакомого, но тягуче сладостного, как оказалось, добавляющего в коктейль наслаждений и удовольствий недостающие прежде пикантные ингредиенты, повышающие и без того напряжённый чувственный градус, превращающий серую однообразную жизнь в восхитительный праздник.

Сергей Макарович не был богат, но имел всё необходимое для обеспеченной жизни, а для Алечки, вернувшей ему ощущение вечной молодости, не жалел ничего.

Любовник был добр и великодушен к новой пассии, но превращать восхитительное приключение в нечто незыблемое не имел желания по множеству причин, в числе которых были дети, внучка, и выстроенные в строго регламентированном порядке семейные отношения, разрыв которых грозил непредвиденными препятствиями, и определёнными, довольно неприятными сложностями.

Алечка не сопротивлялась. Её вполне устраивал статус фаворитки на службе и необременительные обязанности любовницы. Сюрпризы и призы, сверх скреплённых негласным интимным договором, не входили в её планы, они появились внезапно, с вторжением в работающую безукоризненно схему третьего, стороннего, не предусмотренного заранее элемента.

Алевтина Андреевна влюбилась, хотя поначалу страстно сопротивлялась, гнала от себя непрошеные эмоции, разрушающие привычный комфортный мир.

Нарушитель спокойствия спровоцировал у Алечки шквал негодования, вызывающе дерзко раздев её взглядом в лифте, нагло обрисовал жестом гитарообразный эскиз её фигуры вульгарного характера, бесцеремонно присвистнул, выставил большой палец, обозначая степень восхищения, и бесцеремонно заявил, – а я бы вдул, – отчего женщине захотелось треснуть по самодовольной роже.

Она хотела адекватно ответить наглецу, но не могла вымолвить ни единого слова. Странный гипнотический взгляд наглеца проникал под черепную коробку, отчего Асенька оцепенела.

Мужчина был неприлично красив.

Странно, но непристойное восклицание негодяя, его циничный взгляд, дерзкая самоуверенность, ощущение, что её раздевают и вот-вот отымеют, заставило сердце и дыхание замереть, а потом биться, как только что пойманная птаха в тесной клетке.

Алевтине Андреевне сделалось дурно, на что ковбой отреагировал довольно странно: бесцеремонно остановил лифт, затем послал кабинку на последний этаж… и целовал, целовал, целовал, успевая исследовать сладкие местечки вверху и внизу одновременно, отчего Алечка за несколько минут путешествия туда и обратно вдоль ствола шахты успела поймать эйфорию несколько раз.

Это было немыслимо, но сладко.

Обычно инициатором авантюр была она, а этот… Алечка не могла найти достойного эпитета, чтобы выразить противоречивые ощущения, этот самоуверенный хам, этот мужлан с замашками террориста, этот насильник, нарушивший все этические нормы, этот…

Возмущалась она долго и бурно. Если быть точным – восемь с чем-то месяцев, отдаваясь мужлану и хаму везде, где и когда у него возникала животная страсть, и неконтролируемая эрекция.

Артурчик имел её в лифте, в такси, в общественном туалете, за мусорными баками на смотровой площадке монастырского комплекса, в туристическом автобусе, в грязных номерах дешёвых отелей, за кустами в городском парке, на нудистском пляже.

Алечка была не в силах отказать этому животному, подчинялась безоговорочно любым его сумасшедшим прихотям, даже самым грязным.

Непонятная, нечеловеческая страсть заставила Алевтину Андреевну разорвать уютные и выгодные отношения с Сергеем Макаровичем, причём некрасиво, прилюдно, о чём впоследствии доложили его супруге.

Естественным образом любовник оборвал все связи, лишил её преимуществ, фундамент которых покоился на романтических отношениях.

Спустя несколько недель обиженный отставкой любовник нашёл повод уволить Алевтину Андреевну по нехорошей статье, испортив тем самым не только трудовую книжку, но и положительное профессиональное резюме, без которого диплом об окончании университета оказался обыкновенной бумажкой.

Утратив возможность содержать Виктора, Алечка узнала, что выглядит чуть лучше крокодила, что совсем не умеет подмахивать, что у неё скверный характер и вообще, что она дура от рождения.

– Всё, Алька, не нужна ты мне больше, не нуж-на! Из жалости я тебя имел, из жалости и сострадания. Ты так страстно тогда отдалась, я был в шоке. А потом просто терпел тебя, поскольку не утратил чувство порядочности. Теперь ты меня окончательно достала. Считаю, что мы квиты. Ты получила, чего хотела, я тоже, но жить без средств, извини, не умею. Всё, подруга, разбежались и забыли. Не было ничего, не бы-ло. Показалось нам всё, привиделось. Адью!

Алевтина Андреевна пребывала в шоке. В её мозгу не вмешалась картина предательства, – ведь я для него… вся, всё… а он…

У Виктора уже была на тот момент другая подружка, с деньгами и связями. Только знать об этом Альке ни к чему. В сущности, если рассуждать здраво, она же обыкновенная шлюшка. Жила бы себе припеваючи при своём благодетеле, так нет – проявила ненужную инициативу. Сама виновата.

Когда после недели без сна опухшая от слёз и алкоголя Алечка отмокала в ванной с бокалом вина, изнутри настойчиво постучали. Ручками или ножками по брюшной стенке.

Наступили по-настоящему чёрные времена. Избавиться от плода любви Алевтина Андреевна не решилась. Несмотря на гнилую природу и стервозные наклонности  материнский инстинкт она не успела утратить.

Работы нет, поддержки нет, отца у ребёночка – тоже нет. Есть лишь скромные ювелирные презенты Сергея Макаровича и небольшая сумма на сберегательном счёте.

Выручили её, как ни странно, бывшие сослуживицы, которые за глаза осуждали строптивого начальника: через знакомых своих знакомых они нашли ей приличную работу, за что впоследствии Алечка рассыпалась перед ними в искренней благодарности, поняв, что дружба – единственный капитал, который в тяжёлые времена имеет ценность.

Дальнейшая жизнь шла размеренно, без срывов и экзальтаций: нужно было растить сына, воспитывать его, учить жизни.

Она стала хорошей матерью, научилась рутинным, но необходимым хозяйственным премудростям. Со временем, теперь уже без финтов и спекулятивного флирта, самостоятельно дослужилась до должности руководителя отдела с приличной ставкой.

Вот только личная жизнь никак не складывалась. Сначала было не до этого, потом стыдилась взрослеющего сына, позже окончательно утратила желание любить, приняв к сведению, что время для романтических отношений безвозвратно утеряно: возраст.

Потом сын привёл в дом длинноногую нимфу, Светлану, напомнившую Алевтине Андреевне саму себя в дерзкой молодости.

Девчонка была напрочь лишена понятий о морали и этике, хотя показательно скромный внешний вид должен был свидетельствовать о наивности и строгом воспитании. Светочка выглядела целомудренным застенчивым ангелочком, но это было внешнее, весьма обманчивое впечатление.

По ночам невестка, оформлять отношения молодёжь решительно не желала, очень громко и эмоционально выражала интимные восторги, характер которых невозможно было интерпретировать как-то иначе, по причине плохой звукоизоляции и нежелания ими чего-то вообще скрывать, – секс, Алевтина Андреевна – это так естественно. Странно, что вас раздражает то, что сын по-настоящему счастлив.

Любовники чуть не всю ночь скрипели кроватью, потом в Асиной комнате, как назло проходной, нагло включали освещение в любое время ночи.

Светочка, распаренная, всклокоченная, окутанная ароматным облаком концентрированного блуда, абсолютно нагая, с хорошо различимыми потёками спермы на худых бёдрах шла подмываться, нисколько не стесняясь присутствия взрослой женщины, которая много лет не имела секса.

Это была другая эпоха, другие, чуждые ей нравы, тем не менее, эротизм в её заледеневшем теле был бесстыдно разбужен.

Алевтине Андреевне начали сниться бесконечные эротические сны, в которых она вытворяла такое, на что не решилась бы даже с вульгарно воспитанным Виктором.

Виртуальные порнографические ролики не давали покоя до тех пор, пока она не научилась приводить свои чувства в состояние равновесия при помощи пальцев.

Эта нехитрая техника освобождала на время от тягостных фантазий, но лишь усугубляла состояние паники, оттого, что контролировать сексуальность на фоне разврата детишек она не умела.

Нужно было что-то решать. Но что именно?

Ответ лежал на поверхности – необходим любовник.

Серфинг просторов интернета помог обнаружить фирму, которая обещала реализовать любые фантазии за вполне осязаемые суммы денежных знаков.

Решиться на звонок было весьма сложно, но желание ощутить живое мужское тепло оказалось гораздо сильнее.

Для оформления договора пришлось самой тащиться в фирму, где на удивление всё было предельно пристойно.

Оговорив с улыбчивой дивой модельной внешности и способностью вызывать безотчётное доверие, все условия, по пунктам, оплатив немыслимую для обыкновенной услуги калькуляцию, оговорив временные рамки договора, Алевтина Андреевна приобрела для сына и его длинноногой пассии недельный тур на теплоходе и принялась готовиться к свиданию, от которого ожидала сказочного результата.

Мысленно Алечка представляла в роли неведомого любовника нечто вроде Виктора. Такого умопомрачительного секса как с ним женщина не испытывала ни до, ни после.

Вспомнив о вероломном любовнике, она всплакнула, жалея себя.

Сколько же ошибок мы совершаем под действием бушующих гормональных бурь, сколько глупых решений принимаем и реализуем, не глядя, с единственной целью – отдаться так, чтобы чертям стало тошно, а после – хоть трава не расти.

Алевтина Андреевна волновалась как невеста на выданье в ожидании мужчины, который, как обещала фирма, профессионально реализует любые, даже самые немыслимые фантазии в рамках означенных в договоре правил и суммы аванса.

В глубине трепетной души трепыхалась надежда, что её не обманут, что современные технологии даже в такой интимной сфере способны творить чудеса, что сорок восемь оплаченных часов помогут вернуть уверенность, способность любить, чувствовать себя не отработанным материалом, а желанной женщиной.

Пришедший на свидание мужчина слегка разочаровал. Он был каким-то невзрачным, среднестатистическим. Нужно было выбирать самой, по каталогу, но в тот момент она не способна была соображать адекватно, поэтому предоставила право выбора обученному персоналу.

Следом за профессиональным сердцеедом привезли изысканную еду из ресторана, стереофоническую установку с предустановленной программой, моментально накрыли стол.

Артур, так звали волшебника, взявшегося растопить лёд в её чувствительной груди, забывшей, в какой тональности звучит радость живого прикосновения, немедленно приступил к ритуалу общения.

Уже через несколько минут любовники мило беседовали, поверяя друг другу тайны, в которых она не призналась бы под пытками, зная, что когда-нибудь любое неловкое слово  можно использовать как мощный импульс для неблаговидного поступка.

Артурчик легко и непринуждённо откупорил её заскорузлую душу, потом, даже не приглашая, незаметно втянул в медленный танец, буквально за несколько шагов сблизивший пациентку и доктора, отчего Алечка добровольно, весьма эмоционально лишилась рассудка.

Его нежные прикосновения, дополненные восхитительными музыкальными аккордами из далёкого прошлого, возбуждающие запахи, интимная обстановка и неожиданно возникшее интимное желание действовали как эффективный транквилизатор: они вселяли надежду, расслабляли, успокаивали, убаюкивали, обещали.

Предварительные ласки, нежные поглаживания, постельная эквилибристика и прочие, забытые давно манипуляции в постели, перемежались лёгкими застольями, совместным душем с эротическим массажём, немыслимыми наслаждениями, способными, если отнестись к ним всерьёз, довести до психушки и оргазма одновременно.

Асеньке было так хорошо, её так распирало от избытка любви и энергии, что раздавшийся неожиданно телефонный звонок, вызвал внезапную истерическую панику.

Сорок восемь оплаченных часов истеки, нужно возвращаться в реальность. Денег, чтобы продлить волшебство, не было.

– Останьтесь, Артур. Я успела вас полюбить. Вы мне необходимы как воздух.

– Извините, леди – я всего лишь рядовой служащий, а вы – очередная клиентка, не более того. Ваше время истекло. Можете оставить на сайте отзыв, повторить заказ. Мой код и резюме в клиентском каталоге на первой странице.

Алечка хотела поблагодарить Артурчика поцелуем, она была ему так благодарна, но он проскользнул в дверь, даже не оглянувшись.

А ведь она поверила, что это по-настоящему, что время, её личное время повернуло вспять, что есть надежда снова стать счастливой и нужной.

Краска стыда и разочарования заливала её чувствительную грудь, сдавливала лёгкие. Алевтине показалось, что с ней случился приступ астмы, но это было лишь предчувствием обречённости.

В запасе у неё оставалось пять дней, потом опять бессонные ночи, наполненные чересчур откровенными эротическими действиями молодых: бессовестный скрип их кровати, возбуждающие стоны, которые она ненавидела.

– А не позвонить ли мне Сергею Макаровичу, – мелькнула в голове шальная мысль, – он ведь не молодеет, я тоже. За эти годы его жена могла превратилась в полную развалину, а он… он ещё даже не пенсионер. Мне-то теперь от него ничего особенного не нужно, кроме душевного тепла и толики нежности. А ну как срастётся.

– Асечка Андреевна, милая вы моя, дорогая подруженька, как хорошо, что ты обо мне вспомнила, – услышала она, – я месяц назад похоронил Софочку. Мне так больно, так одиноко. Так неуютно, тоскливо одному. Даже поговорить не с кем, некому душу излить. Почему же ты раньше не звонила! Где ты, как ты?

Через час или около того они пили вино у Сергея Макаровича на кухне и говорили, говорили, говорили.

Через месяц Алевтина Андреевна сменила фамилию на Атюнькину, причём совершенно бескорыстно.

И жили они долго и счастливо.

Скажете, так не бывает?

Ошибаетесь – чудеса иногда случаются.

Территория абсурда

Быть хорошим другом обещался,

звёзды мне дарил и города.

И уехал,

и не попрощался.

И не возвратится никогда.

Я о нём потосковала в меру,

в меру слёз горючих пролила.

Прижилась обида,

присмирела,

люди обступили

и дела…

Снова поднимаюсь на рассвете,

пью с друзьями, к случаю, вино,

и никто не знает,

что на свете

нет меня уже давным–давно.

Вероника Тушнова

Регина Егоровна, миловидная женщина предпенсионного возраста, задыхалась, захлёбывалась собственными слезами не в силах понять, что происходит в её жизни. Отчего события с некоторых пор закручивают её судьбу в жгут, вот-вот готовый треснуть от напряжения, наподобие мокрого белья, которое выжимает пара дюжих молодцев недалёкого ума.

Тем не менее, руки спокойно, размеренно, на автомате выполняли привычную домашнюю работу.

– Почему, почему, почему… того, что происходит, просто не может быть! Я ведь замечательная жена, хорошая хозяйка, заботливая мать, идеальная бабушка.

Рыдающие спазмы в голосе разграничивали слова, которые она произносила с надрывом вслух.

Именно так, Регина Егоровна жаловалась сама себе. Себе же предъявляла претензии, с собой спорила.

– Что, что я делала не так, что! Никогда не жила для себя, старалась и стараюсь угодить всем. Возможно, слишком настойчиво, но, однозначно в их интересах.

Слёзы выжигали ей глаза, растворяли слизистую носа, отчего он распух, а чисто вымытая, тщательно протёртая посуда тем временем была ловко уложена в сушильный шкаф в определённом порядке.

– А муж… ему я посвятила молодость, доверила всё самое драгоценное, чем может осчастливить женщина. Я ведь красавица была, умница! Да, именно так… и не спорь, Витенька!

Бросить меня с горой неразрешимых проблем, именно сейчас… когда жизнь перевалила за горизонт, когда ничего невозможно изменить, исправить, по крайней мере подло.

Как, как ты мог так со мной поступить! А Лёша… Лёшенька, желанный первенец, баловень бабушек, дедушек, нас, родителей… наговорить матери такое. Даже повторить, язык не повернётся. А он запросто, мимоходом, словно я враг первой величины. Какое право он имеет меня судить, меня, подарившую ему как минимум жизнь, не говоря уже о всё прочем.

Как теперь с этим всем жить, да и зачем!

Крупная, высокая, широкобёдрая, слегка раздавшаяся с годами в ширину, но фигуристая, с явно выраженной талией женщина уверенно продолжала хлопотать по дому, сама не замечая того. Руки сами знают, что делать, подобные навыки нет нужды контролировать.

Ей было плохо, невыносимо плохо.

Несмотря на возраст, Регина Егоровна выглядела привлекательно, солидно, как особа, знающая себе цену. Даже сейчас, со следами невыносимых страданий,  расплывшимися от слёз чертами лица и распущенными по-домашнему волосами.

Десятый, может и сотый раз, задавала она себе в разнообразных вариациях эти нехитрые вопросы, проговаривая одинаковые фразы, начинающие от частого повторения походить на некое магическое заклинание.

Механически, не замечая того что вновь и вновь делает одно и то же: раскладывает столовые приборы и посуду строго в линеечку, согласуя с размером и цветом, соблюдая некий раз и навсегда заведённый порядок.

Главное – система, порядок во всём.

Если хоть одна составляющая бытового пейзажа, будь то предметы интерьера или семейные коллизии, выделяется некими характеристиками, не укладываясь в очерченный, строго логичный и функциональный трафарет, Регина Егоровна испытывает беспокойство, переходящее в дискомфорт, лишая её спокойствия и жизненных сил.

До той поры, пока не будет восстановлена гармония, подтверждающая позитивный вектор течения событий, она не в силах успокоиться.

Кухонное полотенце. Почему этот изумительный предмет из отбеленного льна, вышитый вручную, не вписывается в интерьер? Ведь она долго и упорно искала именно такое, чтобы подчеркнуть  деревенские корни и силу семейственности.

Эта вещь, прекрасная сама по себе, могла бы стать украшением любой кухни, выпячивается ярким пятном, кричит о своей чужеродности.

– Неужели так сложно понять, что ему здесь не место, – отчитывала, наставляла Регина Егоровна сама себе, неожиданно обнаружив вопиющее несоответствие.

Чего проще: нужно уложить его аккуратно в пакетик с номером, сделать запись в журнале с чёткими координатами расположения в кладовой, и забыть, пока не настанет момент, когда именно оно сможет исправить какую-либо ситуацию.

– Забыть… как это забыть! Перечеркнуть этап жизни, когда стремление, цель, желание обустроить это уютное гнёздышко, превратить типовую квартиру в комфортабельное жилище, где каждая деталь тщательно выверенного по всем параметрам интерьера радует глаз?

Тогда, зачем это всё… может лучше лечь и ждать, когда кто-то влиятельный там, наверху, попросит на выход! Пусть всё разваливается, ветшает. Если никому, кроме меня, это не нужно.

Каждый предмет в этой замечательной квартире с идеальным соотношение цветов и форм, рациональным и функциональным  предназначением, был необходим и уместен. Регина Егоровна так старалась.

– Кому теперь нужен этот уют, почему меня, абсолютно никто не понимает!

Женщина принялась нервно, резкими рывками крушить гармонию, – к чёрту всю эту неповторимость, функциональность, эстетику, всё уничтожу, разорю этот муравейник до основания!

Может быть, тогда обо мне вспомнят. Должен же кто-то понимать, что не для себя стараюсь, для всех нас, для большой и дружной семьи, которая разваливается на глазах. Да что там говорить – уже распалась, разлетелась на меленькие кусочки как только что хрустальная ваза, которую я намеренно грохнула о пол.

Помнишь, Витя, ты привёз эту вазу из командировки, когда Лёшеньке не было годика. Как мы были безмерно счастливы. Я и ты… я кормила сына, а ты с наслаждением вдыхал запах грудного молока.

Потом ты сорвался и полетел за цветами. Добыл букет эустом редкой расцветки.

Лёша заснул, а мы с тобой хулиганили в постели. Ты был такой сильный, такой желанный, такой нежный.

Почему теперь об этом можно лишь вспоминать!

Нет, она не в состоянии уничтожить плоды своих непрестанных трудов. Но вазу уже не собрать, не склеить. Как и судьбу, как жизнь, которая размашисто перечёркивает жирными крестами самое лучшее, что было когда-то, чего никогда уже не будет.

А ведь дело вовсе не в эстетике и форме вещей, не в их принадлежности и полезности, скорее, в векторе восприятия реальности, направленном отчего-то не туда и не так.

Что, если проблема во мне самой?

С какой стати, этого просто не может быть! Это нелогично.

И вообще, причём здесь полотенце, разбитая ваза… ложки, поварёшки, чайные сервизы!

Жизнь идёт. Окружающее пространство приспосабливается к ходу истории, к развитию цивилизации. Мы сами торопим события, оказываем на них влияние.

Или не мы? Тогда кто?

Кто посмел вмешаться  в идеально выстроенную семейную идиллию, которую с таким трудом, отказывая себе в очень-очень многом, выстраивала я долгие годы!

Почему никогда прежде не было нужды задавать себе подобные вопросы?

Рукотворная пирамида семейного счастья, почти построенная.  Недоставало лишь мелких штрихов, чистовой растушёвки, как в идеальном карандашном рисунке.

Отчего фундамент надёжного некогда сооружения дал трещины, а потом вовсе обрушился, с какой стороны пришла беда!

Стройная система налаженного быта начала распадаться от периферии к центру, ко мне.

Я тащила этот воз практически одна и что получила в благодарность: пренебрежение, равнодушие, даже жестокость. Я стала лишней в этой системе координат!

Если корень сосёт из окружающей среды соки, если питает ими раскидистую крону, она просто вынуждена зеленеть и плодоносить. Не может каждая ветка отделиться от ствола и жить сама по себе.

А в моей семье именно так и произошло. Жизненная энергия, добытая невероятными усилиями, вытекла через микроскопические трещины, испарилась. Осталось теперь мне засохнуть.

Муж, впрочем, у него всегда были отдельные интересы, лишь высокая степень ответственности удерживала его в рамках семьи, удивил неожиданным решением жить отдельно.

Устал он, видите ли, от всех нас, от меня вдвойне.

Наговорил гадостей, собрал пожитки и отбыл за тысячу километров к одинокой матери, которой без малого девяносто лет.

Благородный поступок, не спорю. Относительно матери. А я, а дети! Пусть они выросли, нельзя же пускать жизнь на самотёк. Вот так запросто, взял и разорвал семью на клочки, нарушил хрупкий баланс сдержек и противовесов, создав нелогичными действиями дефицит энергии.

Всё разом посыпалось, буквально всё: родительский авторитет, обязанности и обязательства, ощие цели, совместные усилия, семейные праздники и будни. Всё в прошлом.

Соглашусь, не всегда была права. Но и ты, Витенька… помнишь Ларису Самарину, бывшую мою подругу? Знаю, помнишь. Такое нельзя забыть. Если бы я не была начеку, кто знает, прожили бы мы с тобой почти тридцать лет или нет.

Ты так увлёкся. Это было нечто. Я готова была покончить с собой.

Мы были молодые. Ты поклялся… ни с кем, никогда.

И что! Загибай пальцы. Инга Забродина – раз, точнее – уже два. Юля Смирнова – три. Катя Енакиева – четыре. Продолжать?

Я терпела. Понимала, что у мужчин такое случается. Отец мой тоже не был святым, но прожил с мамой пятьдесят… почти шестьдесят лет.

Несмотря на характер, на брезгливость, я позволяла тебе иногда сбросить шальную энергию на стороне, знала, к чему приводит излишний контроль, насколько разрушительна ревность.

В семьях подруг происходили из-за подобных забегов, из-за торговли правом налево, просто сумасшедшие конфликты.

Девчонки накручивали себя, скандалили, бурно выясняли отношения, устраивали погони и слежки, в результате сами погружались в беспросветное одиночество.

Неспособность прощать, договариваться, ломала им жизнь в самом начале, у кого-то сразу после свадьбы.

Перечислить тебе брошенок из близкого окружения?

Ты сам всё видел, сам называл их дурами.

Я ещё ого-го, а они уже превратились в старух, увязли в депрессиях и неврозах.

Всю жизнь старалась не допустить подобного и вот… дожилась. Ты там, я здесь. Куда ни кинь – везде клин.

Я ли была тебе плохой женой, я ли не ублажала тебя, исполняя любые прихоти!

Чистенький, накормленный. Тебе никогда не приходилось заботиться о сыновьях, о доме. Даже ремонт в доме я делала сама.

Паразит ты Витенька… негодяй, приспособленец!

Регина Егоровна умела сопоставлять и анализировать, отпускать когда необходимо вожжи управления семейным благополучием, время от времени предоставляла мужу пресловутое “право налево”.

Страдала от неверности, но была уверена, что подобная профилактика способна сохранить семью, закрывала глаза на мужнины шалости.

Виктор, от природы мужчина сильный, был ей благодарен, компенсируя мимолётные увлечения удвоенными постельными стараниями, многочисленными подарками и показным уважением.

Фальшивая природа учтивой вежливости была заметна порой, но деликатная сдержанность, отсутствие дерзких пикировок позволяла надеяться, что семейная жизнь поддаётся управлению.

Одноразовый секс на стороне, если не включает в себя эмоциональную привязанность и глубинные чувства, считала она, не должны представлять серьёзной опасности.

Существуют, точнее, сосуществуют, особенно у мужчин, необходимая любовь и мимолётные страсти. Мужчины полигамны, это невозможно ни изменить, ни отменить: так распорядилась мудрая во всех отношениях природа.

Нагуляется и вернётся.

Проблема пришла с другой стороны – Виктор завёл искреннюю дружб, даже больше – трогательный роман с крепким алкоголем.

Ближе к пенсии муж начал прикладываться к рюмке всё чаще, позднее и вовсе запил, неделями зависая в беспросветных загулах.

Про активные интимные отношения, трепетную чувственность и трогательную нежность с той поры не было речи. У супруга осталась лишь одна подружка – стопка. Ей одной он посвятил остаток жизни, всё чаще прогуливая рабочие смены.

Муж, походя, разбазарил авторитет грамотного специалиста, пустил по ветру незаурядные (его квалификацию достойно оценивали и у нас, и заграницей) аналитические способности, на уникальные профессиональные способности, забыл про ответственность, наплевал на семью.

Регина Егоровна с удвоенной энергией принялась за воспитание детей, уже достаточно взрослых, чтобы адекватно воспринимать педагогическое насилие: непокорных и эгоистичных к тому времени.

Она невыносимо страдала от дефицита социальной значимости, от резкого изменения семейного статуса, от неизбежных издержек активности, связанных с возрастом, который напоминал о себе необратимыми мутациями, проблемами со здоровьем.

Сыновьям не нравилась навязчивая опека, призывы проявлять трудолюбие и ответственность, стремиться к знаниям, приобретать навыки. Мальчишки привыкли брать и получать.

Усвоив особенности и нюансы отношения отца к матери, его достаточно свободный образ жизни, они полностью исключили из обихода необходимость считаться с женщинами, тем более с матерью, которая поворчит-поворчит и приголубит.

Мамочка всё необходимое в клювике приносила, разжёвывала и в рот клала.

Наследники делали вид, что внимают нравоучениям, прислушиваются к авторитетному мнению родительницы, на самом деле даже не слышали, какие требования рано или поздно предъявит полная неожиданностей взрослая жизнь.

Старший, Лёша, женился рано, по нечаянному “залёту”.

Впрочем, недоросль был уверен, что по большой любви, ибо таковой счёл избыток возбуждающих стимулов в виде весьма сексапильного нагого тела невесты.

Способность молодой женщины нежной кожей, податливой теплотой, приятно скользящей влажностью и диковинным, неописуемо восхитительным трением в глубине таинственного чрева создать необходимый комфорт и массу стимулов надолго отключила у него необходимость думать.

В эротическом мороке Лёша прожил три бесконечно ярких года, успев получить от влюблённой глупышки всё, о чём только мог мечтать.

Было видно, что девочка влюблена в него без памяти.

Время, отпущенное природой на возвышенные чувства, когда синапсы мозговой деятельности при посредстве гормональной атаки превращали пресное любовное хлёбово в изысканный деликатес, пролетело мгновенно. Яркие некогда ощущения потускнели, выцвели, перестали дарить ощущение праздника.

Девочка, почти ребёнок, родили сыночка. Желанным был маленький человечек или нет – неизвестно: молодожёны были бесконечно увлечены собой, неконтролируемым шквалом чувств и эмоций, торопились до неведомого предела исследовать доступные и скрытые возможности взрослой жизни.

С младенцем тем временем занималась бабушка – Регина Егоровна.

Это она обустроила молодым славное семейное гнёздышко, обеспечила всем необходимым.

Праздник плоти, пиршество неразумных в поглощении изысканных деликатесов гурманов, познающих и пробующих неисчислимое разнообразие новых и неизменно восхищающих остротой ощущений, потихоньку превратился для сына, да и для невестки тоже, в обыденную рутину.

Интимные тайны раскрыты, монотонное однообразие приелось.

Сначала Лёше, а следом жене, захотелось новизны.

Сравнить прежние, досвадебные эмоции, с новыми ощущениями, которые только ждали реализации – что может быть заманчивее, слаще! От греховных соблазнов рябило в глазах!

Для любви, в том числе для традиционного секса, как известно, нужны двое участников. Каждый из супругов начал жить по личному сценарию.

Тот и другой наслаждались запретной любовью на стороне, пока тайно. Жили при этом вместе, систематически встречаясь для исполнения пресловутых супружеских обязанностей в общей постели.

Разорвать порочный круг не могли и не хотели, поскольку приобретённую и обустроенную Региной Егоровной квартиру считали личной собственностью, а как её разделить, не знали.

Неожиданно оказалось, что девочка вовсе не настолько наивна и доверчива, как представлялось прежде.

У юной супруги обнаружилась масса пороков и недостатков, в том числе любвеобильность.

Сыну Регина Егоровна отдавала должное – он мужчина. Отец и оба деда не очень-то стеснялись проявлять интимный интерес к цветастым юбкам и содержимым трусиков их раскрепощённых хозяек: чем Лёша хуже!

Но невестка… видана ли подробная вольность. Женщина – хранительница очага, не подобает благочестивой супруге развлекаться коллекционированием любовников.

Конфликт свекрови с женой показался сыну забавным. Пока они ломают копья, можно сколько угодно веселиться.

Вокруг столько молодых, красивых, сексуально раскрепощённых любительниц острых ощущений – выбирай любую. Каждая из них обладала тем или иным достоинством. У одной была упругая грудь, другая умела сколько угодно скакать сверху, третья позволяла экспериментировать с позициями и объектами проникновения.

Случалось заарканить девственниц. Но это был уже не тот Лёша, которого можно обмануть залётом. Это отнюдь не его метод.

– Что происходит, сын! У вас ребёнок. Вы оба сошли с ума. Так жить нельзя!

– Можно, мама, можно! Папа от тебя убежал, почему мне нельзя? У регинки растяжки после родов, целлюлит, сиськи отвисли. Она меня больше не возбуждает.

– Зато других, очень даже, устраивает. Спроси, где она ночевала вчера, например.

– Без разницы. Баба с возу – кобыле легче. Не имею претензий.

– Но, ты же, с ней спишь!

– Здрасьте, приехали! Она жена… я обязан её удовлетворять. Себя тоже. Кое-что интересное она всё же умеет. Каждой бабе не объяснишь, что меня сильнее заводит, а она знает. Почему не воспользоваться услугами профессионалки?

– Она спит, с кем попало. Может заразить тебя, об этом подумал!

– Хочешь сказать – моя жена полная идиотка! Всё, я вырос, не лезь ко мне в постель. Спать буду, с кем захочу и когда хочу, уяснила!

– Лёшик ещё молодой, не нагулялся, – откровенничала Регина с подругами, – но эта-то, эта – клейма негде ставить. Разве мы были такими?

Неожиданно выяснилось, что собственной маме Никита, тот самый сынок, что рождён в большой любви, тоже не нужен, – ошибка молодости. Пусть папа думает.

Пришлось Регине Егоровне взять его к себе.

– Весьма кстати, – считала она, – скрасит одиночество .

Не вполне растраченный на детей материнский инстинкт с небывалой энергией был выплеснут на внука.

Она была счастлива посвятить себя воспитанию ребёнка. Правда делала это чересчур назойливо, контролировала и направляла каждое его движение, напрочь лишая ребёнка самостоятельности.

Родители малыша с головой окунулись в праздность, тем более что бабушка взяла за обязанность содержать и того и другого: оплачивала коммунальные услуги, давала деньги на жизнь, даже отправляла на отдых к морю.

Сын и невестка, они так и не развелись, приняли её заботу за безоговорочное правило, как плату за разрешение единолично распоряжаться судьбой внука.

Младший сын, Николай, тем временем тоже достиг зрелости.

Не в полной мере, лишь гормонально.

Во всяком случае, почувствовал неодолимую потребность в физической близости с представительницами нежного пола.

Первый же сексуальный опыт с малюсенькой несовершеннолетней девочкой, почти вдвое ниже его и втрое меньше весом, оказался плодотворным. В том смысле, что дитя забеременело.

Ни о каких чувствах к подружке не было речи: обыкновенное  юношеское любопытство: что у малышки внутри, как устроена та или иная часть тела, и вообще – каждый мальчик должен попробовать сладкий десерт.

А как там, а если лизнуть, а поковырять, в мокрую дырочку писю запихать. Ура, получилось!

Первая попытка и такая удача.

Пришлось срочно женить обормота.

Виктор Николаевич тогда ещё находился на половине пути к стакану. Девочку взяли жить к себе, освободив для молодых большую комнату.

Новая невестка была прелестна: ребёнок, ангел.

– Как её угораздило оказаться под сыном, уму непостижимо, – размышляла Регина Егоровна, – что-то у них в этом возрасте с головой происходит, она же по сравнению с ним кроха.

 У новоявленного мужа тем временем рос аппетит на фундаментальные сексуальные исследования.

Мальчуган он симпатичный, общительный. Любопытство и агрессивная сексуальная настойчивость почти ежедневно приносили в его интимную копилку сладкие спелые плоды, открывая перед юным дарованием всё новые и новые влажные пещеры, скрывающие в себе загадки и тайны.

Впрочем, желания и похоти с лихвой хватало и для Дюймовочки, тем более что незаметно наступил срок, когда миниатюрная нимфетка родила крошечную малютку, щуплое тельце которой, обезображенное физиологической желтухой недоношенных детей с ужасным названием, которое невозможно выговорить, целиком умещалось на ладони взрослого человека.

Супруг, полностью освобождённый от обязанности удовлетворять в постели жену, точнее, временно отстранённый от исконного мужского права входить в святая святых без стука, пустился в весьма интригующее эротическое путешествие по бескрайним просторам интригующих разнообразием девичьих деликатесов, забывая по несколько дней приходить домой.

Ему было плевать, что он уже отец, к тому же – глава семейства, – сами женили, пусть командуют.

Девочка загрустила. Она стремилась на свет любви, а налетела на обжигающее пламя неверности.

Настоящая беременность, совсем не иллюзорные роды, дитя, яростно сосущее малюсенькие, вполне ещё детские, наполненные молоком грудки, постоянно прикусывающее нежные соски девочки до крови, ставили её и гиганта мужа в неравное положение.

Невестка, преждевременно ставшая матерью, и он, освобождённый от каких-либо обязательств недоросль, очутились на разных планетах, но в одной постели.

Николай играл со своим мужским агрегатом как ещё недавно с машинками, позволяя себе любые фантазии приводить в исполнение.

Процесс оказался поистине захватывающим. Во всяком случае, поглотил мальчика с головой.

Регина Егоровна, будучи любящей матерью,  уговаривала и эту невестку не обращать внимания на мужские шалости, – повзрослеет, нагуляется, наберётся ума – будете жить поживать да добра наживать. Он же мужчина, детка, нужно с этим считаться. У вас семья. Вот Виктор Николаевич…

– Вас не поймёшь, Регина Егоровна. То Колька ещё ребёнок, а когда надо – мужчина. Определитесь.

Свекровь понимала, что неправа, но вынуждена была защищать своё, родное.

Девочка не выдержала давления с двух сторон, устала переживать и плакать, ушла к родителям.

Николай, нисколько не повзрослев, но основательно набравшись сексуального опыта, больше не позволял многочисленным поклонницам использовать всуе животворящее семя.

Лёшик, напротив, тащился от способности делать из девочек женщин без излишней предосторожности, оплодотворял качественно, стабильно, влюбляясь и разлюбливая основательно и часто.

Дети интересовали его лишь как занимательный процесс их создания.

О некоторых произведённых им на свет чадах Регина Егоровна узнала лишь недавно, когда и без того сломался фундамент возведённого ей семейного сооружения.

Она уже была не в силах одна тащить неподъёмный воз, поэтому предпочла не вмешиваться более в многочисленные последствия, оставленные весьма активными спермиями сына.

Ей было достаточно троих отпрысков, которым она уже определила пожизненный пансион.

Регина Егоровна купила тому и другому квартиры, полностью оплачивала коммунальные расходы, но, ни разу и не услышала от них слов благодарности.

На своё иждивение Регина Егоровна приняла и дочку Дюймовочки. Покупала одежду, оплачивала учёбу и ежегодный отдых на море, давала карманные деньги.

Каждое лето бабушка выезжала с внуками в речной круиз на теплоходе.

Виктор Николаевич к тому сроку ушёл в запой с головой, теперь и вовсе  уехал, посвятив жизнь, теперь уже основательно, любимому хобби.

Старший сын, дважды уже разведённый, недавно опять женился. На этот раз выбрал в спутницы жизни женщину гораздо старше и опытнее себя, с довеском из двух малышей погодков.

Дети в принципе его не касались, точнее – он их, зато они мешали процессу любви.

К тому времени Никита успел подрасти, вполне мог пригодиться в качестве няньки.

Кому в голову пришла подобная идея – неважно. Лёшик вдруг вспомнил, что он отец, и забрал у Регины Егоровны внука. Мало того, полностью прекратил контактировать с матерью, запретив Никите общаться с бабушкой.

Правда, это не мешало ему жить в маминой квартире, которую она же и оплачивала, заодно высылая ежемесячные денежные пособия для Никиты.

А вчера сын поднял трубку телефона и грубо безразлично произнёс, – женщина, я вас не знаю и знать не хочу, прекратите сюда названивать. Никита – мой сын. Забудьте про него. Про меня тоже. Надеюсь, больше с вами не увидимся.

– Ты ничего не перепутал, сынок!

– Успокойтесь, женщина. Так будет лучше… для всех. Умейте проигрывать достойно.

– Разве мы во что-то играли, живым ребёнком! А когда наиграешься в семью, что будет с Никитой, неужели ты никогда не повзрослеешь! А что будет со мной, об этом подумал? О том, что делаешь больно родившей и взрастившей тебя? Женщина. Как ты смеешь так разговаривать с матерью! Мне страшно за тебя, за твоё будущее, сынок.

– Сочувствую, но со своей жизнью предпочитаю разбираться сам. Во всяком случае, сегодня. А на завтра мне плевать.

– Может быть, попробуешь жить самостоятельно… начнёшь как все, со съёмной квартиры, копеечных заработков, с нужды?

– Прощайте, женщина. Ещё раз настоятельно требую оставить мою семью в покое.

На этом Лёшик цинично бросил трубку.

Регина Егоровна минут двадцать пребывала в ступоре, застыв с телефонной трубкой у уха.

Ранимая психика отказывалась воспринимать сказанное всерьёз.

Первой реакцией, как только пришла в себя, была спонтанная попытка перезвонить.

– Кому, зачем, – спохватилась она, – Женщина… конечно женщина… кто же ещё!

Регина Егоровна расплакалась. По-настоящему, до спазмов в лёгких и рыдающей боли в горле, опустошая до дна многолетние запасы невостребованных по назначению слёз, высушивая душу досуха, испытывая на прочность само желание жить.

– Рано ещё списывать меня в утиль, сынок, слишком рано… у меня внук, три внучки. И сыновья. Конечно, они эгоисты, живут исключительно для себя, но может быть, когда-нибудь… и Лёша. Произошло недоразумение, он поймёт, не может быть, чтобы не понял, иначе… ведь это я подарила ему жизнь, я-я-я-я!!!

Как же всё сложно и противоречиво в этом мире, полном парадоксов и несоответствий. Это полоса, тёмная фаза событий. Она обязательно минует, как смена времён года, как фаза Луны, время суток.

– Нужно лишь навести порядок. Сначала в кухне…

Парадоксальная логика страстной любви

Вкус кофе в чашке белого стекла

И хруст печенья из прозрачной вазы.

И все тревоги и сомненья разом

Единственная встреча отняла.

Вот так бы пить глотками, не спеша,

(Как наша жизнь привычна к многословью)

И то, что называется любовью,

Еще острее чувствует душа.

Людмила Абзаева

Верочка Петровна, так звали её ученики и коллеги из текстильного колледжа, где она преподавала графический дизайн, рисование и основы композиции, страстно любила читать женские романы, особенно те, где женщины были талантливы, умны и целомудренны, а мужчины… мужчины оказывались подлецами и получали по заслугам.

Верочке было тридцать пять лет, жила она одна в собственной двухкомнатной квартире в старой пятиэтажке, доставшейся ей по наследству от бабушки, маминой мамы.

С этим домом, с вещами и предметами быта, окружающими её жизнь, было связано очень многое, практически всё.

Когда-то, очень давно, в другой жизни, Верочка Петровна сама училась в техникуме, где теперь преподавала.

Бабушка постоянно проживала на даче, где её супруг некогда создал почти городские условия: водяное отопление, газ, водопровод, санузел, а в квартире жила внучка с подружкой Мариной, умненькой и компанейской девочкой из общежития.

Вдвоём им жилось и училось замечательно.

Они были молоды, веселы, любили шумные компании и танцульки, часто ходили в гости к подругам и приглашали к себе.

Верочка Петровна дочитала последнюю страницу романа, задумалась, даже прослезилась слегка.

Главного героя, соблазнительно красивого, но коварного и бесчестного, звали Романом. Женщина принесла табуретку, залезла в антресольное отделение шкафа, где хранились старые альбомы с фотографиями.

Вот этот, с коричневым бархатным переплётом. Первый курс. Самые счастливые воспоминания. И самые трагические.

Вера включила торшер, села в кресло, положила альбом на колени, руки на переплёт и закрыла глаза.

Прошлое разбудило память.

“Позабудь об этом дне, спор не нужен никому. Не читай нотаций мне, мама, это ни к чему.

Снова к друзьям я своим убегаю, что меня тянет туда, я не знаю. Без музыки мне оставаться надолго нельзя. Музыка на-а-ас связала, тайною на-а-а-шей стала. Всем уговорам твержу я в ответ – нас не разлучат, нет! Музыка на-а-ас связала, тайною на-а-а-шей стала, всем уговорам твержу я в ответ – нас не разлучат, нет!”

Разлучили! Впрочем, это исключительно её вина.

Верочка Петровна физически ощутила сильные Ромкины руки на своей талии, через которые от него к ней перетекали сгустки удивительной по эмоциональной окраске энергии, его горячее дыхание, шорох танцевальных шагов и эта песня, рвущая душу в клочья.

Он был замечательным танцором, приходил в гости довольно часто, постоянно пытался ухаживать за Верочкой, но она почему-то танцевала с другим, с Игорем Шилкиным, его товарищем, который девочке совсем не нравился.

Обычно люди наслаждаются любовью, Верочка же от неё только страдала.

Роман был строен, силён, красив и надёжен. Он приходил и приходил, причём именно к ней, постоянно демонстрировал свои романтические намерения и знаки внимания.

С Мариной Ромка был учтив и галантен: танцевал с ней, беседовал, но отстранённо, не как с привлекательной девчонкой, скорее как с сестрой.

Марина тоже с ходу влюбилась в Ромку, напропалую кокетничала с ним, но ответного шага так и не дождалась, поэтому переключилась на Игоря.

Верочка плакала ночами, ругала себя последними словами, но никак не могла перебороть своё странное смущение, и заставляющее застывать от внутреннего холода предчувствие чего-то тревожного.

При виде Ромки у неё подкашивались ноги, леденели руки, прерывалось дыхание. Она столько всего хотела ему сказать, она готова была целовать его ноги.

Но только в мечтах.

В реальности девочка впадала в глубокий ступор, не позволяющий даже смотреть на любимого.

Если Ромка случайно или намеренно дотрагивался до её руки, если говорил что-то ласковое, если смотрел настойчиво и нежно, у Верочки начиналась паника. Она ничего не могла с собой поделать.

Любовь была какой-то мучительной, изнуряла, причиняла боль, препятствуя сближению.

Окружающие их люди видели, что именно происходит, только не догадывались – почему именно так.

Верочке и Ромке сочувствовали, за них переживали. Кто-то пытался давать им советы, другие шушукались и вертели пальцами у виска.

– Она что – совсем слепая, не видит, как Ромка старается понравиться, как предупреждает любые желания, как смотрит на неё. Глупая, довыёживается же – уведут парня, как пить дать уведут.

Однажды Ромка набрался храбрости, или отчаялся окончательно, и поэтому пригласил любимую на решающий танец. На этот раз он не стал держаться на расстоянии, нежно прижал девочку, признаваясь в любви, и предложил сыграть свадьбу.

Его чувства были глубоки, а намерения серьёзны.

Верочка долго молчала, потом крикнула, – нет, нет и нет!

– Почему, скажи – по-че-му?!

Ответа не последовало, зато была затяжная истерика, поставившая крест на дружбе, на встречах, на всём.

Ромка тогда перевёлся учиться в другой техникум, и через год женился. Жил ровно, ни к чему не стремился, ни о чём не мечтал, хотя отцом и мужем был образцовым. Вот только огонь в глазах потух навсегда. Он постоянно вспоминал Верочку, то и дело выдумывал новое продолжение их несостоявшегося романа и верил, что когда-нибудь…

В квартиру Вериной бабушки с тех пор никто не приходил в гости.

Марина переселилась обратно в общежитие, с Верой общалась только в техникуме, но тем для разговоров и причин дружить день ото дня становилось всё меньше.

Верочка Петровна окончила техникум с красным дипломом, поступила на педагогические курсы и вернулась преподавать. Её любили ученики, обожали преподаватели-мужчины, за ней пытались ухаживать: безрезультатно.

Что-то внутри в тот роковой день до предела натянулось, затрещало и лопнуло, причинив нестерпимо острую боль и ощущение абсолютной пустоты, которые она несла по жизни как знамя чего-то непонятного, но важного.

Верочка разучилась дружить, любить, улыбаться, радоваться, посвятила свою жизнь без остатка профессии дизайнера, хотя сама ничего оригинального и ценного сотворить не могла, для этого у неё не хватало энергии созидания.

Жизненные силы уходили на то, чтобы опекать и оплакивать боль. Именно потому она и читала женские романы, именно потому выбирала из них те, где мужчина обязательно должен оказаться подлецом и негодяем.

Верочка Петровна дочитывала новое произведение и начинала мысленно редактировать события, перекраивая под некогда пережитую ситуацию, переставляя персонажи местами. В её варианте негодяйкой оказывалась женщина,  стараниями которой мужчина и превращался в монстра.

Она даже подумывала начать писать, но изложить правдивую историю не могла, не смела, а врать не хотела принципиально.

Верочка Петровна понимала, что совершила трагическую ошибку, что Ромка ни в чём не виноват, что причиной всему её необоснованный, губительный страх.

Она боялась… боялась, что не так хороша для него, для Ромки, что может не справиться с ролью возлюбленной, и когда-нибудь, без разницы – когда именно, разонравиться ему.

А выдержать этого не сможет.

Сомнения и страхи терзали Верочку день и ночь, рвали душу в клочья.

Она так и не поняла, за кого больше тогда испугалась: за себя или за него, Ромку, которого мечтала сделать самым счастливым на свете.

У Верочки едва не в каждом шкафчике лежали фотографии любимого: размноженные любительские снимки, сделанные на первом курсе. На одном из них был запечатлён тот роковой танец, но смотреть на это изображение она не могла, это было выше её сил.

Самое удивительное в этой истории то, что Роман и Вера жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам, постоянно выискивали друг друга в толпе, через знакомых знали друг о друге практически всё и никогда… никогда, не встречались.

Разве что в иллюзиях и мечтах, но это, согласитесь, совсем не про любовь.

Так, что же всё-такое такое – Любовь!

Светка, я вернулся

Мне часто снится, будто я тону,

И я пытаюсь сбросить одеяло:

Мне кажется, оно меня поймало

И жадно тянет за ноги ко дну.

Вера Сергеевна Бутко

Утро встретило Толика Брыкина промозглой сыростью с беснующимся порывистым ветром. Юноша съёжился, застегнул на все пуговицы тонюсенькую куртку. Не рассчитывал он, что погода так резко испортится.

Осень всегда преподносит сюрпризы, однако, такие акробатические кульбиты уже перебор.

Из областного центра Толик выезжал в ночи. Было довольно тепло, под ногами недовольно шипели подсыхающие листья, словно уставшая официантка в вокзальном ресторане, нарывающаяся на скандал, – может вам ещё марцепанов принести или салфетков подать!

Чертовски хотелось курить и спать.

Он бы сейчас и от пивка холодненького не отказался с солёными орешками, вяленой рыбкой корюшкой с прозрачным брюшком, сидя на удобном кресле у себя дома с закрытыми глазами.

После удачного свидания. Ага!

Толик умел представить себе желанные метаморфозы судьбы в любое время, даже в самой неожиданной позе: например, когда болтается в люльке между восьмым и девятым этажами с мастерком и затиркой в руках.

На этот раз он представил, как приятно кружится голова от желанной затяжки никотином после горьковатого глотка пенного напитка, как глаз невольно косится на раскинувшуюся в позе морской звезды ничего не стесняющуюся прелестницу.

Собственно, за этим он и ехал за триста с лишним километров в областной центр к Люське Забродиной, бывшей однокласснице, безотказной и ловкой в постели.

Зря он затеял эту поездку. У девочки случился влюблённый мальчик. Мало того, Ромео оказался с характером и приличными бойцовскими качествами.

Неприятные воспоминания, если честно.

Какого чёрта Люська не сообщила!

Впрочем, он два месяца не писал ей, не звонил.

Мимо Толика пролетали, набирая скорость, вагоны состава, в котором он приехал, ускользая в темноту с запоздалым эхом.

До дома добираться пешком почти через весь спящий город.

На улице курить не было желания, но никотиновый голод отказывал в праве выбора.

Толик остановился, обернулся против свистящего по-змеиному ветра, достал сигаретку, попытался прикурить.

Последнее время, после того, как ни слова не говоря, он тайком убежал от Светки, ему определённо не везло. Вот и сейчас, порывом загулявшего ветра раз за разом задувало ослепляющее глаза пламя.

Удивительно человек устроен: сидит в духоте вагона – мечтает о глотке свежего воздуха, стоит посреди океана опьяняюще пахнущей чистоты – лезет в карман за вонючим табаком, чтобы заполнить отдохнувшие лёгкие отравляющим табачным смрадом.

Сколько же в людях неосознанных противоречий: думаем об одном, делаем второе, в результате совершаем нечто такое, о чём минуту назад подумать не могли.

Делать глупости, вступающие в противоречие с нашими желаниями и чаяниями, то ли хобби, то ли насмешка над логикой.

Такое впечатление, что сидят внутри нас блудливые бесенята, насмехаются над нами, подсовывают взамен позитивных разумных действий низкосортную суррогатную замену, оценить вред которой удаётся лишь спустя время, когда винтики и колёсики в голове встают на место.

Вдалеке срывается испуганным воплем паровозный гудок. Привокзальный воздух пропитан насквозь запахом креозола, совершенно пустые вокзал и перрон навевают тоскливые мысли.

Какого лешего сорвался от Светки, ведь жили, душа в душу целых два месяца.

Почему он этого раньше не замечал?

Со Светкой Толик познакомился в том же поезде, когда в очередной раз возвращался от Забродиной. Про одноклассницу он вспоминал каждый раз, когда случался длительный застой в любовных отношениях.

Обычно ему везло на девчонок. Сами на шею бросались.

Ещё бы – он парень хоть куда: танцор, гитарист, фотограф. Именно в такой последовательности Толик преподносил свои таланты.

Обычно хватало танцевальных способностей, чтобы уложить очередную прелестницу в постель.

Если хотелось продолжения, в ход шла жалостливые музыкальные аккорды, чувственный голос, сотни романтических од и баллад, способных убаюкать даже самых осторожных целомудренных дев.

Талант фотографа Толик обычно не демонстрировал всуе. Этот аргумент он предъявлял лишь тогда, когда в дополнение к эротике и сексу хотелось сентиментальной близости, что случалось предельно редко.

Честно говоря, юноша боялся сколько-нибудь серьёзных отношений, поскольку не верил в любовь и не доверял никому, кроме себя.

Светка, миниатюрная чернобровая брюнетка с впечатляющими глазами, села на перегоне, когда он уже собрался пару часиков вздремнуть.

У неё было верхнее место и два баула, место для которых было лишь на самом верху.

Девушка несколько раз пыталась забросить объёмные сумки, но ей не хватало роста и сил.

Толик какое-то время смотрел на старания попутчицы равнодушно, но спать хотелось, поэтому он рывком забросил багаж наверх и вышел в тамбур покурить, чтобы дать девушке возможность устроиться.

– Спасибо, благородный странник. Без вас я бы не справилась,  – малявка так посмотрела на Толика, что он смутился, – Светлана… Леонидовна. От мамы еду. Я в Балаково работаю, по распределению. Вы курите, не стесняйтесь, я уже взрослая. Я тоже пробовала, только мне не понравилось. Как вас зовут? Вы не подумайте, я не флиртую и не кокетничаю, просто хочу познакомиться, раз нам вместе ехать.

Через десять минут они уже вместе пили чай с кучей домашней выпечки и сладостей из бездонной Светкиной сумки, и мило беседовали.

Вышли они на одной станции. Толик, молча, последовал за Светланой с тяжеленными сумками, проводил до комнаты, которую ей выделила на целый год родная тётка, да так у неё и остался.

Более близкое знакомство случилось само собой, без обычных уговоров и секретных уловок.

Светка оказалась девственницей, что никак не вязалось с лёгкостью, с которой она ему досталась.

Более того, утром Толика ждал горячий завтрак из оладий с вареньем, домашнего творога и яичницы глазуньи.

Светка была такая соблазнительная, такая аппетитная и юная, что не было сил удержаться. Если бы девчонке не нужно было на работу, Толик, наверно, весь день продержал бы нечаянную подружку в постели.

Прощаясь, девочка вытащила из тумбочки запасные ключи, – ты когда на работу? Я до пяти. В половине шестого поведу тебя к Валюшке, причёску приличную будем делать. Потом к Дине, в секонд-хенд. Будем делать из тебя… солидного мужчину, а то выглядишь, как сирота безродная. Там для своих офигенные шмотки бывают. Девочки сначала все тюки перебирают, что для белых людей годится – откладывают. Мы тебя так оденем – закачаешься.

Толик сам не понимал, почему его не раздражает такое странное отношение, словно знаком был со Светкой всю жизнь, словно судьбой навеки связан, почему не противится её доминирующей, слишком заботливой, практически материнской роли.

– Ты у меня такой хороший, такой замечательный. Не поверишь, я сразу влюбилась. Увидела и засохла на корню. Ладно, соловья баснями не кормят. Пойду денежку зарабатывать. Ты чего на ужин хочешь? Могу борщ сготовить, котлеты с жареной картошкой, компот. Ну, колись же, чего больше любишь. Ладно, молчи, партизан, сама придумаю. Я теперь над тобой шефство взяла.

У Толика в запасе был ещё день отгула. Хотел было по привычке махнуть вечером на танцы, снять тёлку в соку, но мысли о Светке не давали покоя.

Такое с ним было впервые в жизни.

Какого чёрта, – думал он, – не хватало ещё влюбиться. Да ну, в кого? От горшка два вершка…

Уговорить себя не получалось. Карман жгла связка ключей, мысли о ночном приключении высверливали мозг. Воспоминания о глазах, сладких поцелуях и о том, что происходило между ними не так обыденно, как всегда.

Толик с остервенением, презирая себя за это, отглаживал рубашку и брюки, сушил носки, мыл и расчёсывал волосы, что делал крайне редко. Даже розу купил на длинной ножке.

У парня дрожали поджилки, когда рука коснулась кнопки звонка.

– Ты чего, Толюсик, – скороговоркой сказала Света, встречая его в лёгком домашнем халатике, из под которого выглядывали чертовски соблазнительные голые ножки, – ключи забыл?

– Проходи, устраивайся поудобнее. Сейчас перекусим и к Валюхе. Она ждёт. Говорит, такого из тебя красавчика сделавет – закачаешься. Динка тоже всё приготовила. Нам весь твой гардероб обойдётся, не поверишь, в две с половиной тысячи, причём в долг. Представляешь! Чего ты на меня так смотришь? А-а-а, поняла. Не, не сейчас. У меня план: бутылочка муската, отбивные с помидорами и зелёным горошком, картофель фри… остальное на десерт. Годится?

Полуголая Светка металась по комнате, сверкая соблазнительными телесами, о чём-то своём, девичьем, щебетала.

Толику не нужны были ни причёска, ни шмотки, он хотел её и только её, здесь и сейчас. Но это была её квартира и её план, чёрт возьми.

Пришлось смириться.

Остаток дня пролетел как один миг. Мысли Толика были сосредоточены не на том, что происходит сейчас, на обещанном десерте.

Настроение было настолько приподнятое, мысли такие сладкие. Толика распирало от шутливого юмора, от желания угодить и развеселить.

Вечер был насыщенным и томным.

Толик получил всё, или почти всё, о чём мечтал.

Светка вела себя оживлённо и естественно, её не приходилось уговаривать. В какой-то момент Толик пожалел, что не взял с собой гитару. Ему так хотелось отблагодарить милую девочку.

У юноши даже выкатилась непрошеная слеза, когда счастливый обнимал он свою спящую красавицу, не в силах уснуть от избытка эмоций.

Толик поверить не мог, что любовь может быть настолько простой, обыденной, что она вообще может быть.

Ему представлялось, что сначала должна быть буря страстей и переживаний, что необходимо друг друга долго-долго изучать, привыкать, притираться, а Светка, ничего не требуя взамен, открылась и запросто вошла в его жизнь, словно всегда незримо в ней присутствовала.

Но ведь так не должно быть, так не бывает.

Утро вовсе ввело Толика в ступор. Светлана, нисколько не стесняясь, в переднике на голое тело принесла кофе с гренками прямо в постель, поцеловала в губы. Дальше он и вовсе поплыл, не совсем понимая, что делает.

Светка была бесподобна и неподражаема. Толику казалось, что эта идиллия длится бесконечно долго, лет десять, а то и больше: этакая образцово-показательная степенная семейная пара, у которой позади уже и взрыв эмоций, и лирические отступления, и медовый месяц.

Они жили тихо и буднично, окружая друг друга заботой и любовью легко и просто.

Два долгих месяца. День за днём.

Пока Толик не стал замечать, что жизнь привычно идёт по закольцованному кругу: без новых эмоций, без фейерверка страстей, без событий, украшающих жизнь – размеренно, обыденно и скучно.

Он не привык к сытой обыденности, уставал от неё. Юноше необходимы были перемены и неожиданности, смена обстановки, эффектные впечатления, переживания, новые друзья, яркие события.

Толик рвался на свободу, пытался заразить Светлану стремлением к переменам. В ответ любимая улыбалась, устраивала праздничный ужин, приглашала в гости Валентину и Динку.

Лучше бы она этого не делала.

Если быть до конца честным, ему нравились и та, и другая. Толик много раз представлял себе интимные рандеву с симпатичными подружками. Особенно невыносимо было танцевать с ними.

Юноша загорался, краснел и потел от напряжения, не в силах остановить желание и бешеную эрекцию.

– Светулёк, – предложил однажды Толик, – давай уедем далеко-далеко, пусть даже на край света, отыщем необитаемый остров, построим дом…

– Дурашка. От добра, добра не ищут. Мы с тобой так счастливы. Нам нет необходимости чего-то искать, у нас всё есть, даже больше, чем всё.

– Я так больше не могу. Это невыносимо: каждый день совершать в одно и то же время, одни и те же действия, с одними и теми же людьми.

Толик говорил раздражённо, эмоционально, долго, почти кричал, высказывая всё, что накопилось.

Света внимательно вглядывалась в его глаза, словно гипнотизировала.

Её лицо было почти спокойно, если не считать пары слезинок, которые высохли, не успев докатиться до алых губ.

– Я поняла, – сказала девушка и собрала чемодан, не выказывая раздражения или недовольства, – не могу неволить тебя. Наверно правильнее будет расстаться, если считаешь, что так будет лучше, любимый. Я чувствовала, знала, что не сможешь жить размеренно и буднично. Ты – человек-праздник. Отдохни.

Толика такое поведение лишь заводило. Ему хотелось уйти со скандалом, чтобы можно было оправдаться перед самим собой, а Светка не дала такой возможности, что было очень и очень обидно.

Юноша раздражённо и зло хлопнул дверью, забрал чемодан и был таков.

Целую неделю Толик не вылезал из бара, каждый день знакомился с новыми разбитными девчонками, приводил их домой и спал с ними, ничегошеньки не чувствуя, словно с резиновыми куклами.

Потом он взял отпуск, на неделю уехал в Турцию, где всё раздражало, бесило и злило, даже весёлые не в меру безотказные девочки, от которых начинало тошнить ещё до того, как удавалось затащить их в постель.

Из привычных средств отвлечься, развлечься  и забыться оставалась лишь Люська, но и с ней вышел облом.

Дома оказалось одиноко и мрачно, настолько что хотелось завыть.

Юноша попытался заснуть, но ничего не вышло, хотя ненадолго всё же удалось забыться, только привиделось ему, что обнимает Светлану.

Опять она, всё время она. Заколдовала что ли?

Потом Толик пошёл прогуляться, чтобы унять расшалившиеся невзначай нервы и увидел Светлану, идущую под ручку с парнем.

В руках у неё была огромная алая роза, а на лице выражение восторга.

Он проследил за парочкой, которая вошла в тот самый подъезд и скрылась.

В груди что-то хрустнуло, провернулось, сердце зашлось, дыхание спёрло, словно в воздухе до последней молекулы был израсходован кислород.

Толик отошёл подальше, уселся на свободную скамейку и не спускал взгляд с её подъезда.

Минут через сорок парень вышел и пошагал к автобусной остановке.

Юноша вскочил, словно ужаленный, побежал к Светлане. Ему необходимо было объясниться, выяснить, знать, есть ли ещё шанс вернуться.

Света без удивления открыла дверь, – как хорошо, что ты пришёл. Я так соскучилась, – радостно сообщила она, чмокнув Толика в нос.

– А парень, парень, который провожал тебя, тот, с розой?

– Это брат, Вадик. Он теперь тоже будет здесь жить, в смысле в городе.

– А я, можно я тоже буду здесь жить?

– Ты хорошо подумал? Я же простая, заурядная, будничная, не такая, о какой ты мечтаешь. Не заскучаешь опять?

Толик обнял Светлану, прижал к себе и разревелся как девчонка. Он чуть не упустил своё счастье.

Это ведь так здорово, когда ты кому-то дорог, кому-то родному и близкому нужен, когда тебя ждут и ничегошеньки взамен не требуют.

Кто его знает, какая она – настоящая любовь.

– Светка, родная, я вернулся!

Диетические страдания

Диета полезна, поспорить тут сложно,

Для нежных изгибов, бесспорно, прекрасна…

Вот только в словах надо быть осторожным —

Голодная женщина крайне опасна!!!

Нисса

Товаровед Люсенька Брусницына, элегантная женщина без возраста, считала себя красоткой. В меру сил и способностей она следила за своей изящной фигурой, посвящая строительству тела и созданию образа роковой женщины всё свободное время.

Она привыкла быть в центре внимания, гордилась магнетической силой соблазнительной внешности и способностью вызывать симпатии.

– С завтрашнего дня сажусь на диету, – заговорщически произнесла она за несколько минут до окончания обеденного перерыва, когда разомлевшие и расслабленные коллеги готовились отправиться по рабочим местам.

– Да-да, диета, это современно, правильно решили, Людмила Марковна. Гимнастика, массаж, воздержание от потребления углеводов. Я – за!

Игорь Леонидович просто так сказал, чтобы поддержать беседу, чтобы бросить публике кость, которую непременно кто-нибудь поймает и начнёт грызть. Ему в принципе без разницы, но не проявить должного внимания к заместителю начальника отдела он считал неприличным.

– Что, что вы сказали, Игорь Леонидович? Да как вы смеете! Намекаете на то, что я толстуха, что меня распирает от лишних килограммов? А сами-то, сами…

Люсенька часто-часто заморгала, сжала губки бантиком, демонстративно вытащила надушенный платочек с вышитыми вензелями инициалов – предмет небывалой гордости. Таких дорогих платочков с золотыми авторскими вышивками не было даже у жены директора.

– Слышали, все слышали, как он меня оскорбил прилюдно?

– Люсенька Марковна, бог с вами, я ничего такого не имел в виду, – принялся невольно оправдываться Игорь Леонидович, – но если вы настаиваете, я готов извиниться, компенсировать, так сказать, последствия необдуманной фразы. Мне, право, так неловко. Могу пригласить вас после работы на рюмочку чая в непринуждённой обстановке, например в кафе "Элегия", чтобы загладить вину.

– Ну, не знаю… зачем было выставлять меня на посмешище, зачем? Я считала вас человеком порядочным, интеллигентным, воспитанным, а вы… ещё это вульгарное двусмысленное предложение, достойное женщины лёгкого поведения. Зачем вы так сказали?

– Люсенька, золотце, честно говоря, я утратил нить нашего с вами конфликта. Напомните, с чего всё началось?

– Ах, так, он ещё издевается, – Людмила Марковна обвела насторожившийся коллектив требующим немедленного вмешательства коллектива взглядом.

– Люсенька, все знают, что у вас идеальная фигура. Какая к чёртовой матери диета, если у вас нет лишней жиринки, – попытался исправить положение записной сердцеед Дмитрий Георгиевич, мужчина, от благосклонности которого таяли женские сердца даже глубоко замужних женщин.

– Лишних, значит, нет, а какие есть… какие! Я настаиваю, вы обязаны сказать Б, если сказали А.

– Я и говорю. Вы же сами сказали, что с завтрашнего дня…

– Продолжайте, я сильная, я выдержу.

– Сказали, что садитесь на диету. Вам лучше знать, с какой целью, так сказать, обратились к аудитории с подобным заявлением. Вы же товаровед. Возможно, это был продуманный маркетинговый ход, рекламная акция, способ привлечь внимание к своей выдающейся  персоне. Игорь Леонидович всего лишь пытался вас подбодрить, вселить в вас уверенность, сказать, что не бывает напрасных усилий, что он вас понимает и поддерживает.

– Та-а-к! А ничего, что я молодая женщина, что сравнивать моё многострадальное тело с рекламируемым объектом равносильно тому, что объявить меня товаром. И во сколько вы меня оценили? Я этого так не оставлю, вы пожалеете, что связались со мной!

– Причём здесь я. Решили худеть – дерзайте. Стройность излишней не бывает. У любого из нас есть пара-тройка избыточных килограммов. В этом нет ничего обидного. Коллектив всегда вас поддержит. Если необходимо – материально тоже.

– Нельзя же слова расстроенной полнотой женщины воспринимать буквально, – скорее из женской солидарности и чтобы закончить затянувшийся конфликт сказала Зоя Петровна.

– Вам нужно начать с себя, Дмитрий Георгиевич. Смотрите, как вы раздались в боках. Это неприлично. А обсуждать женские проблемы тем более.

– Чего обсуждать, – гаркнула во всю мощь своих лёгких Людмила Марковна, – какие такие мои проблемы. Вы с ума все посходили?! Переключайтесь на Дмитрия Георгиевича. Пусть он худеет, скоро в дверь влезать перестанет. Вот!

– Не ваше дело, милейшая Людмила Марковна. Жена меня и такого любит. Не нарывайтесь, мне тоже есть, чего рассказать… про вас…

– Но-но, не смейте смешивать меня с грязью, этот эксперимент может плохо для вас закончиться. Не забывайте, что я заместитель начальника отдела, что у меня есть право голоса. Идите и худейте, нечего меня обсуждать.

Дмитрий Георгиевич покраснел пятнами, схватился за грудь, но вовремя одумался, встал и элегантно ретировался в свой кабинет.

– Я на днях читала, – попыталась увести разговор в безопасное русло Зоя Петровна, – что итальянцы изобрели чудодейственные таблетки. Принимаешь три раза в день и худеешь без проблем. Никаких тебе тренажёров, ограничений, диет: съел и наслаждайся жизнью.

– Вы-то с какой целью интересуетесь таблетками для похудения? Вам и без того не хватает мышечной массы, навскидку килограммов десять наесть не мешало бы.

– Вот, Людмила Марковна, теперь  Игорь Леонидович и меня оскорбляет. Правильно вы на него обиделись. Не мужчина – женоненавистник какой-то. То худей, то отъедайся. Вы тоже, между прочим, не в моём вкусе. На месте вашей жены…

– Вам не грозит оказаться на месте моей жены, женщины достойной и умной. Давайте уже заканчивать этот ба… это непристойное препирательство. Научитесь уже любить своё тело, тогда обижаться будет не на что и не на кого. Пора приступать к профессиональным обязанностям. Таблетки, диеты… Мне моя упитанность нисколько не мешает. Моей жене – тоже. У кого комплексы – переживайте их молча. У меня нет проблем с весом. Посмотрите лучше на Евгения… Борисовича. У него любовь, ему про диеты думать некогда, а какая атлетическая стать, какой восхитительный румянец. Учитесь у него быть счастливыми и здоровыми. А знаете в чём секрет его стройности? Не знаете, а я знаю. Он вместо бутербродов и шейпингов всю зарплату на цветы тратит. Не зажиреешь, когда в кармане вошь на аркане. Вот и весь секрет.

Евгений Борисович обвёл благородное собрание равнодушным взглядом и погрузился с головой в компьютерные проблемы, эффективно решая которые он мог не задумываться о хлебе насущном.

Сегодня Евгений поведёт любимую в кафе” Элегия”. Хорошо бы занимать не пришлось.

– Мне бы ваши проблемы, коллеги, – подумал он, – отравиться бутербродиком, выпить чашку горячего какао – это же такое счастье.

Холодно и больно

А она понимает, что снова – к чёрту ужин, хоть убран дом,

Что любовь, по большому счёту, у неё совсем не о том,

Что в какой-то момент не важно, у кого вторые ключи,

Если все – инвалиды любви, если каждого надо лечить.

И она молчит.

Елена касьян

В комнате было темно, тоскливо и душно, хотя окно распахнуто настежь, а воздух прохладен и свеж. Кружевные занавески порхали и кружили в зловещем танце, усиливая состояние безысходности и отчаяния.

Голые ветви берёзы раскачивались с жалобным стоном, стучали при порывах ветра о стекло, бесцеремонно проникали подвижными тенями внутрь комнаты, создавая иллюзию враждебного вторжения.

На самом деле им не было никакого дела до сидящей в расслабленной позе на полу Линды. Отголоски переживаемой трагедии атаковали не снаружи – изнутри. Она никак не могла сосредоточиться.

Мысли зигзагами и прыжками петляли по лабиринтам воспалённого сознания, за что-то призрачное цеплялись, но были слабы и беспомощны что-то изменить. Их запросто сбивал шум на улице, хлопающие крылья безумно пляшущих полотен тюли, даже привычные щелчки отмеряющих уходящие навсегда секунды стрелок настенных ходиков.

Многоквартирный дом тем временем наслаждался обыденной жизнью. Звукоизоляция в нём была несовершенной: стоило немного прислушаться, как тайная жизнь соседей становилась частью твоей.

Этажом выше что-то тяжёлое катали по полу, топали ногами, словно резвящиеся на степном просторе жеребцы. Там жила семья с двумя замечательными ребятишками. Кажется, они счастливы.

За стенкой справа были слышны приглушённые вопли. Это почти ежедневная традиция. Эмоции и чувства люди выражают по-разному, иногда причудливо, чересчур эксцентрично. Эта странная парочка постоянно что-то яростно выясняет с хлопаньем дверей и битьём посуды.

Минут через двадцать у них наступит затишье, немного позднее будут слышны размеренные звуки бьющейся о прилегающую стену в экстазе любовного примирения спинки кровати.

Линда давно жила в этом доме, знала всех жильцов, была в курсе их проблем и предпочтений.

В их квартирах протекали однообразные будни простых людей.

Зачастую разобраться в сюжетных хитросплетениях семейных и сложно переплетённых межличностных событий было слишком сложно: не всегда это было выражением благоденствия и счастья. На то и настоящая жизнь, в которую она не была посвящена и допущена.

Женщина мучительно переживала своё затянувшееся до тридцати лет одиночество, безмолвие и пустоту по вечерам, терзания по поводу несбывшихся желаний, хотя лелеяла всё же надежду на светлое будущее. Друг, точнее любовник, у неё был, но отношения с ним имели неопределённую форму.

В замке входной двери дважды провернулся ключ, заскрипели петли. Давно бы пора их смазать, только некому. Это Игорь Леонидович пришёл с визитом.

Она не знала, когда в очередной раз он явится. Любимый не имел обыкновения предупреждать о предстоящих посещениях: обычно шумно вваливался с ворохом свёртков, наполненных вином и готовыми закусками, в любое удобное лично для него время, открывая дверь своим ключом, и принимался активно хозяйничать.

Игорь – мужчина до мозга костей: грубовато-прямолинейный, энергичный, самоуверенный, резкий, ужасно вспыльчивый. Вёл себя с Линдой дерзко, по-хозяйски, но не обижал; гордился ролью благодетеля и спонсора.

От него всегда вкусно и уютно пахло, к нему неодолимо притягивало соблазнительной, желанной чувственностью.

Игорь умел и любил танцевать, целовал так, что от избытка нахлынувших чувств у Линды беспомощно подкашивались ноги. С ним было ужасно интересно разговаривать даже тогда, когда беседа уходила в дебри травмирующих психику или шокирующих тем.

Именно таким как Игорь Линда представляла будущего спутника жизни, видела в томительно гнетущих снах в холодной одинокой постели. Но – видно не судьба поменять в обозримом будущем социальный статус.

Любовники встречались больше года. Мужчина чувствовал себя в этой квартире по-домашнему, как в собственном жилье. У него здесь были индивидуальные полки в шкафу, полный набор необходимых личных вещей, даже бритвенные принадлежности, собственные полотенца и тапочки, а так же ноутбук.

Игорь был удивлён, раздосадован, что его не встречают, о чём тут же громогласно возвестил.

Линда не двинулась с места. Сознание женщины в клочья раздирали противоречия. Она никак не могла решиться на поступок, который, как казалось, был крайне необходим.

Сегодня им предстоит расстаться. На-все-гда!

Игорь холост. Линда знает, нет, не так – чувствует, догадывается, что у него есть тайная личная жизнь, в которой он выстраивает интимные отношения не только с ней.

Не только.

Прежде её вполне устраивали отношения без обязательств.

Опять не так.

Просто до поры Линда ни о чём подобном не задумывалась, жила переполненная сверх меры любовью и связанными с ней мечтами, считала, что Игорь думает и чувствует так же, что ему нужно время, чтобы принять судьбоносное решение.

Оказалось, что нет.

Игорь был для неё всей жизнью, а она для него лишь отдельным эпизодом, пикантной приправой к пресным будням, в которых не случалось некоторое время по какой-то причине других интимных наслаждений.

Чаще и чаще Линда замечала в его глазах не искорки искреннего счастья от взаимной принадлежности друг другу, а липкие следы нахлынувшей внезапно похоти, удовлетворив которую он становился безразличным, иногда мрачным, старался уединиться в компьютере или вовсе спешил уйти.

Явных следов присутствия в жизни любимого других женщин не было, разве что невнятные посторонние запахи и длительные перерывы в свиданиях, но интуиция не давала покоя, оглушительно и протяжно посылая сигналы бедствия, игнорировать которые не было сил.

– Просыпайся любимая, я соскучился! Хватит сидеть в темноте и скучать. У меня сегодня превосходное настроение. Зацелую до смерти, изомну как цвет! Ау, Линдочка, ты что, оглохла? Есть замечательный повод для праздника души и тела. Меня назначили руководителем проекта. Отныне я большой босс. Ты рада?

– Безмерно счастлива. Главное, чтобы тебе было хорошо.

– Я быстренько накрою стол, а ты скоренько дуй в душ. Моя любовь выходит из берегов, ещё немного и затопит весь прилегающий к месту действия район. Линда, любимая, обнимай же меня скорее!

– Давай не сегодня. Нет настроения для праздника.

– Даже слышать не желаю. Сгораю от страсти. Ты что, обиделась! Работа, сама понимаешь. Как только освободился – сразу к тебе. Ой, извини, на звоночек нужно ответить.

– Да, я! Нет, не могу, сегодня занят. Завтра сказал! Это почему? Я же заранее предупреждал! Давай не сейчас. Нет. Не сердись. Мне к завтрашнему совещанию проектную документацию нужно доработать. То, сё. Да-да, ещё на работе. Какие такие бабы! Нет, нет, не забыл. В десять буду. Точно буду.

– Мама. У неё сегодня юбилей. Закрутился, совсем забыл. Да! Придётся в темпе вальса ворковать. Скоренько – без прелюдий и церемоний. Сама слышала. Ты ещё не в душе? С мамой не поспоришь, сама понимаешь. Такой день, а я, неблагодарный потомок, забыл. Ну да ладно – не последний день живём. Наверстаем.

– В прошлом году у неё, кажется, в ноябре день рождения был. Впрочем, не важно. Ты иди, иди. Подарки можешь забрать. Нельзя заставлять женщину ждать.

– Какую женщину? Ах, маму! Я к тебе пришёл, соскучился. Тебя хочу. Я так долго ждал, так мечтал о близости. Ты у меня такая прелесть! Такая сексуальная, такая аппетитная, сдобная ватрушечка, такая сладенькая и мокренькая! Эх-ма, не томи, Линдочка, любовь моя единственная!

– А потом, что потом!

– В смысле? Как обычно: винца выпьем, икорочкой закусим, вкусняшками всякими побалуемся, вон их сколько. Суши вон из ресторана, пицца, шашлык.

– А когда аппетит утолишь, когда избыточное давление в интимном клапане стравишь, тогда что! К другой любовнице полетишь… Фигаро здесь – фигаро там! У наших отношений вообще есть будущее?

– Что за чушь, что за претензии, девочка! Я взрослый мальчик, сам вправе распоряжаться личными ресурсами. Нет у меня никого! Кроме тебя.

– А я, я-то у тебя есть?

– Понимаю, Линда, понимаю. Замуж тебе хочется. Фату там, кольца с брюликами, белоснежное бельишко, платьишко фасонное, фейерверки всякие. Крики горько, детишек орава, ага! Хомут на мою шею, седло, поводья, удила. Да пойми же, наконец, подружка дорогая, я же молодой, не нагулялся ещё. Нет, не подумай, я не бабник, ни боже мой. У нас с тобой всё предельно серьёзно, без б. Чего тебе не хватает!

– Думаешь, мне так уж хочется именно за тебя замуж? Её, её, барышню ту, что в телефоне, тебе тоже жуть как хочется, так ведь! Как же ты с ней после меня-то, не противно… а осилишь?

– С кем, Линда? Ну, у тебя и фантазии. Вы, бабы, сумасшедшие все, даже к бревну ревнуете.

– Ну, с этой, с мамкой, которая названивает и пальчиком грозит. Наверняка ты там крепко накосячил, иначе бы не юлил. Думаешь, я совсем наивная? От тебя Игорёк чужими бабами на километр несёт. Не я тебе нужна, не я – секс. Секс без обязательств, чтобы эго потешить, чтобы было о чём дружкам рассказать. Ты же мне ничего не обещал, так? Так. Значит, за последствия отвечаю только я. А если я скажу, что беременна, тогда как?

– Да ладно. Не, слушай, Линда, нет, так мы не договаривались! Если только годика через два. Нам же замечательно вдвоём. Зачем рушить, зачем убивать нашу с тобой любовь?

– Так ты меня на самом деле любишь?

– Нам же хорошо. Разве это не любовь?

Игорь закурил, не спросив у хозяйки разрешения, налил себе вина. Потом долго  весьма обстоятельно доказывал, что гражданский брак – это нормально в современном мире. Так, мол, думают и живут все.

Классическая семья с её предрассудками – пережиток прошлого. Штамп в паспорте убивает любовь. Свободные отношения и интимное разнообразие продлевают молодость. Секс на стороне полезен для здоровья и не является изменой, а молчание про отдельные походы налево оберегает психику партнёра от перегрева.

Линда молчала. Перед ней сидел совершенно посторонний мужчина: сильный, грубовато-прямолинейный, энергичный, самоуверенный, резкий и вспыльчивый, в меру циничный, почти щедрый. Но теперь он стал чужим, присутствие которого неприятно, болезненно тягостно отзывалось в каждой клеточке тела.

Линде совсем некстати вспомнился анекдот про места общего пользования, куда нормальные дамы не должны прятать деньги.

Красивое прежде лицо Игоря казалось теперь расплывчато-безобразным, порочным, даже гадким. Сложно было понять, как она могла полюбить такое убожество.

Линда собрала себя в кучу, напряглась, словно собиралась прыгнуть в бездонную пропасть. Внешне она была спокойна, хотя внутри закручивались спиралью неуправляемые вихри разрушительных эмоций.

Мерзкое чувство брезгливости, неприязни сжимало горло, препятствовало свободному дыханию.

– Тебе пора, Игорь. Ключи! Оставь ключи, они тебе больше не понадобятся.

– Ты что, обиделась! Напрасно. Как бы не пожалеть потом. Принцы на белом коне только в сказках встречаются. Я для тебя завидная партия. Мне ведь кто угодно даст, а кто на тебя позарится? Давно ли ты девочка в зеркало смотрелась? Тоже мне – принцесса!

– Юпитер, ты сердишься – значит, не прав. Не думала, что в тебе столько пошлости и низменного цинизма Ты ведь тоже не орёл, если разобраться. Могу перечислить, что с тобой не так. Я ведь тебя не обижала, зачем же так унижать?

– Заслужила. Нечего из себя жертву строить. Скажи спасибо, что спал с тобой, убогой.

– Спасибо, любимый! Будь счастлив. Не жди, что отвечу грубостью. Мне действительно было с тобой хорошо. Было, пока не поняла, что для счастья одного секса мало. Любовь без доверия и общей цели бесплодна. Эгоизм и альтруизм – нормальные состояния, когда они находятся в равновесии. Я готова дарить и отдавать, но не бесконечно. Прости. Ты – самолюбивый нарцисс.

– Дура ты, Линда! Больше мне нечего сказать. Если что – я на связи.

Игорь ушёл, громко хлопнув дверью, прихватив с собой закуски, до которых не успел дотронуться. Линда выключила свет, легла на кровать, свернувшись калачиком. Слёзы обжигали лицо, мешали дышать.

Ей было холодно. Холодно и больно на отсыревшей от солёной влаги подушке. Сердце переживало вместе с ней: то застывало без движения, то яростно клокотало, сдавливая грудину мучительно ноющими спазмами.

Женщине казалось, что кто-то безжалостный грубо вскрыл грудную клетку, разворотил её содержимое, потом отвлёкся и оставил как есть, забыв, что она ещё живая.

Почему же так больно лишь от того, что не поняли, оттого, что Игорь не захотел идти с ней по жизни рука об руку? Может быть, не нужно было задавать ему неудобные вопросы, ждать ответа на них, требовать взаимности? В этом ли суть отношений!

Как же всё в жизни запутано, как сложно.

Про ленивого соловья и деликатные женские проблемы

Нам мир запараллелить не дано —

Реально здесь лишь то, что единично.

И пусть действительность не очень симпатична,

Не мы ль тому виной, что жить темно?

Андрей Карпов

За окном было ветрено и серо, холодно и зябко, даже морозно, если считать настоящей зимой минус семь градусов и две пригоршни снежинок, валяющихся на окоченевшей траве.

То же самое было у Риты на душе, лишь слой снега на просторах безжизненного внутреннего мира был немного толще, а от пустоты и меланхолии невозможно было укрыться за стенами, согретыми батареями центрального отопления.

Женщина была абсолютно свободна в ближайшие дни, если так можно назвать безграничное количество праздного времени, которому она не могла найти применение.

Рита что-то неразборчиво чувствовала, по большей части ощущения уводили её вглубь воспоминаний, которых было много, но неоформленных, блёклых.

События проносились перед внутренним взором как снежинки – кружась и танцуя, сбивались в бесформенные комочки, не успевая обозначить приоритеты.

Рита не могла понять, хорошо ей тогда было или плохо, грустно или весело. Но, что-то же, было! Не могла же она прожить тридцать пять лет, ничего не чувствуя.

Как-то само собой получилось, что она научилась управлять своими эмоциями: подчинять и дозировать настроение, распоряжаться потоками мыслей, взаимодействовать и договариваться с подсознанием.

Наверно этот процесс зашёл слишком далеко, коли сумела сама себя загнать в капкан безысходного одиночества, настороженный совсем для другого случая.

Рита всегда умела гасить приступы болезненной сентиментальности, затяжной апатии и прочих прелестей хронического уныния способом методичной реализации тысяч бытовых дел, которые никогда невозможно закончить, ибо их бесконечное множество.

Так учила мама: если тебе плохо – нужно наводить порядок. Образцовая кухня – основа душевного равновесия. И наоборот.

– Нет ничего глупее, – говорила она, – чем постигать глубинный смысл жизни. Его нет, не существует, потому, что оцифрованная, логически стройная судьба – мертва. Жизнь целиком и полностью состоит из ошибок и глупостей. Именно их ты будешь вспоминать на смертном одре, а не достижения, которые были, есть и навсегда останутся заблуждениями (это ты поймёшь позже).

Мерилом счастья является само счастье, мимо которого пройти невозможно. Если тебе вдруг стало хорошо, значит, живёшь не зря. Тянись за состоянием тепла и эйфории, увидишь – тебе всегда будет, о чём вспомнить.

– Мама, мамочка, я ничегошеньки не помню, кроме того, что происходит здесь и сейчас, –нашёптывала Рита, – но это лишь повод для тоски и уныния! Я реально забыла, чем пахнет счастье… как выглядит счастливый мужчина, Я не помню, о чём тогда, в самые безмятежные дни, пел соловей. Почему мне сразу и вдруг стало лихо!

Ведь он точно пел, и я определённо его понимала… когда у меня, то есть со мной, был Костя. Может быть соловьи устали, или стали ленивыми?

Был Костя, теперь его нет, а я тупо не могу спать по ночам, мне что-то плохое мерещится, что-то неопределённое, но тревожное хочется вспомнить.

Что было не так с моим мужем, почему мы расстались?

Что не так со мной, если запросто его отпустила, а теперь, когда прошлое не вернуть, испытываю чувство вины?

Почему поток радости и счастья, вначале такой бурный, быстро иссяк?

Почему Костя перестал до меня дотрагиваться задолго до развода, разговаривать со мной, восторгаться моими глазами, лазить под подол, говорить милые приятные глупости, от которых замирало всё изнутри и становилось сладко во всём теле?

Рита всю жизнь куда-то бежала, себе и другим доказывала свою исключительность и индивидуальность, а Костя… он был обыкновенный, приземлённый, ни к чему особенному не стремился, просто жил.

Его постоянно несло, то в горы, то в дебри науки, но покорять самые крутые вершины и глубины он считал скучным, потому быстро уставал от стремительных гонок по бездорожью, и увлекался чем-то иным, ещё неизведанным.

Костя при людях мог залезть ей под кофточку с головой, покрутить у всех на глазах восставшие от такой наглости соски, поцеловать взасос, прошептать так, чтобы все слышали, что хочет её… хочет здесь и сейчас, и смотреть на неё при этом маслеными глазами, смотреть доверчиво и влюблённо.

Это было непристойно и стыдно… но до жути приятно.

Сексом, считала Рита, занимаются люди недалёкие, убогие духовно. Секс – физиология, грязная и ненастоящая. Любовь – нечто иное: духовное, возвышенное.

Рита почти привыкла к своему одиночеству. До сегодняшнего дня в нём было достаточно комфортно.

Женщина пыталась вспоминать, анализировать, что упустила, в каких алгоритмах и реализациях допустила ошибку, но линия судьбы казалась ей безупречной и правильной: кроме самого Кости, наличие которого в жизни никоим образом не вписывалось в стройную программную линию.

Что в нём, в Косте, было такого, чего невозможно создать, купить, воспроизвести методом синтеза, собрать из отдельных деталей, в чём его природная исключительность? Чего стало недоставать в жизни в его отсутствие?

Аналитический ум Риты требовал сатисфакции, удовлетворения исследовательского эго хотя бы в теории. Но разум молчал.

Ей не в чем было себя упрекнуть. Костя имел всё, о чём мог мечтать любой мужчина: квартиру, машину, дачу, возможность одеваться, творить, путешествовать.

Жаль только она, Рита, не могла разделить его праздник – ей всегда было некогда. Но это издержки образа жизни любого успешного профессионала, готового положить свою судьбу на алтарь процветания.

Женщина смотрела в окно, закусив губу едва не до крови, и не могла ответить ни на один из своих вопросов.

Костя оказался слабаком. Едва успев развестись, он женился на невзрачной пигалице без образования, без перспективы когда-нибудь, даже в далёком будущем, научиться таскать для него каштаны материального благополучия. Такие женщины годятся лишь в проститутки и домохозяйки. Их перспектива – родить и выкормить пять, лучше десять детей.

Рите было обидно, что он, Костя, оказался неспособным сделать хотя бы раз в жизни достойный, осознанный выбор.

Эта кукушка принесла ему троих детей, поставив тем самым крест на научной карьере мужа. Костя бросил аспирантуру, живёт с ней в примитивной двухкомнатной квартире в провинциальном пригороде, работает на заводишке заместителем главного энергетика, не имеет под рукой даже элементарного средства передвижения.

Как, объясните, как можно расти интеллектуально и духовно в такой унылой обстановке! Разве убогость может быть платформой для любви, для романтики, для счастливого будущего!

На какой стержень, скажите на милость, можно нанизать мышцы взаимного магнетизма, кровеносные сосуды эстетического вдохновения, восторг познания, нервы исследовательского зуда, если не на что и не на кого опереться?

Рита заплакала. Она вспомнила что-то особенное, что Костя умел делать по ночам, в те редкие минуты, когда она по-настоящему закипала и позволяла ему всё.

Это была так здорово, так прекрасно, но идти по пути примитивного восприятия мира – не её метод.

Позволить первобытным инстинктам и ископаемым функциям определять будущее, значит отказаться от сознательного созидающего строительства судьбы.

Да, Рита позволяла иногда делать с собой это, но лишь тогда и в том объёме, какой не мог повлиять на судьбу.

Она была самостоятельной и жёсткой, но правдивой и смелой не была. Все неудобные вопросы Рита откладывала на потом, позже сознательно забывала, запрещая напоминать о том, что такие деликатные проблемы существуют.

Сейчас она плакала, украдкой, с закрытыми глазами, проникая меж тем обеими руками во влажную скользкую теплоту запретной зоны, которая несмотря на табу помнило Костино вульгарное вторжение и ту телесную радость, которая приносила с собой иногда сгустки энергии счастья.

Это вышло совершено случайно, на автомате, когда сознание было занято совершенно другими переживаниями, которые случались ещё тогда, когда у неё был Костя.

Когда тело закончила сотрясать серия конвульсий, Рита спокойно взяла лист бумаги и принялась скрупулёзно записывать только что испытанные ощущения.

Всё просто, обрадовалась она – Костя здесь совсем не причём. Дело в химии мозга, которая посылает импульс, запускающий серию гормональных реакций, которых наверняка можно избежать.

Например, с помощью современных медикаментов. Почувствовала беспокойство – приняла таблетку и можешь быть свободной, до следующего приступа.

Так и знала, что у любой проблемы есть решение. Почему же раньше нельзя было сделать подобный простой вывод? Нужно с Люськой посоветоваться, она по части мужиков и прочих примитивных переживаний – дока, недаром сексопатологом работает.

– Так, стоп! Почему я подумала про приступ, про патологию, допускаю, что это психическое заболевание? Так и до альцгеймера недалеко. Нет, мне, математику с мировым именем, нельзя даже мысли допускать о дисфункции мозга. Если для сохранения психического здоровья понадобится спать с мужчиной… короче, нужно срочно звонить.

– Люсьен, подруга, у меня проблема.

– Ха, несомненно! Хорошо, что ты сама о ней заговорила. Давно?

– Что давно?

– Накрыло давно, спрашиваю? Эта глобальная катастрофа стара как мир, дорогая. Удивительно, что тебя данная дисфункция до сих пор не раздражала. Неудовлетворённая женщина агрессивна, потому представляет опасность для себя и для общества. Но проблема куда глубже.

– Не строй из себя дурочку, Люсенька. Ты же умница. Расскажи лучше, что делать, чем лечить.

– Каждой Оле, Ритуля, нужен Коля, а Коле – Оля, только и всего, в самом банальном и примитивном физическом виде. У мальчиков и девочек для выравнивания потенциалов имеются специальные органы, которым время от времени необходимо позволять взаимодействовать методом грубого совокупления: сунул – вынул.

Нет нужды что-то новое выдумывать. Заведи себе кабальеро выходного дня, пусть тискает тебя, раздевает, ковыряется, скачет. Пусть впрыскивает в тебя энергию жизни, сколько успеет, сколько осилит физически.

А ты терпи, а потом живи… спокойно и счастливо. Таким образом, подруга, ты сохранишь интеллектуальное, физиологическое и творческое долголетие, а также память и здоровый рассудок.

– Разве нет другого, более современного, более эстетичного метода? Мы же не в каменном веке живём. Почему обязательно скакать и совокупляться?

– Есть, Ритуля, есть безопасный с точки зрения неприличных заболеваний выход, но при альтернативном способе удовлетворения опасность стать психопаткой сохраняется. И не только это.

– Я тебя слушаю.

– Купи мастурбатор, подруга, если брезгуешь впускать в себя предусмотренные матушкой природой физиологические уплотнения. Этот синтетический, вполне современный физиотерапевтический модуль требует лишь периодической гигиены силиконовых элементов и своевременной подзарядки.

С ним нет необходимости кокетничать, договариваться о методах и временных рамках проникновения, стесняться постороннего присутствия, неприятных тактильных эксцессов. Дёшево и сердито: включил, сунул, вынул, выключил, провёл санобработку и забыл.

– Меня устраивает. Только и всего?

– Если бы. Аппаратная мастурбация может стать намного большей проблемой, чем полное отсутствие половой жизни. Запросто можно превратиться в наркоманку, в неврастеничку. Заведи любовника. Лучше двух. Пока один отмокает, выносишь мозг другому. Система… при которой инструмент любовника успевает восстановиться. Два в самый раз. Трёх я пробовала – появляется беспокойство иного рода. Об этом тебе знать рано.

– А если они захотят жениться, начнут качать права, вещать о большой и вечной любви?

– Если захотят, если расплачутся, а тебе это не понадобится – купишь мастурбатор, одному, самому дерзкому, дашь отставку, и начнёшь искать ему замену.

Свято место пусто не бывает.

Или выйдешь замуж, наконец. Нельзя же прятать голову в песок как страус. Проблемы не вырастают на пустом месте. Ладно, рассказывай для начала, как всё было, что заставило тебя выйти из тени.

– Что – всё, у кого чего было?

– Вопрос простой, как три копейки – ты кончила?

– … да, кажется да, но почему ты спрашиваешь об этом? И вообще, как тебе пришло в голову, что я…

– Вдохновителем эксперимента был Костя, ты о нём думала?

– Откуда ты знаешь?

– Ты – моя подруга. Я про тебя всё-всё знаю.

– Я что – настолько открытая книга? Забавно, однако… почему я не в курсе твоих исключительных способностей?

– Потому, что ты полностью, исключительно запущенный вариант, ты успела забыть все сколько-нибудь положительные ощущения. Это ничего, начнём с азов. Обещаю – тебе понравится.

Давай для начала встретимся. У меня есть друг, который давно на тебя облизывается и пузыри пускает. Между прочим, доцент и твой ровесник.

– Ты с ним спала?

– У него и спросишь, если такая ерунда для тебя важна. Приезжай. Слава богу, ещё не поздно начать жить. Я тебя обожаю, Ритка! Мы с тобой таких дел теперь наворотим…

– Но зачем! Мне и так живётся неплохо.

– Затем, подруга, что жизнь в тридцать пять только начинается. Хорошо хоть теперь проснулась.

Счастье просто так

не казалось… Боже, что мне казалось…

Как бездумно доверяла я чувству.

А теперь, когда его не осталось,

Как же грустно на душе… как же пусто…

Наталья Спасина

– Завтра… да, непременно завтра. обязательно буду счастливой. Обязательно-о-о-о буду-у-у! Назло всем буду. И ему тоже. Генке паразиту назло, Марату, Валентине Петровне, мамке – всем-всем-всем, – с протяжным завыванием скулила про себя Ниночка Шпякина, неловко семеня на высоченных каблуках вдоль автостоянки магазина низких цен с двумя пакетами красного вина неизвестного происхождения и кусочком дешёвого сыра, с помощью чего она собиралась лечить душевную боль.

– Намою вагон ассигнаций, открою агентство в центре города, найму холёный, вымуштрованный офисный планктон – пусть таскают лично для меня горячие каштаны из обжигающего пламени капитализма. А я… я буду гонять их, как сидоровых коз, и требовать, требовать, требовать. Пусть трудятся, пусть уважают.

А Генку возьму в свою фирму рядовым курьером. Нет, лучше охранником. Буду ходить перед его носом в эксклюзивном наряде от Армани, в коллекционных колготах… от Вулфорд, в дорогущих, как шикарная жизнь, лабутенах… пусть глаза у паразита на лоб повылазят, пусть до конца жалких дней страдает, что упустил из рук настоящую мечту, жар-птицу.

Я в себя такого мальчика влюблю, такого, такого… закачаешься.

Ну, за что одной мне столько несчастий!

Ниночка жила в современном городе, агрессивно наполненном характерными маркерами процветания и благополучия; в городе, вздрагивающим от вибраций кричащей, показной роскоши; в городе, сосредоточенном на избыточном потреблении с чрезмерно напряжённым ритмом жизни, где нет, и не может быть места старым, бедным, больным, убогим и несчастным людям.

Девушка вон из кожи лезла, пытаясь добиться в жизни хоть чего-нибудь, но таких как она неудачников, бездарных авантюристов, несостоявшихся миллионеров и озлобленных унизительной несправедливостью проходимцев здесь было большинство, что рождало немыслимую конкуренцию, доминировать в которой могли лишь свирепые кровожадные хищники, беспринципные приспособленцы, и паразиты с всесильной протекцией из властных коридоров.

В серой толпе вечно спешащих прохожих разглядеть проигравших последнюю ставку в казино капризных судеб было довольно сложно, но если присмотреться, они повсюду – в каждого второго пальцем ткни – не ошибёшься.

Ниночка выглядела по современным молодёжным меркам не шикарно, но вполне респектабельно, тем более что фигурка у неё была скульптурная, точёная, удачно декорированная природными достоинствами и цветущей молодостью, добавляющими облику очарования и соблазнительно-чувственной, можно сказать штучной женственности.

Броский наряд, конечно, был приобретён не в престижном бутике, как и фирменная косметика, а в подземном переходе, причёску и маникюр делала на дому подружка, но разглядеть фальшивые признаки принадлежности к преуспевающему классу, не зная истинного происхождения магических символов, могли разве что знатоки. Всё одетое на ней кричало – я исключительная, я лучшая!

Работала девушка офисным менеджером в заштатной торговой кампании, где мало кто мог укорениться по непонятным причинам.

Выпускники колледжей приходили, соглашались на сложные конкурсные условия, месяца два без выходных корпели в тесных кабинетах, после чего без объяснения, чем именно спровоцировано решение, увольнялись, так и не завершив победно испытательный срок, без утешительного приза, даже зачастую без выходного пособия.

Ниночка не была исключением.

До заветного зачисления в штат оставались считанные дни, но претендентов на “волшебную вакансию” было больше, чем мух на приклеенных к потолку и на стены липучках.

Основным соперником в этой гонке был Марат Батурин, имеющий талант любые, даже самые проигрышные обстоятельства оборачивать себе на пользу, мимоходом обнуляя заслуги более трудолюбивых и способных конкурентов.

Марат удивительно удачно оказывался в нужное время в нужном месте. Более того, ему благоволила находящаяся в процессе перманентного романтического поиска руководительница отдела, Валентина Петровна – гремучая смесь выдающихся профессиональных качеств разведчика, надзирателя и капризной стервы.

Ниночке категорически не везло по жизни, начиная с родителей – хронических неудачников, заканчивая друзьями-предателями и коварно изменяющими кавалерами, не говоря уже о клиническом, инфекционном каком-то, даже мистическом проклятии в поисках нормального рабочего места с приличным заработком.

В объявлениях о поиске сотрудников и в разговорах счастливчиков деньги были, причём безразмерные, бешеные, а стоило к ним приблизиться, и заветные купюры как шагреневая кожа сжимались в размере, превращаясь в прожиточный минимум, а то и вовсе исчезали из зоны доступной видимости.

Только что, буквально сегодня, девушка рассталась с Генкой, который романтическими уловками и циничной хитростью добился, паразит, той степени взаимности, после которой у девушки для него не осталось тайн.

И ведь обманул!

Ниночка поверила в его искренность, даже не предохранялась, а он, – мы, – говорит, – разные с тобой, не судьба нам жить вместе, не судьба любить друг друга. Ага, можно подумать до постели одинаковые были. Замуж звал, скотина, а сам после романтических свиданий к Люське Прониной бегал, пока не соблазнил меня окончательно!

Было бы с кем меня сравнивать – у Люськи-то ни кожи, ни рожи. Всех и достоинств – даёт всем подряд, без разбора. Впрочем, я тоже не ангел. Разлеглась, ноги вверх. Тьфу! Знала бы раньше, кто он такой, за кого меня принимает, ни за что не уступила бы! Я… я ведь любила его, любила! Потому и отказать не смогла. Ничего-ничего, я ему ещё докажу. Да-да, докажу! Пусть только зачислят в штат. Заработаю на машину, на квартиру, на дачу, по три раза в год буду на Бали и в Эмираты летать. Сам прибежит, в ногах валяться будет. Не прощу, ни за что не прощу! И ведь не раскаивается ни грамма, подлец, считает, что дегустировать девственность на вкус – законное право любого самца. Так ведь я не любая!

Наперерез траектории Ниночкиного следования тяжело катил наполненную тележку шикарно одетый мужчина, почти ровесник.

Не обратить на него внимания было попросту невозможно: выражение лица, фигура, походка, внешность – всё изобличало баловня капризной Фортуны.

Девушка невольно залюбовалась способностью Апполона грациозно, легко нести совершенное тело, несмотря на вполне обыденное, совсем не брутальное действо. Ведь мог нанять кого-нибудь, а он сам. В каждом движении – достоинство и лёгкость.

Сверху в тележке лежал огромный букет необычной расцветки и формы экзотических цветов.

Направлялся мужчина к сверкающему новизной внедорожнику с эмблемой из разъярённого быка и надписью “Lamborghini”. Через стекло лимузина ему загадочно улыбалась заурядная, ничем не примечательная блондинка, поленившаяся даже макияж приличный нанести.

Аполлон тем не менее расцвёл, увидев как лыбится эта невыразительная курица, принялся посылать ей воздушные поцелуи двумя руками, что-то ритмичное, с романтическим подтекстом станцевал, раскланялся, словно выпрашивая аплодисменты.

Немаловажный факт, что девушка в салоне с виду проста как три копейки, с нескрываемым торжеством и отметила Ниночка, явно выигрывающая у пассажирки дорогого авто по всем видимым параметрам таинственной женской гравитации, которая должна притягивать всех подряд, даже таких шикарных мужиков.

Ей-то есть, что предъявить, чем вдохновить настоящего ценителя современной женской красоты. Одни ножки чего стоят, не говоря уже о груди и ягодицах, которые она подкачивает по новомодной системе, напрягая непослушные мышцы в фитнес клубе четыре раза в неделю с персональным тренером. Каждый день кто-нибудь из респектабельных клиентов просит с ней сфотографироваться.

Как было не примерить на себя место в престижной машине и роль пассажирки, явно недостойную такого видного мужчины?

В изысканном салоне должна была сидеть не она, а Ниночка. Как несправедлива жизнь: одним всё, другим совсем ничего.

Ниночка сосредоточилась, выпрямила спинку, поставила в выгодную позицию грудь, как учили на одном престижном тренинге, вжала животик, наклеила на лицо самую выразительную, на какую была способна, многообещающую улыбку, – ну же, обрати внимание на меня. Не для той танцуешь, парень. Я твоя судьба.

Лимончика бы этой слащаво-улыбчивой простушке, чтобы скулы свело от избытка кислого.

Ниночка вытащила смартфон с желанием незаметно сделать снимок, чтобы дома с помощью фотошопа улыбающуюся пассажирки превратить в вульгарное чучело, которому можно предъявить заслуженные претензии.

Унизив её хотя бы в собственных глазах, можно попытаться поднять личную самооценку.

Возмущённая несправедливыми обстоятельствами, девушка была озлоблена на весь мир, а личную обиду странным образом переносила теперь на незнакомую девушку, о которой ничего не знала и знать не желала, кроме того, что ей просто так, совсем ни за что, улыбнулось счастье.

Хозяин лимузина остановился в паре шагов от автомобиля, манерно достал букет, с достоинством опустился на колено и приложил свободную руку к груди.

Лицо его сияло неподдельной радостью.

Женщина в окне зарделась, молитвенно приложила руки к лицу, посылая один за другим воздушные поцелуи.

При иных обстоятельствах подобная сцена могла вызвать в душе у Ниночки умиление, чувственное сопереживание, если не сентиментальный восторг. Пожалуй, она могла бы даже всплакнуть, увидев подобное в модной мелодраме, но только не здесь, и не сейчас. Вопиющее противоречие момента, когда невзрачная особа обласкана судьбой, а она – девушка с изысканным вкусом, с желанием понравиться, со справедливым стремлением занять достойное место под солнцем, не может вырваться из цепких когтей неблагополучных обстоятельств, взывало к немедленному отмщению.

Дама в окне блестящего лаком авто была неприятна ей самим фактом наглого торжества, избыточным, нарочито демонстративным богатством автомобиля, и счастьем, которое излучала, которое получала даром, не прилагая усилий, что было обидно вдвойне.

Мужчина выгружал содержимое тележки в багажник, умело подражая незабываемому исполнителю хита Боббу Макферрину, напевая знакомую Ниночке мелодию "Don't Worry, Be Happy", не переставая улыбаться, словно умалишённый, глядя с восторгом на девчонку из салона своей машины.

Она любила эту жизнеутверждающую мелодию. Именно так как в ней поётся, – не волнуйся, будь счастлив, – Ниночка и представляла будущую жизнь. Как же иначе!

– И буду, буду, обязательно буду счастливой! Что он нашёл в этой невзрачной особе, похожей на полинялую бабочку? Оглянись, посмотри, я гораздо лучше! Меня… меня сделай счастливой.

Затворив багажный отсек Апполон забрал букет и широко раскрыл пассажирскую дверь.

Ниночка заворожено смотрела на странную парочку, не в силах оторваться от впечатлившего её зрелища, странным образом вызывающего весьма противоречивые эмоции.

Бабочка неловко наклонилась, как-то неправильно, неуклюже что ли, обхватила ладонями лицо мужчины, и слилась с ним в долгом, весьма продолжительном поцелуе.

Что-то в этой сцене было неправильно, не так. Не так, как должно быть. Девчонка не сидела – лежала что ли.

Ноги. Ниночка никак не могла рассмотреть ног женщины, хотя должна была их видеть.

Кажется, их не было. Да-да, именно так… но где они!

Нацеловавшись вволю, мужчина тихонечко захлопнул дверцу, обернулся, заметил Ниночку с испуганным выражением на лице.

– Вам плохо… вам необходима помощь!

– Нет-нет… извиниться… я хотела извиниться…

– Но за что!

– Просто так, просто так. Нет, не просто… за то, что я гадкая. Я самая настоящая дрянь! Я ей … я ей позавидовала.

– Ах, это… Верочка не всегда была такой. Спортивная травма. Художественная гимнастика. Трагическое падение, безуспешное лечение и жестокая врачебная ошибка. Жена ужасно не любит, когда её жалеют. Кстати, это не мой – её автомобиль.

Пассажирское окно медленно опустилось. Девушка протянула Ниночке цветок, – не расстраивайтесь, жизнь прекрасна даже когда кажется безнадёжно испорченной. Самое лучшее лекарство от тоски – вера в себя. И конечно любовь…

– И любовь, – задумчиво повторила вслух Ниночка, когда внедорожник растаял вдали. Да, конечно любовь. Любовь, а не то, что изображал Генка. И лабутены эти чёртовы, как в них ходить, непонятно. Ноги враскоряку. А всё-таки странно… у них что, настоящая любовь!

Только не с тобой

Мы целовались, набок сдвигая кепки, лопали носом мыльные пузыри. Сердце скакало мячиком в тесной клетке, мягко лучилось блёстками изнутри. Мы, задыхаясь, небо глотали жадно, что, не успев насытиться, сгоряча, так не хватало воздуха, будто жабры кто-то тайком нам вырастил невзначай.

Дни утекали мелким песком сквозь пальцы. Глаз не смыкая с ночи и до зари, мы обещали вечно вдвоём остаться в мире, где носом лопают пузыри. Но покрываясь хлопьями мыльной пены, всё возвращалось вновь на круги своя. Лопнул пузырь, забрызгав любовью стены, и растворился, слова не говоря.

 Amili

Верочкин муж был немножечко сумасшедшим, самую капельку. Он любил до страсти экстремальные наслаждения, вроде горных восхождений, минуя трассы подготовленных маршрутов, внетрассовые же спуски на лыжах, затяжные прыжки с парашютом, мото фристайл, и прочие аттракционы условно несовместимые с жизнью.

Ему непременно везло, во всяком случае, с момента их романтического знакомства: ни одной серьёзной травмы за столько времени.

Как её угораздило влюбиться в самоубийцу адреналинщика, Верочка не помнила. Момент, когда её накрыло влюблённостью, выпал из памяти, поскольку жизнь в условиях эмоционального потрясения подобной интенсивности отпечаталась в памяти как единое яркое событие, как вспышка, которая ослепляет настолько, что визуально воспринимается слепым пятном.

Возле него стаями крутились девочки без комплексов, которых он, казалось бы, не замечал вовсе.

Игорь улыбнулся однажды на дружеской вечеринке, где Верочка оказалась совершенно случайно, многозначительно подмигнул, и она провалилась в сладкий сироп непрекращающегося душевного оргазма.

Что было после, что вначале, о чём, сплетясь, взахлёб молчали, как зори тайной их венчали…

всё осталось для неё непостижимой, покрытой многоцветной искристой вуалью судорожного чувственного блаженства загадкой, остановившей бег времени на бесконечно долгие пять счастливейших лет.

Иногда где-то глубоко внутри цветными миражами всплывали обрывки отдельных событий, но мелькали они слишком быстро, вызывая чувственные приливы и помутнение рассудка. Туман немного рассеивался, когда любовники вновь сливались в экстазе, но слишком кратковременно.

Верочка следовала за мужем в любые дали, не отпуская даже на головокружительных спусках, которые преодолевала практически в бессознательном состоянии, поскольку всё это время панический страх был её постоянным спутником.

В тот день (Игорь только что собственноручно вымыл её в душе с комфортной температурой, не оставив без внимания и ласки ни одного миллиметра податливого тела) женщина сидела с закрытыми от наслаждения глазами в расслабленной позе, испытывая восхитительно сладкие телесные муки, когда беззвучно загорелся экран его смартфона.

Отвлекаться от пикантных ощущений не было ни желания, ни сил.

Мерцание дисплея было раздражающим, настойчиво долгим. Пришлось взять трубку непослушными от приятного возбуждения руками.

Верочка неловко провела пальцем по светящейся поверхности, нечаянно включив просмотр видеозаписи.

Что-то заставило её посмотреть начало ролика.

Лучше бы она этого не делала.

Там было такое!

Девочки из спортивной массовки, большинство из которых она знала, с придыханиями и стонами демонстрировали основательную эротическую сноровку, непринуждённо переговариваясь при этом с Игорем. Сомнений в том, что за кадром был он, не было. Его голос она узнала бы из тысячи.

Верочка с замиранием сердца, с чувством яростной брезгливости, досмотрела трансляцию до конца, потом пролистала часть альбома, покрывшись испариной. Руки совсем не слушались привычных команд, жили собственной жизнью.

С трудом, но удалось скрыть факт отвратительно неприятного любопытства. Не в её правилах было совать нос в чужие тайны. Экскурс в постыдно интригующую, скрытую от её глаз часть жизни мужа, буквально потрясла Верочку.

Быстро принять взвешенное решение сознание отказывалось. Что она могла предъявить, что!

Устроить скандал, уйти, подать на развод, чего таким образом можно добиться, кроме как с разбега вляпаться в неприкаянное одиночество!

Жизнь без любви, без Игоря представлялась самоубийством.

Чтобы выиграть время для рассуждений, Верочка сказалась больной.

Она была оскорблена, раздавлена, вполне правомерно обижена, потому для начала выбрала тихий протест – прекратила всякого рода коммуникации, что оказалось серьёзным наказанием не для него в первую очередь, а для самой себя.

Осмыслить до конца то, что произошло, что происходило в их совместной жизни, не получалось. Внутри, на уровне солнечного сплетения раздавался безмолвный крик, останавливалось дыхание, мысли и чувства замирали, словно их облили жидким азотом до состояния хрупкого льда.

Энергия блаженства покинула тело немедленно, теперь тихо испарялись остатки интимной и душевной гравитации.

Верочка перестала принимать пищу, почти не двигалась: сидела мёртвенно бледная и сосредоточенно смотрела в расплывающуюся перед глазами точку, которой на самом деле не видела.

Игоря её состоянием особо не напрягало, он философски обосновал странный недуг периодическими женскими проблемами, о которых что-то знал, ещё больше слышал, – физиологию никто не отменял, любимая, – изрёк он, и был таков. Утешительниц в его беззаботной жизни было предостаточно.

Прошла неделя, потом другая. Состояние жены начинало раздражать.

Девочки без комплексов дарили минутную разрядку, которая напрягала некой незавершённостью.

Секс без самоотдачи, без любви, теперь отчего-то раздражал, ещё больше озадачивал. Неосознанное до поры беспокойство заставило задуматься, что не так. Гонки на мотоциклах без Верочкиной любви, без её участия, бесили, прыжки с парашютом приводили в тихое бешенство. Даже шумные тусовки и чествование победителей в экстремальных соревнованиях не давали отдохновения. Оказалось, что Верочка не просто приятная часть жизни, это вся его жизнь.

– Нам нужно поговорить, любимая.

– О чём, разве не видишь – мне плохо.

– Именно об этом. Скажи – почему, только не надо меня жалеть.

– Сам не догадываешься?

– Что происходит, чёрт возьми, твоё эмоциональное, ещё больше психическое состояние, выбивает меня из колеи. Наша семейная жизнь превратилась в ад. Если тебе настолько плохо, давай обратимся к специалистам, будем лечиться.

Нельзя же сидеть, сложа руки, и ждать, когда твоё здоровье наладится волшебным образом, само придёт в норму. Без тебя, солнышко, без твоей любви, без поддержки, мне лихо. Говорю без обиняков – ты мой талисман, моя путеводная звезда. Не понимаю, как и что именно ты со мной сделала, но прежняя жизнь, в которой последнее время нет тебя, меня не устраивает. Я превращаюсь в неврастеника, который все неудачи относит на счёт твоего ко мне отношения.

– Я постараюсь выкарабкаться… любимый.

Шёл третий месяц без интима, без откровенных разговоров, без деятельного участия Верочки в жизни Игоря.

Параллельная жизнь началась неожиданно, внезапно. Верочка ехала в автобусе, её ждал доктор, который взялся лечить мифический духовный недуг. Ей было всё равно, на лечении настоял муж.

Дети перебегали дорогу, водитель резко затормозил. Антон, так звали юношу, который задержал её неминуемое падение, инстинктивно прижав к груди.

Ничего особенного, но Верочка обхватила мальчишку руками, старательно задерживая дыхание, почувствовав вдруг нечто мистическое, неодолимую потребность вдыхать запах его тела, чувствовать энергию прикосновения к чему-то очень важному.

Сердце спонтанно сорвалось в галоп, туда же следом отправились мысли.

Верочка пыталась контролировать психическое состояние. Тщетно. Рассудок отказывался подчиняться.

Она волочилась за мальчишкой, благодарила его непонятно за что. Через час или около того призналась ему в любви. На полном серьёзе.

А он… Верочка была хороша собой. Возможно, пожалел, или были на то иные причины. Любовь с первого взгляда тоже невозможно исключить. Говорят, так случается, хотя я лично в эти сказки не верю.

События развивались с невероятной скоростью. Искушение поглотило сознание женщины полностью. Всего через несколько часов они стали любовниками, причём мальчишка оказался довольно решительным и сильным.

Самое ужасное – ей понравилось состояние безоговорочной покорности юному спасителю.

До роковой минуты Игорь был единственным мужчиной, которому она прежде позволяла вторгаться в интимные пределы, считала его идеальным любовником. Каково же было разочарование в эротических талантах мужа, когда Антон прикасался к её незащищённому ничем телу, когда нежно ласкал везде-везде. А что происходило с ней, с возвратившейся вдруг эмоциональной и функциональной чувствительностью, когда мальчишка оказался внутри.

Это был настоящий шок.

Юный любовник не суетился, не доминировал, не довлел. Он улавливал на уровне флюидов каждое желание, любую мельком обозначенную прихоть.

Верочке не пришлось подстраиваться, изображать неуёмную страсть. Она снова была сама собой, но испытывала немыслимое, запредельное блаженство не столько от слияния, сколько от того, что юноша был искренен, она это чувствовала каждой клеточкой тела, каждым нейроном мозга.

– Спасибо тебе, Антон, – едва справляясь со смущением, произнесла она, прощаясь, – мы ещё встретимся?

– Если пожелаешь.

– Я замужем, – призналась она.

– Дети?

– Увы, нет. Игорь считает, что до тридцати пяти нужно жить для себя.

– Любишь его?

– Теперь не знаю. А ты, ты… свободен?

– Что на самом деле хочешь услышать?

– Прости. Со мной такое впервые. Опасаюсь, что теперь всё будет довольно сложно.

– Роль любовницы может тебя устроить?

– Боюсь, что нет.

– Ко мне есть претензии?

– Только одна – ты… слишком… слишком сладкий. Это не может быть реальностью.

– Тогда лучше забыть.

– Наверно лучше.

Антон не был причиной или катализатором расставания с мужем, скорее лакмусовой бумагой, индикатором среды обитания. Развод состоялся довольно быстро, ведь у них не было детей.

Верочка вернулась в свою квартиру, где с наслаждением предалась меланхолии в свободное от профессиональной деятельности время.

Игорь безуспешно осаждал неприступную крепость. Он чувствовал опустошение, сдвиг энергетического баланса в сторону деградации.

– Я тебя люблю, Верочка!

– Зато я себя ненавижу, в этом суть. Мы разные. Предатель не способен к сопереживанию. Я тоже тебе изменила. И горжусь этим.

– Это не имеет значения. Начнём сначала.

– Непременно начнём . Только я не с тобой, а ты… тебя ведь есть, кому утешить. Жаль конечно, что наша совместная жизнь не оставила о себе прекрасных воспоминаний.

Хроники призрачных грёз

Превратила слёзы в инеи –

Перевыплакала – всё.

И от чувств, когда-то, сильных

Только холодом несёт

Не ищи со мною встречи,

Не заигрывай натужно.

Я любовью – не отвечу.

Мне тебя уже не нужно.

Аня Тет

Генка Салазкин – прыщавый шестнадцатилетний подросток, которого с некоторых пор одолевали странные фантазии, связанные с девчонками, в школе и в среде сверстников во дворе был обречён на обидное одиночество. Мальчишки считали его маменькиным сынком и плаксой, девочки сторонились по причине крайней застенчивости и чрезмерной робости.

Преодолеть болезненное стеснение самостоятельно Генка не мог. Отца у него никогда не было, а мама – особа неприкаянная, практически сирота, с плохим здоровьем и очень сложной судьбой, зациклена на единственной цели – выжить, во что бы то ни стало.

Единственной родственницей у неё была двоюродная тётка, живущая на краю земли в глухой деревушке. Помочь Глафира Терентьевна ничем не могла – сама жила одиноко натуральным хозяйством, но Генку на каникулы принимала с охотой, даже денег за питание не спрашивала.

В деревне было пять изб, в которых обитали старики да старухи. Только у одних соседей, четы Головановых, крепких ещё стариков, жила девочка Рената – поздний, неожиданно зачатый на склоне лет ребёнок.

Генка по привычке избегал и её, тем более что выглядела девочка не по возрасту зрелой – спелой ягодкой с оформившейся грудью и рельефной фигурой. Да и занята была Рената постоянно: воду носила, огород обихаживала, коров да овец на пастбище отгоняла. Забот у деревенских жителей невпроворот.

Юноша ещё в прошлый приезд заприметил соседку: наблюдал за ней, когда получалось проследить за Ренатой скрытно от всех: как грациозно девчонка несла коромысло с огромными вёдрами, как подоткнув за пояс юбку, полола сорную траву в грядках, как загорала в купальнике на крыше сеновала. Однажды застал её нагую в речном затоне.

Вполне естественно, что соседка произвела на юношу неизгладимое впечатление. С тех пор Салазкин только о Ренате и думал: представлял, как знакомится, как разговаривает. Много чего сочинил, а заговорить стеснялся.

Познакомиться помог случай. Генка совсем не умел плавать: научить было некому. День знойный, душный. Со стороны запада наползали чёрные кучевые облака, вдали грохотали раскаты грома. Для деревенского паренька приближающаяся гроза была бы сигналом гулять ближе к дому. Горожанин беспечно забрался на утлый плотик, поплыл к зарослям кувшинок и лилий. Ураганный ветер, следом ливневый дождь налетели внезапно, застав врасплох, когда берег уже был далеко. От неожиданности юноша выронил шест. Страх сковал мышцы. Генка лёг на брёвна, вцепился в металлические скобы, разревелся. Помощи ждать было неоткуда.

Рената видела, как сосед уходил, а обратно не вернулся. Интуиция, подсказавшая девочке, что соседский мальчишка мог попасть в беду, или любопытство, заставило надеть плащ и отправиться на реку. Бесстрашная девчонка вплавь отбуксировала незадачливого мальчишку к берегу, отвела в баню, высушила.

Уже на следующий день Генке казалось, что знает Ренату всю жизнь. Девочка учила его обходиться с домашней животиной, следить за огородом. Вдвоём справлялись с ежедневными обязанностями быстро. Времени на общение оставалось довольно.

Юноша сам не заметил, как в нём благодаря подруге поселилась уверенность. Оказалось, что общаться с девочкой совсем не страшно.

– Геночка, мне только шестнадцать, – застенчиво краснея, вяло отбивалась спустя месяц от неуверенной чувственной атаки возбуждённого близостью друга Рената, разомлевшая, полностью утратившая способность сопротивляться от сладких поцелуев на сеновале, – может, не торопиться, может, лучше подождать? Ты же и на следующий год приедешь. Я буду ждать. Мамочки, что я творю, глупая!

– Наверно лучше подождать, наверно торопимся, – затыкал её сахарный рот припухшими от горячих ласк губами юноша, вибрируя от нахлынувшего, не вполне осознанного, но очень сильного желания, впервые осмелившись прикоснуться к обнажённой коже ног выше коленок, под тонкой тканью сарафана, – конечно подождать. Я лишь дотронусь. Одним пальчиком. Вот здесь, – неуверенно исследовал он неожиданно влажное пространство, сокрытое малюсенькими трусиками. И провалился вглубь.

Рената оцепенела. Проникающая в каждую клеточку тела нежность обволакивала, разливалась искристым сиянием, сладко сводила судорогой бёдра; что-то немыслимое, странное происходило в голове, временами исчезала потребность дышать, видеть и слышать. Новые ощущения хлынули бурным потоком, затопили нежностью, лишая способности мыслить и двигаться.

Генке казалось, что в такт его дерзким движениям качается не только душистый сеновал и сумеречное, с мерцающими снежинками расцветающих на стремительно темнеющем небосводе звёзд, что весь мир постигла странная участь – изгибаться, искриться и кружить в резонансе с изумительно вкусными пульсирующими движениями очумевшего от вседозволенности и ощущения полёта в невесомости тела.

Лето снаружи и весна внутри благоухали свежими цветочными запахами и затухающими закатными красками, звенели перекличками цикад. Рената стонала, плотно сжав глаза и губы, вцепившись мёртвой хваткой в Генкину рубашку, от которой одна за другой отлетали пуговицы, словно боялась провалиться в неведомую бездну.

Настоящее интимное волшебство, мистический чувственный экстаз, длился считанные секунды, за которые тот и другой успели прожить не одну жизнь.

В самый ответственный момент Генка почувствовал себя почти взрослым, но всё равно дрожал, то ли от напряжения, то ли от страха за то, что нечаянно случилось, за что возможно даже придётся отвечать. Он крепко обнимал Ринату, расслабленно распростёртую теперь под ним в позе морской звезды, с задранной до самого подбородка юбкой, смотрел то на её испуганно-счастливое, с медленно набухающими слезинками лицо, то на удивительно звёздное небо, думая о том, что теперь они непременно поженятся.

Его возбуждала, радовала и одновременно страшила мысль о том, что этим, если конечно не пришибёт за подобное своевольство её папаня, можно будет заниматься сколько угодно, – хоть каждый день. Ничего, что они несовершеннолетние. Главное, что любят друг друга.

– Геночка, милый, – жалобно скулила Рината, – что же теперь будет, что мы натворили, какая же я глупая! Мамочки родные, а если тятька узнает, если ребёночек будет?

Мужчина дипломатично молчал, как и положено будущему главе семейства. К чему пустые обещания, завтра он придёт и твёрдо скажет Петру Евгеньевичу своё веское слово.

Не пришёл, не сказал. Сначала испугался, потом старательно убеждал себя, что сделает это завтра, тем более, что пришла телеграмма от мамы, что пора возвращаться. А это значит, что осталось лишь несколько дней, когда они могут быть счастливы.

Рената была такая родная, такая податливая, такая нежная. Ночи напролёт они любились на сеновале, теряя голову. Девочка просила Генку остаться, хоть ненадолго, всего на несколько дней, просила настойчиво, жалобно, как дети, когда просят новую игрушку или мороженое.

Билет на поезд уже был куплен, отсрочить отъезд было невозможно.

Рената уплывала в чувственной неге от мальчишеских ласк, хотя понимала – ненужно, нельзя поддаваться настроению. Возможно это последняя ночь, даже последняя встреча. Она была юная, но всё-таки женщина. Интуиция не давала повода для оптимизма, хотя верить в подобную глупость совсем не хотелось.

– Не бросай меня, Геночка, – ревела девочка в голос, позволяя любимому любые нескромные вольности, вспыхивая как порох от ненасытно бесстыдного влечения, забывая об осторожности, – я буду хорошей женой, я всё-всё умею. Переезжай к нам. Или меня к себе забери.

– Конечно, заберу. Мы обязательно поженимся, не сомневайся. Ведь я люблю тебя!

Он был уверен, что говорит искренне. Фейерверк иллюзий и слов, в которых неожиданно появилась семья, родились и выросли дети, наполненные любовью и согласием, был неиссякаем. Как можно ему не верить, как?

Генка готов был обожествить подругу. Важно было то, что она, первая и единственная женщина в его жизни, научившая любить жизнь, существует в самой настоящей реальности, а он, он готов её щедрые дары съесть целиком, без остатка.

Беда в том, что в формуле, уравнении или теореме (неважно, как назвать расчёты, планирующие судьбу, координаты счастья, алгоритмы взаимодействия людей, не созревших для взрослых отношений), изначально заложена фатальная ошибка. Обнаружить и устранить досадное недоразумение, когда капризным оркестром искушающей соблазнами судьбы дирижирует вездесущий гормон, когда в крови бурлит безразличный к будущему концентрат необузданной страсти, а в головах свистит сквозняком проносящийся ветер – почти невозможно.

Юноша неузнаваемо изменился, вернувшись в привычный мир. Это заметили одноклассники, увидели и почувствовали девочки. Новые отношения ошеломили, заставили замолчать совесть, стереть память о Ренате.

Яркие впечатления, романтические симпатии, самоуверенность, нежность, ловкость в обхождении, рождённые успехами у эмоциональных мечтательниц-подруг, позволили запросто знакомиться с девчонками, легко добиваться влюблённости, значит согласия на интимную близость.

Рената писала письма каждый день. Генка неуверенно, почти равнодушно отвечал на одно из десяти. Некогда было отвлекаться на деревенскую девчонку, живущую где-то там, в забытом глухом захолустье, когда совсем рядом приветливо улыбались и сладко чирикали игривые синички. Тем более, что самого неприятного не произошло: тётка обязательно написала бы, случись у Ренаты беременность.

Девочка, влюбившаяся впервые в жизни, не в силах была понять – почему её забыли, за что бросили. С некоторых пор она стала ненавидеть тишину, избегала одиночества, беседуя как с друзьями, жалуясь им на судьбу, с козами и телятами.

Потом случилось непоправимое несчастье: внезапно умерла мама Гены, сгорев в пламени раковой опухоли за несколько месяцев. Комиссия по делам несовершеннолетних настояла на опеке. Глафира Терентьевна согласилась, чтобы племянник не попал в приют, оформить попечительство до совершеннолетия, но переменить место жительства отказалась. Пришлось Генке переехать в деревню.

Смотреть в глаза Ренате, объясняться, знакомиться вновь, было невыносимо страшно.

Девочка пришла сама.

– Я ждала тебя, Гена! Почему ты не писал?

– Можно, я не стану отвечать?

– Можно. Тогда скажи, только честно – ты меня ещё любишь?

– Не хочу врать. Не знаю. Это было так давно. Предлагаю дружить.

– Спасибо, это без меня. Терпеть не могу предателей и обманщиков. Ты обещал, клялся, что не бросишь, А сам…

На следующий день Рената уехала в город – учиться на кулинара.

Генка загрустил, – зачем я так сказал, – причитал он, неожиданно ощутив, что ничего на самом деле не забыл, что скучает, что любит. Но было поздно. Девочка оказалась последовательно непреклонной, извинений не приняла. Салазкин ушёл в армию, сам напросился в горячую точку. Там и сгинул.

Через год Рената вышла замуж. Но Генку она любила по-настоящему, а супругу была благодарна за то, что стал хорошим отцом её детям, разделил судьбу и всегда был примерным мужем.

Генка по глупости испортил жизнь Ренате, она, по причине смертельной как тогда казалось обиды, и упрямства – ему. В результате несчастны оба.

С чистого листа, с новой строки

Не поздно,

не рано,

не рано, не поздно…

Не завтра, не после,

а ровно тогда,

когда станет всё для тебя несерьёзно,

и сам ты захочешь уехать туда.

Ольга Алёнкина

На крутом бережке в низовьях реки, недалеко от устья притаилась крохотная деревушка, гордо именуемая посёлком, под романтическим названием Лабожское. Северные географические объекты в этих суровых краях  имеют красивые поэтические имена.

Пределы здесь тихие, обильные на промысел: хватает и зверя с птицей, и рыбы речной да озёрной, грибов, ягоды пропасть. Однако основное занятие аборигенов – животноводство. Не они так решили – государство.

Есть в посёлке свой сепараторный цех, маслобойка. Молоко перерабатывают в масло и хранят в ледниках до прихода баржи, на которой привозят всё необходимое для производства и немногочисленного населения.

Нужного много чего: солярка, комбикорма, техника, продукты, мануфактура, носильные вещи.

Приход судёнышка – для всей деревни праздник.

Своей школы в посёлке нет, лишь младшие классы обучает старенькая учительница, да и то, не в школе, а в избе-читальне, которая по совместительству является клубом, библиотекой и кинотеатром.

Местное население называет это заведение киносарай.

Начиная с пятого класса, все детишки отправляются в интернат. Это  отдельная песня: порядки в том заведении хуже, чем в армии: дедовщина на всех уровнях. Девчонки и мальчишки с малолетства познают азы очень взрослой жизни, о которой до поры знать-то не положено.

Все об этом ведают, но делают вид, что такого явления не существует в природе. А девчонок между тем с тринадцати лет знакомят с прелестями свободной любви, коим обучают их облечённые силой и опытом старшеклассники, которые там верховодят. Но, то присказка, не о них разговор, просто к слову пришлось.

Природа вокруг деревеньки сказочно красивая – лесотунда.

Местность испещрена разнокалиберными блюдцами озёр, вьющимися лентами рек и речушек. Между ними обширные пространства болот, редкие клочки перелесков. Зимой все это пространство однообразно белое, весной же раскрашено всех оттенков цветущим разнотравьем красоты необыкновенной.

Мешают радоваться красотами лишь стаи кровожадных комаров да мошек, которые парят над землёй зудящими стаями-одеялами.

Неопытного пришельца мошкара запросто способна заесть до смерти, но обычно без мази и накомарников охотников погулять по тундре не встречается.

Зверья и рыбы в этих благодатных краях не сосчитать: чего только не встретишь, прогулявшись в любую сторону с полчаса. Легче перечислить, кого не увидишь.

Рыбу ловят в основном в ручьях и озерах, рыбалка на реке считается браконьерством и сурово карается властями в лице инспекторов рыболовохотнадзора.

Выловил одну сёмгу – добро пожаловать на правилку в сельсовет, где назначат безжалостно штраф в размере многомесячной зарплаты, чтобы неповадно было государеву рыбу жрать.

Но эта мера применяется исключительно к местному населению: государства и его ревностных слуг запрет не касается.

Ближе к устью реки каждую весну устанавливают перекрытие: сплошную, от берега до берега металлическую сеть-ловушку, в которую сотнями тонн заплывает идущая на нерест сёмга, где и заканчивает свой жизненный цикл.

Для племенной рыбы существует лишь узкий проход, который целиком и полностью контролируют ихтиологи, изучающие выдающихся особей, ведущие “научный” подсчёт, а по сути – распределяющие бонусы.

Они же мониторят качество и здоровье поголовья рыбы, то есть, вроде и не истребляют, а занимаются рациональным природопользованием. О, как!

Однако, несмотря на декларацию разумности, на деле получается самое настоящее уничтожение экосистемы.

Как её не оптимизируй, а край всё равно рано или поздно настанет.

Кажется, что от природы можно взять чего и сколько захочешь. Дудки! Всё намного сложнее, чем способен осмыслить примитивный человеческий мозг, обременённый к тому же авантюризмом, корыстью и алчностью.

Скудеет помалу край, причём много быстрее, чем хотелось бы. Но это тоже рассуждения походя, просто душа неспокойна: невежественность просматривается во всём. До чего человек дотронулся – следом оскудение. Потому что берут много больше, чем требуется для выживания. Каждому хочется всего и побольше, а в том авантюрном направлении приближается неминуемое банкротство.

Местное население о том осведомлено, но тоже подвержено вирусу неумеренного потребления, потому заготавливают на зиму много больше, чем могут использовать. Не свое – не жалко.

Всё кругом колхозное – значит ничьё.

Вот в таком ключе, в таком разрезе и живут мои земляки.

По совести сказать – скудно живут, несмотря на огромные природные ресурсы, запасы и заготовки.

Деревня, для неё всё в нашем отечестве в последнюю очередь. Отрез ткани и то по разнарядке, не говоря уже о тех товарах, которые и в глаза никогда здесь не видели. Остаются и живут в тех краях те, кому податься некуда и редкие энтузиасты, для которых природа – дом родной.

Но вторых – исчезающе мало.

Генка – слесарь и механик дизельной электростанции, которого за глаза звали Генка-механик, а официально и при встрече Геннадий Вениаминович. Причём каждый встречный и поперечный норовил перед ним шапку заломить да поклон пробить ниже пояса, несмотря на его молодые годы  (Генке лишь недавно исполнилось двадцать пять), обжился в здешних краях крепко.

Для коренного населения его осёдлость в диковинку, поскольку никто из приезжих, тем более городских, дольше трёх положенных государством для отработки диплома лет, не задерживался.

Генка осел на северной земле намертво: прирос, приспособился, даже умудрился извлечь немалый набор выгод. Такой уж у мОлодца характер: уживчивый, изворотливый, изобретательный, волевой и весёлый.

Руки у парня золотые. Человек он дотошный, аккуратный, в работе сноровист. Кроме работы по основной специальности Генка по выходным крутил кино, помогал, при оказии, чинить гусеничный транспорт и сельскохозяйственную технику. А попутно освоил тихое, но довольно объёмное временами производство самогона.

Варил хмельное зелье только для своих, проверенных временем. Не для наживы – по крайней сельской нужде: свадьбы, поминки, проводы, общественные мероприятия. Ну и для негласной оплаты некоторых услуг. Например, сёмужки прикупить на зиму у промысловиков да инспекторов.

Хотя на перекрытии на каждого рыбака два с четвертью милиционера, не считая тех, кто пасёт самих контролёров, голь на выдумки хитра: всё до мелочей продумано – у местного населения засолка из лосося в подвалах бочками припасена.

Генка потребитель особый – оптовый. Чего за деньги не купишь, то можно за горячительную смесь выменять: на государевом промысле сухой закон, а он втихаря бутлегерством подрабатывал с достойным прибытком.

По воде рыбу не провезти – поймают, могут и в тюрягу определить.

Генка на лошадёнке непроторенными тундровыми тропами привозил старателям первосортный первачок, а обратно транспортировал свежатину. Сёмужки заготавливал на всю зиму.

Рыбу он прятал от червивого глаза соглядатаев при погонах в тайном леднике. Здесь же кругом вечная мерзлота, только закопаться глубже надобно.

Генка зарыл металлический схрон недалеко от электростанции. Варил погребушку втихаря, ночами. Двухконтурный кессон определил на вечное поселение в мёрзлую заполярную землю.

Хранил в нём рыбу, ягоды и мясо круглый год.

Предприимчивый поселенец ни в чём на скудной северной земле нужды не знал.

Жил Геннадий Вениаминович один в маленьком домишке на краю деревни, срубленном им же, сбоку от колхозного дизеля, лишь немного поодаль, чтобы соляркой в комнатах не воняло.

Жилище мастерил по собственным чертежам, практически без посторонней помощи, хотя прежде этого ремесла не знал.

Территориальная обособленность никогда не грозила ему одиночеством: всегда в его дому ночевали покладистые девчонки, которые заодно прибирались, стирали и готовили еду.

Провизия у Генки всегда водилась в избытке, не то, что у большинства аборигенов, часто и подолгу испытывающих нужду во всём, больше из-за природной лени, чем от вынужденных обстоятельств: кто праздность приветствовал, другой на стакане прочно сидел, у третьего сноровки не хватало, чтобы обустроить уютный и сытый быт.

Генка подобного баловства не понимал: привечал мужиков работящих, разворотливых, в меру общительных, но задарма способностями своими и запасами не разбрасывался. Поможет, бывало, тем, кто старается, но не может справиться сам, и ждёт ответной реакции.

Долг, считал он – платежом красен, а дураку да лентяю достаток без надобности.

Семью создавать Геннадий Вениаминович не желал категорически: зачем, если девчонки да бабы в его холостяцкую постель прыгают сами, едва не по записи, а ещё оттого, что он категорический противник эротического однообразия.

Любил механик во всём выдумку, новизну и изюминку.

Конечно, и старых подружек привечать не брезговал: где ж их свежих на каждый день отыскать, когда в деревне три десятка изб и бабы наперечёт?

Но, то зимой, когда временный женский контингент за сотни километров от зимовья, в городе обитает.

Относительно отношений с дамами у него пунктик был, обозначенный девизом или лозунгом – “Ни дня без секса”.

Пробовал Генка на зуб всех, но исключительно на добровольных началах, энтузиасток, так сказать, большого и малого секса.

Скаредностью Генка не отличался, на стол метал всё, чем располагал, потому от желающих пристроиться к его хлебосольному очагу отбоя не было.

Ещё механик был страстно влюблён в брюки, пиджаки, рубашки и носки белого цвета. Это в деревне-то, где грязи по колено и без резиновых сапог до пояса от дома до дома не добредёшь.

Носил белое с невиданным в тех краях шиком; одевал сразу, как закончит ту или иную грязную работу. Для этой цели на электростанции была построена белая раздевалка, где его романтические подружки чуть не ежедневно влажную уборку делали.

Генка и душевую состряпал. С горячей водой, чтобы в одежду белоснежную чистеньким влезать.

Душевая для здешних мест экзотика невиданная. У аборигенов в чести баня, раз в неделю, да и та у большинства семей по-чёрному топится: больше испачкаешься, чем вымоешься.

Механик всегда чистенький ходил, показательно сверкал белыми подштанниками.

В подсобке у Генки висели два выглаженных рабочих комбинезона. Один комплект спецовки для чистой работы, другой – для черновой и тяжёлой.

Подружки стирали его рабочую одежду через день.

Дизель свой механик каждую смену натирал ветошью да сухим мохом до блеска. Смазывал, перебирал, обслуживал, чуть не облизывал. Каждая вещь на работе и дома лежала у него на определённом раз и навсегда месте, строго по размеру, цвету и периодичности в практической надобности.

Такой уж он аккуратист, или педант. Нынче такое поведение называют перфекционизмом.

Костюмы свои, относив недели три-четыре, Геннадий Вениаминович определял на ветошь.

За праздничную самогонку он, как правило, требовал оплату белым сукном, а Варька, вдовица тридцати двух лет (её муж на маломерном судёнышке при штормовой погоде потонул), нашивала ему эту фестивальную амуницию в нужном ассортименте.

Варвара в городе на швею выучилась. И чего только в деревню попёрлась – непонятно. Любовь, говорит. Вот дура баба! Но сердцу не прикажешь. Знать бы, где упадёшь – соломки можно заранее подстелить. Все мы по большей части судьбе своей не хозяева: принимаем то, что само в руки идёт да ярким кажется. Кто скорбно и терпеливо переносит превратности, иные со злобой.

Говорила муженьку Варька в тот раз дома остаться, так нет, не послуша! Теперь вот одна кукует.

Перевернулся муженёк на малом дизельном суденышке вверх дном, здесь такие аварии оверкилем называют, а выбраться из чрева самоходки не сумел. Может, выпивши был, или заспал штормовую ситуацию: на волнах часто сон внезапно настигает.

Не он первый, не он последний. Судьба-злодейка.

Хорошо хоть Варвара нужным для здешних мест ремеслом владеет. Заказов на пошив у неё всегда достаточно.

Она и кулинарка отменная, наверно, лучшая в этом селе: пироги да кулебяки готовит знаменито, мясо и рыбу в десятках экзотических видов.

Любил Геннадий Вениаминович её удивительного вкуса стряпню. Ох, любил!

Генка частенько Варьку к себе зазывал. Та никогда не отказывала: любой бабе, даже самой негодящей, мужичок время от времени надобен. Чем она-то хуже!

Но Генка не только из похотливых побуждений Варвару ласкал, да подкармливал – в положение вдовье с огромным уважением входил, да за заслуженное рукодельное искусство благодарил. Взаимная так сказать доверительная симпатия в качестве частичной оплаты за доброту и безотказность.

Варенька тоже была довольна: ей нравились и плодотворное сотрудничество, позволяющее в глухой деревне жить так, словно по ночам летала за продуктами в городской магазин, и эпизодическое, но очень вкусное сожительство.

Возвысить вдовий социальный статус до звания супруги Геннадия Вениаминовича она не стремилась, хотя… иногда шальная мысль залетала-таки в её милую головку.

Генка очень щедро расплачивался с Варей продуктами, самогонкой и хозяйственными способностями: подправить чего, отремонтировать, построить. Машинку швейную, опять же, настраивал. Он и этому самостоятельно обучился.

Электростанцию Геннадий Вениаминович на полную мощность включал на утреннюю и вечернюю дойку, когда нужно было молоко сепарировать, маслобойку заводить и, конечно, когда в посёлке намечалось кино с последующими после него танцами.

Развлекательная программа шла отдельным общественным договором, правила которого сам Генка и обозначил.

Услуга эта значилась факультативной, оказывалась исключительно в нерабочее время, можно сказать альтруизм особого рода.

Механик привык всегда за всё платить, поэтому любил, чтобы и с ним тоже честь по чести рассчитывались. Потому личное свободное время оценивал индивидуально: исчислял бонус  в молоденьких любительницах танцев, готовых послужить общему делу упругим телом и неуёмным желанием упражняться в полюбовном мастерстве.

Хотите удовольствий – милости просим на гостеприимный холостяцкий сексодром, со всеми вытекающими из этого согласия сопутствующими последствиями: поесть приготовить, постирать, в дому и на станции прибраться.

Сколько кому лет Генка у прелестниц никогда не выведывал – без разницы, главное, чтобы дамочка была прехорошенькая, и кувыркаться любила: милиции в тех краях нет, и никогда не было, преступлений, в том числе сексуального характера, подавно.

Места там тихие, девственные.

Да… случалось напороться на непорочную целомудренность в лице юных командировочных девочек, прибывающих для отдыха на летние каникулы. Что с того – по взаимному согласию можно.

Двери в дом местные хозяева подпирают метлой-голиком, чтобы обозначить случайно заглянувшему прохожему – нет в дому хозяев, отлучились по хозяйственным надобностям или по колхозному обременению.

Никто никогда в этой тихой местности на чужое не зарился: не принято.

Геннадию Вениаминовичу пригласить любую девицу на интимное свидание было просто, особенно, если молодица попадалась незнакомая, справная, и лицом свежая.

В киносарае Генка был и киномеханик, и диджей, и завклуб.

Пластинки,  проигрыватель, динамики, цветомузыка – тоже им приобретены и в посёлок самолично доставлены. Да и в музыке лучше прочих Генка разбирался.

Талант у него был во всём знакомом и незнакомом ориентироваться, к чему интерес имеется.

В деревне говорили, что Генка-механик – настоящий самородок.

Отцы и матери наперебой своих девчонок ему сватали, он только улыбался и благодарил.

Много бабьего населения, почитай, почти все, перебывали в его дому постоялицами. Чем они там занимались – никому неведомо. Слухами земля полнится, а более никто ничего не знал.

Генка на личные темы никогда не распространялся.

Молодки, ночующие в его хоромах, тоже язык проглатывали. Сколько их там перебывало, причём, не таясь нисколечко, а ведь все позже замуж выходили. Генка на их свадьбы обычно несколько ведер первача варил, гулял вместе со всеми на той вечеринке, поздравительные тосты да зравницы кричал с превеликим энтузиазмом.

Без знатного подарка и щедрого провианта механик ни к одной невестушке не являлся, ни разу на скандал или драку не нарвался, и смотрели на него молодицы, не краснея, а женишки отношений не пытались выяснить.

Короче – волшебство какое-то.

Генка сколько лет всей деревне фокусы показывал, очень даже нескромные фортели интимного характера выкидывал, а ему – почёт да уважение. Чудеса!

– Геннадий Вениаминович, милости просим к нашему столу.

– Не откажите в чести выпить с вами за счастливых новобрачных.

И пил механик со всеми по кругу, а потом уводил с вечеринки в дом очередную подружку.

И так каждый раз.

В нынешнем году, как и прежде, прислали в колхоз на помощь по весне студентов из сельскохозяйственного техникума, целую бригаду.

Этих всегда к началу сенокоса шлют.

Толку от тех помощников немного, зато есть с кем потанцевать, с кем по бережку в обнимку пройтись, песни попеть.

Новости, опять же узнать, что где по зиме в городе произошло.

На этот раз девчонок прислали так себе – невзрачных. Мало того, что первокурсницы малолетние, так ни одной видной, с которой пройтись да потанцевать в удовольствие. Затюканные какие-то девицы, шугаются каждого шороха. Одним словом – маменькины дочки.

На танцы, однако, в первый же день явились полным составом. Встали рядком у стеночки – не шелохнутся. Музыку слушают.

Поглядел Генка на такую организацию досуга и заскучал. Пора, думает, закругляться. Для порядка объявил белый танец под Тухманова и окончание бала через десять минут.

Тут девчонки все до одной сразу ожили: приглашают друг дружку, кружатся, повизгивают.

Когда музыка стихла, начали шушукаться.

Одна из девиц – худющая, бледненькая, вся как есть в ярких конопушках, но с косой до колен, вызвалась в переговоры с организатором мероприятия вступить. Подошла к Генке и решительно попросила  ещё чуточку-чуточку, просто капелюшечку… музыки.

Девочки, мол, только в себя пришли, только осваиваться с местными порядками начали. Он нехотя согласился, но с условием, – со мной танцевать пойдёшь.

– Только, чур, на ноги не наступать… и не прижиматься, – заявила пигалица.

– Какой же танец с девушкой, если до неё дотронуться нельзя?

– Отчего же нельзя… можно… за талию.

– Вот оно как! Если за руку возьму – мама ругать будет. Ладно, замётано… пусть будет талия, – и сходу примерился, за что получил по рукам.

– Мы ещё не танцуем. Валя. Меня Валя зовут. А фамилия моя – Родина. Я никогда с мужчиной не танцевала. Буду учиться.

– Этому я враз обучу. Геннадий Вениаминович… механик электростанции. Еще я киномеханик, завклуб, массовик-затейник и самый видный в здешних краях жених. Теперь, похоже, ещё и учитель танцев.

Генка обхватил аккуратненько девушку за талию и ощутил нечто, о чём прежде даже не догадывался.

Новое чувство напоминало слабый удар током, какой он получал, меняя на ходу на дизеле фазы, но тот агрегат отсюда  далеко. Его звук отчетливо слышен, несмотря на громкую музыку.

Из динамиков звучала сентиментальная мелодия с песенкой о счастливой любви. Автор и исполнитель лелеяли мечту, что поймали жар-птицу если не навсегда, то надолго.

Генка размышлял, как подцепить девчонку, забыв о своём обещании не наступать на ноги.

Очнулся, когда Валентина вскрикнула и отдернула ножку в крохотной туфельке.

Когда только успела надеть: остальные девочки двигались в ботинках и сапогах.

Учитель танцев извинился, попытался придумать, что можно предпринять, чтобы девушка быстрее забыла о конфузе, но мысли спонтанно потекли в ином направлении – Генка наметил во что бы то ни стало добиться знакомства накоротке.

Не в смысле участия в сексуально окрашенном мероприятии в холостяцкой берлоге, нет. Впервые в жизни опытный в вопросах интимного обольщения сердцеед жаждал просто общения. Пусть даже самого невинного.

Отчего-то именно ей, конопатой простушке, захотелось вдруг рассказать про свою жизнь, про мечты и думы. Ничего подобного прежде с ним не случалось: обнял, поцеловал и в люльку. Без предрассудков, условностей, романтических соплей, и сантиментов.

О Валентине в подобном ракурсе почему-то не думалось.

– Надо же – за талию можно. О, как!

Валентина в упор глядела на Генку, в её глазах блестели самые настоящие слезинки. Крохотные. Девчонка, похоже, только собиралась заплакать, ещё думала – стоит или нет, это делать.

Механик моментально сбегал за стулом, усадил на него девушку, опустился на колено, чтобы снять с ноги туфельку.

Валентина приняла заботу молча. Видно наступил он не слабо.

Ощупав ступню, Генка понял – ничего серьёзного не произошло, однако ножку не отпускал, испытывая состояние трепетной нежности, чувствовал внутреннюю сопричастность к хрупкой детали девичьего тела.

Ещё он понял, что… что боится, стесняется юной практикантки.

Да-да, Генка, тот самый Геннадий Вениаминович, который сам диктовал женщинам условия и никогда не принимал возражений, пожить с которым хотя бы денёчек мечтала каждая деревенская дама, трусил, боялся что-то сделать не так.

Генка смущался, робел, не смея посмотреть не только в серые глаза-омуты, на лицо, боялся, что сейчас у него отнимут эту изящную ножку.

Не может быть… это не про него, – я что, заболел!

Валюшка смело смотрела на Генку, а он зачем-то пытался разглядеть цвет глаз, форму губ, абрис лица.

Механик показался ей жутко старым, тем более, что представился он с отчеством, что придало образу излишней солидности, следовательно, и возраста тоже.

– Он же лет на семь как минимум старше!

Но отчего так трепещет сердце, почему не хочется, чтобы он отпускал ногу, которая совсем уже не болела?

Генка старательно прятал взгляд, чувствуя, что лицо горит, стремительно наливаясь краской.

Наверно слишком жарко натопил, к тому же надышали. Вон сколько народу собралось.

Немая сцена длилась от силы пару минут, но ему они показалась вечностью.

Захотелось немедленно прекратить танцы, улечься на кровать и думать, думать.

О самом главном.

Генка всегда действовал исходя из рациональных алгоритмов, не особенно задумываясь, потому, что не воспринимал хитросплетения судьбы как жребий, как всесильный рок.

И вдруг такое…

– А если не вдруг? Попытаюсь напроситься проводить Валентину до дома. Должно же что-то проясниться. Отчего так дрожат ноги!

Генке явно нездоровилось!

Какое счастье – Валентина сама предложила прогуляться до общежития.

Счастье!

Разве может подобная мелочь волновать мужчину! Однако, беспокоит, выводит из привычного состояния душевного равновесия.

– Нужно как можно быстрее заканчивать с танцами. Быстренько провожаю девчонку, гашу генератор и спать. Нажёг сегодня солярки – будь здоров.

Валентина смело взяла его за руку, как обычно делают дети, чтобы не упасть.

– Я ведь совсем не знаю дороги. Но это ничего, привыкну, – пояснила действие она.

Генка попытался отстать от студенческой толпы, не замечая заискивающего взгляда местных девчонок, которые рассчитывали сегодня набиться в гости к Геннадию Вениаминовичу, шёл намеренно по дощатым мосткам, настеленным по посёлку на приличной высоте, и потел.

В груди что-то предательски ухало.

Мужчина пытался представить себе, как целует Валентину, но понял, что сделать это не осмелится, потому, что не вынесет сопротивления… или отказа.

– Чепуха какая-то!

Впереди шумно двигалась вереница студентов, очень громко, что сегодня раздражало.

В посёлке горели все уличные фонари, это было редкой роскошью для здешних мест.

Генке надо бежать, останавливать движок, потом в полной темноте идти домой, а он как назло забыл захватить из клуба фонарик – растерялся, почувствовав не прилив энергии, как обычно, а полное опустошение.

Дорога-то знакомая, только домой отчего-то совсем не хочется: там наверняка поджидают подружки, до которых ему нет сейчас никакого дела.

– Вот Валюшка… Валенька… это совсем другое дело. С ней я наверно запросто простоял бы до утра.

Похоже, Генка был готов плюнуть на генератор, на перерасход дизельного топлива, если  бы девочка согласилась погулять вдоль реки над обрывом, или посидеть у костра.

– Домой ни за не приглашу. Вдруг испугается. Или плохое подумает.

Неожиданно для себя Генка увидел полное звёздной россыпи небо, убывающий серп месяца, колеблющуюся на волнах реки лунную дорожку… и ещё он понял, что девушку совсем заели комары, а у него в кармане есть мазь от хищных кровососов.

Одной рукой механик достал тюбик, выдавил немного на ту же руку и, не отпуская ладонь спутницы, молча, только жестом, предложил Валентине намазаться.

Девочка полуопущенным взглядом безмолвно согласилась, подставив пушистые щёчки, зажала до бледности губы и потешно сморщила носик.

Парочку окутал резкий запах репеллента, который не помешал почти в полной темноте внимательно изучить внешность друг друга. Или просто соприкоснуться выделяющейся неведомо откуда бурлящей энергией, которую вихревым потоком посылали их возбуждённые тела.

Валентина тоже не хотела уходить от старого и странного завклуба – Генннадия Вениаминовича. Она тоже почувствовала загадочное притяжение, но теперь и её вдруг покинула смелость.

Мужчина и девочка соприкасались лишь ладонями одной руки, но чувствовали сопричастность и единение всем телом.

Вокруг горел свет. Мальчишки невдалеке курили, громко перебрасывались непристойными остротами и дерзостями, а эти двое плыли в волнах блаженной прострации, чувствуя желание прижаться, но не решались на этот шаг.

Валентину громко позвали подружки. Она очнулась, поняв, что не посмеет ни сказать, ни сделать, то, что задумала.

– Когда-нибудь… потом, позже. Да-да, когда-нибудь… обязательно скажу… что он удивительный. И совсем не старый. Даже наоборот.

Захотелось вдруг прижаться к нему.

Сегодня она всю ночь будет смотреть на звёзды, на луну. И мечтать.

О чём!

Конечно же, о чём-нибудь светлом, хорошем, тёплом… например, о Геннадии Вениаминовиче.

Генка тоже выстраивал линию поведения, удивляясь неожиданной робости и утерянной остроте зрения. Ведь он с первого взгляда дал девушке характеристику – так себе.

– Вот дуралей. Да прекрасней Валюши… да она… почему она не приезжала раньше? Как я ей объясню всех предыдущих подружек, это же катастрофа! Нет, нет и нет… ни за что на свете не стану раскрывать тайну интимных похождений. Лучше уеду отсюда, куда глаза глядят. Или спрыгну со скалы. Только бы Валюшка ничего не узнала.

Выходит, обман! Нет, отношения, если они настоящие, нужно начинать с чистого листа, с новой строки. Значит, рассказать обо всём просто необходимо. Всё-всё, без утайки.

Девочки, женщины. Пусть они останутся навсегда в другой, в предыдущей жизни.

А мы проведём черту и начнём создавать новую. Она и я, я и она. Только и всего! Ведь это так просто.

Они стояли и молчали, общались лишь сердца. Каждый наделял другого самыми лучшими качествами, находя скрытые достоинства, пряча реальные недостатки в самый дальний угол сознания.

Зачем выставлять напоказ то, что может вовсе никогда не пригодиться в жизни! На то и любовь, чтобы делать нас лучше.

Странная жизнь

мечту и жизнь заплел он в мои волосы

на губы наложил любви нектар

на теле языком оставил полосы

в вино подлил волшебных сладких чар.

он обнимал меня руками сильными

под ним я изгибалась как лоза

я таяла и каплями обильными

умыла его губы и глаза.

Валерия Грановская (Абрикосовый рай)

В городском парке в последнее время появилось нечто вроде вернисажа. В тенистых аллеях собирались художники, скульпторы – умельцы декоративно-прикладных форм творчества и прочие мастера, которые таким образом пытались показать свои произведения и как-то прокормиться.

Я приходил сюда довольно часто. Меня манило яркое художественное разноцветье, разнообразие геометрических форм, обстановка творческого вдохновения незнакомых людей, возможность пообщаться, обсудить ту или иную тему.

Всякого рода выставки давно ушли в прошлое, превратились в развлечение для богатых, а здесь можно было совершенно бесплатно побывать в логове творческого вдохновения недооцененных мастеров.

Юльку, подругу детства, я узнал сразу, хотя это было совсем непросто. Я ведь помнил её как танцующую девочку: лёгкую, невесомую, пластичную, яркую и солнечную.

Мы жили в одном подъезде, вместе ходили в школу, играли в дочки-матери, тысячи раз наблюдали грозу из окон подъезда между четвёртым и пятым этажами.

Однажды даже были свидетелями изумительного, но страшного полёта шаровой молнии, которая кружила вблизи подъезда блестящим ртутным шариком, потом заглянула почти в самое окно, зашипела и исчезла.

Юлька страстно любила танцевать.

Просто так.

Мама шила ей прозрачные танцевальные платьица из остатков штор, которые готовила на продажу: струящиеся, журчащие, напоминающие струи дождя или обволакивающие серебристые туманы.

Все прочили девочке большое будущее на сцене, но сама она не загадывала – просто танцевала, очень часто прямо на улице.

Я только и слышал тогда от родителей, друзей и знакомых – не упусти, вы созданы друг для друга.

Юлька всегда и всё решала сама, она была натурой необычайно творческой. Вдохновляющие идеи и их реализации толпились в её внутреннем мире, не давая ни минуты покоя.

Не могу сказать, что любил Юльку, тогда я не умел распознавать и понимать свои незрелые чувства. Мы просто жили вместе, превратившись со временем в единое целое.

Я относился к Юльке как к сестре. Мы были пятнадцатилетними подростками, хотя и весьма любопытными.

Тело и пластика подруги день ото дня становились всё привлекательнее, а танцы – более откровенными, замысловатыми, изящными, подчёркивающими пластичную женственность.

В то время мы часто закрывались у неё или у меня дома: учились целоваться, танцевали, обнявшись, беседовали о счастливом будущем. Точнее, Юлька рассказывала о своих девичьих иллюзиях, а я пытался в них встроиться.

Она мечтала о волшебной любви, о путешествиях на больших океанских лайнерах, о необитаемых островах, и многом другом, до чего мне тогда в принципе не было никакого дела. Вот поцеловаться и потискаться я точно был не прочь. И подурачиться – тоже.

Сейчас передо мной стояла Юлька с землистым лицом в застиранном мятом платье с папироской в углу рта и улыбалась щербатым ртом.

Выцветшие космы, собранные в подобие хвостиков, перевязанные грязным бинтом, образовывали причёску “сенокос на лыжах” или что-то вроде того. Безобразные синие прожилки на ноздреватой коже, трясущиеся руки, и хищный взгляд.

– Чё уставился, Антоха, соскучился… не нравлюсь, да… ну и вали отсюда!

Юлька смачно сплюнула себе под ноги, глубоко затянулась и картинно воткнула руки в боки.

– Или покупай, или проваливай. Некогда мне с тобой лясы точить. Похмелиться надо. Или это… за показ денег не берут, конечно, но, ты-то в доску свой. Дай пару сотен, тогда побазарим. А чё… детство вспомним золотое. А то ведь я и станцевать могу… ха-ха, да шучу я, шуткую. Согнуться толком не могу, какие уж тут танцы! Ну-у-у, так дашь на пузырь-то или как?

Мне было двадцать семь лет, значит ей столько же. Но передо мной стояла пожилая особа, прожившая как минимум вдвое больше: артритные колени, глубокие борозды морщин, отвисшие мочки ушей, расплющенные кисти рук.

На пластиковом ящичке перед ней стоял набор танцующих хрустальных кукол, тех самых, с которых всё и началось.

Его звали Геннадий Романович, видный мужчина из соседнего дома. У него была какая-то редкая слесарная профессия, предполагающая навыки во всех областях творчества.

Тогда ему было чуть больше тридцати. Счастливый родитель двух маленьких ангелочков и муж миниатюрной красавицы, о которой он рассказывал с придыханием.

Геннадий приходил со своим стулом в тот тенистый уголок, где обычно на публику танцевала счастливая, оттого, что столько зрителей, Юлька, и смотрел.

Однажды он принёс разноцветную хрустальную фигурку танцующей девочки и подарил Юльке. Видели бы вы, как она визжала от радости.

Потом была ещё фигурка, ещё и ещё, все разные, но изумительно похожие на неё.

Позже Юлька замкнулась на время, избегала общения.

Я был её единственным другом, поэтому мне она открылась. Это была любовь: самая первая, самая романтичная, до жути драматическая и сказочная одновременно.

Юлька сбегала с уроков, чтобы встретиться с ним, с Геннадием Романовичем, который, похоже, увлёкся девчонкой не на шутку.

Для Юльки эта любовь была увлекательным приключением, пропуском в мир запретных взрослых чувств. Она горела сполохами неуправляемых эмоций, наивно бесхитростных, предельно искренних. А он…

Для взрослого мужчины девочка с её безграничной любовью со временем превратилась в серьёзную проблему.

Геннадий Романович не прочь был отведать из рога изобилия сладкого нектара. Да, он боялся переступить черту, слишком Юлька была юна, к тому же целомудренна. И всё же соблазнился, откупорил сосуд непорочной невинности, но топлива для страсти в его развратном теле, и желания чего-то в жизни менять, оставалось всё меньше.

Надо было что-то делать, тем более жена несколько раз ловила его на горячем. В один из дней любовник испарился вместе с семьёй, не оставив Юльке координат, но передав через случайного юношу очередную статуэтку и страстное любовное послание, в котором не только ставил крест на их отношениях, но и давал призрачную надежду.

Слабый оказался человечишко – ничтожный, жалкий.

Ранимая творческая натура девочки не выдержала и треснула.

Юлька перестала общаться со мной, со сверстниками, замкнулась, а позже и вовсе исчезла из поля зрения.

Мне в ту пору было чуть больше шестнадцати лет. Жизнь шла своим чередом. События наслаивались друг на друга. Я взрослел, влюблялся, приобрёл приличную специальность, совершенствовал профессиональное мастерство.

Конечно, я довольно часто вспоминал Юльку, с которой меня связывало очень многое.

Её сумасшедшие танцы забыть было попросту невозможно. Да и не только в танцах дело. Любил я её, правда понял это гораздо позже.

И вот Юлька передо мной. Представить эту опустившуюся женщину танцующей попросту невозможно.

– Чё, жаба задавила, денег жалко! А у меня душа горит. Душа, понимаешь. Геночку вчера похоронили. Сорок три года прожил… с нелюбимой женой прожил. А я… я искала его все эти годы, искала, ждала. И любила. Вот ты, ты знаешь, что такое любовь! Откуда тебе знать. Купи этих… танцулек… Антоха. Только ты знаешь, что они для меня значат. Только ты. Может, вспомнишь когда. Хотя, чё обо мне, дуре непутёвой, помнить. Тыщща деревянных и всё твоё. Не жмись, дружище. Вот эту, самую первую, помнишь? Какая я была… боже мой, какая… Геночка, миленький, ну почему, почему так-то! Ведь он меня любил, только меня. А я его. Странная жизнь, странная, непонятная, жестокая.

Тебе уже от счастья не укрыться

Мы можем навсегда прощаться

Полу-во-сне, полу-в-бреду.

Я всё равно к тебе приду:

Мне просто некуда деваться.

Вадим Хавин

Зойка любила дружка своего больше жизни, оттого и дразнила. Время пришло девчонке невеститься, да и смелая, дерзкая была чересчур: одевалась намеренно в короткие платьица, специально для Витьки, грудью упругой прижималась, волосами распущенными щекотала, чтобы аппетит интимный разбудить, о существовании которого тот ни сном, ни духом не ведал.

Коленки голенастые специально для него напоказ выставляла, подол до трусиков якобы случайно задирала, за руку нежно брала, чтобы в глаза удобнее заглядывать, губы жадные до ласки подставляла.

Но Витька – телок: мычит, глаза зажмуривает. Сердечко волнуется, стукотит как движок у мотоциклетки. За метр беспокойный пульс услышать можно.

Зойке, конечно, приятно, но она взрослой стать решила, от своего желания не отступится. А уж коли игра в любовь в такую жаркую пору вошла, жди неожиданностей. Горячая кровь на такие безумства способна толкнуть – только держись.

Налюбоваться дружок не мог на узорчатые прожилки под её прозрачной кожей. Дрожал как осиновый лист, когда невзначай прикоснуться к подружке доводилось. Млел, созерцая божественное цветение беспечной юности.

Нельзя!

Мальчикам, вроде, можно до поры к тайне прикоснуться (выдерут да и только), чтобы опыт накопить, чтобы не опозориться, когда срок наступит, а девчонкам беда: позор на всю оставшуюся жизнь.

Витька не может так поступить, особенно с Зойкой. Они же с детства не разлей вода. Куда один, туда и другой. На селе все знали – рано или поздно их свяжет судьба.

Знала и Зойка, что он застенчивый, робкий, но всё равно мечтала, – сейчас поцелует.

Разве от такого подарка можно отказаться! Не дурак же он, в самом деле.

Представляла, как сладко будет вдвоём, – любит ведь, чего ждёт, вот она я!

За руку брала, в заросли лозняка поутру водила, подальше от любопытных глаз. Смело сбрасывала лёгкое платьице, – гляди, любуйся. Вот здесь можно дотронуться. И здесь. Всё-всё можно, даже то, чего совсем нельзя. Ну же! Какой же ты у меня глупенький!

Зойка танцевала нагишом, руками ласково звала, – иди ко мне, любый.

Она была почти взрослая: так все говорили. Вон, и грудь поспела, и кустик меж ног призывно топорщится. Расцвела девчонка, округляться начала, порозовела. Млеет в ожидании любви, трепещет от откровенного бесстыдства толпящихся в голове крамольных мыслей, от переполняющих кровь эмоций, от невнятного напряжения в налившейся спелыми соками груди и внизу живота.

Витька краснел, терялся, отводил в сторону зачарованный взгляд.

По ночам грезил, позволяя в фантазиях всё то, чего не мог себе разрешить в Зойкином присутствии.

Его чувственность только пробуждалась. Ничего он ещё толком не понимал, но позывные взросления настойчиво о себе напоминали, наполняя незрелое тело нежностью и бурлящей кровью.

Только бы Зойка не узнала, какие мечты он себе позволяет!

Не мог Витька подружку обидеть, не мог.

А Серёжка, когда оказия случилась, стесняться не стал: задрал подол и опростался, причиняя при этом боль.

Не любил, на дармовщинку позарился. Жаден парень до новых интимных впечатлений. Чего не взять, коли девица не сопротивляется? Баба не схочет – мужик не вскочит. Девка-то в соку, ничего не соображает: из реальности выпала. Может и не вспомнит ничего, когда в себя придёт. А и вспомнит – не велика беда. Он ведь не сильничал.

Зойка была к нему равнодушна. Созрела прежде времени, это да. Со всеми девчонками так. Природа распорядилась им быстро взрослеть, а мальчишкам дать время окрепнуть: сил накопить, мышцы нарастить. А Серёга старше был, что к чему представление имел: не она первая, не она последняя.

Кто-то скажет, – чокнутая она, эта Зойка, суицидница. В психушке ей место, – и будет прав. Отчасти. Поскольку не сумел распознать душу ранимую, тонкую. Девочка реальность с фантазиями перепутала.

Так бывает, когда напор гормонов в крови мысли в раскоряку ставит, а необузданный творческий потенциал, помноженный на развитую сверх меры впечатлительность, толкает в пропасть неизведанного.

Влюблённые девочки – натуры хрупкие, импульсивные. Натворят невесть чего в хмельном угаре сладкого влечения, вкушая по неопытности ворох запретных для их опасного возраста эмоций – не расхлебать.

Вот и Зойка… дурочка, на крючок запредельной глупости попалась. Нет, чтобы успокоиться, подумать. Сразу в пропасть, чтобы не страдать. Как же это глупо!

Потом жалела, кляла себя за порочную беспечность. Поздно. Крапивное Серёжкино семя упало в благодатную почву, выпустило цепкие щупальца, разом и проросло.

Зойке в тот год, когда родила Никитку, едва семнадцать исполнилось. Сама дитя, до ставней оконных дотянуться не может, ростом не вышла, а богатыря выродила. Боровичка голосистого с красной головкой почти пять кило весом.

Порвалась вся, но терпела. Все орут, а она молчком муку адскую приняла: кару добровольно себе назначила.

Не дождалась любимого – получи!

Вспоминала чуть не каждый день, как Витька украдкой смотрел на острые её локотки, на узкие плечи с подвижными лопатками, на впалый животик, над которым нависали худосочные рёбрышки, которые можно было пересчитать поштучно.

Она ведь звала его тогда, – на, любый, возьми.

– Время не пришло, Зоенька. Погоди, пока повзрослеем. Всё у нас будет. Как положено, по-честному. Только дождись.

Глупый. Не будет теперь ничего! Кто захочет связать жизнь с утратившей честь гулящей девкой. Да ещё и с приварком.

Как же она ревела в тот день, когда Витька в областной центр учиться уехал, как упрашивала, – останься! Сгину без тебя.

Накрутила себя, чуть умом не тронулась.

Не послушал. Думал, блажит девка. А она чуть руки на себя не наложила, такова была сила потрясения.

Серёжка из петли вынул. Никому о том не сказал, но плату непомерную взял – невинности лишил, пока Зойка окончательно в себя не пришла. Девчушке тогда без разницы было: она с жизнью уже распрощалась. Семь бед – один ответ. Пусть делает, чего надобно, и проваливает.

Ведь знал, паршивец, что нельзя семенем разбрасываться, что осрамит девку, а замуж не позовёт. Недаром говорят, что охота пуще неволи. Больно велик был соблазн запретный плод сорвать, надкусить, сочной мякоти целомудрия отведать. Правда, слово дал, что никто о том не узнает. Но шила в мешке не утаишь.

И Зойка не призналась, чей сын брюхо обживает, кто мальцу настоящий отец.

У Сергея к тому времени, когда живот у Зойки на нос полез, свадебка наметилась. По залёту нечаянному. Он и в этот раз хотел незаметно отползти, но не успел. Братья невесты вовремя сообразили, подсуетились. Руки-ноги не повредили, а портрет здорово разукрасили.

А ему как с гуся вода.

Недёржанных девок на селе пруд пруди. Он теперь опытный, следов не оставляет. К тому ещё солдаткам да вдовам маета неприкаянности душу травит. Всем любви подавай. Хоть такой, развратной, коли другой для них нет.

А есть ещё иная порода баб –  любительницы жеребятины. Сами знаки подают, мало того – наливают за утоление порочного голода.

В деревне думали, что отец Никитки Витька. А он – ни сном, ни духом.

То есть, что родила, знает, про своё якобы отцовство – нет. Ему ли не ведать, что до сей поры невинный телок. Целоваться и то не выучился. Разве что в шею Зойкину губами впивался пару раз, да за ухом грелся. Но, то не в счёт. Это по-дружески, по-братски.

Горько ему, больно, что так несуразно вышло. Себя виноватит.

Закроет глаза, Зойка танцует. Для него. Танцует и зовёт.

Смешная, красивая, родная, в чём мать родила.

Тщедушная, маленькая, прозрачная, как уклейка, а грудь… он ведь только делал вид, что не смотрит. Как было удержаться от соблазна?

Всё как есть помнит. Грудь была настоящая.

Сколько раз Витька потом грезил, протягивая навстречу длинноногой танцовщице без покровов, к её бархатистой коже, к упругому бутону груди, размером с румяное яблочко, раскрытую ладонь, представляя, как прикасается к этой бесценной реликвии, как наливается священной энергией любви.

И застывал в ужасе, физически ощущая потерю, которой могло не случиться, будь он решительнее, смелее.

Упустил своё счастье! Сам упустил.

Может, стоило тогда поступиться принципами, забыть про традиции, про девичью честь и свою совесть, которая на поверку оказалась тяжким бременем, которая раз за разом возвращает воспалённую память в окаянное прошлое?

Сильны мы задним умом, когда ничего нельзя изменить. А ведь она звала, упрашивала, словно ей одной та любовь была надобна.

После техникума Витька уехал в Заполярье. Можно сказать, сам себя наказал.

Парень он видный. Девчонки вокруг табунами невестились. Женщины в соку, глядя на широкие плечи, сильные руки и цепкий взгляд, кто бессовестно, нагло, кто простодушно, застенчиво, предлагали любовь. Всякую, в том числе без обязательств.

Витька был поглощён единственной страстью: Зойкой бредил. Ночами в поту просыпался, криком кричал, прощения просил.

До сих пор Зойка его звала. До сих пор не отпускала.

Не выдержал. Всё для себя решил, поехал каяться.

Родители писали, что не было у Зойки с тех пор никого, словно эпитимью на себя наложила. Фотографию мальца прислали.

Никите шесть лет минуло.

Рыжий, кучерявый. В Серёгу Кучина, не иначе, лучшего некогда друга. У него одного на всё село кудрявая, как у ягнёнка, шевелюра красным золотом рдела.

Этот общеизвестный факт Серёжкин брак и сгубил. Как пошёл по селу слух о рыжем мальчонке, Варвара ему на порог указала. Братья скорости добавили. Хотели оскопить, да пожалели.

Тот к Зойке. Да куда там, – не было у мальчонки отца, и такого не нать. Опоздал, касатик. Да и не ужились бы мы. Без любви-то.

– Много радости любовь тебе принесла? То-то ты в петлю прыгнула. Без мужика в своём дому никак нельзя. Я же рукастый.

– Зато до баб охоч. Мне ещё этого сраму не хватает. Витька бы мальца не бросил. И по бабам не побежал бы.

– Много ты знаешь! Так может он того, и не мой вовсе?

– А и не твой. Что с того? Я ему каждую неделю красной краской кудри мажу, чтобы тебя осрамить. И себя заодно. Поди, поди вон, по добру, по здорову.

Удружил Серёга, нечего сказать. Но разве виноват он, что наградил отпрыска редким колером?

О том, что стало реальной причиной появления на свет Никитки, никто не ведал. Хоть в этом вопросе Сергей не подвёл.

Зойка, когда болела, заговаривалась, Витьку звала, прощения вымаливала.

Нормально, естественно, даже правильно, спрятаться в одиночество, зализывая кровоточащие сердечные раны. Но как долго необходимо и можно жалеть себя, оплакивать и лечить истерзанную, в порезах и ссадинах от необратимых потерь, но живую, готовую вновь и вновь возрождаться, душу: неделю, месяц, год… или весь дарованный природой срок осознанного бытия?

Разве можно казнить себя без срока. Преступников, и тех рано или поздно из заточения вызволяют. Зойка о том не раз и не два матери заикалась.

– Кто ж тебе, оторве, таку обиду спустит, блаженная? Забыть пора. Не пара ты ему. Не он тебя, ты его не дождалась, ты любовь предала, – корила маманя.

– Покаюсь. Глупая была. Некому было боль свою доверить. Даже тебе не могла. А вдруг он мне тот грех попустит? Ноги целовать буду. Выведай адрес у Ильиничны, письмо напишу. Обо всём. Мне шестнадцать годков было, чего я понимала-то! Нет у меня больше сил себя казнить.

А Витька взял да сам приехал, словно раскаяние Зойкино почуял. Кто знает, может, у влюблённых неведомая связь через небеса налажена.

К родителям не зашёл, сразу к подружке на порог.

– Сына покажи, Никитку.

– Так не твой ведь, Витюша.

– Мы про то никому не скажем. Усыновлю, будет мой.

– Давно уж все догадались. Масть не скроешь.

– Примешь, простишь?

Зойка кинулась Витьке в ноги, – гада я окаянная, злыдня проклятущая, изменщица подлая. Нет мне без тебя жизни. Разум тогда помутился, не ведала, что творю, любый мой. Прости, коли гордость позволит со мной знаться, век грехи те отмаливать буду!

– Не блажи. Встань с колен. В том и моей вины в достатке. Будем вместе разгребать, чего наворотили по глупости. Ты ведь меня каждую ноченьку все эти годы звала. А я… дурья башка. Всё могло быть иначе. А-а-а, чего даром воду в ступе толочь. Того дивного дня не вернуть. Помнишь, как для меня танцевала?

– Как не помнить!

– Ну, жена, раз такое дело, коли обиды прощены, будем праздновать. Никитку зови, матерь с отцом. Всех зови. Мужчина в дом возвернулся. Заживём!

– Теперь-то меня не испугаешься, не побрезгуешь в губы целовать?

– Зацелую. Только не теперь. Хочу, чтобы в первый раз как тогда, на берегу, в ивовых зарослях. Чтобы с самого начала всё правильно. Дождалась-таки, любая моя! Сына хочу, дочку, семью большую. Тебя хочу, Зоенька! Ты же меня научишь?

– Сам управишься. Чтобы с бабой хороводиться, много ума не нать. Природа кругом соломки подстелила. На котов да иную живность глянь. Кто их той науке обучает? Да никак ты, соколик, до сей поры любви девичьей не познал!

Зойка расплакалась, прижалась к Витькиной груди, но осторожно, робко. Не верила до конца своему счастью.

– Как знать, как знать. Вдруг у меня ничего не выйдет?

Зойка прыснула в кулак, – и то верно. Вдруг? Стоит проверить, пока Никитос с маманей на ферме управляются. Время есть. Я и станцевать могу, не отяжелела пока. Или опять чё не так?

– Тебе бы всё хиханьки, дурища. А у меня сомнения. Боязно мне.

– Ничего не изменилось. Всё такой же телок. Как же люб ты мне, соколик!

Цена любви

Слепыми были зеркала,

Ловили радужные дуги,

Когда, расплавившись друг в друге,

Сгорали мы почти дотла…

Екатерина Каргопольцева

– Инга Акимовна – зайдите ко мне, – сказал начальник планового отдела Виталий Михайлович (на самом деле его звали Хаим Моисеевич, но он тщательно скрывал еврейские корни) и красноречиво посмотрел на неё поверх массивных черепаховых очков, – у меня до вас весьма важное дело.

Инга Акимовна работала здесь давно, обладала великолепными математическими способностями и аналитическим складом ума, потому насторожилась, увидев, как вызывающе дерзко сверкнул лукавый взгляд шефа, с вожделением потирающего волосатые ладони.

Так-то он не был липучим, поскольку искренне любил и одновременно побаивался свою уютную многотонную супругу, Сарочку Адировну, но иногда на него находило хулиганистое романтическое настроение, когда мужчина был способен на безумные поступки.

Вот и сейчас, его настроение не предвещало ничего хорошего.

– Подойдите поближе, Инга Акимовна. Какая же вы… стройная, юная, просто ба-ги-ня… да-а-а! Завидую мужчине, которому дозволено держать в руках эту миниатюрную талию, вдыхать аромат сладких персей, вкушать любовный нектар с этих роскошных губ…

– Ага, да, – Виталий Михайлович плотоядно облизнулся, изобразил жестом изучающее женский рельеф движение души, – я и говорю, уважаемая, Сарочка моя с дочуркой отбыла с курсовкой на тёплые моря. Сами понимаете – курсовка, это три, целых три недели одиночества. Вот… какие же у вас прелестные кудряшки, право слово, какая великолепная грудь… а улыбка, а кукольные ручки… и вообще, вы просто прелесть… нежный утренний цветочек.

Начальник, выпучив глаза, бесцеремонно разглядывал Ингу Акимовну, мысленно проделывая с ней непристойные действия, оскорбительный смысл которых цинично отражался на взбудораженном близостью объекта вожделения облике.

– Можно сразу к делу, Виталий Михайлович, у меня столько работы, – попыталась женщина вернуть размечтавшегося авантюриста на землю.

– Не перебивайте! Мне, милейшая, тоже непросто… сидеть тут, уговаривать вас. Сами должны понимать: три недели без женской ласки – испытание не для слабонервных, а вы такая… такая хорошенькая, такая ловкая, такая нежная, романтичная. Поворотитесь-ка тылом. Да не стройте из себя недотрогу. Я же не просто так. Глядишь – премия прилетит… шикарная. Я же не про любовь, девочка – про секс. Ещё немного поживёте без мужчины… и завянете. Вам ведь уже… во-о-от, об этом и говорю. Подумайте, взвесьте. Опрометчивый шаг. Сами знаете, чреват последствиями. А я к вам хорошо отношусь… и вообще, – алчущий плотской любви самец говорил всё более уверенно.

– Вечером задержитесь… немного… обещаю чудесную развлекательную программу… в обмен на романтическую благосклонность. Три недели снисходительности… и вы в дамках. Ну-у-у…

Без пяти пять Инга Акимовна собрала сумочку и незаметно, украдкой ретировалась. Сердце её бешено колотилось.

Хаим Моисеевич, конечно, был мужчина представительный, но ощутить на своей груди его волосатые руки, а на губах влажные плюшки разлапистых губ было немыслимо, – каков, негодяй, однако – жена за порог, а он…

Спустя несколько минут настроение Инги пришло в норму. Она вспомнила, как партизанскими тропами по третьему этажу через соседний подъезд убегала из логова развратника-прелюбодея.

Спешить было некуда. Женщина решила прогуляться через парк, который в эту пору выглядел необыкновенно привлекательно. Давно у неё не было такого отвлечённо восхитительного настроения.

Инга даже подумала, что наверно зря убежала. Какой-никакой, а мужчина: при деньгах, при солидной должности, и относится к ней как к женщине с должным уважением. Он ведь не стал хлопать её по заду, лезть под юбку, пускать влажные пузыри. Виталий Михайлович с открытым забралом сказал, что имеет здоровый сексуальный аппетит, что хочет любви, пусть и представляет её несколько извращённо. Мир меркантилен. Всем от всех чего-либо надо. Увы!

Женщина задумалась, направляясь в сторону парка. Солнце ласково щекотало открытую кожу чувствительной шеи.

– Зря вы так, Инга Акимовна, я к вам со всей душой. Соглашайтесь на чашечку кофе. Неужели не устали от одиночества? Я же не насильник какой, – сказал Хаим Моисеевич, приглашающее похлопывая по пассажирскому сиденью, на котором покоился букет длиннющих бордовых роз, – обещаю море романтики и всю мою нерастраченную нежность преподнести вам, багиня, в качестве бонуса… за понимание и за смелость.

Инга чуть не заплакала, но сумела выдавить из себя улыбку и отрицательно покачать головой.

Если бы начальник сделал ещё один подкат, если бы сказал что-то ласковое, тёплое, приободряющее. В конце концов, он не крокодил, а цветы и настойчивость говорили сами за себя.

В плановом отделе два десятка женщин, половина которых намного моложе, а Виталий Михайлович выбрал её, именно её.

Женщина смотрела вслед удаляющейся машине, а внутри закипала волна негодования, подкреплённая слёзным шквалом. Проморгаться так, чтобы никто не заметил, было совсем непросто.

Инге было тридцать семь лет: странный возраст, когда всё позади. Пятнадцать лет одиночества.

Почему?

Первая любовь закончилась скоропалительным браком по залёту. Потом муж, почти не скрывая измен, порхал с цветка на цветок, пока она болезненно вынашивала плод совместной любви. Беременность закончилась выкидышем, сильнейшим воспалением придатков и разводом.

Потом была вторая любовь и второй брак: бурный, драматический, мучительный. Игорь бесконечно восхищался её красотой, любил бесконечно повторять, – какая же ты у меня прелесть. Хорошенькая и глупенькая жена – такое аппетитное сочетание. Я тебя обожаю!

В итоге супруг воспылал страстью к её лучшей подруге, которая оказалась умнее и расчётливее, и ушёл к ней жить.

А в травмированном сердце Инги навсегда поселился холод.

Ей интересовались, её добивались, но печальный опыт предыдущих интимных отношений блокировал способность любить. Ни одному из претендентов Инга не предоставила шанс добиться благосклонности, потому что считала себя неудачницей.

Впрочем, Инга привыкла жить одна. У независимости есть неоспоримые преимущества. А секс… зачем он нужен, если нет любви!

А если с любовью, тогда как? Нет, хватит с неё страстей и обжигающей боли от нежного прикосновения стрекательных клеток любовных щупалец. Каждый раз воодушевление и эйфория заканчиваются трагедией.

Лучше жить размеренно, без падений и взлётов, встречая и провожая ежедневно одни и те же предметы, одни и те же события, одни и те же чувства: привычные и безопасные.

И всё же.

И всё же… как хочется хотя бы ещё разочек испытать полёт немыслимого влечения до головокружения, аффекта, до трепета и сладких судорог, когда душа отделяется от сотрясающегося в восторженном экстазе тела и парит в чарующей невесомости.

Из глаза Инги успела выкатиться всего одна слезинка сожаления. Женщина раскрыла сумочку, достала носовой платок, чтобы промокнуть непрошеную влагу, от которой расплывалось окружающее пространство, когда почувствовала сильный толчок в спину.

Устоять на ногах не удалось. Инга упала на колени, сумочка выскользнула из рук и исчезла из поля зрения вместе с тенью обидчика.

Документы, деньги, мамин гранатовый браслет, который Инга хотела отдать в ремонт. Обидно.

Следом за грабителем метнулся черноволосый юноша, который спустя несколько минут с широкой улыбкой протянул ей сумочку.

– Внимательнее нужно быть, дамочка. Время теперь неспокойное. Молодёжь распробовала наркотики, за дозу готовы ограбить и жизни лишить. Да… посмотрите, всё ли на месте. Кажется я вовремя. Меня Ринатом зовут.

– Спасибо, Ринат, вы мня спасли. В кошельке почти вся месячная зарплата. Не фатально и всё же. Обидно. Работаешь, работаешь, а он хлоп по спине и приватизировал результаты труда за целый месяц.

– Я вас провожу, – не спрашивая, а утверждая законное право, сообщил Ринат. Мало ли что ещё может случиться с такой прехорошенькой…

– И глупенькой женщиной. Где-то я уже это слышала. Спасибо, сама доберусь.

– Не обсуждается. Мне как спасителю положен бонус. Давайте не будем менять правила. С вас две чашечки кофе, с меня задушевный разговор. Вот и кафе в пяти шагах.

Инга задумалась, но отказать не посмела.

–Интересно, – размышляла она, – сколько мальчишке лет? Как же он похож на Игоря, на того Игоря, прикосновение которого некогда сводило с ума, а поцелуй надолго уносил в мир прекрасных иллюзий.

Чёрные волосы, гладкая смуглая кожа, настойчиво буравящий ландшафт её женственных изгибов взгляд, музыкальные пальцы, породистый абрис лица, обворожительная улыбка. Хаим Моисеевич проигрывал юноше по всем параметрам.

Кофе так кофе. Почему нет? Ринат интересный собеседник. Хоть какое-то разнообразие в жизни. Догадывается ли мальчишка о моём истинном возрасте? Тридцать семь лет – совсем старуха. Ему лет двадцать пять, не больше.

Инга представила на секундочку его изящную, но сильную руку на своей груди и едва не застонала от неожиданно нахлынувшего желания интимной близости, чего не случалось с ней… сколько же лет не чувствовала она ничего подобного?

Наверно целую жизнь.

Мальчишка оказался настойчивым, в меру наглым, что скорее импонировало, чем раздражало.

Ринат не переставая что-то захватывающее рассказывал, накрыв руки Инги тёплыми пальцами, глазищами нежно высверливал мозг, постепенно растворяя её сознание и рассудок как сахарный песок в кипятке, не оставляя шанса оставить ей крупинку здравого смысла.

Немыслимо. Что с ней такое происходит?

– Поедешь со мной на море?

– Почему с тобой?

– Ещё скажи, что я тебе не нравлюсь. Потому, что ты особенная и я тоже особенный. Неужели ты ничего не чувствуешь? Это любовь, уверяю тебя. Я сразу понял – мы созданы друг для друга. Веришь?

– Да… то есть, нет. Почему я должна тебе верить?

– Вот, смотри, – Ринат достал из кармана три отполированных камешка тёмного цвета с невзрачными снежинками на поверхности, – они тоже особенные. Это обсидиан. Ты похожа на этот замечательный камень. Вот, смотри.

Юноша опустил камешки в стакан с минеральной водой, где они начали стремительно обрастать пузырьками воздуха, которые тут же наполнялись радугой, переливами света и цвета.

– Вон тот камешек – это ты, этот – я…

– А третий, третий – кто?

– Догадайся сама.

Ингу трясло, лихорадило. Мальчишка шёл рядом, то и дело хватал её за руку, отчего изнутри от кончиков пальцев до низа живота прокатывались жгучие волны невыносимого желания близости, справиться с которым было попросту невозможно.

Женщина чуть не заплакала, но согласиться на ещё одну любовную авантюру не могла: осторожность и печальный опыт прошлого были сильнее нахлынувших эмоций, поэтому у двери подъезда она собрала волю в кулак, чмокнула Рината в щёку и скрылась за дверью, где минут пять не могла остановить взбесившееся сердце.

Успокоившись, Инга поставила чайник, распахнула настежь окно и сладко потянулась, поймав себя на мысли, что не прочь была бы оказаться с Ринатом в постели. От этой глуповатой мысли ей стало так хорошо, что она застонала, прикрыв от наслаждения глаза, а когда открыла, не могла поверить в реальность происходящего.

На её груди были замкнуты тонкие кисти Рината, который целовал её в шею.

– Ты как, ты зачем, ты почему, – пыталась она закричать, но её рот был плотно запечатан поцелуем, а рука юноши хозяйничала у неё за пазухой… потом в трусиках, где моментально всё намокло и захлюпало, несмотря на то, что она этого не хотела.

Или всё же хотела?

Инга уже ничего, совсем ничего не понимала. Как он влез в окно второго этажа, зачем? Что он с ней делает. Почему нет желания и сил сопротивляться?

Когда Ринат отвалился от Инги в пятый или шестой раз на мокрую от пота простыню, пропахшую развратом и сексом, женщина попыталась разглядеть его профиль, форму сосков, груди, осмыслить происходящее, хотя бы контурно, но возвратиться в реальность не получалось.

Рядом с ней возлежал бог, власть которого была безмерна. Игна протянула руку в сторону его промежности, сграбастала пульсирующее копьё, которое только что яростно разрывало её чувствительную плоть, и вновь застыла в сладострастном восторге.

Наверно Ринат был прав – они особенные и это точно любовь.

– Я сейчас, – чмокнула она юношу в губы и, не стесняясь, прошла через всю комнату голышом к зеркалу.

Инга рассчитывала увидеть в нём отражение старухи, чтобы понять, осмыслить, правильно ли поступает.

На неё смотрела счастливая молодая женщина с божественным профилем, озорным взглядом, опухшими от поцелуев алыми губами, набухшими от желания сосками, с влажными завитками влажного кустика между ног, с просвечивающим сквозь прозрачную кожу мраморным рисунком кровеносных сосудов.

Она любима, она любит, она живёт. Это так здорово!

Ринат поманил её рукой, вновь повалил и мял, мял, пока оба в изнеможении не провалились в сладкий сон, где и дальше происходило то же самое.

Любимый сладко посапывал. В окно заглядывала нереально яркая Луна. Инга чувствовала наполненность жизни эмоциями, радостью, надеждами, счастьем.

Она опять, опять, опять поверила в сказку! Ринат был настоящий, реальный, из плоти и крови. Он вдохнул в Ингу… всё: уверенность в завтрашнем дне, молодость, безграничную веру в справедливость, желание отдавать, дарить, делиться блаженством.

Инга не понимала, как Ринату удалось растопить её заледеневшее сердце.

Женщина лихорадочно приводила свои мысли в порядок. Нужно что-то сделать для любимого, такое, что запомнится ему на всю жизнь.

Затем Инга ненадолго забылась, но и во сне была счастлива. Толика сна освежила голову, – нужно приготовить любимому завтрак. Что он любит, что?

На часах было половина пятого утра. Супермаркет на Пролетарском проспекте работает круглосуточно. Инга выскользнула из постели, приняла душ и ринулась в бой.

Такси, несколько минут шопинга. Кусочек говяжьей вырезки, баночка сметаны, пакет шампиньонов, полкило помидор. Что ещё? Ах. Да – зелень, ломтик слабосолёной сёмги, кофе в зёрнах, набор пирожных, сливки, хлеб. Вино. Вино обязательно.

– Мой, мой, только мой, – восхищалась Инга. Самый счастливый день в моей жизни. Как хорошо, что я отказала Виталию Михайловичу. Нужно будет перед ним извиниться, сказать ему что-нибудь приятное. Если бы не он, встреча с Ринатом могла никогда не состояться.

– Страшно подумать, страшно подумать! Ринатик, солнышко…

Инга ехала домой и представляла, как ловко подаст любимому завтрак в постель… как он, изголодавшись по нежности, одарит нерастраченной страстью.

По телу забегали мурашки, что-то сладкое забурлило, заклокотало, наполняя изнутри ликующей радостью.

Инга чувствовала как ловко и нежно входит Ринат в грот блаженства, как изливается горячим потоком, как…

Дверь в квартиру была приоткрыта. Женщина не обратила на это внимания.

Она посмотрелась в зеркало, уверенными движениями поправила причёску, пришпилила непослушную прядь заколкой в форме сиреневой ветки, смело скинула с себя трусики и принялась колдовать на кухне.

Тишина в доме дарила массу преимуществ. Можно было размеренно и функционально мечтать, успевая учитывать каждую значительную мелочь. На будущем нельзя экономить.

Когда завтрак был готов, Инга сбросила с себя остатки покровов, придирчиво оглядела помолодевшее за ночь тело в зеркало, взяла поднос и уверенно двинулась навстречу счастью.

Постель…

Постель была пустынна, отчего у Инги засосало под ложечкой. Поднос накренился, содержимое с грохотом соскользнуло на пол.

– Ринат, любимый, – невнятно пискнула Инга, – ты где?

Собственно она уже всё поняла и всё знала.

Телевизор, музыкальный центр, ваза с золотыми украшениями, столовое серебро, томик Пушкина со всеми сбережениями – такова цена любви.

Инга стояла бесконечно долго посреди странного беспорядка, махала руками, как дирижёр, не в силах осознать в полной мере нелепость ситуации.

Её опять трясло, опять от страстного желания, на этот раз – раздавить негодяя, как слизняка.

– Впрочем, – подумала Инга, – за всё в жизни приходится платить. И потом… да-да, почему бы нет, отличная идея, чёрт возьми… жить-то теперь совсем не на что!

Инга залезла в сумочку, нашла номер телефона Хаима Моисеевича и позвонила.

– Это Инга Акимовна. Ваше предложение ещё в силе? Да, на весь курс. Хорошо, приезжайте. Бутылочка вина у меня есть. Жду… с нетерпением…

Чего хочет женщина

Остановиться, оглянуться  

Внезапно, вдруг, на вираже,  

На том случайном этаже,  

Где вам доводится проснуться.  

Александр Аронов

Автобус не следовал по маршруту – летел, резко притормаживая, закладывая немыслимые виражи.

Водитель забыл о реальной цели своей деятельности, о безопасности. Или что-то где-то происходило, о чём пассажиры не ведали: создалось впечатление, что ситуация выходит из-под контроля.

Никто не возмущался, но нервничали все.

Яна занимала сидячее место. Ей тоже было неуютно: того и гляди расшибёшь нос о переднее сиденье или кто-то возвышающийся ненароком причинит боль, но разрушить солнечное настроение, сегодня она получила диплом инженера, завтра собеседование, практически гарантированное трудоустройство, не удалось даже лихачу.

Девушка сгруппировалась, рассчитала алгоритм равновесия при торможениях и прыжках, превратив возмутительное испытание в подобие развлекательного аттракциона. Весьма интересно было наблюдать за эмоциями и действиями пассажиров в экстремальной ситуации.

И тут Яна увидела парня с блаженным выражением на лице, который с лёгкостью необыкновенной балансировал, словно не напрягаясь совсем, как эквилибрист на канате под куполом цирка. Возможно, тоже воспринимал непредвиденное обстоятельство как увлекательную игру.

Их взгляды на мгновение встретились. Слишком мимолётно, чтобы успеть обменяться чем-то важным, но интуиция или нечто иное возбудили коротенький импульс, заставивший включить молотилку воображения на полную мощь.

Яна мельком, отвлечённо, что-то чувственное о нём подумала под впечатлением от загадочной улыбки, случайно совпавшей с собственным настроением, и запустила движок возбуждения чувственных галлюцинаций.

Юноша стал неожиданно серьёзным, более того – сошёл на той же остановке, подал руку и сказал нечто хорошее, доброе, отчего Яна зарделась как старшеклассница, которой ветер, задрав подол юбки, случайно обнажил трусики в горошек.

Она не была готова немедленно спуститься из чувственного мира облачных фантазий в обыденную реальность, потому поспешила коротко, буквально кивком головы, поблагодарить, пряча смущённый взгляд, и пошла совсем не в ту сторону, куда было необходимо.

Юноша проводил протяжным взглядом изумительно стройную фигурку, завораживающую изяществом упругой поступи, соблазняющей пышной россыпью волос и гармоничным телосложением с акцентом на ножки, талию и неповторимую форму бёдер, мечтательно приосанился, с наслаждением пропев про себя пару фраз из полузабытого шлягера про то ли девушку, то ли виденье.

Неважно, о чём он при этом подумал, но вдруг решился догнать Яну.

– Надеюсь, вас не затруднит, милая незнакомка, уделить минуточку внимания.

Яна напружинилась, инстинктивно принимая позу нахохлившегося воробышка, которому угрожает опасность. Она с удовольствием пообщалась бы, но только не сейчас, на пике парения фантазий… как ни странно, о нём: боялась себя разоблачить, да и незачем заводить новые знакомства, пока не отошла от предыдущего негативного опыта влюблённости. Улыбка – не повод давать волю клюнувшим невзначай в чувствительную область души ощущениям.

В Сергея она тоже влюбилась с первого взгляда. И чем всё кончилось! Вспомнить стыдно.

– Извините, спешу!

– Я не отниму у вас много времени. Нужно найти Проектируемый проезд, дом шестнадцать. Судя по всему здесь нет никаких улиц, хаос какой-то. Поможете разобраться?

– Задачка не для первоклашек. Видите ведь – кругом перекопано. Сама с трудом нашла свой адрес. Я здесь недавно. Родители квартиру купили. Шестнадцатый должен быть на чётной стороне. У меня девятый. Значит, искать надо где-то там, за асфальтом, в западном направлении.

– Спасибо! Думаю, разберусь. Здесь остановка, на другой стороне продуктовый магазин и аптека. Вышка связи. Запомнил. Разрешите вас проводить. У меня уйма свободного времени. К другу приехал, да слишком рано. Договорились на восемь вечера. Меня Денис зовут.

– Яна, – неуверенно, стоит ли первому встречному называть настоящее имя, представилась она, – мне недалеко. Справлюсь сама.

– Окружающая этот индустриальный пейзаж территория похожа на зону боевых действий. Мало ли что может случиться с прехорошенькой девушкой по дороге домой. Страшно подумать. Как вас муж одну не боится отпускать!

– Забавный метод знакомиться. Ваши вопросы похожи на сбор оперативной информации. Вы наверно разведчик. Интересно, с какой целью добываете столь интимные факты из скромной девичьей жизни: интригуете или подготавливаете плацдарм для диверсии? Ужас как не люблю участь мишени, особенно, если прицелом располагает изобретательный шутник. Нет, я не замужем. И не собираюсь в обозримом будущем, ибо всвязи с изменением социального статуса назрел целый список первоочередных задач, требующих немедленной реализации, то есть избытка времени.

– Судя по тону замечания, сердце красавицы гложет горечь искренней обиды. Избранник, по всей видимости, не оправдал доверие, показал оборотную сторону души и характера. А ведь это здорово. Своевременно обнаруженный дефект даёт надежду, что его можно исправить. Я тоже любил, но, как и вы, в данную минуту бесконечно одинок. Но мне и подруге удалось сохранить взаимное доверие, переведя отношения в статус “дружба”. Это отнюдь не намёк. Просто мне почудилось в ваших глазах не просто любопытство, нечто большее.

– От скромности не заболеете. Не продолжайте, знаю, что у вас в голове: то ли девушка, то ли видение. Угадала? “Тебе, девочка, плохо, но мне с тобой может быть очень-очень хорошо, если…“ Не удивляйтесь, иногда мне удаётся услышать отголоски чужих мыслей. Или так кажется. Неважно. Хотите – оставьте номер телефона. Мне нужно подумать, прежде чем решиться на диалог в качестве подружки. Ждите ответа, заявка зарегистрирована. Вам туда, мне в противоположную сторону. Вы сама любезность.

– Не спешите так, не отталкивайте. Давайте просто помолчим на брудершафт. Логика вашего поведения безупречна. Было бы странно начать знакомство с объятий и поцелуев. Думаете, я дурно воспитан? Вовсе нет. Мне много не надо. Можно заглянуть в ваши медовые глаза? Восхищён. Позвольте всё же проводить. Обещаю – навязываться не стану. Честное пионерское. Буду мысленно посылать в эфир интимные флюиды. Безмолвно беседовать. Возможно, чего-то по ходу полемики придётся пояснять, даже спорить. Без единого слова. Я умею, Яна. Вдруг наши души сумеют о чём-нибудь объективно приемлемом договориться, минуя уши, на уровне родства астральных тел? Верите в судьбу?

– Не очень. Однажды поверила, но, увы, ошиблась. Мужчины – воплощение распущенности и коварства.

– У меня странное предчувствие, вполне оптимистичное, восторженное, можно сказать минорное. Подобное ощущение весьма редкостное восприятие действительности, а столь яркое и вовсе впервые. Отмахнуться от него не позволяет характер, склонность исследовать каждое движение души. Тем более такой… заманчиво чарующей, окружённой ореолом мистической тайны. Вы ведь не бездушная эгоистка, просто защищаетесь посредством равнодушия и иронии. Одобряю подобную тактику.

– Вы меня совсем не знаете, а чужие души – сфера интересов тёмных сил. В себе бы разобраться. Я девушка приземлённая: дипломированный специалист по техническим устройствам. Планирование, проектирование, конструкторские разработки – вот перечень моих совсем не романтических интересов. Любовь как физиологическая функция временно заблокирована. Если удовлетворила вашу любознательность, можем начинать молчать, – сдержано молвила девушка, мысленно опережая реальный диалог в сторону динамичного развития отношений вплоть до совсем не скромных объятий, – не могу же я запретить вам идти рядом.

– Начать молчать, – повторил Денис, – странный фразеологический оборот, не находите? Как бы, начать закончить говорить. Пожалуй, лучше начать, чем закончить. Последняя реплика: вы – чудо, Яна!

Яна знала – ничего в жизни не происходит просто так: любое событие предопределено искренним, пристрастным движением души, реальными поступками или желаниями, о которых мы не всегда можем догадываться, а иногда сознательно прячемся от них. Интуиция направляет ход действий, подсказывает, как поступить, но не помогает принять решение.

Чувствительное сердечко трепетало в смутном предчувствии значимого события, однако не умело понять – радоваться или огорчаться упрямой настойчивости юноши, который за столь короткий срок успел стать небезразличным.

Присутствие Дениса вызывало чересчур интенсивные иллюзии, распознать вектор которых не позволял избыток противоречивых эмоций, начиная от безпричинного восторга, заканчивая тревогой, рождённой неудачным жизненным опытом в ближайшем прошлом.

Червячок смущения, подкармливаемый нелогичным, отчасти коварным поведением недавнего возлюбленного, пытался шевелиться в подсознании, но сила чувственного влечения к новому объекту симпатии позволила-таки прогрызть в душе отверстие, через которое поступали соблазнительные фантазии. Новизна ощущений и яркость эмоциональных фейерверков не оставили шанса отказаться от соблазна побыть хоть немного рядом с персонажем, вызвавшим настороженное любопытство, от стремления распознать, в чём причина необъяснимой потребности приблизиться на предельно допустимую дистанцию.

Яна мечтала вдохнуть запах его тела: весьма чувствительное обоняние сложно обмануть. Она точно знает, чем пахнет любовь в самом начале. Но сегодня, сейчас, для ощущения полноты жизни, чтобы почувствовать себя счастливой, достаточно восхищения на расстоянии.

Стыдно, обидно ошибиться, поспешить наделать глупостей, потому лишь, что самой себе хочется доказать, что достойна любви. Оказаться отверженной, ненужной – очень-очень больно. Непреодолимая потребность любить по взаимному влечению и властному велению души на волне вероломного вдохновения способна обосновать что угодно, превращая бесформенное чувственное нечто, даже обыкновенную впечатлительность, в белое пушистое облако. Иногда нечто зыбкое хочется обнять, приласкать, исключительно от скуки, выдавая желаемое за действительность, чтобы хоть на мгновение прогнать гнетущее безмолвие одиночества.

– Кафе и театр можете не предлагать. Не люблю присутственные места, где нужно кого-то изображать, соблюдать формальные требования, носить правильную одежду, держать подобающую осанку, подчиняться тупым ограничениям и условностям. Тем более что проводить совместный досуг с человеком, которого совсем не знаю, считаю преждевременным, неправильным. Хотите – можем начать с малого. Пошлите фотографию или смайлик на мою почту, я отвечу. Потом назначьте свидание. Я буду обрадована, польщена. Возможно, соглашусь. Желание познакомиться, необходимо прочувствовать, переспать с ним наедине, а не вот так, с наскока, чтобы потом сочинять угрюмые стихи про то, как счастлив, что болен не мной, когда тискает очередную жертву. Тьфу! Там я уже была, больше не желаю по собственному желанию лезть в капкан.

– Разве я сделал предложение вслух, – искренне удивился Денис, – ах, да, вы же умеете читать мысли. Не хотите в театр – не надо, можно просто погулять, В парке аттракционов, например. Там весело. Познакомимся, обменяемся впечатлениями, заглянем друг к другу в душу. Что для этого нужно? Заказывайте тему, пусть это будет мечта, я попытаюсь сделать вас счастливой.

– Советую начать с доверия. Это нечто, чего невозможно предъявить как квитанцию или пропуск. Его нужно за-слу-жить. Поступками, поведением, вниманием. Для этого необходимо провести много-много времени… наедине, проявить изрядное дружелюбие, убедить в абсолютной порядочности, выказать симпатию, общность мировоззрения.

– Стоп! Стоит ли ступать на тропу столь явных противоречий? Для того чтобы заслужить доверие, нужна интимная близость, пусть без прикосновений, достаточно откровенности и обоюдного влечения общаться, так?

– Приблизительно.

– Чтобы остаться наедине необходимо убедиться в бескорыстном доверии, так? А чтобы заслужить доверие, надо сколько-то времени провести наедине, изучая поведение и мотивы интереса. Что было после, что вначале? Вы себя или меня хотите запутать? Давай упростим условия задачи, определим философское или численное значение хоть одного неизвестного фактора.

– На самом деле головоломка выходит. Подумаю на досуге. Какие наши годы. Мы ещё тысячу раз поменяем жизненные ориентиры в таком сложном уравнении как отношения мужчины и женщины, где нет, и не может быть постоянных величин. Эмоции и чувства не подвластны математическому анализу. Любовь не имеет гравитации, она – призрак, нечто, не имеющее твёрдой оболочки. Попробуйте вывесить в заданной точке неба облако. Кстати, вот мой дом. Прощайте. Я на созвоне.

Яна взмахнула рукой, в которой держала сумочку, в направлении башни с невероятным числом этажей, хотела показать свои окна, задрала голову ввысь и поскользнулась на куске мокрой глины, прилипшей к деревянному настилу, ведущему к подъезду.

По стечению обстоятельств именно на этом отрезке был выломан сектор перил.

Денис оказался сноровистым, сильным. Мгновенная реакция позволила предотвратить почти неизбежное падение девушки в жидкое месиво.

Яна оказалась запертой в его цепких объятиях. На мгновение она отключилась, вдохнув полной грудью интимный запах Дениса. Это точно был аромат любви, она не могла ошибиться.

Поддавшись греховному искушению, девушка напряглась всем телом, выгнулась, тая в облаке головокружительного азарта с закрытыми глазами, наблюдая на ментальном экране взрывное вращение блестящих конфетти, которое с ускорением парило, выстраиваясь в концентрические окружности. Голова шла кругом. По телу снизу вверх устремились горячие волны. Нечем было дышать, ни о чём не хотелось думать, кроме желания зависнуть в восхитительном ощущении на удивление вкусного блаженства.

Яна всхлипнула, резко приходя в сознание, испугалась внезапного чувственного порыва, который мог невольно выдать истинное отношение к Денису, что было совсем некстати. Девушка не могла, не хотела оказаться лёгкой добычей ловкого обольстителя.

Но сумочка: увлечённую инерцией падения её отбросило в жидкое месиво из воды и глины.

– Диплом! Там у меня всё: документы, ключи, косметика, деньги. Сделай же чего-нибудь, Денис! И отпусти меня, наконец! Нельзя быть таким бесцеремонным.

– Ты чуть не упала… туда же, где сумка. Ну, включи голову, Яна. Я избавил тебя от более серьёзной проблемы. Зачем цепляться к случайным прикосновениям, которых невозможно было избежать?

– Сложность ситуации не даёт тебе права бессовестно тискать, будто я твоя собственность. Без тебя могла справиться.

– Мне уйти?

Яна заплакала, – не держу! Можешь проваливать. Все вы такие.

– Давай лучше подумаем, что делать. До сумки метра четыре. Что там, знаешь?

– Откуда! Вот мостики, вот перила. Туда даже кошки не залезают. Наверно коммуникации зарыты.

– Иди в подъезд. Дальше я сам. Номер квартиры?

– Двадцать седьмой этаж, двести двадцать девятая. Куда я пойду без ключей! Прости меня, а! Вырвалось. Нервы. Придумал что-нибудь?

– Нет. Для начала поищу проволоку или брусок. Где у вас мусорка?

– За домом. Там тоже мостики. Куда только не писали. Бесполезно. Коммерческое жильё. Хорошо хоть коммуникации запустили.

– Разберусь. Тебе лучше уйти. На безопасное расстояние. Пиджак забери.

Пока Денис искал хоть какое-нибудь приспособление, улицу накрыла темнота. Кроме куска верёвки ничего найти не удалось. Но ведь это совсем не значит, что миссия невыполнима. Документы, ключи – это важно. Можно отложить реализацию акции спасения до утра, переночевать у Максима. Он поймёт.

Нет, ему ли не знать, что такое неизвестность: гнетущее состояние, не позволяющее расслабиться, заснуть. Судьба некогда забросила его в горячую точку. Не всем выпало счастье вернуться. Он оказался везунчиком.

Остаётся одно – рисковать. Лучше оказаться смешным, провалившись по пояс в глину, чем “ударить лицом в грязь” отказавшись помочь беззащитной девчонке. В конце концов, это шанс стать немножечко ближе, добиться толики доверия. Не об этом ли он мечтал час назад?

Денис привязал огрызок верёвки к прочному участку перил, разделся до трусов.

– Не пущу, – ревела Яна, – можно спасателям позвонить.

– Извини, девочка – дело принципа. Решение принято.

Глины было по колено, местами немного глубже.

– Стой здесь, я быстро, воды принесу и тряпки. Смоем грязь, чтобы в подъезд не тащить. Представляю, как потешно мы с тобой выглядим. Я туда не лазила, но тоже грязная. Ну и ладно. Сумку раскрой, ключи достану. Вроде внутри сухо.

Яна взяла ключи, смущённо чмокнула Дениса в щёку, – приз зрительских симпатий. Но ты не задавайся, это аванс. Диплом и паспорт я заберу.

– Пригрезилось, будто важное дело сделал, доверие заслужил. Ан, нет, не угадал, нет на поле чудес такой буквы, не завезли последним рейсом! Зато дураков вроде меня очередь. Все хотят месить глину, чтобы угодить маленькой вредине. Ладно, не привыкать.

– Не обижайся, – опомнилась Яна, – дура я. Знаю, что этот дефект не лечится. А ещё знаю, что ты обо мне совсем не так думаешь. Пойми, страшно мне с тобой наедине остаться, сама не знаю, почему. Через пять минут вернусь, постараюсь передумать, хорошо?

– Тебе лучше знать. У меня один путь – через твою берлогу. Куда я в таком виде. Надеюсь, помыться пустишь. Странная ты штучка, Янка, ох, странная. Я к тебе и так и эдак… а в ответ тишина.

– Я всё-таки сбегаю. У нас таки не пляж, чтобы в труселях задушевные беседы вести. Люди разные, могут не так понять. Доказывай потом, что ты не Муми-тролль и не Снусмумрик.

Через полчаса Денис, завёрнутый в махровую простыню, с огромной чашкой душистого чая в руках, сидя в удобном кресле, разговаривал с Максимом, пока Яна принимала душ, – у меня форс-мажор, дружище. После расскажу. Прийти не получится. Одежда постирана. Сижу голышом – обтекаю. Настроение жизнерадостное, романтичное. Рядом любимая. Душ принимает. Да-да, всё предельно серьёзно. Но она об этом пока не знает. Если не прогонит – завтра в гости с невестой жди. Держи за меня пальцы крестиком. Она такая… сам увидишь.

Яна с остервенением втирала в кожу ароматический бальзам. Она ещё ничего не решила, потому что мысли путались, а ещё оттого, что отступать в принципе было некуда: слишком далеко всё зашло. Ещё обморок как назло, внезапная эйфория. Знал бы этот Денис, что она чувствовала. Армагеддон какой-то. До сих пор колбасит.

– Денис такой милый. В автобусе ещё понравился. Потом понеслось. Может, судьба? И что с того! Вот тебе наливное яблочко, добрый молодец, отведай, не побрезгуй? А харя не треснет! Не Новый год, чтобы подарки каждому встречному задарма раздавать. Подумаешь, подвиг – сумочку у глины вызволил! Сама могла достать. Никто не просил. Дешево же я ему достанусь! А ведь можно дурочкой прикинуться, расплакаться, закатить истерику, выставить за дверь. Он поймёт. Должен понять. А если обидится? Может поцелуем ограничиться? Ага, в губы. А его потом остановишь? А я сама устою? То-то и оно! Делать-то что, минут сорок уже моюсь. Подозрительно. Стыдно-то как! Веду себя как девчонка сопливая. А у него одежда мокрая. Всё, довольно заводиться, нервишки щекотать: пусть будет, как само сложится. Надо же с чего-то начинать.

– Янка, да ты дрожишь. Заболела… или я такой страшный? Так, понял, не дурак. На сегодня сюрпризов достаточно, пора корректировать сценарий тайной вечери. Ужин при свечах отменяется. Засиделся я что-то, пора и честь знать. Давай так поступим, чтобы не портить романтическое впечатление от первой встречи…

– А разве будут ещё?

– Уверен. От меня не так-то просто отделаться. Неси утюг, буду сушиться. Заночую у Дениса. Утро вечера мудренее. Не робей, я сам тебя боюсь. Правильно делаешь, что сомневаешься. Нам спешить некуда. У меня вся неделя свободная, будем знакомиться всерьёз. Лады?

– У меня завтра собеседование.

– Замечательно. Я в группе поддержки. Надеюсь, поцелуй на прощание – заслуженная награда, или я опять тороплюсь? Знаешь, мне кажется… нет, не так, я почти уверен. Вру, всегда считал себя человеком решительным, а с тобой всё не так, словно обжечься о твою иронию боюсь. Ты мне нравишься, даже очень. Не хочу загадывать, просто чувствую себя рядом с тобой так, словно мы с детства вместе. У меня даже заскоки твои восторг вызывают. Никогда прежде о семье, о детях не думал.

– О каких детях?

– О наших, Яна. Пока ты мылась, я тут такого нафантазировал – сам себе не верю.

– Тебе что – жить негде?

– Вот, в этом ты вся. Расслабься, наконец, услышь меня. Я ни в чём не нуждаюсь. Кроме тебя. Как думаешь, мы могли бы с тобой…

– Сомневаюсь. Мужчина должен быть авантюристом, воином, а не мечтателем. Пришёл, увидел, победил.

– А любовь!

– Вот именно. И я про неё. Но ведь тебя утюг больше интересует.

– С тобой, Янка, не соскучишься. Ход мысли понятен, хотя ты его сто раз поменяешь. Выход один – действовать немедленно. Эх, была – не была: подставляй-ка губы алые, ближе к молодцу садись. Какая же ты красивая, ягода малина, какая нежная да сладкая. А запах… умереть – не встать! Да люблю я тебя, люблю. Теперь понятно!

– Не распробовала. Почему ты всегда торопишься?

Что ни говори

Вокруг руин страны воспоминаний

Зима для взора вычистит простор.

Смотри и плачь, и бесполезен спор –

Все названо своими именами.

Ксения Хохлова

После бани в пятницу, выпив традиционный бокал пива, с удивительно солнечным настроением Трофимов как обычно шёл инспектировать городской парк.

Там после шести вечера людно, красиво, весело.

У касс с качелями и каруселями толпится воодушевлённый предчувствием выходных дней народ.

К колесу обозрения он обычно не подходит – ничего интересного: высоко, толком не разглядишь, кто там, чем развлекается. Другое дело качели-лодочки.

Девчонки пищат, кавалеры хорохорятся; юбчонки взлетают… иной раз выше головы. Ножки стройные, аппетитные попки, трусики разноцветные. Душа поёт!

У него интерес свой: девчонок выглядывает одиноких с рассеяно скучающими лицами. Таким тоже полетать хочется да не с кем.

А тут он с позитивно-игривым настроем: дружелюбный, улыбчивый, – позвольте пригласить на тур качания на небесных лодочках. Невозможно не заметить ваше сентиментально-романтическое самочувствие. Наверняка вы любите стихи. Все девушки тонко чувствуют волшебную музыку поэтических строф. А вы… такая хрупкая, такая бесхитростная, такая уязвимая. Вот это, например, словно специально вам посвящено – “ювелирная точность рассыпанных пО ветру точек безнадежно вращает Земли неподъёмную ось. Время верить. Любить. И найти среди множества «прочих» ирреальное то, что зачем-то еще не сбылось…“

– Позвольте вам не позволить. Неприлично, знаете ли, знакомиться с незнакомыми. К тому же на улице. Хотя стихи мне действительно понравились. Но это ничего не меняет.

– Всё в жизни можно исправить, милая девочка, буквально всё. Давайте зайдём в кафе, познакомимся. Какое мороженое предпочитаете? Кстати, вам удивительно подходит оранжевый цвет. Дамочка, нам, пожалуйста, вон тот скромный букетик. Это вас ни к чему не обязывает. Хочу выразить восхищение, только и всего. Вы такая юная, такая застенчивая. Вот за этот столик. Эй, гарсон, протри тут! Я за вами немножко поухаживаю, не обессудьте. Бутылочку шампанского нам, мороженое. И два фужера. Куда же вы!!!

– Вот что значит – не везёт! Опять не мой день. Столько времени убил, опять зря. Никакой       благодарности. Хорошо хоть цветы оставила. Мороженое я съем, шипучку с собой заберу. В пакетик положи. И шоколадку. Чего ржёшь, скотина, обслуживай!

– Сколько-сколько с меня? Да ты что! Давай вместе посчитаем. Так и знал. Хоть на двести рублей, но обжулить.

Как же рано теперь темнеет. Торопиться надо. Вон, у фонтана, какие цыпочки зазря скучают. Любо-дорого! О, моя вон та, стройная, с распущенными волосами, в персиковом платьице. А грудь-то, грудь какая, произведение искусства. Опять же, у меня букет в цвет. Мяукнуть не успеет как я её… ко-о-шечка, ты может первая красавица Москвы, кошечка, ты не выходишь у меня из головы-ы-ы…

– Вы ведь меня ждёте, прелестница. Это вам. От всей души. Увидел, стоите: трогательная такая, крохотная, застенчивая, невинная, юная. И совсем одна. В такой удивительный вечер надо восхищаться красками заката, бродить у кромки воды, мечтать о чём-то далёком, несбыточном. “Мерцают звёзд кленовые листочки, настольной лампой смотрит вниз луна.

А я брожу, вышагивая строчки, твоей любовью доверху полна.” Правда, замечательные строки. Просто душа поёт. У меня шампанское есть, шоколад. Вы ведь наверняка сладкоежка, угадал? Вон там, у пруда, скамеечки. Никто не помешает нам любоваться звёздами. У меня и стаканчики с собой. А хотите…

– Не хочет! Гордая, неприступная. Да начхать! Что им надо-то – ключ от квартиры, где деньги лежат? Такой вечер загубили, лахудры. Принца им подавай! Облезете. Да и у меня облом. Ну и ладно. Водку с шампанским забадяжу – тоже неплохо вставляет. Ну времена, ну нравы. Никакого уважения к мужескому полу. Помнится, лет так тридцать назад… таких кокеток бойких мимоходом цеплял! Ноги от ушей, осиные талии, буфера, бёдра, походка… стоило лишь подмигнуть. А какие безотказные были, проказницы. Не то, что нынешнее племя. Никакого романтизма. Что ни говори – все бабы шаболды беспутные.

В миниатюре использованы строки стихов Анны Арканиной и Ольги Алёнкиной.

Чужое счастье

Ночь выползает на улицы исподволь, вкрадчиво,

Оком луны смотрит в окна – подолгу ли, мельком ли…

Я бы могла своё счастье сейчас поукачивать,

Будь у меня это счастье – дитя с колыбелькою.

Остров кровати и кошка по прозвищу "Пятница",

Приступы нежности, ласковых слов расточительство…

Я бы могла в мире снов от реальности спрятаться,

Будь у меня перспектива там с видом на жительство. 

Вера Сергеевна Бутко

Вероника Аскольдовна Колесникова – обаятельная и эффектная, но весьма застенчивая, если не сказать больше – крайне стеснительная женщина, находилась в ранней поре очаровательного бальзаковского возраста. Проживала она одна на пятидесяти шести метрах комфортной городской жилплощади в добротном ещё пятиэтажном доме.

Квартира эта в довольно унылом состоянии по причине длительной неизлечимой болезни её хозяйки досталась Нике от бабушки.

Теперь, благодаря усердным стараниям и художественному вкусу, жилище можно было назвать уютным, даже миленьким.

Каждая деталь опрятного, ухоженного интерьера в стиле лирического романтизма была тщательно продумана и откалибрована.

Светлая мебель с резной фурнитурой, цветочные обои в пастельных тонах, струящиеся занавески, отполированный до безукоризненного блеска паркет, обилие зеркал, акварельные пейзажи, удобное кресло со стоящим рядом торшером, оригинальные, собственноручно пошитые мягкие игрушки, вышитые подушечки, книга, заложенная высохшим цветком.

Декорацию жилища дополняло белое пианино, выдающее впечатлительную натуру и музыкальные способности жилички.

Любой гость мог с первого взгляда определить мечтательный и весьма чувствительный характер хозяйки и тот факт, что живёт она одна.

Несмотря на то, что тридцатилетие осталось позади, она всё ещё была прехорошенькой: привлекательной, миловидной, подвижной и стройной.

При знакомстве, (возможно, просто лукавили), ей давали двадцать один, максимум двадцать два года, что было ей довольно приятно.

Со спины Нику и вовсе иногда принимали за школьницу, настолько пружинистой и лёгкой была её “летящая походка”.

С удовольствием разглядывая себя в зеркало, Ника неизменно отмечала привлекательность внешности.

Если добавить к образу стройность и гибкость, озорной взгляд, кудрявые от природы волосы, чистую бархатистую кожу, был достаточный повод рассматривать её как потенциальную невесту.

Однако с интимными отношениями у Ники были серьёзные проблемы. На её доверительное поведение касательно мужчин всех возрастов давил некий размытый негативный груз из прошлого.

Объяснить свою робость в обществе мужчин Ника не могла даже себе.

Несколько пережитых ранее романтических приключений: от детских и юношеских  влюблённостей до увлекательного любовного переживания на отдыхе в Крыму не имели отношения к трагедиям или драмам.

Было что-то иное.

Ника несколько раз окуналась в романтические влюблённости, отдаваясь эмоциям и чувствам без остатка, а мужчины… на первом же свидании запросто могли оглянуться вслед  проходящей мимо прелестницы, чтобы внимательнее рассмотреть пикантную декорацию анатомического пейзажа соблазнительной грации, даже когда держали её, Нику, за руку, даже если обнимали за талию.

А ещё… ещё они могли запросто разлюбить: ни за что, просто так. Приходили однажды и говорили –  “прости”, не понимая, что такое поведение – настоящее предательство, почти убийство.

Мнение Ники о мужчинах можно было кратко обозначить словами Высоцкого – у них толчковая левая, а у неё толчковая правая. Ещё проще – несоответствие мироощущения, привычек и целей.

Вероника всегда ценила преданность и верность.

Её родители боготворили друг друга.

– Если бы папа не умер так рано… он бы никогда…

Ника грезила о большой и чистой любви, как у мамы с папой. О любви навсегда.

Она не была полностью уверена, что мама рассказывала правду, потому, что много раз ловила её на путанице в деталях, но оспорить или разрушить легенду не могла.

Лично ей хронически не везло с любовью.

Схожая судьба была у двух её подружек, у нескольких сотрудниц на работе, у двоюродной тётки, но они вели себя иначе: “жили – не тужили”, пользуясь тем, “что бог послал”.

Все одинокие женщины в один голос говорили о том, что нельзя ждать милости от природы, что мужиками нужно пользоваться как мясорубкой, телевизором или стиральной машиной: включить в сеть, нажать нужную кнопку и получить удовольствие. А потом забыть. До следующей оказии.

– И не важно, какие такие планы эти похотливые кобели строят, какие стратегии вынашивают в извращённом мозгу. Главное – чего сама хочешь. Вот!

Жить, мол, нужно так, чтобы себе самой завидно было.

– Дави на газ и лети-и-и! На тормоз нажать или заднюю скорость включить никогда не поздно. Если не залетишь. А посему, неважно, есть у любовника жена или подруга, нет ли её – употребляй сей спелый фрукт по прямому назначению: наслаждайся, сколько его потенция и твоя страсть позволят. Мужики нужны для того, чтобы доставлять женщине удовольствие. Больше они ни на что не годятся. Разве что деньжат иногда подбросят.

Ника подобным образом поступать не могла, хотя близости и любви хотела до судорог, до колик в животе и помутнения рассудка.

Ещё больше хотела замуж, но представить себя и его на одной жилплощади не могла: тщательно, до миллиметра и оттенка выверенный пейзаж интерьера не вмещал на её площади кого-то постороннего.

Был ещё дан лично себе зарок, что ни при каких условиях, никогда не разрушит чужую семью, не станет любовницей женатика, не опустится до статуса доступной и удобной девочки для утех.

И вот на тебе – вляпалась.

Встретилась Вероника совершенно случайно с институтской подругой по дороге домой.

Ну, поболтали бы и ладно: так нет же, Ритуля её в гости пригласила.

Отказывать Ника никогда не умела, хотя желания отправляться в путешествие по джунглям воспоминаний не было совсем.

Вероника не любила дотрагиваться до прошлого: воспроизводить картинки, ощущения и запахи, потому, что отголоски тех лет нисколько не радовали.

Жили они с мамой более чем скудно. Многое приходилось скрывать и камуфлировать.

Воспоминания юности, пусть самые замечательные, будили в ней сентиментальные ностальгические настроения, в которые она слишком легко погружалась, а потом долго не могла вынырнуть обратно.

Был период, когда ей пришлось лечиться от жуткой депрессии транквилизаторами и антидепрессантами.

Ужасное время.

Природная впечатлительность, усугубляемая одиночеством, заставляла Нику страдать, иногда беспричинно завидовать. Всем подряд: кто влюблён, кого любят и ждут, у кого есть семья, дети, миллион желаний и осуществимые глобальные цели.

Рита Лискина была замужем, с её слов – очень счастливо.

Лицо подруги светилось лучами искреннего энтузиазма и воодушевления.

Это было ужасно, в том смысле, что Вероника и её могла заразить энергией отрицания счастья.

Ника знала, какие чувства появляются у неё в присутствии по-настоящему влюблённых пар.

Но, пришлось идти: обещаний, даже данных под давлением, она никогда не нарушала.

Вероника с утра посетила салон красоты, обновила маникюр, соорудила экстравагантную молодёжную причёску с мелкими косичками и цветными прядями, навела едва заметный, но очень чувственный макияж, подчёркивающий достоинства здоровой кожи, одела коротенькое струящееся светло-сиреневое платьишко беби долл, замечательно гармонирующего с цветом глаз, почти прозрачное. Украсила изящное запястье серебряным браслетом в виде змейки, а шею ожерельем из крупного жемчуга.

– Нечего кукситься, – решила она, – из любой ситуации можно извлечь позитивное начало.

Пусть обзавидуется. У Ритки есть муж, а у меня – я! Грудь как у девочки – упругая, рельефная, поцелуйные губки, игривые ямочки на щеках. Я ль на свете всех милее, всех красивей и белее! Бесспорно, подруга. Пять баллов из пяти.

Ника долго крутилась перед зеркалом, напевая “если вы нахмурясь выйдете из дома, если вам не в радость солнечный денёк, пусть вам улыбнётся, как своей знакомой, с вами вовсе незнакомый встречный паренёк”.

Сегодня она себе в принципе нравилась.

– Вот, про паренька – наверно зря. Улыбнётся… и что с того! Всё равно обманет. Мужчины – они такие непостоянные, такие закоренелые эгоисты.

Женщина села к пианино и продолжила музицировать под аккомпанемент чарующих звуков.

“И улыбка, без сомненья, вдруг коснётся ваших глаз, и хорошее настроение не покинет больше вас”, отчаянно стучала она по клавишам, обозлясь вдруг на себя и свои неизжитые комплексы. Едва слезу не пустила, но вовремя опомнилась – макияж растает.

Настроение, тем не менее, постепенно выровнялось, – причём здесь Ритка, она же от души!

Подруга под руку с мужем открыла дверь квартиры, как только Ника подошла к двери, словно парочка с нетерпением ожидала этот знаменательный момент.

Не хватало только сводного духового оркестра с трубами и литаврами… охапки цветов и ковровой дорожки.

Одеты Лискины были по-домашнему просто.

На фоне хозяев квартиры Вероника выглядела сногсшибательно и несколько несуразно.

– Похоже, не в тему вырядилась, – мелькнуло в голове, – брызги, так сказать, неумело открытого шампанского! Придётся соответствовать заявленному имиджу.

Эффект её неотразимости усиливал едва уловимый аромат духов “ Mon Guerlain ”, которые Ника сама не позволила бы себе потратить деньги на такую роскошь. Подарок подруги.

Лискины отнеслись к её изысканному наряду без ожидаемого пиетета.

Евгений, муж Риты, довольно привлекательный мужчина, вёл себя свободно, но сразу дал понять, что участвовать в девичнике не намерен, хотя невооружённым взглядом было видно – Ника ему приглянулась.

Он был галантен, улыбчив и любезен.

Наверно слишком галантен, с очевидным перебором.

Представившись, он манерно поклонился, церемонно поцеловал Нике руку, вежливо предложил присесть на пуфик, тут же опустился перед ней на колени и принялся бесцеремонно (словно всегда и со всеми гостьями так поступает), снимать с её ног туфельки.

Прикосновение мужских рук к незащищённой коже щиколотки произвело на Веронику эффект ожога.

По телу от кончиков пальцев до самой макушки прокатилась волна странного возбуждения, слишком приятного, чтобы испытать подобное от постороннего человека.

Женщина напряглась, мгновенно залившись краской невольного смущения.

Эмоциональная реакция на прикосновение не могла остаться незамеченной.

– Ах ты, проказник, – подумала Ника, –  он намеренно поставил меня в неловкое положение. Что бы это значило!

Евгений лукаво подмигнул и продолжил как ни в чём не бывало переобувать гостью в пушистые домашние тапочки, нежно придерживая то одну, то другую ногу за икру.

– Дианы грудь, ланиты Флоры прелестны, милые друзья! Однако ножка Терпсихоры прелестней чем-то для меня, – с пафосом продекламировал Евгений.

– Вы прелесть, милое дитя, я в вас влюбился с первого взгляда. Отдыхайте, общайтесь. Не буду мешать ностальгической элегии двух милых приятельниц.

Подруги мило беседовали. Рита, вопреки ожиданиям, не напрягала воспоминаниями. Она непринуждённо поддерживала любую тему: начинала разговор и ловко передавала его нить собеседнице, ловко подогревая время от времени интерес к той или иной теме.

Ника успокоилась, расслабилась, почувствовала благодарность к подруге за то, что не пришлось изворачиваться, подстраиваться, приспосабливаться.

Дополнительным стимулом к приятному общению было хорошее вино, от которого приятно кружилась голова, и непринуждённая дружеская обстановка.

Всё было замечательно. Вот только… то мимолётное ощущение, когда за ней ухаживал Ритин муж… так ведь не бывает, не должно быть… чтобы поразить наповал, влюбить в себя одним прикосновением.

Настроение и приятное впечатление от встречи не хотелось портить, поэтому Вероника решила остановить мгновение на замечательной мажорной ноте, для чего требовалось откланяться немедленно.

У Риты было другое настроение и иное видение момента, поэтому она предложила присоединиться к девичнику мужа.

Евгений согласился разбавить женский коллектив и сразу взял инициативу на себя: сыпал искромётными шутками, то и дело подливал вино, балагурил.

Веронике нравились его манеры: темы разговора, плавность речи, тембр голоса, жесты, улыбки, взгляды.

Женя был не такой, как все.

И Рита тоже.

Они нисколько не напрягали её своим счастьем.

Впервые в жизни Ника не завидовала: растворилась без остатка в питательном бульоне обстановки семейного благополучия.

За приятным разговором обо всё и ни о чём время летело незаметно.

За окнами стремительно опускались закатные сумерки.

Евгений проследил за взглядом Ники, – не беспокойся, милое дитя, я провожу. Или вызову такси. Тебе ведь у нас нравится, да?

Сердце Вероники больно ёкнуло и встало колом (словно кто-то на полном ходу сорвал стоп-кран), а потом с перебоями зачастило колотиться.

С дыханием происходило нечто странное. Это походило на внезапный приступ астмы.

Нику бросало то в жар, то в холод. Руки и ноги дрожали, заставляя напрягать диафрагму, выпрямлять спину и выпячивать грудь.

Обстановку неожиданно разрядила хозяйка.

– Вы тут посидите, голубки. Скоренько уложу Машеньку и прибегу. Не скучайте без меня. Ника, я так рада, что встретила тебя. Давно мне не было так хорошо. Словно лет десять скинула.

Рита засмеялась и удалилась, а Женя вдруг нежно накрыл рукой её ладонь, пристально заглянув при этом в глаза, а другую руку мягко положил на оголённое колено.

– Замри. Ты такая сладкая, такая аппетитная, ароматная. Разве никто прежде об этом не говорил?

Вероника застыла, словно под усыпляющим действием гипноза, не проронила ни слова, испытывая  яркое блаженство, наподобие наркотического транса.

По телу одна за другой прокатывались волны эйфории.

Женщина чувствовала соблазнителя каждой клеточкой тела, превратившегося в сплошную эрогенную зону.

Голову заполнил фиолетовый туман, в ушах гудело. Голова шла кругом.

Остатками сознания Ника понимала, что с минуты на минуту сюда войдёт Рита, что она всё поймёт и тогда будет очень стыдно за беспечность, за нарушение личной клятвы и библейской заповеди, но не могла, не смела пошевелиться.

Евгений вдруг поднялся, взял её лицо в ладони и поцеловал взасос, проникая языком глубоко в рот, отчего Ника почувствовала неодолимое желание. Насладившись, коварный обольститель буднично, словно ничего не произошло, сел на стул.

– Вот, – заговорил он, – сразу после свадьбы мы поехали в Ригу: гуляли по старому городу, ели в уютных старинных кафе, фотографировались, слушали орган. Ты была когда-нибудь в Прибалтике? Рекомендую.

В эту секунду в комнату вошла хозяйка.

Женя нисколько не смутился.

– Я рассказываю про наш с тобой медовый месяц. У тебя изумительная подруга. Почему нас раньше не познакомила? Пусть чаще приходит.

Ника суетливо засобиралась, – поздно, мне пора.

– Женя тебя проводит, а я пока приберусь. Спасибо тебе, Вероника. А то варюсь в собственном соку.

“Да, уж, спасибо! Знала бы ты, что здесь происходило всего минуту назад, выдрала бы мне волосы”.

Удивительно, но Веронике нисколько не было стыдно.

Она до сих пор находилась под впечатлением прикосновений: чувствовала руку Евгения на своём колене, мягкую сладость губ, властное, но чувственное проникновение языка, приятное головокружение.

Нике пришла в голову нелепая мысль о бабочках в животе, о замирании сердца, о сладком томлении.

– Надо же: правда, бывает. Думала – врут.

Возбуждение тем временем не утихомиривалось: напротив, нарастало, требуя немедленной физиологической разрядки.

Такое томление, когда напрочь сносит крышу, когда по кровеносным сосудам играя в салочки проносятся толпы искр, когда от непристойных интимных мыслей захватывает дух, а  вожделение становится смыслом жизни, Ника испытывала впервые в жизни.

В это мгновение для неё не было ничего важнее, чем немедленно, здесь и сейчас, получить внимание предмета вожделения.

Насладиться бесплотными грёзами было попросту невозможно.

Недостаточно просто думать, когда тебе настолько хорошо: необходимо действовать, пусть даже вопреки социальным установкам, нормам приличия и усвоенным прежде методам логических построений.

Рассудок не желал подчиняться культурным традициям и социальным нормам поведения.

– Гори они все ярким пламенем – воспитание, этика, мораль.

Женщина жаждала любви, прежде всего в её первобытном, физиологическом значении.

Ника  не верила, что такие рассуждения – не книжные фантазии, что она реально способна предпринять попытку увести из семьи подруги этого мужчину, хотя бы на время, на одну единственную ноченьку, чем бы такое действие для неё ни обернулось.

Женя был ей нужен немедленно, прямо сейчас. Необходим как глоток воды в знойный день, как единственный вдох в безвоздушном пространстве, как патентованное лекарственное средство, с помощью которого можно избежать неминуемой гибели.

Это было удивительное, незнакомое ощущение, похожее на ослепившую внезапно вспышку молнии.

Нику словно подменили, подсунули суррогат вместо её же, настоящей Вероники.

Что ещё более странно – такая, она нравилась себе гораздо больше.

Неужели то, что говорили подруги о смысле и причине взаимоотношений с женатыми мужчинами, действительно правильно и разумно?

Включила в сеть, настроила и пользуйся, сколько влезет.

Вот только импульс развития событий исходил не от неё.

Что же будет дальше?

Знать бы, где находится та потайная кнопка, что оживляет бабочек в животе, как до неё добираться, как отключать от неведомого источника питания в случае необходимости.

Да, не весело, хотя и приятно.

Проводы, на которых настояла подруга, затянулись надолго.

Веронике показалось, что прошла целая вечность между тем моментом, когда Женя попросил угостить его чашечкой кофе… и минутой расставания, хотя часы упрямо утверждали, что прошло только два часа.

Ника блаженствовала. Наконец-то и ей повезло!

Наивная девчонка, она думала, что встретилась с неиссякаемым источником радости, с родником, наполненным чистой водой, с единственным на свете мужчиной, созданным, чтобы сделать её по-настоящему счастливой.

Увы, это был просто банальный секс, эротическая забава ради разнообразия: страстный, безумный, пламенный, можно даже сказать волшебный, но не имеющий отношения к романтической фазе любви.

Женя приходил в гости довольно часто: получал порцию наслаждения и уходил… к своей Рите, хотя клялся практически на каждом свидании, что всё решено, что завтра, максимум через неделю расскажет обо всём жене, что не может жить без Ники, без её безумно прекрасного тела, без той энергии, которой она щедро делится.

Обещал.

На деле, чтобы “рыбка” не сорвалась с крючка, чтобы надеялась и по-прежнему начисляла желанные чувственные бонусы в виде витающей в облаках самооценки и страстного секса, Евгений изредка выезжал с ней в загородный пансионат, выгуливал новое, только что подаренное платье в ресторане, иногда дарил духи эконом класса или золочёную безделушку.

Ника успокаивала себя тем, что она единственная любовница Евгения, а это уже, если разобраться, большой плюс, поскольку гарантирует, что мужчина не наградит её неожиданными штрафными баллами, что не раз и не два случалось с её подругами.

Женю легко возбуждают даже весьма целомудренные ласки: значит, любит.

Он по-прежнему добр, галантен и ласков, ни в чём не ограничивает её свободу, не вмешивается в бытовые вопросы, в привычки и распорядок жизни.

И всё-таки это не семья, не любовь, не родство мужчины и женщины, которое способно сделать её счастливой.

Такие отношения больше похожи на демонстрационную версию жизни, вроде бесплатного пробника духов, который на самом деле обещает больше, чем может дать на самом деле.

Это триллер, реклама, остросюжетный жанр любовной фантастики, в котором демонстрируются исключительно захватывающие моменты… и скрывается главное, из чего должна состоять позитивная реальность.

Ника опять ошиблась. Это не её счастье.

Приобрести лицензионную версию не представлялось возможным, а сил и желания, чтобы бросить и начать искать настоящую любовь, уже не осталось.

Поняв, что превратилась в вечную любовницу, осознав, что приобрела несколько дополнительных баллов для основательно  укомплектованного комплекса неполноценности в виде выученной беспомощности, она согласилась с подобной незавидной участью, безоговорочно приняв навязанные ей правила игры.

Жизнь продолжалась, только Вероника в ней была не творцом, а статистом, которому по штатному расписанию и по логике игры не положено счастливое будущее.

Это судьба

Хватает за душу, до воя,

Тепла июльского уродство,

Где мы вдвоем идём с тобою

Под незаметным руководством

Судьбы, амуровых делишек.

Накрапывает мелкий дождик.

Ты нарожаешь мне мальчишек,

Девчонок, ясный перец, тоже.

Ну а потом, перед полётом

На небеса в ракетах красных

В промозглой парка позолоте

Ты скажешь мне: «Всё было классно!»

Игорь Вавилов

Мужчина и женщина, так распорядилась природа, по отдельности – лишь часть целого. Но единство двух начал не в совместном проживании, не в супружестве: для полного слияния судеб недостаточно находиться около и рядом, необходима гармония чувств, помыслов и целей.

Так вышло, что я оказался одиноким и неприкаянным, несмотря на то, что воспитывал в тот момент двух замечательных детишек, которых, увы и ах, без сожаления в пору подросткового становления бросила мать, решившая, что жить необходимо исключительно для себя: это логично… и очень удобно.

Бог с ней, с матерью – хорошей женой никогда она не была, хотя и прожили мы с ней бок о бок бесконечно долгие пятнадцать лет.

Все эти годы мы с ней сходились и расходились, ругались – потом снова любились; томились, страдали, а честнее и конкретнее – попросту маялись, не решаясь окончательно выяснить отношения и расстаться.

Так вышло, что познакомились мы в её шестнадцать с хвостиком лет. Но я о том факте, честное слово не ведал: самоуверенные поведенческие повадки, агрессивная интимная активность, практическая житейская опытность и вполне очевидные физиологические особенности вполне зрелой внешности искажали действительность, а факты личной жизни Лиза умело скрывала, пока тайна случайно не вылезла наружу всвязи с неожиданной беременностью.

Я ведь только на регистрации узнал, что единственная моя любовь – личность несовершеннолетняя.

Лиза была моей первой женщиной, можно сказать учительницей внезапной романтической любви.

Пристрастий своих к неистовым и трепетным интимным мужским ласкам и их видовому разнообразию девочка не скрывала. Любила меня, как могла, но на левую сторону близких чувственных отношений заглядывала систематически.

Этот факт я понял, принял и осознал позднее, когда рассеялся морок страстной влюблённости, когда научился сопоставлять факты.

Поначалу я бесился, потом смирился, поскольку зависимость от её ласк была сильнее ревности.

Я считал, что моя девочка – это моя личная ответственность.

Любил её безумно.

Когда мы молоды, а кровь, чрезмерно обогащённая гормонами, кипит, вожделение, похоть и страсть не сложно принять за настоящее чувство. Нам кажется, что это навсегда, что необходимо бороться за счастье: приспосабливаться, терпеть.

Наивность, граничащая с вопиющей глупостью.

В реальной жизни действительно не бывает ничего достаточно постоянного, чтобы раз и навсегда. Первая любовь, как правило, недолговечна: слишком хрупкая, уязвимая, беззащитная социальная конструкция. Спустя время от романтических грёз не остаётся следов, кроме сентиментальной доверчиво простодушной ностальгии, основанной на ярких эмоциональных переживаниях, и романтических воспоминаний, сконцентрированных экзальтированной памятью до состояния сладкого сиропа.

Вокруг и внутри нас мир постоянно меняется. Под влиянием среды и обстоятельств мы трансформируемся, приобретаем разносторонний жизненный опыт, развиваемся физически и духовно.

Регулярная переоценка ценностей – не порок, не психическое отклонение, норма. Так происходит у всех, кроме некоторых особей, которые никогда не меняются, так и остаются навеки детьми или недоумками.

Сколько незрелых социально личностей бродят по земле – не сосчитать. Моя жена оказалась представителем этой редкостной породы: всю свою жизнь она потратила на поиски идеального любовника и жизни как в волшебных романтических сказках, придуманных людьми, обиженными судьбой.

Детишки наши рождались, можно сказать случайно, по причине того, что Лиза, от избытка чувств впадала в восторженную стадию эйфории от опьянения интимной близостью, забывая об осторожности .

Обычно она избавлялась от плода любви тайно, без особенных терзаний, не ставя меня в известность о случившемся. Об этом я узнал позже, когда сомнений и фактов накопилось в избытке.

Отпросится, бывало, Лиза в гости к приятельнице, с ночёвкой, потом приходит и болеет несколько дней. Увязать в единое целое эти события мне не приходило в голову: мало ли что бывает… все мы болеем.

Двоих детишек, однако, супруга родила. Сначала дочку, когда только жить вместе начинали, тогда она и скрывать особенно ничего не умела. Позже наловчилась хитрить и манипулировать. Но, то отдельная история.

Потом уже после двух разводов с истериками и череды расставаний, неожиданно родила сына. Вроде как сама захотела. Клялась, что родив, изменится и навеки станет примерной женой, рачительной хозяйкой и добросовестной матерью.

Где там… Только сын на ноги встал – в садик устроили, в пользу чего были предъявлены тысячи веских доводов… понеслось… только её и видели.

Скрывала Лизка свои похождения мастерски. Или я был на коварство и женскую хитрость настолько близорук, что не замечал вероломства и плутовства.

Лизке удавалось поддерживать романтические связи на стороне месяцами.

Каждый новый роман открывался внезапно и нечаянно, когда в пылу увлечённого разврата парочка теряла осторожность.

Лизка очевидные, неоспоримые факты измены с остервенением и обидой в голосе отрицала, клялась в верности, выдумывала фантастические байки, приводила абсурдные доводы и ластилась без меры.

Мирились мы обычно на брачном ложе.

Поначалу, пока обида имела чётко очерченные контуры, сливались без особенного желания и страсти, чтобы изобразить степень доверия. Позже, когда кровь наполнялась гормонами, а голова окончательно отключалась – с аппетитом и остервенелым желанием.

Что делать, если не могу я копить, тем более складировать обиды и разочарования, зато имею в избытке потребность любить, да не кого-нибудь – именно её, Лизку, будь она трижды неладна.

Околдовывала она меня, что ли?

Семейная жизнь альтернатив в моём понимании не имела. Потребность любить и заботиться были дарованы природой и требовали реализации.

За годы супружества я привык получать чувственный паёк не по карточкам, а по стабильно гарантированной, реально заслуженной разнарядке. Задушевные разговоры, ласковые прикосновения, привычные романтические ритуалы и прочие повседневные мелочи – вот неиссякаемый источник энергии, дающий силы тянуть семейную лямку.

И вдруг гром среди ясного неба…

Ушла, зараза!

Хлопнула дверью, сопроводив это действие серией неприличных жестов, обидных комментариев и недвусмысленных оскорблений мужского достоинства и была такова.

Ни вещей не взяла, ни документов.

– Прощевайте, граждАне! И не ищите зазря. Захочу возвернуться – сама найдусь. За счастьем паолетела…за любовью. Вам не понять!

– А дети, дети-то как? Им ведь мамка нужна, особенно сыну, махонький ещё, спрашивать будет, страдать?

– Да никак… не маленькие, без меня справитесь, не умрёт без сиськи. Вырос уже, дальше сами… ножками, ножками. Хватит за ручку водить да зады подтирать. Сыну уже восьмой год, дочь – невеста на выданье. Я в семнадцать замуж выскочила и ничего. Как видишь – жизни радуюсь. Живу – любя, паря и порхая. Справятся. И ты справишься. А соскучусь – сама найдусь. Мне свобода дорога. Жить хочу, гулять, радоваться. И никому я ничего не должна. О такой жизни – без обязательств, всегда мечтала. Говорила же тебе – хочу жить как люди, а ты – как да как. А вот так – с радостью, танцуя.

– Про радость и мечту я понял, а дальше, что детям сказать?

– Дело хозяйское – что хочешь, то и говори. Скажи, что мавмка – бессердечная сука, что редкостная дрянь, что кукушка. Представляешь, мне без разницы. Я девушка свободная. Ты даже представить не можешь этого сумасшедшего состояния, когда полная, просто абсолютная свобода: работать не нужно, готовить, стирать, воспитывать, долг супружеский исполнять, чёрт бы его побрал. Достали вы меня окончательно и бесповоротно. Дальше – фейерверк страстей, миллион любовников, нескончаемый праздник жизни. Это ты на него не попал, а я… я ещё успеваю… без вас, без вас, без вас!!!

– Ты, Лизка, видно совсем одурела от сказочных иллюзий. Так понимаю, что мозг у тебя враскоряку. Кому ты нужна в стране дураков со своим вечным праздником? Молодость лишь приз, причём переходящий: весьма временное и очень не надёжное обстоятельство. Её не за победы в любовных битвах за идеального самца дают, а авансом, чтобы скрыть от нас, что взрослая жизнь – не варенье с печеньем и не молочные реки с кисельными берегами.

– Ага! Ещё скажи, что бог терпел и нам велел.

– Не скажу. Просто у реальной жизни бесконечное множество пикантных приправ: горьких, солёных, пряных. Пробовать на вкус приходится все, чтобы научиться различать, что такое хорошо и что такое плохо, чтобы суметь самому понять и передать дальше – детям, внукам, зятьям, невесткам.

– Тебе надо – передавай и пробуй. Я сладкое и горячее люблю. С меня довольно. Объелась. Мне с вами скучно.

– Боже, зачем я с тобой об этом. У тебя же очередная скачка-случка намечается, в стойле новый скакун копытом бьёт… тебе же не до нас. Впрочем, похоже, не до себя тоже. У тебя любовный зуд, возбуждение и фантазии о безразмерной величине свободного кайфа. Только запомни – вожделение проходит, восторг рано или поздно кончается, оргазмы мимолётны, сладострастие требует новизны. После шумного бала приходит разочарование, наступает похмелье, начинается ломка…

– Про себя говори. Меня все хотят. А ты завидуй!

– Я, Лизка, сильный… справлюсь… вены резать не стану. А тебе, если вовремя не одумаешься, вернуться некуда будет. Я ведь могу измениться: постареть, заболеть, забыть тебя и всё, что нас связывает.

– Вот и забудь. Мне без разницы. Хочу быть счастливой сейчас… а потом… да хрен с ним, с этим призрачным потом. Потом будет суп с котом.

– Тогда так: если ты требуешь поставить в наших отношениях точку, ведь этого хочешь, нужно кое-что прояснить.

– Ставь что угодно: точки, тире, запятые… отвали, мне некогда. Меня любимый ждёт. И новая упоительная жизнь…

– Тогда придётся немного задержаться. Есть один вопрос, который решить необходимо… прямо сейчас, не откладывая на потом. Дети, я так понимаю, тебе не нужны. Они для тебя шоры и вериги. Значит, ты от них отказываешься?

– Вовсе нет. Просто мне плевать. Тьфу, и растёрла…

– Зато мне нет. Ты ведь на меня их бросаешь, мне и отвечать, так?

– Ну… и отвечай. Кто тебе не даёт. Хозяин – барин. Короче, я побежала.

– Нет уж, теперь погоди. Ты мне расписку должна составить. Самой же потом спокойнее будет.

– С какого перепуга? Ничего писать не буду.

– Тогда я в суд на тебя подам, чтобы материнства лишили.

– Ещё чего не хватало!

– А ты как думала: можно всё бросить и ни за что не отвечать? Фигушки! Так не бывает. Пиши, что отказываешься от детей и от материальных претензий. Пиши, что никогда, ни при каких обстоятельствах не будешь настаивать на встрече с ними, прекратишь требовать от них и от меня материальное содержание, так как оставляешь их на полное и безоговорочное моё попечение, что делегируешь мне как единственному родителю всю меру ответственности и соответственно прав на родство.

– Каких таких прав? И, причём здесь материальное содержание?

– Формальность, но без неё мы расстаться не можем: дети – аргумент серьёзный. Выбирай.

– Ладно, чёрт с тобой! Только ты сам пиши, а я подпись поставлю.

– Это серьёзный документ и составить ты его должна собственноручно, иначе он юридической силы иметь не будет. Садись, пиши: я, такая-то… прописана, проживаю, имею детей, мужа… составляю этот документ в здравом уме и твёрдой памяти… отказываюсь навсегда от родительских и супружеских прав… материальных и прочих претензий… сейчас и в обозримом будущем…

– Не так быстро. Ишь ты, от всего отказываюсь… может, я не хочу отказываться от всего-то. Вот нагуляюсь и вернусь.

– Тогда буду решать вопрос через суд. Мне сюрпризы не нужны. Уходя – уходи.

– Ладно, диктуй. Чего уж там.

С улицы тем временем засвистели.

Лизка заволновалась, начала торопить.

Я диктую.

Посмотрел вниз с балкона – три лохматых оболтуса, каждый лет на десять младше Лизки, явно под хмельком, расхристанные и какие-то блёклые, словно застиранные в хлам.

– Эй, мужик, Лизку позови. Мы её ждать замучились. Скажи – сейчас свалим. Пусть потом не обижается.

Лизка выбегает на балкон, – мальчики, не волнуйтесь. Ещё немного и я полностью ваша. Тут проблемка нарисовалась, но я её почти решила. Ждите.

Письмо даётся бывшей подруге, а как её ещё назвать, с большим трудом, но продвигается. Закончив писать, Лизка дала мне его прочитать. Из своих рук.

– Теперь ты мне должен.

– И сколько?

– Половину… половину всего. Я ведь навсегда ухожу. Совсем. Значит половина всего законно нажитого моя.

– Не забывай – нас четверо. Тебе может принадлежать лишь четвёртая часть… минус моральная компенсация за мои издержки. Ладно, на четверть я согласен.

– Когда? И сколько?

– Как деньги будут. Нужно сначала подсчитать всё, бизнес продать… или твою часть, гараж тоже. Месяца через два-три твою долю постараюсь наскрести.

– Тогда сейчас аванс давай… отметить, погулять…

– Сколько?

– Так, нас четверо… нужно, чтобы на кабак хватило… домой потом чего взять… и на опохмелку. Ты же хорошо считаешь. Ну и на первое время, чтобы в кармане звенело.

– Хорошо. Добавляй в расписку двадцать тысяч, подписывай и давай её мне.

– Ага! А деньги?

– Я за все годы хоть раз тебя обманул? Давай бумагу сюда. Вот тебе аванс. Будь счастлива. Вот теперь пока.

Лизка показала язык и двумя руками фак, изобразила жест победителя, после чего, вульгарно виляя задом, стремительно упорхнула, оставив на память запах перегара.

Не сказать, что я в панике, но близок к состоянию отчаяния. Жизнь как упавший на пол хрустальный бокал разлеталась на мелкие кусочки.

Скоро придут с улицы дети: время ужинать. Что я им скажу? Неужели крушения и катастрофы происходят так обыденно, будто посуду вымыл, или за мороженым в магазин сбегал?

Пятнадцать лет жизни коту под хвост. А причина? С моей стороны – нелепое, ничем не оправданное терпение; с её – по детски безрассудная блажь, погоня за несбыточной романтической иллюзией.

Дальше обрыв, пропасть.

А жить как?

В двери слышен поворот ключа – ребятня пришла.

– Привет, па! А мамка где?

– Заболела мамка. В больницу положили… надолго.

– Ура! Приставать и драться не будет.

– А что, дралась. почему раньше не сказали!

– Да… тогда бы убила нафиг. Пусть подольше болеет.

Ничего себе оборот. И сколько ещё открытий будет?

Приспосабливались мы с детишками долго: мне работать, дочке учиться. Сын тоже осенью в школу пойдёт. Хорошо хоть дочка подросла, помогает. Они – моё единственное спасение, надёжный якорь. Справимся.

А я всё равно маюсь от щемящего одиночества, места себе не нахожу. Для меня случившееся – трагедия, несчастье вселенского масштаба.

На днях еду на машине, а по тротуару старушка идёт: старомодная, чопорная, словно из тургеневского прошлого нарисовалась, но аккуратная, чистенькая, благообразная.

Я задумался, о чём не помню, поэтому вёл машину медленно. Одним глазом машинально на бабулю поглядываю.

Чем- то таинственным она меня заинтриговала. У водителей так бывает: интуиция что-то неопределённое сигналит. Для того чтобы понять причину беспокойства нужно время… и факты.

Вдруг понимаю, что не так: неуверенная, разболтанная какая-то походка и что-то ещё, пока неосознанное, но необычное, предвещающее опасность.

Это аномальное моментально проявляется: старушка начинает быстро семенить, неожиданно набирает скорость, темп, ноги её не поспевают за стремительным движением тела…

Вот она спотыкается, навзничь летит на асфальт тротуара… лицом…

Даже в машине с закрытыми окнами я слышу невнятный, неприятный звук, от которого застывает дыхание, по телу пробегают мурашки и сердце пропускает пару сокращений.

Резко торможу, выбегаю, пытаюсь поднять.

– Бабушка, бабушка! Вы меня слышите?

Молчит, не подаёт признаков жизни.

Пытаюсь поднять безжизненное, безвольное тело.

Несмотря на малые габариты это оказывается очень не просто: тело извивается, скользит, одежда задирается и норовит соскочить.

Еле справился с неожиданной миссией, посадил кое-как пострадавшую на заднее сиденье. Лихорадочно вскрыл только что купленную для техосмотра аптечку, вытираю окровавленное лицо бабули.

Приличного размера гематома на лбу наливается на глазах. Ощутимых увечий пока не вижу.

Что же произошло?

Капаю на вату нашатырь, даю понюхать. Старушка испуганно открывает глаза.

– Где я, что со мной? Голова. Голова-то как болит!

– Потерпите, сударыня. Вы меня хорошо видите, чётко?

– Вроде, да, – неуверенно отвечает пострадавшая.

–А где живёте помните?

– Сейчас посижу и пойду. Извини, милок, стара стала, беспомощна. И не знаю, что порой происходит. Вроде всё нормально и вдруг ноги начинают сами собой жить: побегу-побегу и упану. Не впервой ужо. На этой неделе третий, кажись, раз. Я посижу маленько, не торопи.

– Говорите адрес. Довезу. И домой провожу. Не волнуйтесь. Есть кто дома – родные, близкие?

– Одна живу. Я привыкла. Всё могу, всё умею. Не переживай. Сама как-нибудь добреду.

– Ну, уж нет. Сама… видел, как сама. Чуть богу душу не отдала.

– Так и пора уже. Зажилась. Пора бы и честь знать.

– Рановато про честь, бабушка. Вы ещё о-го-го! Поживёте. Адрес давайте.

Поднимаемся на четвёртый этаж ветхой пятиэтажки. Двухкомнатная квартира. Значит, есть кто-то, иначе, зачем пожилой женщине две комнаты.

Обстановка скудная, убогая, ветхая, сквозит дыханием времени, одиночеством и запахом старости. Не как у меня, когда детвора в доме: друзья есть, знакомые, родственники, а абсолютно беспомощного, тоскливого, горемычного нет.

Почему так?

–Дети-то у тебя есть, бабушка?

– Есть… были… не здесь. Дочка с мужем и детворой в Мурманске. Не упомню, когда и видела последний раз. Наверно детишки уже выросли. Не знаю. Ничего о них не знаю. А сын в Москве. Большой человек, при должности… с положением. Гордость моя. С руководством страны как я с вами общается.

– А телефон, телефон, номер его, есть?

– Да, есть-то он, есть, только нельзя ему звонить, некогда ему – большой человек.

– Как же вы общаетесь с этим большим человеком, если ему звонить нельзя?

– А и не общаюсь. Года три назад, может и больше, не упомню уже, человек от него приезжал, денег сколько-то дал, спросил, не надо ли чего. А мне… зачем мне деньги? Пензия есть, на молоко и хлеб хватает.

– Всё-таки давайте номер, позвоню.

– Нет-нет, милок, не нужно его беспокоить. Привыкла я уже одна, так и помру. А хочешь, я тебе квартиру отпишу? Мне она уже без надобности.

– Мне тоже. Отпишете, а тот большой человек не ровен час объявится, меня обвинит в мошенничестве или в чём ещё. Оставим эту тему. Давайте думать, что дальше делать.

– И то верно. Да чего думать-то, так всё понятно. Сейчас Матвеевна придёт, соседка… ей, как и мне – девятый десяток, вместе всё и придумаем. Обычно мы и ходим вдвоём, только приболела она сегодня, а я и до магазина не дошла, чего нужно не купила.

– Это не беда. Сейчас мигом сбегаю. Чего надо то? Говорите – запишу. Может пока чай поставить, чтобы голову освежить?

– Не, чай мне нельзя, сердце не велит. Я воды… или компотик.

Помог я ей переодеться в домашнее, обработал ушиб, сбегал в магазин, дождался Матвеевну и уехал с тяжёлым грузом на душе.

Вот оно, настоящее-то одиночество. При живых детях, при множестве внуков. А я-то разнюнился: слёзы, сопли, душа болит, сердце мается…

Тьфу! Такое одиночество, если сравнить – счастье немереное.

Тут же Лизку вспомнил. Не то, чтобы плохое или хорошее, просто примерил ситуацию на её неприкаянную душу. Как по ней будущий жребий прописан. По всем меркам подходит – нагуляется всласть, а тогда… разве что дети чересчур сердобольными окажутся.

Но это вряд ли: обидела она их, бросила, словно нечто ненужное, отжившее и носа не кажет. Как дети ту упавшую бабушку.

Лизке ещё страдать и страдать, если вовремя не одумается.

Да куда там…

Свобода, которая дороже семьи и важнее будущего.

А я думаю, она от себя убежала, заодно от ответственности. Некоторые до старости не взрослеют.

Это судьба. Рукотворная.

Что посеешь, то и пожнёшь.

Я тебя лю…

Как бы ты ни был тяжело контужен –

Смейся! Мозг человеку не нужен!

…Славься, маразм, идиотизм!

Наше счастье – автоматизм!

…По утрам под подушкою шарю я:

Где мое левое полушарие?

Ольга Горпенко

Антон сидел за компьютером, увлечённо выстукивая что-то на клавиатуре.

Светлана по-кошачьи бесшумно подкралась, наклонилась, чтобы рассмотреть тему неожиданного вдохновения любимого: иногда в ней просыпалось чувство собственницы, рождающее беспричинную ревность.

Была ли это любовь, Светлана не знала, потому что этот мужчина в её жизни был не только первый, но и единственный.

Увидев, что объект навязчивого внимания Антона не особенно интересен, ласково обняла за плечи, прижимаясь щекой к небритому мужскому лицу, отчего почувствовала неожиданно сильный прилив нежности: в отличие от происходящего на экране монитора, автор непонятных действий вдохновлял девушку всегда.

Он зарабатывал на жизнь разработкой и отладкой программных продуктов: настраивал алгоритм взаимодействия с процессором под замысел конкретного заказчика и продавал готовый продукт, не вставая из-за стола.

Клиентов было достаточно, денег тоже, но материальная сторона жизни Антона не особенно волновала. Работу, точнее увлекательное занятие программированием, умение делать то, что недоступно большинству пользователей интернета, юноша любил больше, чем самого себя.

В остальном он был довольно обычным: тёплым, простым, без обычного для мужчин его возраста набора комплексов и вредных привычек, но в поведении сквозила несмываемая печать одиночества.

Даже она, Света – миниатюрная, тонкая как стебелёк полевой травинки брюнетка с кокетливо-обаятельными чертами лица, огромными, с доверчиво-томным выражением глазищами, про какие обычно говорят “оленьи” и миниатюрными музыкальными пальчиками, довольно часто чувствовала себя лишней.

Девушка приходила к Антону один, иногда два раза в неделю, покупала ему продукты, за которые юноша постоянно забывал рассчитаться, поскольку жил по большей части в виртуальной реальности; прибиралась, стирала, готовила. Иногда оставалась до утра.

Антон не просил себя развлекать, тем более обслуживать. Света сама хотела чувствовать себя в этой квартире хозяйкой: такова женская сущность, проявляющаяся в стремлении обустраивать гнездо.

Света не могла терпеть беспорядок. И потом… это же её мужчина.

Или всё же не её?

Девушка не понимала свой статус в этом доме.

Так они жили порядка трёх лет.

Свету совсем не радовал такой алгоритм, но изменить его не получалось: Антон был немногословен, диалогов и рассуждений не любил.

Каждой девушке хочется иметь семью, детей – всё то, что обычно подразумевается под термином “дом”.

Иногда удавалось завести отвлечённый разговор на тему романтики, семьи, брака, но Антон не обращал на намёки внимания.

На вопросы, заданные молча: мимикой, жестами, взглядом, застенчиво улыбался, поводил недоумённо плечами, явно показывая, что не готов ничего ответить или изменить в своей жизни.

Света глубоко вздыхала, нервно закусывала губу, пытаясь незаметно погасить сгусток печального негодования, застревающий твёрдым комом где-то в глубине груди.

Эмоции девушка выпускала наружу лишь дома – в полной тишине и гнетущем одиночестве, которое усугубляла плотно зашторенными тёмно-коричневыми окнами.

Садилась за стол, не включая свет, выпивала стопку крепкого ликёра и укладывала голову на сложенные как у школьницы руки.

Мысли начинали неудержимое движение: сначала порывистое, суетливое, но неспешное, которое постепенно, словно в разгонном реакторе, набирало силу и ярость.

Немного погодя Света взрывалась истерикой, дрожала всем телом, извергала водопад слёз.

Ей было до чёртиков обидно, досадно и горько. Только ничего нельзя было с этим поделать.

Антон такой, какой есть.

С тех пор, как они начали встречаться, он нисколько не изменился.

Юноша не был достаточно хорош даже как любовник. Сильной стороной, инициатором и топливом отношений была Света. Стоило ей прикоснуться к Антону, даже подумать о нём, как она уже… приходила в неистовство, горячий азарт заполнял низ живота.

Разрядка в постели случалась редко: для этого надо было очень-очень постараться.

Иногда девушке казалось – если не приедет, для него ничего не изменится: скорее всего, даже не заметит отсутствия.

Антон может несколько дней ничего не есть: забывается, воодушевлённый пьянящим азартом непонятного вдохновения. Если проголодается, закажет чего-нибудь по интернету, как и прочие бытовые услуги в случае крайней необходимости.

Быт его не трогает, к сексу и нежности почти равнодушен.

Вместе их свели довольно необычные обстоятельства, о которых девушка никогда никому не рассказывала: Антон заблудился в городе, где родился и вырос. Даже не мог толком объяснить, где живёт, хотя паспорт с адресом прописки лежал у него в кармане.

Вне дома он был полностью беспомощен.

Света водила его по городу, научила ездить на транспорте, задавать вопросы живым людям.

Она просто не могла его бросить, не умея даже себе объяснить причину непонятного упрямства.

Да, иногда они целовались, обнимались, время от времени практиковали интимную близость.

Поначалу Антон даже увлёкся процессом чувственного единения, но вскоре охладел.

Сейчас Света ластилась к Антону, целовала в шею, отчего он раздражённо морщился, пытался освободиться.

Ей хотелось любви и конкретики: чего-то адекватного, внятного, вдохновляющего на творческие и духовные свершения, перспективного в плане семейного строительства.

Девушка твёрдо решила поставить вопрос ребром: да или нет. Сколько можно!

Здесь, в обстановке его дома, чужого в принципе дома, уверенность и решимость воплотить в жизнь желания и мечты улетучивалась. Молчать тоже бессмысленно.

– Антон, ты меня хоть немножечко любишь, – неуверенным тоном спросила она, пряча взгляд за его плечом, где по стене и потолку ползли зловещие тени от занавески, которые кратковременно освещали пролетающие по улице автомобили. Воздух, напротив, превратился в тягучий гель, который стало сложно проглотить.

Было слышно, как громко тикают часы, как противно жужжит, бьётся о полотно окна муха, как вразнобой колотится раненое сердечко Светланы.

Антон напрягся, перестал тюкать по клавишам, сбросил с плеч её руки, встал, отряхнулся.

– Пожалуй, нужно попить горяченького. Принесла чего-нибудь к чаю?

– Антон, я спросила…

– А, ах, да… ну, о чём ты говоришь, девочка… конечно…

На этом диалог закончился, так и оставив вопрос без ответа.

Света нервно выпила несколько обжигающих глотков в полной тишине, размазала по лицу навернувшиеся вдруг слёзы, которые невозможно было остановить усилием воли, затем начала собираться домой.

– Поздно, темно совсем. Мне, пожалуй, пора.

Антон закурил, начал виртуозно пускать в воздух кольца дыма, ловко одевая одно на другое, для разнообразия пропуская следующее внутрь.

– Я пошла, Антон.

– Ты же чай не допила. Пирожное, вот… сама же купила. Посиди чуток. Уберу баг в программе – провожу.

– Не стоит. Ты же занят, это важнее.

На улице было прохладно, ветрено, неуютно, но Света вздохнула с облегчением, отметив отменный вкус чистого воздуха.

Она для себя решила: больше никогда ни за что сюда не приедет. Молчание – тоже ответ, довольно конкретно и ёмко оформленный. Жизнь не бесконечна.

Несколько минут до остановки парочка шла на расстоянии двух корпусов друг от друга: щуплая, почти невесомая фигурка девушки и большой, почти вполовину выше, плечистый юноша.

Со стороны было понятно, что это поссорившиеся любовники.

Пошёл нудный моросящий дождь. Зонта не было. Автобуса тоже.

Антон курил сигарету за сигаретой, глядя куда-то в темноту, – может, такси поймаем?

– У меня денег нет. На продукты истратила.

– А-а-а. У меня с собой тоже.

Автобус подошёл неожиданно, словно подкрался. Зато двери отворились шумно.

– Когда тебя ждать?

– Ждать… зачем, – после продолжительной паузы сказала Света.

Неожиданно Антон развернул её, поцеловал. Неловко, чересчур звучно, – смешная ты.

Света шагнула в тёплое чрево автобуса. Юноша окликнул, – буду ждать…

Девушка обернулась вполоборота, вопросительно поглядев на Антона, – я тебя лю…

В это мгновение двери захлопнулись, автобус тронулся.

Девушка не подошла к окну, не выглянула, хотя Антону очень этого захотелось. Что она хотела сказать, почему так странно себя вела?

Добежав до дома, даже не раздевшись, юноша уселся за компьютер, в котором была вся его жизнь.

Сигарета, выкуренная в две затяжки, немного успокоила нервы, – чёрт бы побрал Светку с её глупой любовью. Хочет – пусть любит, мне что, жалко! Лишь бы не отвлекала.

Я тоже мать

Трагедия пряма и неуклончива,

однако, до поры таясь во мраке,

она всегда невнятно и настойчиво

являет нам какие-нибудь знаки.

И. Губерман

Утром Виктору принесли телеграмму о безвременной кончине Валентины Алексеевны, мамы бывшей жены, Лизы, с которой он давно и бесповоротно в разводе, совсем не общается, намеренно избегает встреч по множеству объективных причин.

Дети после её скандального ухода остались с ним, настолько маргинальные мировоззрения приобрела Лиза, пустившись с лёгким сердцем во все тяжкие.

Единственным увлечением жены перед разводом стали шумные сборища с пьяными застольями. Причём, для неё не было важно, кто сидит за столом, главное, чтобы людей было много, чтобы вино и водка лились рекой.

Своё желание жить именно так она выразила своеобразно, – такую свободу ни на что не променяю.

Что она имела в виду, Витька так и не понял. Какая свобода, когда живёшь фактически на подаяние добровольных кормильцев, по совместительству любовников!

Мужчина искренне уважал семейные ценности, настойчиво и добросовестно выстраивал крепкое хозяйство и правильные отношения, какими они ему виделись, хотя втайне тоже иногда мечтал о независимости, которую представлял в виде возможности беспрепятственно заниматься любимыми делами, только и всего.

Увлечения у него были, но Лизу они страшно раздражали. Особенно Витька любил аквариум, цветы и фотографию. Ещё стихи, которыми его увлёк папка, большой любитель Есенина, Пушкина и Маяковского.

Когда Лиза вступила на шаткий мостик, переброшенный от тёплого семейного очага к социальной деградации, он – мечтатель и романтик, не заметил.

Его корабль всегда плавал в тихих прибрежных водах, обласканный солнечным светом семейного очага.

Мужчина был склонен к созерцанию, замечал каждую завораживающую мелочь, как у себя под ногами, так и вдалеке.

Для того чтобы зарядиться хорошим настроением, ему достаточно было побродить по цветущему лугу, по осеннему лесу, или просто посидеть в тишине.

Лиза была полной противоположностью. Она походила на шаровую молнию, которая с шумом и треском носится во всех направлениях одновременно. Ей с утра до поздней ночи необходимы были новые впечатления, яркие эмоции, приключения, общение, встречи.

Витька её очень любил, потому мирился с её непоседливым образом жизни.

Лиза постоянно тянула его куда-то, с кем-то знакомила, мечтала о бесконечных приобретениях, покупках и путешествиях, не имеет значения, куда.

Когда получала желаемое, вопреки логике, не радовалась, а расстраивалась, потому, что обретённое никогда не могло её удовлетворить. В нём, ещё недавно объекте вожделения, обычно недоставало самого главного, о чём она почему-то не подумала сразу, а теперь увидела, что хотела совсем не то.

Лиза тут же переключалась на другие навязчивые идеи, которым не было конца, будоража свои эмоции, разжигая эмоции и чувства, используя для этого необузданные фантазии.

Она была ненасытна, неистова, безудержна: гуляла до отрыва, танцевало до упада, неистово ругалась и спорила, неважно по какому поводу, почему и зачем.

Лизу всегда терзали сомнения и страсти, распирали противоречия, переполняли внезапно нахлынувшие переживания. Она часто влюблялась, самозабвенно отдаваясь нахлынувшему вдруг чувству, высказывая свои ощущения и суждения Витьке вслух.

Но он любил её всякую, независимо от настроения. Такой уж у человека характер.

Зажиточной их семья никогда не была, но в сравнении с окружающими   людьми возможности были куда более обширными. Витька старался изо всех сил.

Достаток всегда требует усилий и ответственности. Дети, квартира, имущество, красивые вещи – всё это требует определённой доли внимания. Это нельзя просто иметь. Приходится отдавать вещам и событиям жизненную энергию, внимание и время.

Именно это, особенно бытовые и супружеские обязанности, Лиза считала насилием над личностью.

Она желала жить, порхая и радуясь, не тратя времени на семью и быт.

Фонтанирующая энергия моментально ослабевала, если требовалось приготовить обед или вымыть пол.

Она откровенно полагала, что жизнь дана не для этого. Кому нравится, пусть занимаются ерундой. Её предназначение – любовь.

Правда в это слово Лиза вкладывала особенное, непонятное для мужа значение.

Любить непременно должны были только её. Причём, однообразие становилось скучным уже вскоре после бурных чувствований.

– Ты испортил мою жизнь, ты отнял у меня молодость, всё из-за тебя, зачем ты мне такой нужен, – эти эмоциональные реплики Лиза вставляла в страстную, наполненную до отказа нелестными эпитетами речь вместо привычных междометий.

Она хотела, хотела и хотела. Всегда, всего, много.

В итоге добилась своего, правда совсем в иной плоскости. Освобождение от семейных обязанностей стоило ей сокращения до минимума величины материальных ресурсов, к чему женщина с лёгкостью небывалой моментально приспособилась.

Главное, что ничего не нужно делать. Совсем ничего.

Лиза весь день читала книжки, лузгала семечки и мечтала, не обращая внимания на детей, а вечером уходила к подругам, где довольно часто задерживалась до самого утра.

Всё это случилось задолго до развода и телеграммы.

Виктор, к сожалению, поехать на похороны никак не мог. Некому заменить на новой, куда только что устроился, работе. И дети, которых не с кем оставить.

Капитализм жесток. Он требует от работника полной отдачи.

Двоих детей тоже одному тянуть непросто.

Лишиться работы, когда каждый второй не имеет её вовсе, безрассудство.

Лизу Витька разыскал, хотя это оказалось непросто. Разбитная кампания, к которой она прибилась, определённой штаб-квартиры не имела. Гуляли, где придётся.

Он показал телеграмму, не скупясь, дал денег на дорогу и похороны, хотя выкроить их из скудного семейного бюджета было непросто. Даже пытался успокоить.

Реакция на печальное известие Витьку удивила.

В её глазах не было слёз, печали, скорби. Не было совсем ничего человеческого.

Нескрываемое тупое равнодушие и немного растерянности.

Не от телеграммы. Ей бы опохмелиться…

Лиза постояла некоторое время, молча, словно пыталась уловить цель Витькиного визита.

– Какого чёрта, – телеграфировал её тусклый взгляд.

Потом в выцветших, некогда зелёных, теперь бесцветно-водянистых  глазах вспыхнули искорки осознания чего-то важного. Ведь в её руках деньги, и немалые.

Губы женщины изобразили подобие улыбки, искривлённой и нелепой в очевидной, однозначно трагичной ситуации.

Лиза посмотрела на купюры, спрятала их в карман и развернулась уходить, считая свою миссию выполненной.

Затем, словно что-то вспомнив, или по-иному оценив момент, остановилась.

Медленно вытащила из кармана купюры, пересчитала, будто не веря в их существование, опять засунула, на этот раз куда-то внутрь неопрятного одеяния в область декольте.

Она явно силилась что-то сказать, видимо разыскивая нечто человеческое в огромном объёме духовной пустоты.

Возможно, пылинки скорби по матери.

Но желание глотнуть чего-нибудь горячительного не давало ей сосредоточиться.

Внутренняя борьба отразилась на одутловатом лице, быстро меняя подвижную мимику.

Один миг сосредоточенности на факте смерти и более продолжительное желание бежать скорее в ларёк за желанной дозой более приземлённой субстанции.

– Покажи ещё раз телеграмму. Ах, вот оно что! Похороны-то послезавтра? Так я не успею.

– Это твоя мать, Лиза. Она тебя родила. Ты не можешь отказать ей в последней скорбной благодарности.

–Я тоже мать… ну и что с того! Скажи ещё, что я просила себя рожать.

Она посмотрела на Виктора с нескрываемой ненавистью, словно во всём, что случилось, и что теперь происходит в её жизни, виноват исключительно он, махнула рукой, ещё раз проверила, на месте ли деньги, развернулась и ушла.

На следующий день, когда Виктор пришёл домой с ночной смены, ему рассказали, что Лиза с подругами, пьяные, шумные, весёлые и азартные, ходили по квартирам, просили деньги на похороны мамы.

Многие давали. На другое, на баловство отказали бы. А так… на похороны же.

Лиза никуда не поехала.

Впрочем, это Витьку нисколько не удивило.

Они прожили вместе шестнадцать лет. Удовлетворение личных потребностей всегда было для неё в приоритете.

Деньги, которые в руках, гораздо реальнее смерти, пусть даже и матери.

Это сознательный выбор, не Виктору его осуждать.

Жизнь представляется ей именно такой. Ведь то, что мы видим, всегда иллюзия. Хорошие мысли рождают красоту, нейтральные – обыденность, а злые и раздражительные – разрушение и хаос.

Пути супругов давно разошлись, но даже после полного расставания Виктор много раз вытаскивал её из проблем и неприятностей. В конце концов, он не выдержал, просто отпустил жену в свободное плавание, предоставив возможность самой выбирать и определять жизненный путь.

Но на выбор, тем более на реализацию чего бы то ни было, Лизе не хватило жизненной энергии. Она всю жизнь лишь потребляла, стараясь ничего не давать взамен. Витька был для неё моторчиком и батарейкой. Но женщина так этого и не поняла.

Теперь Виктор совсем другой.

Лиза в сегодняшней жизни, его и детей, лишь случайный прохожий.

Бывает и так…

В голове мужчины крутились слова из песни “жизнь невозможно повернуть назад. И время ни на миг не остановишь… “, в глазах блестели слёзы. Ничего не поделаешь, он чрезмерно сентиментален.

Это не очень правильно для мужчины.

Однако, что выросло, то выросло…  не может он изменить себя. И свою жизнь тоже не может.

В его силах и возможности только желание и умение сделать верный выбор, позволяющий открытыми глазами смотреть на мир.

Впрочем, чего пенять на жизнь – она замечательна в любых проявлениях, даже в трагических.

Во всяком случае, продолжается вопреки всему.

Пусть каждый ответит за свою судьбу, которую создаёт собственноручно.

А одиночество… у каждого из героев повествования оно настолько разное.

У Виктора в праздники полный дом родных и близких, но он считает себя одиноким.

Лиза же всегда в компании, которую воодушевить может только водка, где никто никому не нужен. Но одинокой она себя не чувствует.

Вы удивитесь, но Лиза по-своему счастлива.

.