Читать книгу: «Тень за стеной»
© Шарапов В., 2025
© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Часть первая
Пролог
1945 год. Дрезден
Весна царит в небе, высоко бегут тучи, и синева в разрывах прямо ангельская: высокая, чистая, свежая до опьянения.
А внизу – холодно и мертво. Земля в руинах, сплошной битый камень. Висит над землей перина вонючей взвеси, несет гарью, горелым мясом. Зато налетов давно не было, канонада стихла, лишь время от времени рявкали одиночные выстрелы.
Трофейная команда разбирала развалины дворца. Долгое время в нем обитали разного рода скопидомы, курфюрсты и князья, стаскивая к себе награбленное у трудового крестьянства и работящей молодой буржуазии.
После того как союзники «отутюжили» город, от дворца осталась половина, часть стен обвалилась. Попутно выяснилось, что гитлеровцы многое успели вывезти и рассовать где-то по «крысиным норам». Однако кое-что и оставалось: хрустели под сапогами осколки простого стекла, богемского хрусталя, саксонского фарфора.
Саперы уже прошли, но предупредили, что могут быть сюрпризы. Для подстраховки запустили первыми штрафников. Кто что находил, тащил к импровизированному столу – это была дубовая княжеская дверь на рабоче-крестьянских козлах. За ними стоял капитан из культурной комиссии, высокомерный красавец бегло осматривал находки, бычась через пенсне, и выносил приговор: что-то без малейшего почтения отправлялось на выброс, в тачки, вместе с боем и щебнем, что-то капитан указывал упаковывать в ящики. И все-все записывал в толстую тетрадь. Он работал, не отвлекаясь, не поднимая глаз, лишь в какой-то момент позвал:
– Зимин, замените.
Подошел старшина, занял его место, а капитан снял пенсне, потирая переносицу, размял плечи, шею и прошел, якобы гуляя, с улицы в музейный зал. Стена обвалилась, и помещение было открыто для всех. Когда-то тут было красиво и таинственно, теперь же только красиво, правда местами. Сохранившиеся стены были отделаны мерцающим зеленым мрамором, а колонны, подпирающие чистое небо, – русским малахитом и лепниной с позолотой. Даже некоторые экспонаты частично сохранились. Били, как птицы крыльями, гобелены, изрезанные полотна. Из груды боя торчал ангел с прекрасным лицом и отбитым крылом, глядя искательно в небо и пытаясь высмотреть того, кто его оттуда сбросил.
Капитан подошел к месту, где стена обрушилась, а огромное зеркало устояло, даже полотно не треснуло. Остановился, ощупал тяжелую позолоченную раму, рассмотрел свою собственную персону, провел рукой по щеке, как бы проверяя, не пора ли бриться, вынул гребень, пригладил волосы и лишь после этого направился к одному из штрафников, работавшему на отдалении от остальных. По мере того как приближалось командование, он махал лопатой все старательнее, поднимая вокруг себя густую пыльную завесу. Здоровенный, кудрявый, бровастый и весь черный как из трубы, только белки блестят и зубы.
Капитан, разогнав пыль ладонью, похлопал его по плечу:
– Ну-ну, выдохни.
Тот моментально выпрямился и браво козырнул:
– Слушаюсь!
– Вольно. Кто таков?
– Рядовой Васильев, пятьдесят шестая отдельная штрафная!
– Васильев, значит. И небось Вася?
– Так точно!
– Статья?
– Сто седьмая, сто шестьдесят вторая1!
– Оно и видно. Сейчас что стащил, Вася?
– Не могу знать!
– Подскажу. Что в вещмешок спрятал?
– Когда?
– Только что.
Васильев уже нагло, без малейшей тени смущения, отрапортовал:
– Никак нет, ничего не прятал! Согласно приказу, упаковал подручные материалы, чтобы представить…
– Достаточно! Открывай мешок!
Там лежала уйма золота: часы курфюрста саксонского Иоганна, табакерка Кристиана Первого, несколько помятых, но, несомненно, золотых бокалов. Были и мелочи: подстаканник, пуговица, шкатулка – закрытая обыкновенная шкатулка с медными накладками по углам.
– Откройте! – приказал капитан.
– Никак не смогу, ключей нет.
– Я не спрашиваю, есть ключи или нет. Откройте!
Васильев вынул из-за воротника булавку, ковырнул крышку, и она открылась. На синем бархате лежали фигурки – какие-то аляповатые и уродливые, и все в масках: старик с бородой клинышком подбоченился, будто ему все должны, и выставлял из камзола свое бледное пузо. Важный пузан в черном балахоне – длинном, но распахнувшемся на выпуклом животе. Еще один – кривой, в зеленом и желтом одеянии, с высунутым языком и дурацкой хитрой рожей. Лишь одна из всех была красавицей в цветастом, бессовестно открытом платьице, да еще и ножку перламутровую выставила.
Все по-своему уродливые, в цветастых одеждах, и у всех одинаковые туловища – светлые, и в каждом что-то темное. У кого капля нефти застыла, у кого едва видная муть, как смола подо льдом, или темная «родинка» над грудью.
Все это капитан осмотрел, оценил и похвалил:
– Хороший вкус, Вася Васильев.
Вася осторожно признался:
– Красиво же.
– Не золото, а все равно красиво?
– Видно, что старались люди, – согласился Вася.
Он что-то еще хотел сказать, но промолчал, наткнувшись на ласковый и ожидающий взгляд капитана.
– Ну что же ты? – улыбнулся капитан. – Неужто придется обыскивать?
Васильев, вздохнув, вынул из-за пазухи еще одного урода – «родственника» уже имеющихся. Это был Арлекин, весь в красных, желтых, зеленых, черных лоскутах. Шутовская шапка набекрень, и лицо жуткое: в прорезях полумаски белая глазурь, пустая, без зрачков, рот растянут в мертвой улыбке, между ног – лихой конь на палочке.
– И какой цыган пройдет мимо лошади, да, Вася?
Васильев что-то забормотал, и капитан слушал, с пониманием кивая, лишь однажды спросил по-отечески:
– Тебя за что сюда спустили?
Тот обрадовался вопросу, зачастил:
– Да ни за что! «Языку» шею свернул, случайно же! И сейчас, гражданин капитан, я нечаянно, бес попутал!
Он продолжал оправдываться, бубнил что-то себе под нос, а капитан, слушая, извлек пистолет, потер о рукав, как бы стирая пыль, и, продолжая внимать объяснениям и кивая, неуловимым, мягким движением захватил локтем Васину шею, притянул его к себе, лоб в лоб, и вполголоса проговорил, словно читал по написанному:
– На основании директивы Военного совета Первого Украинского фронта об усилении борьбы с мародерством в прифронтовой полосе, за хищение культурных ценностей, имеющих государственное значение, в условиях боевых действий штрафник рядовой Васильев подлежит расстрелу. Подпись: капитан Савушкин Эл Дэ.
Дуло уткнулось в пустое брюхо, боль привела в чувство, и Васильев дернулся, но капитан держал его намертво. И тут жахнуло. Брызнула зеленая крошка, осыпалось старое зеркало, и лишь затем пришел гул – тяжелый, вязкий, разрывающий барабанные перепонки – и послышался взрыв.
Капитана швырнуло вперед, они столкнулись головами, и Васильев увидел, как у того брызнула кровь из глаз, из носа.
Раздался второй взрыв. Васильев рухнул бревном, вжался в землю. Кто-то издалека, словно с того света, вопил: «Накрыли! Минометы!»
…Василий очнулся от тишины. Ее не должно было быть, так как кругом что-то происходило, что-то шумное, только он ничего не слышал. Открыл глаза, спихнул с себя труп – тот отвалился, да еще мягко лег, раскинув руки, – потом сел, попытался осмотреться и снова чуть не рухнул, потому что сильно кружилась голова и тошнило.
А вокруг – никого из живых…
Вася быстро, воровато перекрестился и занялся капитаном: забрал пистолет, красноармейскую книжку, нашел немного денег, сдернул с вялого запястья часы.
Вроде все, пора рвать когти. Он нашел свой вещмешок с расстрельным золотом, вытряхнул – ну его! И вдруг увидел шкатулку – она валялась поодаль, и фигурки поблескивали в пыли. Немного поколебавшись, Вася собрал игрушки, сложил в мешок и золотишко. Нельзя золото бросать. Золото – это фарт, золото – это бахт. Золото всегда выручит…
…В комнате было натоплено, но под кожу лез холод. Печь тут была, но решили не топить – печи часто минируют, – поэтому бойцы приволокли буржуйку и вывели трубу в окно.
Капитан Красницкий Александр Иванович, особист, сидел у буржуйки, держа ладони над чугуном, а то и прижимая их к нему, чтобы прожгло до костей, чтобы вспухли ожоги – боль отвлекала. Глотнул из фляги еще и еще, скривился, потянулся за хлебом – и под руку подлезло проклятое письмо. И снова он его зачем-то взял, грубый лист, от которого пахло так нежно, так знакомо, отчего все внутри сжималось. Но каждое слово прошивало насквозь: «я устала, устала», «не прошу прощения», «со Львом родственные души», «твоя грубость, и, извини, ты стар»…
«Дура душистая, свинья в чулках! А Лев – сопляк смазливый, культурный подлец, потаскун! Выручал его, прикрывал, не раз спасал от смерти, тащил раненого из-под обстрела – а он вон как отблагодарил».
Красницкий выпил еще раз, вынул из кобуры вальтер, запихал его в рот и упер дуло в нёбо. «Сейчас. Сейчас. Надо держать повыше, чтобы наверняка…» От того, что нажал не туда, от масла и холода затошнило, желудок извергнул скудное содержимое.
Снова влил в себя из фляги, снова потянул дуло в рот – но тут в фанеру, закрывающую окно, постучали:
– Товарищ капитан, разрешите войти?
– Сейчас открою! – сипло выкрикнул Красницкий, быстро приводя себя в порядок, и открыл.
От недосыпа, коньяка и после рвоты он всегда тупел, потому из доклада понял немного. Когда бойцы вышли, Красницкий рассмотрел приведенного к нему человека внимательнее: цыганистый, закопченный, оборванный, гимнастерка в крови. Наверняка контуженый – взгляд плавающий, на вопросы отвечает невпопад, щурится, курчавой головой трясет.
Особист сфокусировал глаза, снова раскрыл красноармейскую книжку и прочел. Удивился – не то слово. Прочел еще раз, потом поднял глаза на «контуженого» и спросил:
– Это ваши документы?
– А? – гаркнул тот.
Красницкий повысил голос и с расстановкой повторил:
– Это. Ваши. Документы?!
– А! Да-да.
Особист, рассматривая его как диковину, решил еще раз уточнить:
– То есть вы Савушкин, Лев Давыдович?
– Так точно, я.
Тут Савушкин увидел, как у офицера начал дрожать рот и тот вдруг расхохотался во весь голос, хохотал до слез, держась за живот и шлепая по столу ладонью. Успокоившись и утерев глаза, капитан взял со стола какую-то бумажку, бросил ее в печь. Вороша кочергой, он глянул через плечо и помотал головой:
– А ведь сейчас тебе чертовски фартануло, ромалэ.
Чернявый, отбросив фиглярство, понял все правильно и тотчас взял деловой тон. Кивнув на мешок, он сказал с невыразимой наглостью:
– Так вон золото. Оно всегда к фарту.
– Ах, золото, говоришь. – Особист поднялся и потянулся, ощущая, как бодрее забегала по жилам кровь. – Ну, что там у тебя? Выкладывай!
Стали вдвоем выгребать монеты, одна к одной: темные, тертые, с профилями носатых буржуев и диковинными зверями. (Красницкий взял одну, потер между ладонями – пошло живое тепло, полилось по жилам.) Затем выставляли часы, табакерки, бокалы – все туда же, в кучу, которую надлежало описать и сдать. Наконец Красницкий без особого почтения вытряхнул на стол фигурки – уродливые, аляповатые, пестрые, причудливые и при этом притягивающие к себе. Разные – кто пузатый, а кто и надутый, кто развеселый до глупости, кто глупый до веселости, кто с мошной, кто в мантии, – но у всех одно общее: туловища белые с перламутром, и у каждого, если присмотреться, какие-то черные крапины.
Красницкий взял одну, которая изображала девку с голой ногой. Ну, положим, сделано ловко, но тащить все это в Союз?! Место им, в лучшем случае, на пианино, рядом со слонами «на счастье», хотя такие шуты не всякому по вкусу. Для музея разве что, для любителей хлама, которые собирают всякую чертовщину…
– Где взял уродов? – спросил особист.
– А я знаю? Да валялись в шкатулке, под стеной, я и подобрал. Может, тоже ценные.
– «Может», «не знаю», – передразнил Красницкий, все еще благодушествуя, – а ты разве не музейщик, не искусствовед? Кой ляд тебя трофейной командой направили командовать?
Тот мигом заткнулся, развел руками.
– Ладно, – Красницкий свалил фигурки обратно в мешок и сказал: – ценные… на блошином можно будет на бутыль поменять, если такой дурак найдется. Золото я у тебя реквизирую, все по описи, по акту, с печатями. А этих – кивнул он на фигурки, – хочешь, забирай. Толкнешь, когда очухаешься.
В общем, княжеское золото Красницкий изъял, оставив мелочь без внимания.
Глава 1
Поздней осенью снег навалился на Москву бодро, но скоро наступила оттепель, а с ней и тяжелая сырость. Влажно в воздухе, зевать страшно, того и гляди захлебнешься.
Ночная муть разошлась, но все еще хмуро. Первые потоки народа разошлись затемно, вторые тоже схлынули, улицы были почти пусты.
Подул почти весенний ветер, разогнал облака, в прорехах между ними что-то блеснуло, и стало веселее. Подхватил и разный мусор – мокрые газеты, какие-то ветошки-бумажки, – со свистом закрутил, лихо затащил через арку во двор и улетел, швырнув все это под ноги дворнику. Все его труды пошли прахом, он покачал головой и снова принялся убираться.
Тут как раз в арку вошел прохожий. Руки в карманах, кепка надвинута низко, а лицо свое он согревал в поднятом воротнике, торчали лишь покрасневший кончик носа и пожеванная неприкуренная папироска. Прохожий огляделся, как бы соображая, туда ли забрел, или даже любуясь. Совсем недавно тут ничего не было, кроме гнуси и развалин, – а вот уже новый дом, и почти заселенный. Отменный дом. Окна блестят, и легко поверить в то, что за ними никто никогда не будет ссориться, плакать, пакостить, хранить, дрожа и озираясь, грязные тайны.
Кирпичный фасад свеж, острые новехонькие края межэтажных выступов чисты, на балконах нет всякого барахла, даже белье не везде висит.
Налюбовавшись, прохожий попросил:
– Дядя, прикурить можно?
Дворник протянул ему «козью ногу» и тут же покачал головой:
– Якши тугел. Кечкене2.
– Да якши все, якши, – прикуривая, кивнул парень.
Кепку он чуть сдвинул, чтобы огонь на козырек не попал, и стало видно, что лет ему немного.
– Дядя, там урна горит! – вдруг выкрикнул паренек.
– Где?
– А в арке.
– Где в арка?
– А там! – махнул рукой парень, даже пошел вместе с дворником, как бы провожая, но, как бы невзначай, отстал и, оставшись во дворе один, нырнул в подъезд, так что когда дворник вернулся к метле, то никого не застал.
…В подъезде тоже все было ново, свежо, пахло штукатуркой и краской. Человек с чистой совестью и воображением обязательно ощутит особое, праздничное «переездное» настроение. Тут жильцы наверняка очень любят наводить чистоту для всех, убираются на общих площадках и все еще добродушно ворчат на нерях.
Парень осмотрелся, прислушался, ничего не увидел и взбежал по лестнице, мимоходом отмечая: «Вот единоличники, звонки у всех свои! И дверки-то уж как оббили, ни одной деревяшки нет. Звенят денежки у населения». По опыту он знал, что за таким дерматинчиком обычно живут «как положено»: полы паркетные, жильцы анкетные и обязательно куча невиданного трофейного барахла.
Было бы время – можно было бы тут попользоваться. Но сейчас есть вполне конкретная наводка, гарантирующая барыши, как в кассе.
Он подошел к нужной квартире, быстро постучал оговоренным образом – тук, тук-тук-тук, тук-тук. Тотчас щелкнул замок, и дверь приоткрылась.
Тощий типчик в огромной кепке прошипел:
– Где валандался?
– Значит, надо было, – объяснил парень, оглядывая прихожую.
Ничего себе площадь. И добра завались. Переехали не вчера, а все еще стоят батареи забитых ящиков, на них выжжено: «постельное», «столовое (мамино!)» и прочее. То есть и без этого живут, значит, много чего есть на замену.
– Ну и пес с тобой, – маленький махнул рукой и зашипел, потирая плечо, – к бесу! Собирались, как на парад, все бока болят. – И он перешел к делу, объясняя и тыча пальцами: – «Рыжье» баба на себя навешала, но и осталось достаточно. Оно в секретере в большой комнате. Тряпья богато, одних горжеток завались, и шпингалетин. Тут схрон у него, – указал маленький на книжный шкаф.
Книг была уйма, все толстые, раззолоченные, с различными названиями. Какие-то знакомые: синие – Ленина, бордовые – Маркса-Энгельса, вроде слышанный Плеханов с неведомым Аристотелем – и непонятные: что-то про рабовладельческий Рим и исторический материализм, вестники древней истории.
Парень поскреб затылок: не похоже, чтобы туда лазали. Хотя…
Он присмотрелся: примерно на уровне его глаз ряд книг был недостаточно монолитен, из них выделялось несколько книжек. На одном корешке шла единственная извилистая линия, вытесненная темно-красной фольгой, в волнах которой угадывались то ли песочные часы, то ли тонкая спина. На другом корешке теснился какой-то запутанный крендель «Е. М.» и жирная дымящаяся курица. И еще две черно-золотые, точнее, раззолоченные толстенные книжки, подписанные «Ключи счастья».
Маленький открыл створку, взял одну из «Ключей», открыл, полистал, покраснел, сбросил на пол, приказал:
– Иди урода ищи, я тут пошарю. Стой, надень. – Он протянул подельнику пару перчаток.
– Терпеть не могу, – проворчал тот, но послушался.
Маленький остался потрошить шкаф, а парень пошел в комнату слева по коридору – это была большая гостиная. Осмотрел секретер, комод, влез в шкаф, где лежала посуда, но не было того, что он искал.
Вот спальня – мать честная! Свои причуды у богатых: тут тебе и лежанка на полкомнаты, и еще один комод, набитый крахмальным барахлом. И пианино – вишневое, резное, с коваными подсвечниками.
А вот и то самое. На крышке пианино, рядом с запыленной стопкой каких-то нот, стояла маленькая фигурка.
Какая-то девица в полумаске, но все равно видно, что лиса. Платье будто из заплаток, и выставлена белая ножка как бы невзначай. На голове берет с пером, из-под него пышные золотые завитки. Если не присматриваться, то таких дур фаянсовых сколько хочешь в любой захламленной хате. Но если присмотреться, видно, что каждая заплатка – что-то вроде мозаики, швы на платье все золотистые, едва видимые глазу, и туловище у нее из удивительного камушка. Он неправильной формы, весь в изгибах и выпуклостях, широкий наверху, узкий книзу. Сам камушек перламутровый, и черная точка, как застывшая смола, прямо над верхним краем платья.
Вор взял фигурку, потер о рукав, увязал ее в платок и положил в карман.
Из коридора позвал мелкий:
– Ты все? Я – да.
Управился он быстро потому, что просто повыкидывал все книжки на пол. За ними и был тайник.
– Гля, сколько хрустов! Все, как сказано: за книжками дыра, а там видимо-невидимо!
– Валим! – прервал его парень.
– Ща, библиотеку назад поставлю. – Мелкий начал прибираться, но тут на лестничной клетке затопали: сначала по лестнице, потом прямо на коврике у квартиры, у приоткрытой двери. Потом тот, кто был снаружи, взялся за ручку.
Младший кивнул на вешалку, и оба бесшумно скрылись за одеждой – благо было ее много.
Вошел какой-то гражданин, потоптался на коврике и, откашлявшись, позвал:
– Соседи, вы дома?
Воры поняли, что им подфартило: новый дом, не все друг друга знают. Но гражданин увидел раскиданные на полу книжки и присвистнул. Снова позвал соседей, снова не дождался ответа – и пошел в гостиную.
Воры выскользнули на лестничную клетку. Маленький кинулся было вниз, но парень поймал его за рукав и ткнул пальцем в потолок. Они помчались вверх по лестнице.
Гражданин вышел из квартиры, крикнул дворника. Тот не сразу понял, что надо идти наверх, квакал что-то снизу, но, в конце концов, оставил свою метлу и подошел.
И вот когда они оба уже у квартиры совещались и чесали затылки, сверху чинно спустились двое – паренек с красным галстуком на шее, на носу очки, и девочка в пальтишке, в странно длинной цветастой юбке и беретке. В руках у обоих – по пачке макулатуры.
Оба остановились у открытой двери, и мальчик спросил:
– Товарищи, чем-то помочь?
– Нет!
– А макулатуры нет? – пропищала девочка.
Взрослые громко гаркнули:
– Кыш отсюда!
И только когда ребят ветром сдуло, сосед спохватился:
– Черт, надо же было послать их позвонить в милицию, а теперь придется самим валенки бить.
В итоге побежал дворник.
Тем временем воры уже без помех миновали двор, два квартала, свернули в сквер. Тут начали благоустройство, все лето проваландались, а осенью пошли дожди, и отложили на зиму – в итоге тут пустырь и кругом заборы.
За одним из них воришки и скрылись, поставили лавку, свои «пачки макулатуры» – два фанерных ящика, так мастерски оклеенных газетами, что не отличишь от настоящего старья, – достали и пересчитали деньги. Девчонка, сдернув свою «юбку», под которой таились обычные рабочие штаны, повернула берет козырьком вперед, снова превратив его в кепку:
– Живем, Шурка! Недаром валялась целую вечность.
Она то выстраивала пачки в башню, то выравнивала в шеренгу. Парень, распростившись с дурацким галстуком и очками, наблюдал за ней – сначала сердито, потом недоуменно, потом все больше улыбаясь, наконец, ухватил ее, притянул к себе и принялся целовать. Она завертелась, выкручиваясь:
– Пусти!
Он отпустил.
– Телячьи нежности! Ты урода нашел?
– Нашел, – парень достал узелок и добавил: – только это не урод.
Развязав платок, он заметил:
– Красивая. На тебя похожа. Даже родинка там же.
– Цыц, ты! – она покраснела и спрятала фигурку в свою «пачку», к деньгам.
Парень снова ее обнял, заглянул под козырек:
– Сколько же мы с тобой знакомы?
– А я помню? Вроде с декабря сорок первого.
– Какой же ты дурой тогда была – то ощетинивалась, то ревела. Поганый из тебя был шкет, девчонка куда лучше.
– Дурак, – беззлобно отругала она его, немного постояла с ним в обнимку, потом отстранилась:
– Затекло все, болит.
– Что, когда и куда в следующий раз? – спросил Шурка.
– Так он Ваську пришлет с адресом.
– Мутный этот дурачок, к тому же болтливый.
– Тут не наше дело, – заметила она, – а станет языком мести – так и заткнем.
– А не разболтал черномазый, что за тип, который его посылает?
– Зачем тебе?
– Знать бы, кто это, а то вслепую работаем.
– Да какая тебе разница? – отмахнулась она и указала на деньги: – Хрусты есть, все быстро, чисто, без риска. Забирай свое.
Парень поскреб подбородок:
– Слушай-ка, мне бабосы в общаге неловко хранить. Вдруг кто-то влезет, кто-то увидит… Возьми пока к себе, а там посмотрим.
– Доверяешь?
– Как себе.
Девчонка прищурила глаза, небольшие, морозно-серые и очень бойкие, в густых темных ресницах:
– А ну как обману?
Он осмотрелся – никого в парке, – снова обнял ее так, что ребра хрустнули:
– Не обманешь.
– Пусти, я девушка слабая, – отстранилась она. – Ну а все-таки. Вот заметут, давить станут или пугать, а я и испугаюсь.
Он улыбнулся, запустил пальцы в ее густые светлые волосы, ткнулся лбом в лоб:
– Тогда из-под земли достану и шею сверну.
Она возмутилась – то ли шутливо, то ли всерьез:
– За что?!
– Как же, чтобы на меня не навела. А то расколешься – а я в тюрягу больше не пойду.
Шурка отстранил ее и приказал:
– Беги! И ни капли, поняла?
Глава 2
Дворник позвонил в «ноль-два», быстро подтянулся участковый, сообщил на службу квартиросъемщику. Пострадавший попался недоверчивый, разговаривал заносчиво, но соизволил пообещать, что скоро будет.
А тут появилась обитательница вскрытой квартиры, фигуристая красотка на излете сорока – сорока пяти. Одета по-барски: уже зимнее пальто бордо, на шее чернобурка, шляпка с вуалью и мушками, сапожки с опушкой – все невероятно красивое и, похоже, трофейное.
И весьма элегантно она тащила корзину, из которой махал хвостом мороженый судак. На локте с шиком висел дамский ридикюль, не стесняясь соседства набитой авоськи.
Участковый решил сначала, что это жена, но та весело просветила:
– Домоправительница я.
– Чего ж не?..
– А мне девичья свобода дороже.
– То есть вы гражданину Глебову…
– Прислуга! Мне достаточно.
«Прислуга» держалась по-хозяйски, и видно было, что женщина добросовестная. Но очень суетливая: оттащив припасы на кухню, попыталась навести порядок, книжки вернуть на место, но участковый запретил. Тогда она, продолжая стрекотать, рванула с тряпкой по комнатам – он ее с трудом перехватил и усадил на стул.
– Не надо ничего трогать.
Та ничуть не обиделась, а объяснила:
– Я как понервничаю, сразу убираться начинаю. Ну нет так нет. Тогда чаи гонять?
Участковый колебался – вроде на кухне ничего не тронуто, но кто знает? – и отказался. Хлебосольная дама озадачилась:
– Что ж делать тогда? Смотреть, что пропало? Так откуда мне знать, к тому же еще не все распаковали…
Милая была дамочка, но уж больно активная. И прописки у нее не оказалось. Но это дело лучше не ворошить, к тому же сейчас начальство подъедет.
Участковый спросил имя и отчество – она оказалась Галиной Остаповной – и поинтересовался, откуда она вообще.
– Из Сум, я у Лени… то есть Леонида Ильича, еще на старой жилплощади трудилась. Эту ему дали, так я теперь тут.
– Хозяин один, ни жены, ни детей?
– Ни, никого.
«А комнаты-то две», – отметил участковый, у которого на пятнадцати метрах жили пятеро.
– Кем он у вас служит?
– А что-то вроде где-то замначальника, какого-то склада.
– Продуктового?
– Да если бы. Мне б тогда не пришлось по лабазам-рынкам бегать. Так я, может, хоть пыль…
– Подождем. Вот прибудет хозяин, опергруппа, и все осмотрим.
– Опасаюсь я, что будет ругаться, он же чистюля.
– Заступлюсь, если что.
Скоро все прибыли. Участковый изобразил из себя оцепление с охраной места, то есть встал на лестничной клетке.
Хозяин был пухлым и суровым. Сурово протянул руку:
– Глебов.
И так же сурово с ходу заявил:
– Ничего не пропало.
Старший опергруппы, капитан Полозов, настаивал:
– А все-таки посмотрите, Леонид Ильич. Вот книги раскиданы, может, какие-то ценные издания пропали…
Хозяин дернул щекой, трясущейся, как студень, и покачал головой:
– Нет.
– …или то, что в книгах было, между страничек, или за ними, – уточнил Полозов.
Хозяин вспыхнул и пошел смотреть.
Полозов осуществлял общий надзор, поскольку вмешиваться не было необходимости – все и без него знали, что делать. Работали спокойно, без спешки, делали фото общие, детальные, составляли протокол, обрабатывали поверхности в поисках отпечатков.
Глебов походил со скучающим видом туда-сюда, словно делая одолжение власти, и снова повторил:
– Ничего не пропало.
– Просто так зашли к вам, полюбопытствовать? – влез в разговор один опер из свежего пополнения.
– А вы работайте, работайте, – напомнил Полозов.
Сам-то он и без детального осмотра много чего приметил: и две комнаты у одинокого, официально неженатого хозяина, и избыток скарба, и качество мебели, и множество трофейных вещей. Только на виду были: мешок шпингалет, патефон, набор пластинок, пара немецких лыж, аккордеон с потемневшим золотым вензелем.
В комнате, служившей спальней, красовалось пианино. Отменное, марки «Циммерман», такому место в Доме культуры или в музыкальном училище. Довольно пыльное, то есть тут никому не нужное: у самого хозяина пальцы как сосиски, он вряд ли играет. Может, прислуга?
Полозов вышел в коридор. Там вмешивалась в разговоры оперативников Галина Остаповна, которая втолковывала про трату собственных денег, а потом вообще заявила, ткнув пальцем в книжный шкаф:
– А чего ж не пропало, пусто же.
Хозяин открыл было рот, но тут же захлопнул его.
– Где пусто? – заботливо спросил Полозов.
Но уже слепому было видно, о чем речь. В задней стенке книжного шкафа зиял темный прямоугольный провал. Ранее его закрывала фальш-стенка из тонкой фанеры, которая стояла теперь на соседней полке между книгами. Сам тайник небольшой: неглубокая полость между фальшивой панелью и настоящей задней стенкой шкафа. Внутри, само собой, пусто.
– Ваш? – спросил капитан, отмечая, что ничего не сломано, не разбито.
– Нет! – свирепо отрезал Глебов. – От старых жильцов осталось, как и книги.
– И что там было?
– Я не знаю, – снисходительно заявил хозяин.
– Так-таки ничего не пропало?
– Ни-че-го. Ну, деньги пропали.
– Тайник точно не вы устроили?
– Нет, шкаф остался от прежних хозяев.
– Но вы о нем знали?
– Естественно.
– Сколько денег там было?
Видя, что гражданин Глебов собирается продолжать ловчить, Полозов напомнил:
– Гражданин Глебов, сокрытие – это преступление.
– Я ничего не скрываю! – возмущенно выкрикнул тот.
– Ну как же не скрываете? То не знаете, то все-таки знаете, то не пропало ничего, то ничего не пропало, кроме денег.
В разговор вмешался еще один гражданин в штатском, тоже, как и хозяин, пухловатый, представительный, но крайне добродушного вида. Он не прибыл с группой, он вообще непонятно откуда появился и неясно как давно проник в квартиру:
– А мы с Леонидом Ильичом сейчас пройдем на кухню да все и выясним.
Полозов козырнул, а гражданин, предвосхищая вопросы неосведомленных, махнул удостоверением:
– Подполковник Богомаз, БХСС.
Глебов сразу как-то сник, а Богомаз, якобы рассеянно оглядевшись, мимоходом поинтересовался:
– Аж две комнаты у вас?
– Так точно, но они того… смежные. И вообще…
– Ну, для одного-то неплохо? – с деланой заботой уточнил Богомаз и повел хозяина на кухню.
Полозов же еще раз зашел в спальню. Во-первых, была одна мыслишка, во‐вторых, признаться, очень ему это пианино понравилось. Дочка в музыкальную школу ходит, тяжело без инструмента. Вот кому он нужен, а кому не нужен – стоит инструмент и пылится.
Полозов позвал участкового:
– Сержант, тут недавно убирались?
Участковый сразу покаялся:
– Так точно, товарищ капитан.
– Почему допустили?
– Галина Остаповна… – сказал сержант, будто это все объясняло. – Не успел остановить, виноват.
– Потом, – махнул рукой Полозов и спросил: – Салфетка на крышке была?
– Виноват, – повторил участковый, – салфетка?
Тут снова толстый Богомаз появился и объяснил:
– Салфетки такие, их обычно кладут на пианино от пыли.
– Никак нет, не было салфетки, товарищ подполковник.
– А пыль была?
– Так точно.
– И кто стер?
– Домработница.
– Это зря, – заметил подполковник, рассматривая полку, – ну да неважно. Галина Остаповна пыль не стерла, а просто впопыхах смахнула, так что все равно видно, что рядом с запыленной папкой нот до недавнего времени что-то стояло. Вот, отпечатавшийся прямоугольник.
– Чем-то могу помочь? – В комнату снова вошел Глебов, но теперь он был в совершенно другом настроении и куда более вежливый.
– Еще как можете. Что у вас тут стояло? – спросил Богомаз.
– Да безделушка одна, – ответил хозяин, – типа слоника.
– Слоник?
– Нет. Что-то вроде балерины, только в маске, и вся в заплатках.
– Скоморошка какая-то, – вмешалась в разговор Галина Остаповна. – В беретке. Срам, все наружу!
– Откуда у вас эта фигурка, не припомните? – обратился подполковник к хозяину.
– Нет. Может, кто-то подарил, или в скупке… нет, сейчас не вспомню.
– Вы пока вспоминайте, – добродушно произнес Богомаз, – все равно придется.
Он влез во внутренний карман пиджака, достал несколько фото, держа их изображением к себе, как карты, выбрал одно и показал Глебову:
– Она?
– Да…
– Ну вот, начало положено, – удовлетворенно кивнул Богомаз.
Глава 3
На лестничной площадке и устроили летучку.
– Что, Макарыч, тот же вариант? – уточнил Богомаз.
– Он, Григорий Саныч, – подтвердил Полозов. – Чисто, без следов взлома, знали, где и что, хапнули только деньги и куклу чертову.
Богомаз чуть запнулся и переспросил:
– Что?!
– Ну, эту, белопузую.
– Хорошо сказал, – хмыкнул подполковник. – Ладно. Расспросил этих двоих? Кто в доме бывал, кто интересовался…
– Как всегда: все гости – приличные люди, чтобы подозревать, – нужны основания, – усмехнулся Полозов.
– Ну-ну. Но квартиру-то он недавно получил?
– Судя по всему, да.
– Разберемся. Дверь оставляли без присмотра?
– Стояли насмерть: нет, и все. Так я Галю в сторону отвел, она и призналась: был грех, вчера выносила ведро, а дверь не заперла.
– Не понял, тут что, мусоропровода нет? – удивился Богомаз.
– Есть, просто она пока не привыкла.
– Ага. И что, сопляки показывались?
– Дом недавно заселен, не всех пока в лицо знают. Дворник показал, что сегодня заходил во двор какой-то пацан, был спокоен, не озирался, даже прикуривал. Куда делся – не знает.
– Ну а на днях, положим, вчера? Должны же они были присмотреться, что да как.
– Дворник клянется, что никакой чужой шпаны не видел. А вот на днях, говорит, шуганул какого-то чертенка со двора.
– И каков из себя?..
– Такой же, как в других эпизодах: лет семь-восемь, чернявый, наглый, круглый.
– Орел, Макарыч! – похвалил Богомаз. – Ты того, который первым зашел в квартиру, допрашивал?
– А надо? Я так, бегло.
– Давай для очистки совести поговорим предметно.
Интересно, что и дворник, и гражданин, обнаруживший кражу, в один голос клялись, что на лестнице никого не видели. Тогда Богомаз прямо спросил:
– Ну а дети, подростки не пробегали?
– Кто-кто? – переспросил гражданин.
Григорий Александрович показал рукой на метр от пола:
– Вот такого рода граждане. Несовершеннолетние.
И гражданин просиял:
– Точно! Двое спускались, пацан и девчонка.
– Какие из себя?
– Да обычные. Паренек в очках и галстуке, девчонка поменьше, беретка большая, юбка длинная. Вроде белобрысая, но… – гражданин развел руками.
– С газета, – добавил дворник.
– Читали, что ли? – уточнил Полозов.
– Несли газета. Много.
– Макулатуру собирали?
– Точно! – подтвердил гражданин. – Спросили про макулатуру, а я их сгоряча шуганул.
– Ясненько. – Богомаз, достав записную книжку, быстро написал в ней несколько слов и показал Полозову. Тот кивнул и вышел, а Богомаз вернулся к разговору: – Еще раз, товарищи, на днях каких-то посторонних детей не видели?
Гражданин сказал, что не знает, дворник сначала сказал то же самое, но Богомаз напомнил:
– Чернявый клоп, маленький. Возможно, цыганенок.
Тут дворник вспомнил:
– А! Был, был. Крутился туда-сюда, я метлой погнал.
– Спасибо, граждане, а мы продолжим расследование.
Всего, согласно протоколу, было похищено восемь тысяч двести рублей. И это составляло примерно годовую зарплату Глебова, заместителя начальника склада № 302-бис управления материально-технического снабжения при Совмине.
Он подписывал все не глядя, а сам так и стлался, пытаясь заглянуть в лицо оперативникам.
– Что вы так разволновались? – спросил Богомаз. – Берегите нервы. Вспомнили что-то про фигурку?
– Нет! – растроенно ответил Глебов.
– Очень советую вспомнить. И вот еще что, – Богомаз чуть подмигнул, – не многовато метров-то?
Глебов начал волноваться:
– Выделено по очереди и норме, по критерию нуждаемости… Вы Савушкину позвоните, он вам представит…
– Всему свое время, – кивнул Богомаз и поинтересовался: – А вы с ним близко знакомы?
Глебов разволновался еще больше:
– Шапочно. Мы ведь про Льва Давыдовича говорим?
– Про него, конечно.
– Встречались.
– Визиты друг другу наносили…
– Простите, не понимаю.
– Поймете, – пообещал подполковник, но тотчас смягчил тон, – всему свое время. Свободны пока.
…Вернувшись в свой кабинет и убедившись, что прямо сейчас он никому не нужен, Григорий Александрович вынул из кармана фотографии, разложил на столе. Извлек из сейфа папку, подписанную «Квартет с Коломбиной. Разное», развязал шнурки и стал заниматься тем, что любил более всего: выстраивать цепь соображений и фиксировать, что все идет – на удивление! – по плану.
Итак, выстроилась серия. Во всех случаях одинаковая схема: явная наводка, разведка, отсутствие взлома, похищены только деньги плюс фигурка, якобы никчемная. И главное – везде «светятся» несовершеннолетние.
Поквартирный обход показал, что из юных жителей подходящего возраста в это время никто не шастал по лестницам. Умница Полозов разузнал: школьники, обитающие в подъезде, дисциплинированно на уроках присутствовали, отмечены в журналах. А сбор макулатуры не объявляли.
Значит, «цыганенок», парень и девица – та же троица, что сработала квартирку на Покровке и на Садовнической. Впрочем, те это люди или какие-то другие – неважно. Главное то, что они делают.
Перевернув фото с Коломбиной, там, где было выведено «ГГ‐71 лит. “ф”», подполковник подписал еще: «Земляной вал, 10, кв. 8, Глебов, 2 ком., один (двое?). Савушкин!!!» На обороте портрета пузатого дурака Бригеллы было указано: «ГГ‐68, Покровка, 22, кв. 3, Юдушкин, 32 кв. м, 3 чел., Савушкин!!», с тылу Тартальи – напыщенного урода в черном балахоне – «ГГ‐73, Садовническая, д. 9, кв. 10, Головлев, 3 ком., двое, Савушкин».
Где-то в огромной Москве, а то и в Союзе скрываются все эти ГГ‐68 и 73. И если бы ему, Грише Богомазу, самому пришлось их разыскивать, то до пенсии не управиться. Но занимаются этим те, кто виноват, так что можно не волноваться. Очень скоро обнаружатся и эти ГГ‐68 – Панталоне с кошельком размером с мешок, – и ГГ‐73 – Арлекин на палочке-коняшке. А заодно накопятся и материалы для разработки конкретно по взяткам да и вообще по хозяйственной части. Давешний Глебов – это же мед сладкий, бери и закатывай.
«Отменно. Разве что время поджимает, – Григорий Александрович переворошил похудевший календарь, сверился с отметками. – Пожалуй, сто`ит придать ускорения, а то как бы не успокоился».
Подполковник снял трубку, попросил город, назвал красивый номер. На том конце провода долго не отвечали, наконец раздраженно промяукала секретарша:
– Да! Говорите, товарищ, быстрее, я занята.
– Я тоже, Машенька. Не хамите тому, кому не следует.
Та без тени смущения сменила тон:
– О, простите, не узнала голоса. Соединяю.
В трубке щелкнуло, заговорил мужчина:
– На проводе.
– Мое почтение, Александр Иванович.
– А, Григорий Саныч.
– Он самый. Как наши с вами дела?
– А что, собственно говоря, вы имеете в виду?
– Да все то же. Есть мнение, что вскоре всплывет инвентарный ГГ семьдесят один литера «ф».
– С ручательством?
– Абсолютно. Так вы не задерживайте.
На том конце провода пыхтели, шуршали бумагами.
– Александр Иваныч, инвентаризация на носу, – напомнил Богомаз.
Собеседник щелкнул зажигалкой, прикурил и пообещал:
– Поторопим. Фюнф минут.
– Давайте. Не будем обманывать братский народ, обманутый Гитлером.
– Не станем, – успокоил собеседник, – конец связи.
Закончив разговор, Григорий Александрович сложил все в папку, завязал на шнурки и убрал в сейф.
Его собеседник, докурив, снял трубку другого телефона:
– Лев Давыдович, говорят, еще одна у вас. Не у вас еще? Так поторопите агентуру. Нет времени… Так именно об этом и хочу напомнить…
Пауза, далее совершенно иным голосом:
– Не забывайтесь. Время, товарищ, время.
Глава 4
На радостях всегда хотелось перекусить. К тому же Гриша Богомаз еще со времен Мясного Бора никак не мог наесться. Привычка нездоровая. Он уже расползся так, что на ковер к начальству ходит в штатском: мундир стал мал.
«Пару бутербродов, и хорош», – решил Григорий Александрович и в порядке производственной гимнастики погнал в буфет, но на выходе из кабинета был выловлен Полозовым:
– Я к вам, Григорий Саныч.
– В кабинет?
– К нам, на минуту. Тут попытка ограбления была, на Сретенке.
– Так-так?
– …на Сретенке, – повторил Макарыч, – в Луковом переулке, дом шесть. Хозяйка с утра пошла на службу, спохватилась, вернулась в свой флигель за перчатками – а из-под кровати вылезает…
– Сцапала?
– Оторопела гражданка. А он еще сообразил представиться глухонемым – глаза таращит, руками машет, мычит. Она пока соображала, он шмыг мимо нее – и сбежал.
– Если сбежал, то о чем толковать?
Полозов невозмутимо объяснил:
– О том, что дурачок участковый просигналил, что в тот же день отловили неподалеку оттуда, на Трубной, Васю Штукина.
– А Вася у нас кто?
– Цыганенок, лет восьми от роду, беспризорник, промышлял кражами.
Макарыч замолчал, и Богомаз поторопил:
– И что? И где? В чем суть?
– А, – спохватился Полозов, – чернявый, круглый, наглый.
– Вот оно что.
– Именно. Штукина-то мы выловили. Ну мы там гражданку из флигеля пригласили, сейчас придет, будем опознание проводить. Я решил, может, вы тоже поприсутствуете, если интересно?
Григорий Александрович, который на голодный желудок соображал неважно, принял соломоново решение:
– Через четверть часа подойду.
Он спустился по лестнице, твердо взяв курс на еду. Однако прямо перед носом прошмыгнула в здание товарищ Елисеева, то есть Введенская.
«Не судьба, голодаем», – понял Богомаз и отправился поприветствовать.
– Катерине Сергеевне!
– Григорию Санычу! – отсалютовала Введенская.
– Какими судьбами?
– Да у вас, говорят, наш Штукин, я за ним.
«О как», – Богомаз удивился, хотя виду не подал, только уточнил: – То есть ваш это Штукин?
– А что – ваш?
– Да нет, забирай, если нужен. А что он?
– Я не все поняла, – призналась Катерина, – но Макарыч сказал, что мне нужно на опознание. Если, дескать, хозяйка признает, то поедет Вася уже в колонию.
– А должна опознать?
– Да не должна. Он клялся, что завязал.
– И получается, что ты ему веришь?
– Так свои люди, который раз видимся, можно сказать сроднились, – хихикнула Катерина и объяснила, что Штукин по-своему легендарный тип – цыганенок, как утверждает, беспризорный и сирота. Твердо стоит на том, что ему пять лет, – само собой, бьет на жалость и стоит на том, что ему пять, но врет, что все девять? Маленький, это да, потому что с ним на руках милостыньку просили лет до трех, потому и не вырос.
– Слабоумный? – поинтересовался Богомаз.
– Скорее, сильно умный. И неразменный пятак. В наш ДПР третий раз попадает. Пропарят его в бане, вшей-гнид вычешут, сопли полечат, оденут-обуют, потом наш эвакуатор отвозит, куда распределят, – а через какое-то время снова звонят, чтобы приезжали и забирали.
– Сбегает, паршивец?
– Отовсюду. Три учреждения уже под внеочередные проверки подвел.
– Но из вашего приемника не сбегает, – заметил Богомаз.
– Говорит, что незачем, ему у нас нравится. Прощаясь, каждый раз обещает вернуться. – Катерина глянула на часы и заторопилась: – Ой, опаздываю!
– Пошли вместе, – предложил Богомаз, – со мной бить не будут.
Оказалось, что она не опоздала. В ожидании хозяйки квартиры малолетний Штукин уплетал пожертвованную тушенку, облизывая толстенькие пальчики. Круглый и низенький, он рос не в высоту, как все нормальные люди, а в ширину. При этом отличался отменной ловкостью и изворотливостью.
Достаточно сказать, что за руку Штукина ни разу не ловили… или ловили, но он умел так поддать слезы и надавить на жалость, что его отпускали, еще и накормив. Может, поэтому он и был такой круглый.
Войдя в кабинет, Григорий Александрович сразу скрылся в подходящий угол, а Штукин увидел Введенскую и обрадовался ей как родной.
– Вася, ты опять за свое?
– Я?! Да ни в жисть!
– А кто снова сбежал? Тебя же в Рузу направляли, там-то что не так?
Парень закатил глазки, черные, с синеватыми белками:
– Что вы, это же Руза! Место царское, люди добрые.
– Сбежал зачем?
– Так поделать ничего не могу, Катерина Сергеевна! Такая у меня охота к перемене мест, такой я воробей вольный…
Введенская глянула на часы и завершила его мысль:
– …куда хочу – туда лечу. Это все понятно, а с квартирой то?
– Какой квартирой?
– А в Луковом переулке, дом шесть.
– Не я это, – твердо заявил Штукин. – Как на духу, Катерина Сергеевна, я ни-ни!
– Смотри, вот сейчас хозяйка придет.
– А пусть приходит! Правда – она всегда торжествует, я в это крепко верю.
– Я тоже, – согласилась Введенская, доставая платок, – дай руки вытру, смотри, весь измазался.
– У меня свой, – важно заявил Штукин и принялся шарить жирными руками по карманам.
Появился Полозов с «подсадными», причем крайне неудачными.
Один был лопоухий рыжеватый пацан, намного старше Штукина, в спортивной курточке и в шароварах. Он что-то толковал о том, что у него горло и кашель, поэтому он не в школе. А мяч под мышкой – «ничего, не считается». Вторая «подсадная» фигура вообще не подходила – ни по полу, ни по возрасту. Это была девчонка, хотя и в штанах, точнее спецовке. Когда она вошла, показалось, что ей лет двенадцать, а когда по-хозяйски выбрала стул и плюхнулась в него нога на ногу, стало ясно, что лет четырнадцать. Она заговорила, нарочито растягивая гласные, – и тут даже привычную Катерину передернуло. Ну в точности манерная перезрелая финтифлюшка, из тех, что с мамашами-домохозяйками отдыхают в Гаграх от зимнего безделья.
– И что делать на-а-адо?
– Сидеть и молчать, – кратко ответил Полозов, усаживая первого «подсадного».
Тот вертелся и причесывался, будто готовился к съемке для фото.
Вдруг Катерина краем глаза уловила, что Штукин что-то не то делает. Точнее, ничего не делает. Обычно мальчишка ни секунды не сидел спокойно, какие-то байки-анекдотики травил, а тут сидел как вкопанный. Мало того – пребывал точно в напряжении. И лицо у него было не блином, как обычно, а вытянулось.
Катерина как бы невзначай повернулась – точно, «заморозился» пацан, и определенно таращился на девчонку. Она сама пригляделась к ней. Ну и чудо! Неприятная особа. Белобрысая, ресницы и брови темные, глаза серые и наглые, нос кверху, рот широкий. И дело даже не в том, что далеко не красавица, было в ней что-то наигранное, препротивное и ужасно взрослое. Оно понятно, что после войны все дети взрослые. Только одни взрослые потому, что окопы рыли, снаряды в три смены вытачивали, а другие – потому что несколько лет могли делать что угодно, ничего не опасаясь, так как по рукам некому было дать.
Катерина себя одернула: «Отставить ненужные мысли, стыдно!» А тут как раз очень кстати позвонил дежурный и сообщил о приходе ожидаемой хозяйки.
Рассадили ребят, впустили женщину – она оказалась дородной, но вполне приятной дамой: недешевое пальто, под ним платье с крупными цветами, шляпка на высокой прическе. Пока Полозов объяснял, что от нее требуется, предупреждал об ответственности, она расписывалась, слушала, кивала, но потом предупредила:
– У меня никакой памяти на лица!
– Не беда, – успокоил ее Полозов. – Не узнаете – просто скажете, что не узнаёте. Итак?
Катерина стояла у окна со скучающим видом – вроде она тут лишь для галочки и порядка. Богомаз – тот вообще окопался, скрылся куда-то за полки, заваленные делами, его и не видно. Интересно, что замышляет? Введенская этого человека знала лет двести, причем даже лучше, чем собственного мужа. Он явно наблюдал за происходящим, но не для того, чтобы что-то понять, а как будто был доволен, словно все шло так, как и задумано.
«Занятно», – подумала Катерина, продолжая одним глазом «считать ворон», а другим – наблюдать.
Рыжий с мячом – ну тут понятно. Просто мальчишка с улицы, просто прогулял уроки – может, у них какое-то первенство любителей футбола. Пожалуй, в милиции впервые и воспринимает все как приключение. Ерзает, вертит головой, но не потому, что нервничает, а просто интересно. Или переживает, что где-то его с мячом ждут не дождутся?
А вот эти двое… Девчонка сидела спокойно. Слишком спокойно. Спецовка на ней как на ученице ремесленного училища, но удачно подогнана. И ботиночки не форменные, а американские, на толстой ребристой подошве. И все-таки главное – это спокойствие. Нормальные дети себя так не ведут, не сидят в милиции так высокомерно, по-барски. Хотя и не нога на ногу (Полозов запретил), но как будто в ресторане в ожидании недотепы-халдея. И смотрела она мимо всех, точно она тут одна.
И очень странно, что Штукин теперь сидит смирно. Обычно его не заткнешь, он болтливый мальчонка, а тут молчит, глаза свои чернющие вылупил, ручки нарочито на коленках, да еще и ладошками вверх – вот, мол, какой я, душа нараспашку.
«А может, просто устал? Тушенки наелся и разморило? Может, не ел давно и теперь впадает в спячку, как медвежонок». И тут же Катерина вспомнила: да нет, он после еды еще более заводной. Заправится каким-нибудь борщом – и с новыми силами бедокурить. А еще казалось, что Штукин смотрит прямо перед собой исключительно ради того, чтобы ненароком не глянуть на девчонку.
Между тем потерпевшая все смотрела и сомневалась. То подойдет поближе, то отойдет подальше, то наклонит голову туда, то сюда. Наконец она повернулась к Полозову с таким видом, который ясно говорил: надоело.
– Слушаю вас, – мягко подбодрил ее Полозов, – похож кто-то?
– Лиц я не запоминаю, – нервно сказала женщина, – и потом, я испугалась, а он еще такую рожу скроил.
– Какую?
– Да что я, как я вам покажу! И вообще, мычал и руками махал, я на руки больше смотрела.
– Значит, никого не узнаёте? – уточнил еще раз Макарыч.
Женщина покачала головой:
– Нет. Да и зря все это, ведь почти ничего не пропало.
Вдруг из-за полок Богомаз резко спросил:
– Что значит «почти»?
Женщина от неожиданности переполошилась, залепетала:
– Безделушку не могу найти. На комоде пылилась. Но это же пустяки, чего вам?
– Момент! – прервал ее Богомаз, вышел из своей «засады» и чуть не ручки к сердцу прижимал, рассыпавшись в извинениях: – Простите, товарищи, мы буквально на пару минут. – Ухватив забывчивую даму под локоток, он увлек ее из кабинета.
Полозов, заметно помрачневший, распорядился:
– Ждем.
Катерина смотрела в окно, но замечала все: как Макарыч, чуть слышно поскрипывая зубами, заполняет «шапку» протокола, что из младших граждан только один ведет себя естественно – ерзает и подпрыгивает на стуле, – а двое других сидят как прилежные детки в лубочном кино. Прошла не пара минут, а где-то с четверть часа. Вернулись и Мария Ивановна, уже заметно успокоившаяся, и Богомаз, чем-то чрезвычайно довольный. Позволил женщине продолжать, и она сказала:
– Извините, товарищ начальник. Не узнаю.
Полозов растянул губы в резиновой улыбке:
– И нечего вам извиняться. Это чрезвычайно хорошо, когда в одной комнате одни честные люди собрались. Правда, ребята?
Рыжик с мячом прыснул, Штукин хихикнул, девица никак не отреагировала – мол, не смешно ей.
Полозов пригласил женщину расписаться, она подошла к столу, доставая очки из сумки, пододвинула бумагу, бегло, невнимательно прочитала, взяла перо. Тут девчонка зевнула, сняла с головы свой огромный берет, встряхнула волосами (светлые, стриженные до подбородка, красивые, густые, вьются), а потом обратно нахлобучила берет, у которого откуда-то взялся козырек.
– Готово, – сказала женщина, поставила перо обратно в стойку, мельком глянула в сторону ребят, поджала губы, но тотчас улыбнулась.
А ручки Штукинские как-то поджались, собрались в горсть, палец большой скрылся внутрь, глаза как шары запрыгали. Но только на мгновение. Секунда – и снова сидит круглый колобок, ручки на коленочках, глазки до`лу.
Полозов, который внимательно подписывал женщине пропуск на выход, спросил:
– Что-то вспомнили, Мария Ивановна?
– Да нет, – ответила она, принимая бумагу, – вот если бы у этой егозы брательник был, то, может, и похоже. Позвольте идти?
– Я провожу, – кивнул Полозов и отправился вместе с ней.
В кабинете повисла тишина. Мальчишка с мячом заерзал, закрутил головой – мол, все уже? Можно бежать? Штукин все корчил из себя примерного, девчонка поправила берет, снова зевнула, теперь прикрываясь ладошкой – грубоватой, с коротко обрубленными ногтями.
– Благодарю за службу, ребята, – сказал Богомаз, – бывайте здоровы и до новых встреч. Не дай бог, конечно.
Штукин льстиво хихикнул, мальчишка с мячом расплылся в улыбке, встал, девчонка высокомерно оправила свои «туалеты». Они пошли к двери, и только тогда Богомаз добавил:
– Лизавета, ты почему не на занятиях?
– В поликлинику ходила, – спокойно пояснила она. – Спина болит и бок. Есть больничный.
– Отлежала? – шутливо спросил Гриша.
Нахалка с серьезным видом посоветовала:
– Не судите о людях по себе. Крайне вредно.
– Правда твоя, – согласился подполковник и добавил: – свободна. Папе привет передавай.
– Передам, – снисходительно пообещала она.
Ребята вышли, а вместо них появился Полозов и поманил Штукина:
– Пойдем, вещички заберешь.
Штукин, хлопая ресницами, спросил:
– А я разве не свободный?
– Пока нет, ты наш любимый и постоянный гость. Айда, не задерживай!
Они вышли.
– Ну и я, что ли, пойду, – сказал Богомаз.
– Иди, – разрешила Катерина и добавила: – Между прочим, что это все было? Что-то замышляешь?
– А! Ерунда всякая.
– Ерунда, значит. А что за безделушка, что-то ищешь?
Богомаз отмахнулся пухлой рукой:
– Да не бери в голову.
Но от Катерины так просто не отмахаться:
– А что за чудо в кепке?
– Лиза.
– И кто у Лизы папа? – терпеливо продолжала Введенская.
– Папа у Лизы Савушкин, Лев Давыдович.
– Я его должна знать?
– Будь ты руководством с бездомными подчиненными, то знала бы. Ведает распределением жилплощади в городе, – вздохнув, ответил Гриша.
Катерина присвистнула:
– А Макарыч с ней так непочтительно. Не видать вам улучшений.
Гриша, уже посчитав разговор оконченным и торопясь в буфет, объяснил:
– Лично я своих обеспечил, а мне и на восьми метрах неплохо.
– Восемь метров. Везунчик, – вздохнула она.
Богомаз попрощался и ушел. Вернулись Полозов и Штукин, последний уже с вещами на выход.
– Поехали, – позвала Введенская, – Яша тебя заждался.
…А Григорий Александрович сделал отметку еще на одном фото – Панталоне с кошельком размером с мешок, инвентарный номер ГГ‐68: «Луков переулок, Сретенка, Савушкин». И подчеркнул последнее слово двумя жирными чертами.
«Где-то еще Арлекин скачет. А не мог он у него остаться? Надо Иванычу дать идею…»
Он снова снял трубку, попросил город и назвал номер.
Глава 5
Неповоротливость и довольство всем – очень хорошая черта. А восемь метров жилплощади – еще лучше. У Гриши Богомаза все подчиненные обеспечены, сам он одинокий, вот и нечего ему роптать.
У других было не так все радужно. Катерина с сыном на птичьих правах обитала на пяти квадратах, которые отгородил ей фанеркой Виктор Эйхе из двадцати четырех своих, положенных на семейство. В итоге Виктор ночевал в основном у себя в кабинете, приглашая жену «у плетня постоять».
Капитан Сорокин тоже проживал в кабинете, непосредственно в отделении, но хлопотал о выделении жилья Катерине, хотя надежд почти не было: нуждающихся слишком много, а квадратов – мало.
В районе сдали новые дома, аж три корпуса. Они выросли как по волшебству, и куда только подевались все эти небрежно расчищенные пустыри, убитые дороги, расселенные гнилые бараки, развалины дровяных сараев?
Теперь здесь красуются новостройки, светло-золотистые, с арками и балконами. Пусть кое-где грязновато после стройки и дворов пока нет, только натоптанные людские тропы и свежесрубленные скамейки, но уже потянулись к чистеньким подъездам подводы и грузовики, затопали по ступеням сотни ног, поплыл в новые гавани разного рода скарб – сундуки, ящики, чемоданы. Знакомились, спрашивали, с какого этажа, сколько квадратов. На весь район – и это не шутка – тянуло из форточек забористыми ароматами новоселья, краской, обоями, пирогами, не печным – центральным теплом.
А вечерами – отдельная песня. Загорались окна, некоторые еще слишком ярким, безабажурным светом, и кто-то пил чай на новых кухнях, а кто-то сидел на лавочках и любовался снаружи.
Счастливчики. Но далеко не все.
Понятно, что исполком первым делом выдал ордера безусловным первоочередникам, но дальше пошли «подковерная» возня, выбиваловка, иными словами – безобразие. У каждого предприятия и учреждения были свои списки на улучшение жилищных условий, кому отдавать преимущество – неизвестно, все заслуживали. В итоге самые воспитанные руководители превращались в кровожадных толкачей.
Списки нуждающихся росли, Моссовет дополнительных участков под застройку не выделял. Руководство зверело – все, и Акимова, и Казанцев (он, к слову, и сам жил в рабочем кабинете), и главврач Шор (тоже обитательница кабинета), и даже Сорокин, – все были готовы рвать и метать, пусть не за себя, но дела это не меняет.
Было ясно, что свободные квартиры в новостройках есть. Но неясно, кому они достанутся. Опыт подсказывал: тому, кто имеет время разъезжать с бумажками, обивать пороги, утрясать, умасливать. «Выбивательные» дела требовали времени и сил. Курьеров для разноса ходатайств в штатах не предусмотрено, однако директор ремесленного училища Казанцев проявил большую сметку, чем остальные: он по кабинетам ездил сам, а доносить «справочки» отправлял весь коллектив по очереди.
Он твердо решил выбить жилье для своих, в первую очередь для мастера Белова. У него скоро прибавление, а в их «пенале» негде и люльку поставить. Пусть сам Иван для себя ничего не требовал, но жена у него такого рода «лесопилка», что того и гляди допилит. И улетит Белов на лучшие условия, благо есть куда.
В ремесленном же мастеров не хватает. Кандидатуру Пожарского зарезали насмерть (неопытен, к тому же судимость). Казанцев попытался задавать неудобные вопросы насчет того, кто без греха и кто работать будет, но был «заметен под лавку»: не война, изыщите.
Изыскивать специалистов на такие условия труда, как в ремесленном, – тухлый номер: учебный план – плотнее некуда, контингент непростой, зарплата, даже со всеми надбавками, – хоть плачь. И чтобы уж совсем жизнь медом не казалась, еще и жить в общежитии. Даже если кому-то позарез нужна московская прописка, все равно неинтересно.
На педсовете возмущались, что директор «ничего не делает». Ваня молчал и краснел.
– Кто саботажник, я?! – вызверился Казанцев. – Списки поданы своевременно! Справки представляются!
Асеева, комендант общаги и завхоз, тут же вскинулась:
– И что, успокоились?! Добиваться надо, требовать!
Вежливый замполит Петр Ионович деликатно прервал ее:
– Погодите, Раиса Александровна, нужно выработать общую линию.
– Какая линия, Петр Ионыч?! За бока брать, с ножом к горлу!
Казанцев пришел в себя, пошевелил бровями и заметил:
– Много желающих брать-то. Боков столько нет. Нужен особый подход.
– Что, конвертик сунуть? – съязвила Асеева.
Это пропустили мимо ушей.
– Семен Ильич, а что, если ходатайство от коллектива? – предложил замполит.
Одобрили, начали подбирать слова, формулировки. Воодушевились все – кроме директора и Асеевой. Директор отмалчивался, Асеева ворчала, что все это безнадега, надо выяснять, кто ответственный, – и да, лично с ножом и за бока.
Колька Пожарский, хоть своих дел имел по горло, за старшего товарища переживал. Но вскоре появился повод переживать и за себя: в их группу запихали… бабу. То есть спустили бумагу, а в ней черным по белому: «Зачислить Савушкину Е. Л. для обучения по специальности “токарь-универсал”».
Чепуха полная! Значит, Кольке в мастера нельзя, а девку в токаря можно, потому что не война. В войну девчата вкалывали наравне, а сейчас занимались бы своим делом! В том же ремесленном есть и другие специальности – повар, портниха, да даже электромонтажник.
И главное, впихнули втихаря и поставили перед фактом. Ильич, к которому Колька подвалил с недовольством, даже слушать не стал, рявкнул:
– Что, еще и с тобой согласовывать?!
Пожарский понял: он не вовремя – похоже, Ильич только что от жилищного начальства, – и сказал:
– Хорошо.
Казанцев, оценив его смирение, объяснил уже спокойнее:
– Девица принята, это решено. По педагогическим показателям. Беспорядочный, но вполне способный товарищ, даже, говорят, что-то умеет, где-то там училась…
Колька попробовал еще раз:
– Да не про это я. Я про вообще… Как при ней уроки вести?!
– Воспитывай культуру, расширяй словарный запас. Хочется определить матом – а ты определяй по словарю.
«Интересно, как это», – задумался Пожарский, и директор, пользуясь паузой, закруглил раз-говор:
– Вопрос решен. К тому же, может, сама сбежит через месяц. Иди, нарабатывай педагогический опыт.
Опыт получился поучительный, содержательный, а вот положительный ли?
Поммастера Пожарский изначально неправильно принял директорское «может, сама сбежит» и принялся третировать. Что-что, а это он умел. Главное – не орать, не злиться, а спокойно язвить по любому поводу: от пары стружек у станка до незастегнутого халата. И овца взбесится, проверено.
Но тут коса нашла на камень.
Савушкина оказалась не такой, как представлялось. Ростом чуть повыше плюшевого медведя, если его поставить на задние лапы, не красавица, а что еще хуже – чертовщиной от нее так и перло. Встречаются такие девчата: в первый раз посмотришь – ну и рожа! Второй раз, придышавшись, глянешь – вроде и ничего, если не придираться. В третий и прочие разы – уже глаз не оторвать, хотя по-прежнему неясно почему.
Светлые волосы, волнистые, коротко стриженные, закрывают лицо – по этому поводу Колька не уставал делать втыки, волосы скрывались под беретом, но лишь на время. Глаза широко посажены, маленькие, серые, быстрые, как зверьки, – стоит уловить взгляд, они тотчас нырк в ресницы, как в заросли. Ресницы – что надо. Рот большой, но тоже красивый, верхняя губа в нитку, зато нижняя пухлая. Когда думает о чем-то, прикусывает ее, а поскольку постоянно о чем-то думает, то и губа вся в заедах.
А еще молчаливая. Поскольку речь шла о бабе, нагло вклинившейся в мужской коллектив, Колька был уверен, что она будет болтать, нахальничать, перечить, вмешиваться в разговоры, делать тупые замечания. Но она с первого дня держалась скромно, слушала молча, повторяла верно. И в то же время, когда мужики начали, козыряя, ее задевать, одного особо борзого она послала так, что он отошел в уголок и некоторое время вытряхивал из ушей слова.
Она не только материться умела. Она еще могла и говорить как-то бесстыдно, маняще растягивая слова, поэтому каждая фраза, произнесенная ею, заставляла уши гореть.
Как и сказал Ильич, в ремесле она понимала. Пальцы у нее были – загляденье, ловкие, каждое движение экономно и необходимо. Свои умения она не выпячивала, но само получалось.
Как-то на занятиях у «штатного двоечника» Михеева сломался резец – сначала один раз, без последствий, но вскоре и другой. Болванку запорол, и станок встал. Колька стал прикидывать, как переустановить заготовку, чтобы обойтись малой кровью, и тут Савушкина предложила:
– Что, если сместить центр вращения вот на столько, – она очертила дугу на торце, – и проточить по новому диаметру – с сорока на тридцать пять.
– Твоя правда. Попробуй, – оценил Пожарский.
Лиза отодвинула Михеева, переустановила болванку в патроне, проверила циркулем, который достала из кармана спецовки, протянула ключ и отошла. Михеев сделал так, как она сказала, и все получилось. Чуть позже Колька мимоходом сказал ей:
– Ты молодец.
– Спасибо.
Колька не мог не признать: Савушкина – парень что надо, хотя и девчонка до мозга костей – а значит, заноза и чертяка.
Глава 6
Вскоре в группе началась возня как раз по женскому вопросу. То разборки на заднем дворе, причем по глупому поводу: кто провожать пойдет (Лизавета жила не в общежитии, где-то в другом районе), то еще какая-то дурь – и при этом Савушкина всегда оказывалась ни при чем. Она могла хлопать глазками сколько угодно, но было ясно, что она виновата. Хотя бы методом исключения: кроме нее, не было никаких видимых причин для безобразий. Обстановка накалялась, Пожарский на занятиях опасался лишний раз отвлекаться – как бы не дошло до дуэли на резцах. Честное слово, вот если бы сказали: «Кого выберешь в группу – вот эту одну язву или троих бывших дефективных?» – Колька без колебаний выбрал бы троих.
Ольга Савушкину тоже «оценила».
Как-то после Колькиной смены она сообщила, что любимого человека ожидает нечаянная радость:
– Идем в МХАТ! На «Три сестры». Представь себе, бесплатно!
Колька скис: развеселенькие планы на вечер. Оля, взяв его под руку, на ходу рассказывала, какие замечательные актеры будут, что пришлось отказать Светке, которая так хотела в театр, и как обрадовался Яшка, который не просто не хотел, но и возмутительно выступил, нос свой противный скривил и нудит: «Очередная веселая история о том, что надо “работать-работать”»?
Пожарский прыснул, а Оля возмутилась:
– Не стыдно? А еще педагог.
– Мне серьезностей на работе вот досюда, – он провел рукой по горлу, – еще и на отдыхе переживать за чужие беды, к тому же выдуманные?
Оля завела шарманку про колоссальное значение драматургии для роста и развития одного отдельно взятого Кольки:
– Нельзя же всю жизнь на одном валу вращаться.
– Я развиваюсь.
– У тебя не развитие, а сплошной рост квалификации. Неужели тебе самому не скучно – только цех да…
– Да ты еще, – не без мстительности закончил он.
Неловко получилось, Оля нахохлилась, но тут, по счастью, нашлось дельце как раз по педагогической части. В укромном углу, где обычно транспорт останавливался на разгрузку-погрузку, происходило незапланированное культурное мероприятие – рыцарский поединок.
Проще говоря, махались, правда весьма культурно, интеллигентно, то есть бесшумно. Ни криков, ни мата, только удары да глухие кряканья, когда кто-то кому-то попадал под дых. И над всем этим возвышалась, примостившись на заборе, Савушкина. Да еще с таким видом, будто понятия не имеет, кто это там метелит друг друга внизу и, главное, по какому поводу спор. А еще у нее под самыми ногами было накрыто для банкета – Лизавета сначала накинула на «стол» газетный лист и лишь потом издала молодецкий посвист.
Сработало куда лучше старорежимного платка на ристалище – оба «рыцаря» тотчас остановились и поднялись.
– А совесть? – спросил Колька.
Эти двое, сбитые с толку трудным вопросом, сопели и переминались с ноги на ногу.
– Драка есть вопиющее нарушение устава, демонстрация нездоровых, хулиганских наклонностей и разложение коллектива личными склоками. То есть – повод для исключения, – просветил ребят помощник мастера Пожарский.
Он подошел, приподнял газетку, как бы приглашая всех полюбоваться банкой с пивом, воблой, и парой надкушенных яиц, и позвал:
– Савушкина!
Та с полным хладнокровием отозвалась:
– Да-а?
– Сами уйдете из училища или докладную подать?
– Почему-у?
– Банкеты на территории закатываете, провоцируете конфликты на почве бытового разложения, – ласково пояснил Пожарский, внутренне ликуя. Близок, близок конец, осталось запилить какой-нибудь товарищеский суд.
Но тут Савушкина промяукала:
– О чем это вы, Николай Игореви-ич?
– О том, что у вас под ногами.
Она подняла брови, бросила взгляд на «стол» и протянула:
– Это? Понятия не имею откуда.
Колька указал на двух сопящих парней:
– А эти?
– Это мы, Николай Игоревич, вели оживленную дискуссию исключительно на производственную тему. Громов, видите ли, говорит, что резать надо после того, как шейку под подшипник выточишь, иначе как канавку-то вымерять…
О как. Интересно.
– И что не так?
– Не так, надо канавку сначала, – снисходительно пояснила Савушкина.
Громов, смазливый здоровяк (и, к слову, толковый ученик), искренне возмутился:
– Что ты несешь?!
– А то, – продолжала она, – если выточить шейку, заготовка станет тоньше, уйдет в биение, а резать на бьющей болванке – минус резец. А на вас и так резцов не напасешься.
Громов не на шутку обиделся:
– Ври больше, она в патроне жестко сидит!
– Не настолько, – она так это сказала, что он обиделся еще больше.
Ну, видать, тут дела амурные. А вот что касается токарного аспекта – тут Колька восхитился, хотя понимал, что надо соблюсти педагогику:
– Не о чем спорить так жестоко. По учебнику Громов прав.
– Я же говорил…
– А если заготовка длинная и недостаточно жесткая, то вариант Савушкиной грамотнее и безопаснее.
– И нечего болтать, – заключила Лизавета.
– Пьянки и драки в общественном месте – это повод для исключения, а не для диалектики, – напомнил Колька. – Делайте выводы, Савушкина.
Она отозвалась своим неприличным манером:
– Мне-е-е? Мне ваши выводы ни к чему. Вы преподаватель, вы и делайте.
Говорила-то Савушкина Кольке, а разглядывала Ольгу. И разглядела, и увидела, и какие-то выводы все-таки сделала, оформив их такой гримасой, что Гладкова еле сдержалась:
– И не стыдно? Подводите людей, да еще и старшим морали читаете.
– А вы тоже хотите? Так поступайте к нам в училище, мы и вас послушаем.
Драки, само собой, не случилось. Оля отвернулась и постучала пальчиком по часам на запястье:
– Нам пора.
– Да уж, Николай Игореви-ич, вы уж не отвлекайтесь, – подхватила Савушкина. – Работа работой, но вы имеете право на более культурный отдых. А не вот это. – И она бессовестно вцепилась белыми зубами в полоску воблы. У Кольки аж слюна потекла.
Первоначальный план был в том, чтобы заскочить в квартиру Пожарского, где он отмоется, переоденется, и оттуда сразу двинутся на спектакль. Однако явление Савушкиной внесло коррективы. Когда они отошли достаточно далеко, Ольга затеяла свару:
– Порядочки у вас. Что это за хабалка страшная?
Колька, который как раз отгонял витающие вокруг призраки воблы, спросил:
– Почему страшная?
– Потому что только хамка может разевать свой жабий рот на преподавателя, да еще при посторонних!
– Савушкина – новенькая.
– Она что, из твоей группы?!
– Да.
Оля сделала несколько вздохов-выдохов, а Колька, чувствуя грозу, закурил.
Гладкова снова завела разговор:
– Девушка учится на токаря?
– Чем плохо быть токарем?
– Ничем. Просто у вас вроде бы их никогда не было.
– Ну а теперь есть девчонки, которым интересны пьесы, а другим интересны резцы да чертежи… – бездумно отозвался Колька. Он сегодня был явно не в ударе.
– Да пиво с таранькой, – закончила Оля, отводя плечи назад, – прямо принцесса царской крови. А тебе?
Пожарский промолчал. Так и дошли до его дома, и он уже подумал, что показалось и все сойдет с рук само собой, но Гладкова завершила свою мысль:
– Тебе, само собой, интереснее второе и третье. Так и незачем насиловать свою стальную волю. – Она развернулась и пошла прочь.
Увы, крайне неудачно было выбрано место и время.
Во дворе куча народу, на скамейке судачили бабки, маячила сплетница тетка Приходько. Что, на виду у всех останавливать, хватать за руки, канючить? Дудки! К тому же Колька сам обиделся.
«А и пес с тобой!» – храбро решил он и не пошел за Ольгой. К тому же светло, значит, нечего и беспокоиться. Пусть походит, продышится, побудет одна и осознает свою неправоту.
К тому же (и это в главных) ни в какие театры не хотелось.
Отмывшись и переодевшись, Колька перекусил тем, что было дома, – консервой с хлебом – повалялся на диване с книжкой, послонялся туда-сюда. Потом решил: не сходить ли в ДПР, в гости к мужикам? Давно не виделись. Он запасся банкой пива и пошел.
Но такой уж день выдался – все шло не так, как надо.
Бесплатный фрагмент закончился.
