Читать книгу: «Гибель советской империи»

Как убили Сталина

Дата 5 марта 1953 года разделила историю Советского Союза на две части. Смерть Сталина. До нее и после нее. Две части, примерно одинаковые по продолжительности, но очень непохожие. Первая – чрезвычайно тяжелая, кровавая, голодная, полная опасностей, на надрыве сил. Вторая даже одета иначе. Вместо сапог, шинелей, военизированных френчей – респектабельные костюмы, пальто, мягкие шляпы. Благополучная, мирная, спокойная… Но первая из полного хаоса, нищеты, распада, выводила государство наверх, к могуществу и процветанию.

Все факты показывают, что Иосиф Виссарионович на закате жизни задумывал очень серьезные реформы. На внешнеполитической арене он выражал готовность примирения с Западом. В марте 1952 г. СССР выступил с очередными инициативами объединить Германию, сделав ее демилитаризованной и нейтральной. А 24 декабря 1952 г. Сталин дал интервью газете «Нью-Йорк таймс», предложив личную встречу с президентом США Эйзенхауэром, чтобы «сделать первые шаги к созданию взаимного доверия, основанного на совместных усилиях».

Но Америка на эти жесты не откликнулась. Ведь нормализация, которую имел в виду Сталин, подразумевала признание равноправных отношений, «двухполярного мира». США такой вариант не устраивал. Да и Сталина на Западе прекрасно знали. Диалог предпочитали вести не с ним. С кем-нибудь другим, кто придет после него. Хотя Иосиф Виссарионович полагал, что страны НАТО могут одуматься. Советские ученые завершали создание водородной бомбы, многократно более мощной, чем атомная. А у американцев такой еще не было. Глядишь, изменится расклад сил – и согласятся искать компромиссы.

Какие-то перемены готовились и во внутренней жизни. Осенью 1952 г. журнал «Новый мир» опубликовал серию очерков журналиста В. Овечкина «Районные будни». Их сразу стала перепечатывать «Правда», что было уникальным случаем, невозможным без санкции высшей власти. «Правду» Сталин просматривал регулярно. Если бы что-то не устраивало его, достаточно было одного слова секретарю. А в очерках на примерах одного района рассказывалось о бедственном положении колхозников, об отношениях между бездушными чиновниками и простыми тружениками. Очевидно, предстояли соответствующие решения по данному вопросу.

А главное – Сталин готовился наконец-то сделать решающий шаг от «революционной» системы ценностей, в которой жила страна. Перенести центр реальной власти из партийных в правительственные органы. Нет, он не отказывался от коммунистической идеи. Но, имея уже колоссальный опыт государственного строительства, он видел, что марксистская догматика становится помехой на этом пути, приходится как-то обходить ее. Видел и то, как партийный аппарат превращается в привилегированную элиту. Сталин наметил лишить его такого положения. Перевести партию с руководящей на вспомогательную роль, как замполита при командире. Ставит задачи и отдает распоряжения правительство. А партия содействует их исполнению.

Такой переход Иосиф Виссарионович уже внедрял исподволь, постепенно. При Ленине съезды, считавшиеся высшим органом партии (а фактически и государства) проводились каждый год. По Уставу, принятому в 1934 г., их требовалось проводить не реже, чем раз в три года. Но Сталин созвал следующий съезд лишь через 5 лет. А с мая 1941 г. Иосиф Виссарионович, оставаясь Генеральным секретарем ЦК, занял пост председателя Совета Министров. Выработка и принятие ключевых решений перешла на уровень правительства. Политбюро собиралось постоянно, но все его члены имели министерские посты или курировали по несколько министерств. Фактически оно превратилось в высший совет при главе правительства. Пленумы ЦК Сталин созывал все реже, после войны – лишь трижды. Если по какому-то важному делу требовалось постановление ЦК, голоса собирали опросом, по телефону. А съезды партии не собирались аж 13 с половиной лет!

Иосиф Виссарионович не видел в них необходимости. Хотя теперь получалось, что аппарат ЦК и правительство дублируют друг друга. Причем ЦК был выше, задавал стратегию – а правительство исполняло, отчитывалось перед ЦК. Сталин решил поменять их местами. Но аккуратно, тонко. Без открытых заявлений, что партия лишается руководящей роли. Это могло вызвать потрясения, брожение в умах. Руководящая роль должна была отпасть как бы сама собой. Для утверждения новой системы в октябре 1952 г. Иосиф Виссарионович созвал XIX съезд ВКП(б).

На таких мероприятиях уже установилась определенная иерархия докладов. Главный из них, отчетный, Сталин не стал делать сам. Поручил Маленкову. Заместителю председателя Совета министров. С одной стороны, уже как бы «принизил» партию по отношению к правительству. С другой – обозначил своего возможного преемника. Второй по значению, экономический доклад о пятилетнем плане на 1951–1955 гг., делал председатель Госплана Сабуров. Но и он был «принижен». Раньше съезды утверждали пятилетние планы. Сейчас съезд лишь проинформировали – этот план уже выполнялся второй год. Внешнеполитический доклад делал Берия – опять не случайно. Руководитель ядерной программы. Он заявил, что СССР стремится к мирному сосуществованию, а руководство США предупредил: политика атомного шантажа ничего не даст.

А вот Хрущеву Иосиф Виссарионович поручил озвучить проект изменений в Уставе партии. Опять – случайно ли? Самому рьяному «партийцу». Но предложения он высказывал не свои, а сталинские. Даже название партии менялось. Вместо Всесоюзная коммунистическая партия большевиков, ВКП(б) – Коммунистическая партия Советского Союза, КПСС. Всесоюзная – как бы всеобъемлющая, надгосударственная. Партия Советского Союза – принадлежащая государству. Слово «большевики» из названия исчезло. Сталин наконец-то отбросил его. Упразднялось и Политбюро. Заменялось Президиумом ЦК. Из названия исчезла функция выработки политики. Осталось текущее руководство ЦК и партией. А состав ЦК увеличился вдвое, до 232 человек. Сталин на съезде выступил только с заключительным словом. Объяснил расширение ЦК необходимостью выдвигать молодые кадры, чтобы включались в руководящую работу, набирались опыта.

А через два дня, 16 октября, состоялся Пленум вновь избранного ЦК. Вот здесь Сталин произнес большую речь. Откровенную, нелицеприятную. Крепко досталось тем, кто раньше считался его ближайшими соратниками (и мог претендовать на роли преемников). В первую очередь Молотову. «Молотов – преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он не колеблясь отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под “шартрезом” на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы… А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям?… У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш советский Крым» [92].

Микояна Сталин раскритиковал за его предложения дать послабления колхозникам, снизить с них налоги. С точки зрения благосостояния людей Микоян был прав – деревня жила очень трудно, колхозники работали на пределе сил. Но Иосиф Виссарионович смотрел дальше – с точки зрения государственной, противостояния с Западом. Продукция сельского хозяйства составляла главную часть экспорта, обеспечивала валюту, а значит, и развитие промышленности. Сталин строил расчеты, что для СССР необходимо поддержать достигнутые темпы экономического роста, выйти на уровень американцев и их партнеров. А в результате придет благосостояние и в деревню. Пока же ей нужно еще поднапрячься, поддержать общий штурм. Впрочем, может быть и так, что разногласия по сельской политике стали лишь предлогом. Не исключено, что у Сталина появились другие причины не доверять Микояну, но пока недоказанные.

Про Ворошилова и Кагановича Иосиф Виссарионович выразился почтительно, что они «остаются видными политическими деятелями», но работа министров требует «больших сил, конкретных знаний и здоровья». Поэтому их перевели с министерских постов в заместители председателя Совета Министров. Но тут же добавил: «Так что я даже не знаю, сколько у меня заместителей». Откуда легко было догадаться: теперь они остаются лишь представительными фигурами.

Список Президиума ЦК, заменившего Политбюро, Сталин составил и прочитал сам. Он оказался очень большим, 36 человек. А поскольку этот орган получался громоздким, создавалось более узкое Бюро Президиума. В него вошли Сталин, Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров, Хрущев. Что касается Молотова и Микояна, то критику на них Иосиф Виссарионович обрушил не случайно. В широкий Президиум они попали, а в узкое Бюро уже не вошли. Расширялся и Секретариат ЦК. Вместо 5 секретарей стало 10. Но Генерального секретаря больше не было! Формально 10 секретарей оказывались равноправными! А Сталин становился лишь одним из 10! Его власть отныне обеспечивались только одной должностью – председателя Совета министров! Стало быть, именно эта должность становилась главной в СССР!

К чему вело подобное положение, понять не трудно. Правительство получало приоритет над ЦК. А в перспективе роль партии должна была постепенно снижаться, сводиться к функциям обеспечения политики правительства и подбора кадров. Кстати, среди молодых и перспективных, кого Сталин выдвинул в новый Президиум ЦК, были его заместитель-экономист Алексей Косыгин и Леонид Брежнев.

Далеко не для всех реформа Сталина была понятной. Некоторые воспринимали ее с недоумением. Другие – сугубо в плане персональных перестановок. Но были и такие, кто очень хорошо осознавал истинную суть. Достаточно сказать, что в послесталинское время документы XIX съезда и последующего пленума никогда в СССР не обнародовались! Публикация материалов партийных съездов и конференций осуществлялась «с начала», со II съезда РСДРП. Велась и с «конца». Но на XIX съезде стопорилась. Он «выпадал». Ведь иначе о замыслах Сталина могли догадаться в народе…

То, что произошло на даче Сталина 28 февраля – 2 марта 1953 г., до сих пор покрыто мраком. Точнее, было искажено и затерто. Но искажалось и затиралось лихорадочно, хаотично. Поэтому в сохранившихся свидетельствах охраны, Хрущева и академика Мясникова получилась масса противоречий по фактам, фамилиям, по времени, даже по датам.

Согласно показаниям охраны, вечером 28 февраля, в субботу, Сталин пригласил к себе Маленкова, Берию, Хрущева и Булганина. На даче было трое охранников и женщина-прислуга. Иосиф Виссарионович заказал им приготовить ужин. Предстоял какой-то серьезный разговор, поэтому крепкие напитки он из меню исключил, велел подать только слабое молодое вино «Маджари», Сталин называл его «соком» [57, с. 97]. Когда он провожал гостей ночью 1 марта, его последний раз видели здоровым. На следующий день он не вышел в обычное время из своих покоев, а охрана якобы не осмеливалась туда зайти. Лишь вечером привезли почту из ЦК, зашли и увидели его на полу. Перенесли на диван, стали звонить Игнатьеву, но он почему-то переадресовал к Маленкову и Берии, и они приехали в 3 часа ночи уже 2 марта, а Хрущев в 9 утра привез врачей [62, с. 60–61].

Все это полная чушь. Известен случай, когда Сталин, напарившись в бане, разомлел и задремал. Прошло 40 минут сверх ожидаемого срока, а он не вышел, охрана тут же связалась с начальством и получила приказ ломать дверь. Хрущев писал мемуары на пенсии и не знал, что напишут охранники в 1977 г., уже после его смерти – а воспоминания Хрущева в СССР не издавались. Он проговорился, что 1 марта узнал якобы от Маленкова: на даче что-то случилось. Приезжал туда в этот день дважды – опять якобы с Маленковым. В первый раз сочли, что ничего страшного, «Хозяин перебрал», и уехали. Лишь во второй раз начали бить тревогу, вызвали врачей, пригласили Булганина, Берию, Кагановича, Ворошилова [57, с. 103–104, 106–107].

Это тоже ложь – Сталина видели пьяным всего два раза в жизни, а накануне была не пирушка, а деловой разговор с легким вином. И Хрущев почему-то вообще не упоминает Игнатьева! Тщательно обходит его стороной. Единственный честный свидетель – академик Мясников (умер в 1965 г., рукопись его воспоминаний была изъята в архив ЦК и чудом уцелела). Его с другими врачами вызвали 2 марта, и министр здравоохранения, уже находившийся на даче, проинформировал их: в ночь на 2 марта у Сталина произошло кровоизлияние в мозг. Вроде бы в 3 часа ночи охранник через замочную скважину видел его за рабочим столом, а в седьмом часу утра заметил лежавшим на полу! [57, с. 112–113] Для врачей время приступа сдвинули на целые сутки!

Если же сопоставить эти источники, добавить действующие в то время инструкции и правила, то можно представить, хотя бы приблизительно, истинную картину. Конечно же, беду должны были обнаружить не вечером, а утром или еще ночью 1 марта. Охранники должны были немедленно доложить непосредственному начальнику Игнатьеву. А его начальником по линии ЦК был Хрущев. Очевидно, тогда-то он и приехал в первый раз. С Игнатьевым, а не с Маленковым. Должен был захватить с собой и лечащего врача. Между прочим, фамилия лечащего врача Сталина неизвестна! Нигде не упоминается! Но, с большой долей вероятности, Хрущев проговорился в черновике своего доклада на XX съезде – Смирнов (Источник, № 6, 2000, с. 99). Из окончательной редакции фамилия была изъята, заменена на академика Виноградова, который в данное время находился в тюрьме (Известия ЦК КПСС, № 3, 1989, с. 154–155).

Судя по всему, охране действительно внушили: ничего страшного, Хозяин «перебрал», просит его не беспокоить. А ко второму приезду охранникам стало ясно: их подставили. Впрочем, Игнатьеву и Хрущеву еще проще было изобразить: надо же, мы ошиблись! Но ведь и вам головы не сносить, не оказали помощь главе государства! Дальше уже нетрудно было навязать им легенду, что и как говорить, чтобы обезопасить себя. Навязывали их прямые начальники, способные их в пыль стереть. Оставалось послушаться: и их выгородить, и свою шкуру спасти. Факты показывают, что Берия появился на даче только 2 марта, около 9 утра, вместе с врачами. Маленков прибыл где-то раньше. Тогда же, утром – Булганин, Ворошилов, Каганович. По-видимому, и им, как и врачам, преподносилась версия: инсульт случился этой ночью, а не прошлой.

Врачи на даче прилагали все возможные усилия. В какой-то момент, 4 марта, возникла надежда, что они увенчаются успехом, Сталин стал дышать ровнее, открыл один глаз, даже как будто глянул осмысленно, подмигнул [57, с. 127]. Но проблеск был кратковременным. Вечером 5 марта Иосиф Виссарионович отошел в мир иной.

Он был убит. Как минимум – неоказанием своевременной помощи. Но все обстоятельства говорят, что убийство было преднамеренным, тщательно организованным. Российский историк И. Фурсенко отмечает: документы о лечении Сталина, медицинский журнал и 9 папок истории болезни исчезли. В сохранившейся 10-й – только разрозненные и неясные заметки о назначении тех или иных препаратов в последние дни. Протоколы вскрытия и подлинное заключение о смерти исчезли. А то заключение, которое фигурирует в истории, не датировано, но на черновике стоит дата – «июль 1953 г.». Через 4 месяца после смерти! (Зато сразу после устранения Берии.) Личный архив Сталина был уничтожен. Комиссия, созданная по этому архиву, не собиралась ни разу. А председателем комиссии был Хрущев (Звезда, № 12, 1999, с. 184–185).

Но и из охранников, очевидно, не все проявили послушание или позволили себе сказать лишнее. Или заметили нечто такое, чего им лучше было не знать. Один из троих, дежуривших внутри дачи, «старший прикрепленный» (непосредственный телохранитель Сталина) Хрусталев вскоре после кончины вождя «скоропостижно умер» [57, с. 159]. Еще двое из тех, кто охранял дачу на внешних постах, вдруг «покончили с собой» [57, с. 158]. А спустя годы в беседе с лидером албанских коммунистов Энвером Ходжой Микоян допустил полупризнание. В 1979 г. Энвер Ходжа писал: «Сам Микоян признался мне и Мехмету Шаху, что они с Хрущевым планировали совершить покушение на Сталина, но позже, как уверял Микоян, отказались от этого плана». Упомянул он об этом вскользь, речь шла о Мао Цзэдуне: «Единственная разница между Мао Цзэдуном и Сталиным в том и состоит, что Мао не отсекает голову своим противникам, а Сталин отсекал. Вот почему, – сказал этот ревизионист, – мы Сталину не могли возражать. Однажды вместе с Хрущевым мы подумали устроить покушение на него, но бросили эту затею, опасаясь того, что народ и партия не поймут нас» [176, с. 81–82].

Да, открытое покушение – еще как «не поняли бы». А если замаскировать под «естественную» смерть? Впрочем, Микоян предусмотрел еще одну легенду прикрытия. Как раз в беседах с Энвером Ходжой он свалил убийство Сталина на Берию.

…Тело Сталина было выставлено для прощания в Доме Союзов. Он пользовался такой любовью, что стекались москвичи, ехало множество людей из других городов. Столичная милиция оказалась не готова к наплыву таких масс, возникла давка, было большое количество погибших и пострадавших (количество до сих пор неизвестно). Когда удалось навести порядок, в очереди стояли сутками. Кстати, будущий артист и автор песен Володя Высоцкий свое первое стихотворение сочинил как раз в этой очереди. Оно посвящалось Сталину, было пронизано неподдельным детским горем от утраты.

Но уже начали сквозить и иные веяния. Писатель Константин Симонов, член ЦК, тоже охваченный общей болью, излил свое чувство в статье – об изучении наследия Сталина, движению по начертанному им пути. Но ее вдруг завернули. Оказалось, что в органы печати из Управления агитации и пропаганды ЦК спущено негласное указание – подобных произведений не публиковать [153]. 9 марта состоялись похороны, забальзамированное тело Сталина уложили рядом с Лениным, в Мавзолее.

Заговор против Берии

…Нет, лето 1953-го не было «холодным», как гласило название «перестроечного» фильма. Оно было очень жарким. Начались волнения в Восточной Германии. В мае пленум Социалистической единой партии Германии принял решение увеличить для рабочих на 10 % нормы выработки и снизить на 25 % расценки оплаты. Забурлило недовольство. Толчком к взрыву стало исчезновение в магазинах… повидла. Еще с нацистских времен, когда пропаганда Геббельса внушала режим строгой экономии, традиционным завтраком немцев стал бутерброд с повидлом. И его вдруг в магазинах не оказалось. Поэтому беспорядки в Берлине назвали «мармеладным бунтом».

Впрочем, этот дефицит стал лишь поводом. Инициировали «мармеладный бунт» извне. После смерти Сталина западные державы решили попробовать на прочность социалистический лагерь. Листовки, призывавшие к протестам, были заготовлены заранее, их доставляли из Западного Берлина. Разбрасывали и американские самолеты, летавшие в Западный Берлин. Оттуда появились эмиссары, агитаторы. 17 июня Восточный Берлин охватила общая забастовка, выплеснулись демонстрации. Причем в рядах протестующих имелось огнестрельное оружие, несколько немецких полицейских было убито. Появились и лозунги: «Иваны, убирайтесь домой!» Мятеж мгновенно распространился по другим германским городам.

Когда ситуацию обсуждали на Президиуме ЦК, всплыли разногласия Берии с «интернационалистами». Он заявил, что для нас важнее не социалистическая Германия, а дружественная. На него обрушился Молотов. Хотя в данном случае разногласия были чисто теоретическими. Для нормализации положения в Берлин отправили Берию. Он действовал решительно – прекрасно понимал: если бунт уже начался, то мягкость обернется не только непредсказуемыми последствиями, но и лишними потоками крови. В Берлин двинулись 6 советских дивизий, 600 танков. Пехота открывала огонь, только когда встречала организованное сопротивление. Танки вообще не стреляли, не давили, просто теснили мятежников, и те разбегались. Лишь в одном месте молодежь кидала в танк камнями (специально для снимка, облетевшего все западные СМИ).

Учитывая масштабы беспорядков, их усмирили с довольно небольшими жертвами, погибло 34 мятежника, а всего – 55 человек вместе с убитыми полицейскими. Нескольких предводителей казнили по приговору германского суда. Последнее свое задание Берия выполнил успешно. Но германские события оказались очень кстати для Хрущева. Они-то и позволили подготовить операцию по устранению Лаврентия Павловича…. Никакого «заговора Берии» не существовало. Неужели такой специалист, как он, если бы действительно готовил переворот, проявил бы вопиющую беспечность и позволил настолько легко себя уничтожить?

По либеральной версии (давно опровергнутой) разоблачил «заговор» Никита Сергеевич. Берию пригласили в Кремль на Президиум ЦК. А в приемной сталинского кабинета, где проходили заседания, Хрущев собрал 10 вооруженных генералов во главе с Жуковым. Лаврентию Павловичу предъявили обвинения и арестовали. Доставили в штаб Московского округа ПВО, где и содержали на гауптвахте в течение следствия. В июле дело о «заговоре» обсуждалось на пленуме ЦК. А в декабре там же, в штабе ПВО, состоялся суд. Берия и его «сообщники» были приговорены к смерти и там же, в подвале штаба ПВО, расстреляны. Исполнителем приговора Лаврентию Павловичу стал генерал-майор Батицкий, присутствовал командующий округом ПВО Москаленко.

Но «воспоминания» об этих событиях у Хрущева, Жукова, Москаленко, Молотова, Микояна абсолютно не стыкуются между собой. Даже один Хрущев оставил несколько версий. Берию хватает и обезвреживает то Жуков, то Москаленко, то сам Никита Сергеевич. Из Кремля Лаврентия Павловича то вывозят тайно, спрятав в машине от верной ему охраны. То охрану заранее меняют своими офицерами. Авторы «свидетельств» постоянно путаются в деталях. И это неудивительно. Арест был для Хрущева слишком большим риском. Поэтому никакого ареста, следствия и суда не было. Берию убили в тот же день, 26 июня. Об этом писал не только его сын, Серго Берия [128]. Со временем проболтался и Хрущев. И опять во многих версиях.

А. Авторханов приводит их целую коллекцию. Как рассказывал Хрущев, когда на заседании Президиума Лаврентия Павловича арестовали, «мы встали перед сложной, одинаково неприятной дилеммой: держать Берию в заключении и вести нормальное следствие или расстрелять его тут же, а потом оформить приговор в судебном порядке». Первое якобы было опасно – верные «чекисты» могли освободить его. Взвесили все и расстреляли сразу, в соседней комнате. В разных рассказах это сделали Москаленко, Микоян, сам Хрущев. Еще одна вариация – прямо на заседании, когда объявили об аресте, Берия попытался достать пистолет. На него набросился Молотов (в другой версии – Микоян), схватил за горло, подоспели генералы, и Берия в свалке был задушен. Ну а потом расследование подтвердило, что оказались правы [1, с. 106–107].

Это тоже ложь. Потому что самого заседания Президиума ЦК 26 июня не было. Ни в каких журналах и протоколах оно не зафиксировано. Точнее, это заседание готовилось, заслушать Берию планировалось. Но в Кремль он не приехал. Об этом однозначно свидетельствует документ, чудом сохранившийся при чистках архивов. Заседания декларировались как совместные, Совета министров и Президиума ЦК, вел их Маленков. Он заранее готовил вопросы, набрасывал тезисы и проекты резолюций. Проект «К решению вопроса о Берии. Протокол № 10 от 26 июня 1953 г.» был отложен в личный архив Маленкова. Вместе с другими проектами, которые по тем или иным причинам не рассматривались!

В этом документе отмечается: «…Органы МВД занимают такое место в системе госуд.[арственного] аппарата, где имеется наиб[ольшая] возможность злоупотребить властью. Задача состоит в том, чтобы не допустить злоупотребл[ения] властью…» Пункт 2. «Пост Мин[истра] вн[утренних] дел у т. Берии – он с этого поста контр[олирует] партию и пр[авительство]. Это чревато большими опасностями, если вовремя, теперь же, не поправить». Перед пунктом 5 стоит знак вопроса. «5. Как исправить:

а) МВД – пост дать другому Кр[углов] + ЦК Управление охр[аны] – ЦК. С утра до вечера шагу не шаг[нешь] без контроля! Наша охрана – у каждого в отд[ельности], тому, кого охр[аняют] (без доносов). Мы при т. Сталине недов[ольны]. Орг[анизация] подслуш[ивания] – ЦК – контроль. Т[оварищи] не увере[ны], кто и кого подслуш[ивает]? б) От поста зама [Совета Министров СССР] – освободить, назнач[ить] мин[истром] нефт[яной] пром[ышленности]. Потом!» [83, с. 71–72]

Ну а если обобщить имеющиеся факты, то картина складывается следующая. Заговор подготовил не Берия, а Хрущев. Его сообщником был, очевидно, Микоян. А силовой опорой стал давний товарищ Никиты Сергеевича, командующий Московским округом ПВО генерал-полковник Москаленко, который привлек и своего приятеля генерала Батицкого, служившего в штабе ВВС и чем-то обиженного Берией. Помощником стал и заместитель Лаврентия Павловича Серов. Пользуясь отъездом Берии в Берлин, Хрущев стал распространять среди членов Президиума клевету, что он готовит заговор, арест правительства и захват власти. Ссылался на чьи-то сигналы, поступившие к нему. Очень весомым козырем стал и сбор Берией данных наблюдения и прослушивания на партийных руководителей. Это возмутило всех – у многих имелись какие-то грешки, способные испортить их репутацию (а личная охрана о них, конечно, знала, от нее не слишком таились, привыкли).

Маленков, судя по всему, в заговор не поверил. В проекте протокола об этом нет ни слова. Он предполагал лишь заслушать Берию по поводу сбора компромата и, если обвинения подтвердятся, перевести на должность министра нефтяной промышленности. Если подтвердятся. Об этом говорит и знак вопроса, и дописанное слово «потом». Обезопаситься на будущее – переподчинить личную охрану самим персонам, которых она оберегает. Но Хрущев пишет, что убедил Молотова, Булганина (министра обороны): Берия опасен, и, прежде чем разбираться с ним, надо его «задержать» [131]. Приписал и Маленкова, хотя в данном случае опять солгал.

Еще за день, 25 июня, была сформирована вооруженная группа из 30 офицеров штаба ПВО под командованием Батицкого [132]. А 26 июня Берию, только что прилетевшего из Германии, перед тем как ехать в Кремль, заманили под каким-то предлогом в штаб ПВО. Это было нетрудно. Как раз в это время шло оснащение ПВО зенитными ракетами, строительство и сдача ракетных комплексов, за что тоже отвечал Берия. Но здесь он был убит. Его охрану арестовали. Непосредственными убийцами, скорее всего, были Батицкий и Москаленко, которые потом, спустя полгода, якобы и расстреливали его.

А в Кремль, где собирался Президиум ЦК, передали через Хрущева заранее согласованную ложь. Какие-то проявившиеся «доказательства», что заговор существует. А Берия оказал сопротивление при попытке его задержать, и был убит. Маленков и другие члены правительства, кто сомневался в его виновности, были поставлены перед фактом. И перед выбором. Начать расследование убийства – или принять версию Хрущева и его предложения (скорее всего, поддержанные Микояном, Молотовым, Булганиным). Объявить Берию не убитым, а арестованным.

Выбор очень хитрый. Лаврентий Павлович был мертв. Все равно не воскресишь. Известие об убийстве первого заместителя председателя Совета министров могло вызвать потрясения. Раскол в правительстве, которое после Сталина еще чувствовало себя очень неуверенно, подрыв доверия, слухи о борьбе за власть. Чтобы легче было соблазниться, открывалась возможность самооправдания – ведь будет следствие. Если выявит ошибку, будет не поздно наказать виновных. Скорее всего, был и страх. После того, что случилось, Маленков имел все основания опасаться и за собственную жизнь. Он поддался. Выбрал линию, как она выглядела, оптимальную. Согласился с Хрущевым. А тем самым превратился в соучастника преступления. И отдал себя под влияние Никиты Сергеевича, отныне вынужден был подыгрывать его манипуляциям.

Следствие, точнее фабрикацию дела о заговоре, Хрущев целиком подмял под себя. Сразу же был отстранен от должности Генеральный прокурор СССР Сафонов – на его место Никита Сергеевич перевел с Украины своего старого протеже Руденко. Был арестован начальник правительственной охраны генерал Кузьмичев. На этот пост назначили еще одного протеже Хрущева, Лунева. А командующего Московским военным округом генерала Артемьева (которому подчинялась и гауптвахта, где якобы содержался Берия) срочно отправили на учения в Смоленскую область и вдогон послали телеграмму о снятии с должности. Его место занял Москаленко.

В МВД об «аресте» их министра узнали только 27 июня. Оба заместителя Берии, Круглов и Серов, поехали на гауптвахту, допрашивать «арестованного». Но Москаленко в грубой форме отказался допустить их к вчерашнему начальнику. Вместе поехали к Хрущеву. Нашли его и других партийных руководителей в театре, на премьере оперы «Декабристы» (как раз здесь, по версии Никиты Сергеевича, Берия намеревался арестовать правительство). Круглову и Серову доходчиво объяснили, что действия Москаленко правильные, а «следствие будет вести вновь назначенный Генеральный прокурор т. Р. А. Руденко в присутствии т. Москаленко». Двум заместителям министра осталось взять под козырек и уйти, а Москаленко было предложено выпить рюмку вина «за хорошую, успешную и чистую работу» [17, с. 257–258].

Руденко принялся «копать» в заданном ему направлении. Вызывал к себе помощников Берии, требовал написать показания о «заговоре» под угрозой ареста. Кто-то писал. Командующий внутренними войсками МВД генерал армии Масленников, Герой Советского Союза, отказался от клеветы и застрелился [165, с. 432–433]. Генерал Судоплатов писать ложь тоже не стал, был арестован. Умело симулировал сумасшествие, что позволило ему остаться в живых (4 года провел в тюремных психушках и еще 11 лет в тюрьме).

А бывшего помощника Берии и бывшего министра МГБ Меркулова пригласил к себе сам Хрущев. Говорил ласково, что ему-то бояться нечего, но он хорошо знал Лаврентия Павловича, мог бы подробно написать про него [17, с. 280]. Меркулов согласился, но «не понял». В своих воспоминаниях изложил только хорошее. Его объявили соучастником Берии и взяли под стражу. Бывший секретарь Сталина Поскребышев оказался более понятливым. Писал, что Берия принижал партию, да и пропавшие секретные документы у него, Поскребышева, украл Берия. Он угадал. Документы «нашлись». Поскребышев остался членом ЦК.

Но одних арестовывали, а других освобождали. И первым, кто стараниями Хрущева вышел из тюрьмы, стал генерал МГБ Огольцов. Заместитель Абакумова и Игнатьева, заведовавший лабораторией ядов [107, с. 263]. Освободили и лечащего врача Сталина, арестованного Берией.

Со 2 по 7 июля прошел пленум ЦК. Дирижировал Хрущев. Сообщение, что Лаврентий Павлович собирал данные на весь партийный актив, стало для членов ЦК таким же возмутительным, как для членов Президиума. Тут уж легко прокатила информация о подготовке переворота. Берия был заочно обвинен в «преступном посягательстве на партийное руководство обществом», в «планах реставрации капитализма», даже объявлен «английским шпионом». Подобная атмосфера позволила Никите Сергеевичу сделать еще один ход. Под предлогом «разоблаченного заговора» было принято постановление «укрепить партийное руководство во всех звеньях партии и государственного аппарата». Таким образом была окончательно перечеркнута линия Сталина на перенос центра власти в правительство. Партия снова утверждалась выше. А Хрущев, соответственно, обходил Маленкова.

12 августа 1953 г. свершилось еще одно дело жизни Лаврентия Павловича. Были успешно проведены испытания термоядерной бомбы. Советский Союз первым в мире получил такое оружие. Однако самого Берии уже не было на этом свете. При Сталине протоколы допросов высокопоставленных лиц представлялись в Политбюро. Но Каганович и Молотов признавались потом, что ни одного документа, подтверждающего вину Берии, не видели [185, с. 66]. Следственное дело ни в одном архиве не значится. Исчезло. Если оно вообще существовало. Объявлялось, что Лаврентий Павлович по-прежнему содержится на гауптвахте. Единственным человеком, якобы обслуживавшим его, и единственным конвоиром был комендант штаба ПВО майор Хижняк, который и прожил там без выхода полгода. Получил подполковника, орден, денежную премию. А в воспоминаниях не смог назвать даже состав суда, где он вроде бы присутствовал.

Репутацию Берии вовсю заливали грязью. Вопреки требованиям судебной процедуры, в ноябре была распространена брошюра «Обвинительное заключение по делу Л. П. Берии». Ее под расписку доводили до всех партийных работников, офицеров в войсках. И там-то было все: измена, шпионаж, заговор, разврат, наркотики, растление малолетних [17, с. 294]. А в декабре как будто бы состоялся суд над «бандой Берии». Председателем назначили видную фигуру, маршала Конева. А на скамье подсудимых оказались ближайшие помощники Лаврентия Павловича – Меркулов, Кобулов, Деканозов, Мешик, Володзимирский, Гоглидзе. Берии с ними, естественно, не было. Объявляли, что его судили отдельно и расстреляли отдельно. Шестерых невиновных, изображавших «банду», тоже быстренько осудили и уничтожили. Любопытно, что в роли палачей выступили… два члена суда! Лунев – новый начальник правительственной охраны и заместитель Главного военного прокурора Китаев [18, с. 380]. А главные исполнители расправы над Берией круто пошли в гору. Москаленко стал маршалом, Батицкий – генерал-полковником. В ближайшие годы они получили больше орденов, чем во время войны.

Но жертв было гораздо больше. Прокатился еще целый ряд процессов над членами «банды Берии», к которым причислили всех его видных выдвиженцев. На Украину он назначил заместителем министра внутренних дел своего доверенного, генерала Мильштейна. Летом 1953 г. его убили сразу при аресте, как самого Берию. И понятно почему: Украина была как раз лучшим местом для сбора компромата на Хрущева. В Азербайджане к «банде» причислили старого друга Лаврентия Павловича Багирова – первого секретаря компартии Азербайджана. Вместе с добавленными на его процесс Маркаряном, Борщевым, Григоряном его расстреляли. Еще двое подсудимых получили 25-летние сроки заключения.

По структурам МВД прокатились массовые чистки. Не менее сотни одних только генералов и полковников попали в тюрьмы или были уволены. И тогда же, после убийства Берии, пошла зачистка документов о смерти Сталина. Напомним, непонятное вторичное заключение о смерти в черновике датировано не мартом, а июлем 1953 г. А в марте 1954 г. были сняты с должностей и арестованы министр здравоохранения Третьяков, начальник Лечсанупра Кремля Куперин и все врачи двух комиссий – лечившей Сталина в последние дни и делавшей вскрытие. Один из них, профессор Русаков, «внезапно» умер. Третьякова, Куперина и еще двоих отправили в Воркуту, работать в лагерной больнице [1, с. 98].

Стоит вспомнить еще профессора Майрановского, специалиста МГБ по ядам, который был арестован Рюминым и быстренько спрятан Игнатьевым во Владимирской тюрьме. После освобождения он почему-то записался на прием к Хрущеву! И глава партии и государства его принял! О чем они говорили, неизвестно. Но очень смахивает на попытку шантажа. Потому что через два дня после визита Майрановского арестовал КГБ, выслал в Махачкалу, где тот… «скоропостижно скончался» [165, с. 440].

Как тут не обратить внимание на эпизод, описанный А. И. Аджубеем: где-то уже в 1958–1959 годах Ворошилов, придя в гости к Хрущеву, крепко подвыпил. «И вдруг он положил руку на плечо Никиты Сергеевича, склонил к нему голову и жалостливым, просительным голосом сказал: “Никита, не надо больше крови…”» [57, с. 356]

Ну а автору, закрывая эту главу, хочется напоследок склонить голову перед памятью Маршала Советского Союза, Героя Социалистического Труда Лаврентия Павловича Берии. Ведь мы с вами обязаны ему до сих пор. Если бы не ядерное оружие, которое он обеспечил нашей стране, то американцы ее давным-давно раздавили бы нас. Видимо, как раз поэтому его имя вызывает столько злобы. Как раз поэтому на него не устают и сейчас выплескивать потоки клеветы. Он остается актуальным, сегодняшним врагом для врагов России.

Обманчивая оттепель

Смена власти сопровождалась крупными реорганизациями. Молодые деятели, которых Сталин выдвигал в последние годы жизни, очутились «за бортом». Так, Брежнев лишился постов секретаря ЦК, кандидата в члены Президиума ЦК. Чтобы как-то пристроить, его… вернули в Вооруженные силы, поставили начальником политуправления Военно-морского министерства. Но всего через пару месяцев это министерство слили с Военным министерством в одно, Министерство обороны. Брежнева, снова оставшегося без работы, назначили заместителем начальника Главного политуправления армии и флота. Косыгин тоже потерял должности кандидата в члены Президиума ЦК и заместителя председателя Совета министров. Убрали почти всех руководителей компартий союзных республик. Для этого Хрущев провел постановление ЦК: первыми секретарями республиканских ЦК должны быть представители «титульных» народов.

А в августе 1953 г. начал свои реформы Маленков. Они нацеливались на быстрое и значительное повышение уровня жизни населения. Были выделены крупные дотации на производство товаров народного потребления, на них резко снижались цены. Пересматривались планы, показатели роста по предметам широкого потребления были удвоены. Впервые в советской практике их выпуск должен был обогнать производство средств производства [25]. Вот тут пригодился Косыгин. Его поставили во главе нового Министерства промышленности продовольственных товаров (созданного из четырех министерств – легкой, пищевой, мясной и молочной, рыбной промышленности). Хрущев сперва пристроился в качестве соавтора реформ, ведь они должны были поднять авторитет новых правителей.

На той же сессии Верховного Совета, которая приняла поправки в курсе промышленности, он выступил и со своими инициативами. Значительно снизить сельскохозяйственные налоги, отменить налоги на разные виды собственности – плодовые деревья, коров, вместо них ввести один налог с индивидуального хозяйства в зависимости от численности семьи. В сентябре был созван пленум ЦК по вопросам сельского хозяйства. Вероятно, какие-то шаги в данном вопросе готовил еще Сталин. Мы уже отмечали публикацию в «Правде» очерков «Сельские будни» осенью 1952 г. В последних документах, которые затребовал Иосиф Виссарионович для работы, была и справка министра финансов о налогообложении села. Но и Микояна он раскритиковал за предложение серьезно снизить налоги с колхозников. Вероятно, предполагал более плавную линию по улучшению их жизни.

Но на сентябрьском пленуме Хрущев говорил о бедственном положении в деревне и меры предложил очень радикальные. Для колхозов были значительно повышены закупочные цены (на мясо – в 5,5 раз, на масло и молоко – в 2 раза, на зерно – на 50 %). Одновременно уменьшались обязательные поставки, списывались все долги колхозов, снижались налоги на приусадебные участки и рыночную продажу продуктов. Кроме того, поощрялось, чтобы рабочие и служащие, если имеют возможность, заводили коров, кур, коз, возделывали свои огороды, садовые участки – без всякого налога [171, с. 629–632]. В общем, Никита Сергеевич выступил горячим поборником интересов народа.

Пленум воодушевился, поддержал его. Впрочем, поддержке способствовало еще одно обстоятельство. Маленков, сдав Берию, подорвал и собственные позиции, вынужден был теперь следовать в фарватере «политики ЦК». А на волне своего крепнущего авторитета Никита Сергеевич внес маленькую поправочку в Устав КПСС. Напомню, по сталинским изменениям в структуре партии все секретари ЦК формально считались равными. Теперь был выделен пост Первого секретаря. Которым стал, разумеется, Хрущев. Таким образом, структуры управления вернулись на круги своя. Только Политбюро стало называться Президиумом, а Генеральный секретарь – Первым. Но с большой буквы. Никита Сергеевич становился прямым «наследником» Иосифа Виссарионовича.

Ну а предпринятые хозяйственные реформы дали быстрые результаты. Колхозы и крестьяне получали возможность поправить свои дела, стали расти их доходы. Предприятиям и учреждениям в больших городах разрешили искать поблизости невозделанные участки, под сады и огороды для своих работников. Распределяли обычно по 1 тыс. кв. м. (десять соток) на семью. Вокруг городов стали расти «садово-огородные товарищества». То есть дачи. Разумеется, такие перемены вызвали энтузиазм и среди колхозников, и среди горожан [94, с. 234]. Да и Косыгин оказался на высоте. Задачу выполнил, обеспечил быстрое повышение производства товаров широкого потребления, за это ему вернули должность заместителя председателя Совета министров. Прилавки магазинов заполнялись товарами, колхозники везли свою продукцию на базары.

Правда, это достигалось ценой экономической гонки с Западом. Снизились темпы развития машиностроения, инвестиции в тяжелую, оборонную промышленность. Однако Хрущев (впрочем, как и Сталин) полагал, что военное противостояние можно и нужно прекратить. Но если со Сталиным западные державы отказывались вести диалог, то с новыми советскими властями согласились возобновить его. В январе 1954 г. в Берлине собралась конференция министров иностранных дел США, Англии, Франции и СССР. Нашу страну представлял Молотов, занявший свой прежний пост. Но инициативу он озвучил, очевидно, хрущевскую. Выглядела она как будто бы хитро. Поскольку западные державы рекламировали «оборонительный характер» НАТО, то Советский Союз хотел тоже вступить в эту организацию. Вот и получится система коллективной безопасности. Но Запад такую идею, конечно же, отверг.

Зато внутри СССР продолжались преобразования. Причем все более крутые. В январе 1954 г. пышно праздновалось 300-летие воссоединения Украины с Россией, и в честь этого в состав Украины был передан Крым. «Подарок» был сделан от лица правительства и Верховного Совета, постановление подписали Маленков и Ворошилов. Но автором был Хрущева, Украину он любил, это была его «вотчина». Дело он успел заранее подготовить. Посетив Крым еще осенью 1953 г., поинтересовался у первого секретаря здешнего обкома, Титова, как он смотрит на переход к Украине. Тот высказался категорически против. Но председатель Крымского райисполкома Полянский назвал такую мысль гениальной. На следующий день Титов был снят и заменен Полянским, который потом быстро пошел «в гору» [108, с. 155]

Откуда вообще возникло такое решение, историки спорят до сих пор. Крым никогда Украине не принадлежал. Можно отметить лишь одно совпадение. До 1954 г. существовал единственный документ, согласно которому Крым должен был отойти к Украине. В 1919 г. такое предложение внесли на Версальской конференции президент США Вильсон и его советник, «серый кардинал» Хауз, оно было принято конференцией [192]. Получалось, что Никита Сергеевич выполнил их давнее решение…

Ну а в феврале 1954 г. на пленуме ЦК он выдвинул грандиозную программу освоения целины. Было установлено, что в бескрайних степях Казахстана, Южной Сибири почва очень плодородная. Но она служила лишь пастбищами, земледелие там никогда не развивалось. Хрущев жонглировал цифрами, показывал, что распашка целины под зерновые культуры даст огромные урожаи. А зерно оставалось основной статьей советского экспорта. Это сулило колоссальные валютные прибыли. Способствовало бы новому рывку промышленности, дальнейшему повышению благосостояния. Приняли постановление освоить 13 млн гектаров целины. Чтобы возглавить дело, подвернулись два «изгоя». Пономаренко и Брежнев.

Пономаренко был выдвиженцем Сталина, возглавлял компартию Белоруссии, стал секретарем ЦК и членом Президиума ЦК. Но при реорганизациях «выпал» из партийной верхушки, его пристроили министром культуры. Сейчас его поставили первым секретарем компартии Казахстана, а Брежнева к нему – вторым секретарем. Между прочим, вопрос освоения целины рассматривали еще при Сталине, в 1940 г. Но тогда выявили очень большие трудности и отложили для дополнительной проработки. Сейчас было не так. Хрущев понукал всех должностных лиц, и машина завертелась. На целину погнали составы с тракторами, комбайнами. Погнали и людей, молодежь. Из вузов целые выпуски получали направления на целину.

Хотя бросок в степи был совершенно не обеспечен, не было ни социальной, ни транспортной инфраструктуры для такого дела. Не было даже станций для разгрузки поездов. Те же трактора и комбайны сваливали из вагонов прямо в снег. Подвозили новые грузы – сваливали на старые. Техника ломалась, ржавела. Люди, прибывшие на целину, ютились в палатках, в бараках. С нуля начинали строительство городов, поселков, станций и одновременно распахивали степи. Но вся партийная пропаганда, система культуры были нацелены на возбуждение энтузиазма. Превозносился трудовой подвиг покорителей целины. Туда провожали с оркестрами, митингами, транспарантами, ехали с песнями.

А Никита Сергеевич старался возвысить свою личную популярность. Разъезжая по стране, «запросто» встречался с колхозниками, работягами и поговорить мог «по-простому», соленое словечко ввернуть, посочувствовать трудностям, даже выпить «с народом». На съезде профсоюзов вдруг гневно обрушился на профсоюзных руководителей за то, что они никогда не защищали «права трудящихся». Констатировал «глубокое разочарование трудящихся в профсоюзах». Потребовал исправить эти недостатки, следить за материальным поощрением рабочих, за мерами по охране труда. Увеличилась зарплата, снижалась продолжительность рабочего дня и рабочей недели, повышалось и упорядочивалось пенсионное обеспечение.

Но в большей степени Хрущев делал опору на местных начальников, на партийных функционеров среднего звена. Тех самых «удельных князьков», которых прижимал Сталин, не давая им лишней самостоятельности. Достигнув высокого (или относительно высокого) положения в районах, областях, республиках, они желали пользоваться этим. Жить по-начальственному, «властвовать» в свое удовольствие и не дрожать, что тебя в любой момент за твои дела притянут к ответу. Хрущев не обманывал их ожиданий, требуя только поддержки для себя и своей политики – а это партийные функционеры хорошо умели. Появился и термин «оттепель». Хотя здесь надо отметить существенный момент. Сперва был вброшен термин, а уже потом стало подразумеваться, что должна начаться какая-то «оттепель». Автором этого вброса стал Илья Эренбург.

Эренбург был одним из главных творцов «культа личности» Сталина, перехлестывая других авторов в области славословий. Но в мае 1954 г. в журнале «Новый мир», появилась его повесть, которая так и называлась «Оттепель». Пронизанная духом неких «новых веяний», свобод. Это слово сразу же подхватили. Появились и другие произведения с духом «новых веяний». Хотя никакой «оттепели» в идеологической области в это время вроде бы не подразумевалось! Даже вполне лояльную повесть Эренбурга в ЦК сочли чрезмерным вольнодумством. «Новый мир» получил крупный нагоняй, а его редактора, Твардовского, сняли с должности.

Летом 1955 г. председатель Союза писателей Фадеев, Самуил Маршак, Лев Кассиль и ряд других литераторов обратились в ЦК с ходатайством о пересмотре дела Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Хрущев назначил прокурорскую проверку, и результаты предсказать было нетрудно. Всех осужденных реабилитировали. С точки зрения Эренбурга, реабилитацию ЕАК и впрямь можно было считать началом «оттепели». И стоит ли удивляться, что зарубежные средства массовой информации воспылали повышенным вниманием к Хрущеву, начали превозносить его как мудрого и прогрессивного политика? А это, в свою очередь, способствовало укреплению позиций Никиты Сергеевича внутри страны. В 1953 г. его еще не воспринимали как «вождя». Для народа он оставался хоть и Первым секретарем ЦК, но одним из целой плеяды соратников Сталина. А теперь он раз за разом представлял СССР за рубежом, его «признали» Америка, Англия, Франция. Он приобретал вес персонального лидера. Можно даже прийти к выводу: без его «признания» Западом был бы невозможен политический взрыв на XX съезде партии.

XX съезд

В феврале 1956 г. открылся XX съезд партии. Сперва ничто вроде бы не предвещало взрыва. В отчетном докладе Хрущева был сделан упор на возможность «мирного сосуществования» социализма и империализма. Подчеркивалось «многообразие» путей перехода к социализму, то есть революции и гражданские войны необязательны. Таким образом, Никита Сергеевич заверил Запад, что не собирается вести подрывную работу. По докладу Булганина был принят план 6-й пятилетки.

«Увертюрой» к главному послужила речь Микояна. Он резко раскритиковал сталинский учебник «Краткий курс истории ВКП(б)», всю литературу по истории революции и советского периода. 25 февраля, в последний день работы съезда, Хрущев объявил вдруг закрытое заседание – без прессы и представителей иностранных компартий. Там он 4 часа зачитывал секретный доклад «О культе личности и его последствиях». Между прочим, аргументы в нем использовались очень старые. Те же самые, на которые в 1920-х пытались опереться троцкисты в борьбе со Сталиным. «Ленинское завещание», обвинение в том, что Сталин извратил «партийную демократию». К этому добавились «сталинские репрессии», на Иосифа Виссарионовича возлагалась вина даже за поражения в 1941–42 гг.

Хотя тематика была очень четко выверена. Доклад вообще не касался коллективизации, раскулачивания, голодомора начала 1930-х. Репрессии осуждались только против коммунистов, да и то не всех. В число «невинно пострадавших» не были включены троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и прочие участники политических оппозиций. В общем, сохранялась непререкаемая догма, что курс партии и правительства всегда был правильным. А в качестве «оклеветанных» для реабилитации были выбраны военные – Тухачевский, Якир, Блюхер и пр., ряд партийных деятелей – Косиор, Постышев, Чубарь и некоторые другие. В целом же как-то так получилось, что оправдывались палачи гражданской войны, а также лица, принявшие активное участие в раздувании «ежовщины». Ну и те, чьи дела были пересмотрены недавно – «ленинградцы», ЕАК, «врачи».

Причины репрессий сводились сугубо к личным качествам Сталина – его «тирании», подозрительности, нетерпимости к чужим мнениям. Откуда следовал вывод – партия должна вернуться к истинному ленинизму. Разумеется, доклад вызвал эффект разорвавшейся бомбы. Но никаких вопросов и обсуждений заведомо не предполагалось. Доклад специально поставили в конце работы съезда. Вбросили его в круг делегатов, и сразу после этого съезд был закрыт.

По решению Президиума ЦК доклад предполагался именно секретным. Но Хрущев даже не собирался соблюдать это условие. Доклад заблаговременно отпечатали в виде книжечек, вручили каждому делегату, их увозили с собой. Мало того, эти книжечки разослали в местные парторганизации, как бы только для коммунистов. Но их выдавали и беспартийным – собрания по обсуждению доклада было предписано провести на предприятиях, в колхозах, воинских частях, даже в школах среди старшеклассников. Книжечку направили и в иностранные компартии, ее содержание попало в западную прессу. Грязь расплескалась на весь мир.

И если для советских граждан со всеми оговорками доклад преподносился как персональный удар по Сталину, то на самом-то деле он перечеркивал политику Иосифа Виссарионовича. Начинал разрушение фундамента созданной им Советской империи. А заодно Хрущев утверждал свою личную власть. Отныне его соратники находились под угрозой, что и их объявят «сообщниками сталинских преступлений».

XX съезд вызвал сильнейшее брожение в умах. Среди молодежи всплеснуло вольнодумство. Если система столько лет была преступной, то и сейчас страной руководили выходцы из той же системы. Падал авторитет самой советской власти. А с другой стороны, многие люди возмутились нападками на Сталина. В марте 1956 г. в Тбилиси начались массовые манифестации под лозунгами «Долой Хрущева!» и «Молотова – во главу КПСС». Грузины до того разбушевались, что их разгоняли войсками, погибло 22 человека, несколько десятков было ранено, несколько сотен арестовано. А уж имя Молотова Никита Сергеевич воспринял как сигнал опасности. Поспешил подорвать его позиции. Под предлогом «неправильной югославской политики» его сняли с должности министра иностранных дел, заменили партийным аппаратчиком Шепиловым.

Но, с другой стороны, и «десталинизацию» Хрущев подразумевал только в ограниченных и управляемых формах. Требовалось списать на Сталина все плохое и изменить политическую линию по проектам самого Никиты Сергеевича. В июне ЦК КПСС принял постановление «О преодолении культа личности и его последствий», где подчеркивалось, что в целом политика партии и государства при Сталине была верной, «некоторые ограничения внутрипартийной и советской демократии» признавались неизбежными «в условиях ожесточенной борьбы с классовым врагом». А «перегибы» опять объяснялись персональными пороками Иосифа Виссарионовича. Все, что выходило за эти обозначенные рамки, требовалось строго пресекать.

Партбюро Института теоретической и экспериментальное физики при обсуждении «секретного доклада» приняло резолюцию, где приветствовалось «исправление ошибок партии». Дошло до Хрущева, и он устроил бурю. Объявил, что у партии ошибок не было и не могло быть, а авторы резолюции «пели с голоса меньшевиков и эсеров». Их выгнали с работы и из партии, чуть не посадили [118]. А сотрудники Ленинградского библиотечного института Пименов, Вайль Заславский, Вербловская и Данилов написали и стали распространять «послесловие» к «секретному докладу». Попали на скамью подсудимых и в тюрьму. В это же время были арестованы два студенческих кружка в МГУ, пытавшихся по-своему трактовать идеологические и исторические вопросы.

Однако на Западе репрессий Хрущева будто не замечали, превозносили его как «прогрессивного» и «демократичного» правителя. А он постарался подтвердить подобную репутацию. После XX съезда Хрущев решил закрепить свою славу «освободителя» массовой реабилитацией осужденных. ГУЛАГ был преобразован в Главное управление исправительно-трудовых колоний. По лагерям были разосланы комиссии с правом пересмотра дел и амнистии. За последующие несколько лет было реабилитировано 700 тыс. человек, эта цифра вошла в историю. Вот только… здесь имеется одно большое «но». На начало 1956 г. количество заключенных, осужденных по политическим статьям, составляло всего 110 тыс. И из них 67 тыс. – изменники времен войны и бандеровцы с «лесными братьями».

Но ведь требовалась массовость. Комиссиям целенаправленно была дана такая установка! Реабилитировали изменников с националистами, которых еще не освободили раньше. Для количества добавили из тех, кто сидел по уголовным статьям. Наконец, в число 700 тыс. попали те, кто уже отсидел, умер в лагерях, был расстрелян. С одних снимали прошлые судимости, других реабилитировали посмертно. А Центральная ревизионная комиссия разбирала дела коммунистов. Оправдала и восстановила в партии 30 тыс. человек. Причем это число относится к репрессированным за все годы правления Сталина! Отнюдь не миллионы!

Хрущев провел и «реабилитацию народов», депортированных в 1943–1944 гг. Между прочим, при оценке этих операций стоит иметь в виду, что во время войны ни одно воюющее государство не церемонилось с потенциальными противниками. США и Великобритания интернировали в своих владениях всех японцев, немцев. Захватив в Африке колонии Италии, англичане загнали в концлагеря всех проживавших там итальянцев. Когда в Индии начались освободительные выступления, британцы депортировали все население из прифронтовых областей, а вдобавок вывезли продовольствие и устроили голодомор – погибло 3,5 млн человек. Можно вспомнить и депортацию судетских немцев, которую организовало правительство Чехословакии – еще не социалистическое, а буржуазное, базировавшееся под крылом американцев. Война уже завершилась, но из страны изгнали 3 млн человек, депортация сопровождалась страшными зверствами, только по официальным данным погибло 19 тыс. мирных жителей, а реально в несколько раз больше.

В Советском Союзе ситуация была иной. С началом войны на Кавказе заполыхали восстания, резали русских. Многие крымские татары, калмыки, кавказские горцы стали сотрудничать с оккупантами. Когда врага удалось отогнать, в тылах продолжалось восстание, действовали отряды Хасана Исраилова численностью свыше 20 тыс. человек, поддерживали связи с немцами – они отступили совсем недалеко, были в Крыму и на Тамани. Мятежники укрывались в горах и в селениях, маскировались под мирных жителей. В таких условиях Сталин принял решение зачистить тылы. Депортировали калмыков, карачаевцев, чеченцев, ингушей, балкарцев. Позже настал черед крымских татар, турок-месхетинцев. Но их не выгоняли на произвол судьбы и голодную смерть, как индусов или судетских немцев. Не запирали в концлагеря, как итальянцев и японцев. Просто переселяли подальше от родных мест – в Казахстан, Среднюю Азию. Выделяли места для спецпоселений, продукты и все необходимое. По личному распоряжению Сталина эшелоны переселенцев должны были сопровождать врачи. Конечно, после войны их уже можно было возвратить на места прежнего проживания. Но… Хрущеву требовалось погуще очернить Сталина и Берию. Поэтому причина депортаций затиралась. Изгнанников представляли невинными жертвами «террора». Перед ними каялись, предоставляли льготы и преимущества. За счет других. 7 февраля 1957 г. была восстановлена Чечено-Ингушская автономная республика. Раньше город Грозный, населенный русскими, и казачьи районы на правом берегу Терека имели статус «национальных автономий». Сейчас их вернули в Чечено-Ингушетию, без всякой автономии. Мало того, в качестве «компенсации» за обиды Хрущев добавил ей 4 района на левом берегу Терека – прежде они входили в Ставропольский край.

При этом от Ставрополья оказался отрезан еще один район, населенный казаками, – Кизлярский. Его отдали Дагестану. Чеченцев, возвращаемых из ссылки, начали селить не в горах, где они обитали прежде, а на равнинах, на казачьих землях. А возвращение карачаевцев, балкарцев, ингушей сопровождалось скрытными депортациями осетин, адыгов, кабардинцев, которым в 1944 г. были отданы земли выселенных. Теперь их изгоняли. Ну а в искреннем стремлении Хрущева восстановить «историческую справедливость» можно усомниться. Ведь Крым-то он сам отдал Украине. Поэтому крымские татары из списка «реабилитированных народов» выпали, на родину их не вернули.

Фестиваль 1957 года

Открестившись от Иосифа Виссарионовича, Хрущев как бы узаконил право и рвать с его политикой, проводить собственную. Он расширял связи с Западом. На экранах кинотеатров умножалось число зарубежных фильмов. Было решено возобновить международный кинофестиваль в Москве. Его проводили один раз, в 1935 г., теперь наметили сделать регулярным. Стал выходить журнал «Иностранная литература» и пользовался огромным спросом. США охотно шли навстречу подобным тенденциям, предложили программу культурного обмена – чтобы их специалисты учились в СССР, а советские в Америке.

Еще до холодной войны, осенью 1945 г., в Лондоне прошла всемирная конференция молодежи за мир, была создана Всемирная федерация демократической молодежи. В основном в ней оказались представлены левые организации (в том числе и комсомол). По этой причине всемирные фестивали молодежи проводились по столицам социалистических стран – то в Праге, то в Бухаресте, то в Варшаве. Но к себе зазывать это мероприятие Сталин не спешил. Не желал лишних расходов, да и не ждал ничего хорошего от наплыва иностранцев. Хрущев же загорелся – провести у нас! И грохнуть с таким размахом, какого еще не было! В 1957 г. фестиваль назначили в Москве. Готовилась к нему вся страна, а столица была буквально поставлена на уши. Строились новые гостиничные комплексы, стадионы, специально под фестиваль готовился выпуск новых автомобилей «Волга», РАФ, специально снимались фильмы, писались песни. По мысли Никиты Сергеевича, дело было стратегическим. Молодые люди из разных стран воочию увидят преимущества советского образа жизни, проникнутся советским духом – понесут его в свои государства.

Но Хрущев начал преобразования и в самой нашей стране, рвался вывести ее к невиданному процветанию. В первые годы после революции, когда нормальные государственные рычаги управления были разрушены, а на местах заправляли Советы, промышленность и сельское хозяйство тоже налаживали на местных уровнях, организовывали в советы народного хозяйства – совнархозы. Подчинялись они ВСНХ – Всероссийскому совету. По мере укрепления СССР эта система отмерла. Но Хрущев вдруг вспомнил о ней. Рассудил, что централизация – лишняя бюрократия. Что при старой, «революционной» организации как раз и должен проявиться в полной мере энтузиазм трудящихся.

Это согласовывалось и с марксистским учением, государственные рычаги со временем станут ненужными, а в управление будет вовлекаться «народ». Впрочем, при подобной схеме повышалась и роль партийной номенклатуры. Ведь на уровне областей в совнархозах стали бы рулить секретари обкомов. В январе 1957 г. Никита Сергеевич разослал по разным ведомствам свои предложения: ввести совнархозы, а отраслевые министерства упразднить за ненадобностью. Писал, что существующие структуры мешают стране «прийти в коммунистическое общество, имея такую чрезмерно зацентрализованную систему управления хозяйством» [169, с. 22–23]. В феврале этот вопрос вынесли на пленум ЦК. Все компетентные хозяйственные работники были категорически против. Но подхалимы поддержали Хрущева, и решение было принято. 25 из 37 союзных министерств упразднялись, вместо этого создавались 105 административных экономических районов, в каждом действовал свой совнархоз.

Другой акцией Никиты Сергеевича стал отказ от выплаты внутренних долгов. Еще с конца 1920-х в СССР распространялись облигации государственных займов. Их навязывали всем гражданам в «добровольно-принудительном» порядке. А выплата производилась по розыгрышам, какие номера выиграют. По сути, займы превратились в скрытый налог. У людей копились кипы облигаций, однако и в казне доходы от новых займов уходили на расходы по старым. Хрущев предложил подписку на займы прекратить, но и выплату «заморозить на 20–25 лет». Он сам выступил в Горьком на заводе ГАЗ, жонглировал цифрами и доказывал, что всем это будет выгодно: деньги пойдут не на выплаты, а на строительство жилья для народа и другие неотложные нужды. И вам, мол, не придется больше раскошеливаться на подписки по займам. Добился аплодисментов, что и требовалось – было объявлено, что постановление ЦК принято по «инициативе горьковчан». По сути, государство отказалось платить свои долги. Но от скрытого налога не отказалось. Вместо облигаций займов стали выпускать лотерейные билеты. Их тоже навязывали по месту работы «в добровольно-принудительном порядке». На выигрыши шло 20 % дохода. Только они уже не накапливались. Если твой билет не выиграл – можешь выбрасывать.

Но особенно Никита Сергеевич интересовался сельским хозяйством, считал себя большим специалистом в этой области. В 1955 г. Сельскохозяйственную выставку в Москве посетил американский фермер Росуэлл Гарст, занимавшийся у себя выращиванием кукурузы. Много говорил о ней, дошло до Хрущева, он пожелал принять Граста и остался под большим впечатлением. Начал рассылать на места указания взяться за возделывание кукурузы, рекламировал ее как самую перспективную культуру, которая поможет решить проблемы и с зерном, и с кормами для животноводства.

А в 1957 г. Никита Сергеевич запросил данные по сельскому хозяйству в США и у нас и был шокирован. Узнал, что в Америке производительность в 3 раза выше. (На самом деле цифры для него сгладили. Советская производительность в земледелии была ниже в 4,5 раза, а в животноводстве – в 8–10 раз). Но для Хрущева и этого хватило. В мае на совещании работников сельского хозяйства областей и автономных республик СССР он бросил задачу: «В ближайшие годы догнать США по производству мяса, масла и молока на душу населения». Выработку продукции предстояло увеличить в 3,5 раза, Хрущев считал возможным сделать это за 3 года, в 1960 г. В крайнем случае, в 1961 г. «зачистить остатки» [171, с. 629–632].

Самодурство Первого секретаря сплотило против него других партийных руководителей: Молотова, Маленкова, Кагановича, к ним присоединился даже Шепилов, которого возвысил сам Никита Сергеевич. Он писал: «Бессистемный поток самых невероятных, смешных, неграмотных инициатив и указаний Хрущева уже к весне 1957 года сделал для всех очевидным: Хрущева надо убирать, пока он не наломал дров».

18 июня был организован коллективный демарш. На заседании Президиума противники Никиты Сергеевича потребовали, чтобы председательствовал не он, а Булганин, и посыпались претензии. За снятие Хрущева с поста Первого секретаря ЦК проголосовали 7 человек – Маленков, Молотов, Каганович, Ворошилов, Сабуров, Первухин и Булганин. Против – 4. Сам Хрущев, Микоян, Суслов и Кириченко – вернейший подручный Никиты Сергеевича, которого тот вытащил с Украины себе в помощь. Но свалить Хрущева не удалось. Он изворачивался, за него заступались кандидаты в члены Президиума – Фурцева (возглавлявшая московскую парторганизацию), секретарь ЦК Брежнев.

Они не имели права голоса, но, пока шли споры, был извещен председатель КГБ Серов. Экстренно, самолетами, собрал в Москву еще нескольких кандидатов. Защищать Первого секретаря подключились Мухитдинов (первый секретарь компартии Узбекистана, Шверник (еще один подручный Хрущева, участник фиктивного суда над Берией, а потом глава комиссии по реабилитациям). Решающей стала позиция маршала Жукова. Военачальником он был прекрасным, но вот в людях не разбирался и порой проявлял поразительное простодушие. Так было, когда Серов увлек его охотой за «трофеями». А теперь Жуков считал себя обязанным Хрущеву – тот сделал его министром обороны, за Венгрию дал четвертую Звезду Героя. Заявил, что решениям Президиума не подчинится, откровенно намекнул, что за ним армия – «без моего приказа ни один танк не двинется».

Вопрос был перенесен на Пленум ЦК, Жуков выделил военные самолеты, чтобы срочно собрать членов ЦК в Москву. Распоряжался перевозками Серов, и доставили в первую очередь сторонников Хрущева. За кем-то самолет послать забыли… А антисталинские «разоблачения» дали Никите Сергеевичу мощное оружие против конкурентов. Завести речь о его персоне он даже не позволил. Опередил. Сразу после открытия пленума выступил Суслов и объявил: раскол в Президиуме вызван «десталинизацией», именно из-за этого противники нападают на Хрущева. За ним выпустили Жукова и дали ему зачитать документы, что Молотов, Каганович и Маленков – «главные виновники арестов и расстрелов партийных и советских кадров» [103]. После такого удара им уже ничего не оставалось делать. Вместе с Булганиным, Ворошиловым, Первухиным, Сабуровым их объявили «антипартийной группой».

Но Никита Сергеевич был интриганом коварным. Противников он постарался расколоть. Наказания стали разными. Троих лидеров оппозиции вывели и из Президиума, и из ЦК. Маленкова сослали директором электростанции в Усть-Каменогорск, Кагановича – на Урал, Молотова – послом в Монголию. Сабурова выгнали только из Президиума, оставив в ЦК. Первухина понизили из членов Президиума в кандидаты. Ворошилова вообще оставили в прежних должностях – членом Президиума ЦК, председателем президиума Верховного Совета. Булганин остался председателем Совета министров. Шепилов вроде бы в их группу не входил, но резко критиковал Хрущева, и ему прилепили ярлык «примкнувшего», сослали директором института экономики в Киргизию.

Те, кто помог Никите Сергеевичу удержаться у власти, были вознаграждены. Освободившиеся кресла членов Президиума ЦК заняли Жуков, Брежнев, Козлов, Мухитдинов, Шверник, Фурцева. А после одержанной победы как раз можно было и расслабиться, повеселиться. В июле в Москве с невиданной пышностью прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Съехалось 34 тыс. гостей из 131 страны. Шествия, танцы, представления, состязания, выставки, конкурсы. Песня «Подмосковные вечера», ставшая мировым хитом. Тысячи белых голубей, специально купленных и выпущенных в небо на только что построенном стадионе «Лужники»…

А вот стратегический замысел, что фестиваль поможет распространению советского влияния, лопнул. Наоборот. В Россию одним махом выплеснулись иностранные влияния. Вот теперь советская молодежь заговорила о неких «свободах», которых, как подразумевалось, раньше не было. В эйфории «дружба» зашкаливала, и потом рождались младенцы, их называли «дети фестиваля». Пошла повальная мода на западные фасоны, прически, товары, джинсы, рок-н-ролл. Разлетались будоражащие слухи, чего нет у нас, а «у них» есть. Хотя, в принципе, и Советскому Союзу было чем похвастаться. У нас тоже имелось то, чего еще не было «у них». 4 октября 1957 г. наша ракета впервые в мире вывела спутник на околоземную орбиту.

Однако в это же время разыгрывался следующий раунд борьбы за власть! Точнее, сам Хрущев решил обезопаситься на будущее. Жуков спас его, но… он стал бояться Жукова! Не забыл слова маршала, что за ним – армия. Нетрудно было представить: если он вдруг «передумает»? Мину подвели подло, исподтишка. Отправили Жукова с визитом в Югославию и Албанию. А без него провели собрания «партактива» в военных округах, штабах. Опорой Хрущева стали его старый сообщник маршал Москаленко и начальник Главного политуправления Советской армии Желтов. Жуков действительно недолюбливал политработников, считал бездельниками. А начальником был крутым, недовольных нашли предостаточно, партактивы принимали соответствующие резолюции.

Прямо с аэродрома маршала доставили на заседание Президиума ЦК. Микоян бросил ему в лицо его собственные слова, что без его приказа ни один танк не двинется с места. Дескать, как же это так, армия подчиняется не ЦК, а лично Георгию Константиновичу? Было принято постановление «о культе личности Жукова и его склонности к авантюризму, открывающему путь к бонапартизму». Тут же был созван пленум ЦК. Было признано, что Жуков «нарушал ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и военных советов, на ликвидацию руководства и контроля партии и ЦК над армией» [31]. Маршала вывели из Президиума и ЦК и отправили в отставку.

В обвинениях против Жукова особую активность проявил глава правительства Булганин. Выслуживался перед Хрущевым, простившим ему участие в «антипартийной группе» Молотова и Маленкова. Но Никита Сергеевич был злопамятным, он только отложил расправу. Использовал Булганина против Жукова, а потом и самого убрал. Впрочем, он на это давно нацеливался. «Вождем» теперь стал Хрущев, но был лишь партийным лидером. А на международной арене получался «неофициальным» лицом, договоры подписывал Булганин. Никита Сергеевич опять действовал исподтишка. Удар по Булганину возложил еще на еще одного вчерашнего оппозиционера, Ворошилова. Пусть тоже выслуживается.

В марте 1958 г. на сессии Верховного Совета СССР тот внес предложение – совместить посты Первого секретаря ЦК и председателя Совета министров. Совместились они, конечно, в лице Хрущева, а Булганина перевели начальником правления Госбанка. Но Никита Сергеевич мстил не сразу, а издевательски, мелочно. Через несколько месяцев сослал Булганина председателем совнархоза в Ставрополь. Еще через несколько месяцев вывел из Президиума ЦК. Потом, зная о любви Булганина покрасоваться в маршальском мундире, лишил его звания маршала. В 1960 г. отправил на пенсию.

Так же, систематически, раз за разом Хрущев клевал других участников «антипартийной группы». Сабурова в 1958 г. отправил директором завода в Сызрань, Первухина – послом в ГДР. В 1961 г. обоих убрал из ЦК. «Прощенного» Ворошилова держал председателем президиума Верховного Совета до 1960 г. – потом заменил Брежневым, в 1961 г. вывел из ЦК. Но Ворошилову все же сохранил привилегии, позволял заседать в Верховном Совете. А по Маленкову, Молотову, Кагановичу прошлись на съезде партии, объявили их соучастниками репрессий, сняли со всех должностей и исключили из партии. «Примкнувший к ним» Шепилов никакого отношения к репрессиям не имел, но ему Хрущев мстил как персональному «изменнику». В 1959 г. лишил ученой степени члена-корреспондента Академии наук. А потом вместе с Молотовым, Кагановичем и Маленковым выгнал из партии. Он стал работать скромным служащим в архиве.

Разброд в умах

Идеологами Хрущева разоблачение «культа личности» преподносилось как настоящая культурная революция, торжество «свободы слова». Хрущев взял литературу и искусство под личную опеку, приблизил к себе два десятка авторов, облагодетельствовал их дачами, машинами, предоставив полнейшую свободу хаять «культ личности» и восхвалять свое правление. Как раз эти деятели вовсю славили оттепель.

Разброд в умах усугубило возвращение заключенных из лагерей. А они были разные: троцкисты, бухаринцы, власовцы. Под «политических» косили и уголовники, это стало престижным, давало возможность получше устроиться. Вперемежку с правдой пошли гулять придуманные байки о лагерях. Их порождали и сами зэки, и те, кто никогда не сидел. Добавлялся и сам дух «свобод», «перемен», которых никто толком не понимал, но внушалось, что они есть. У молодежи прорывалось обычное желание выразить себя, быть «современными».

В 1958 г. в Москве был открыт памятник Маяковскому – выступали писатели, поэты. Это положило начало стихийным «чтениям». По вечерам в выходные дни возле памятника стали собираться молодые люди. Как сказали бы сейчас, он стал первым местом столичных тусовок. Читали стихи, пели песни. Власти сперва поощряли «чтения», видели в них проявление оттепели. Но в толпе звучали и разговоры, заводились дискуссии, площадь Маяковского назвали советским Гайд-парком. Эти встречи пытался взять под контроль комсомол – заменить сборища официальными «днями поэзии». Но не получилось, неофициальные казались интереснее. Тогда их стали запрещать, разгонять милицией. Однако стихи, песни, споры переносились на кухни частных квартир, за чаем или за бутылкой.

А тенденции стали намечаться совсем нездоровые. Ведь патриотические ценности оказывались косвенно связанными со «сталинизмом». Интеллигенция поворачивала туда, куда ее подталкивали западные влияния. Начали развиваться космополитические идеи – проблемы «общечеловеческих ценностей», самокопаний, эгоцентризма. Становился модным нигилизм. Критиканство, скепсис, высмеивание отечественной жизни. Культурная среда стала ратовать за «свободу творчества».

Однако Хрущев никак не был настроен на такое понимание оттепели. На встречах с деятелями культуры он заявлял: «В вопросах художественного творчества Центральный Комитет партии будет добиваться от всех… неуклонного проведения партийной линии». Предупреждал: «Вовсе не означает, что теперь, после осуждения культа личности, наступила пора самотека, что будут ослаблены бразды правления, общественный корабль плывет по воле волн и каждый может своевольничать, вести себя, как ему заблагорассудится». В искусстве он абсолютно не разбирался. Но все, что выходило за рамки дозволенного (или чего он не понимал, что ему не нравилось), решительно пресекал. Авторы подвергались суровой критике. Снятые ими фильмы попадали на полки хранилищ, их картины и скульптуры убирались с глаз долой. Их романы и стихи обрекались на забвение в ящиках столов.

Но Запад выражал готовность помочь им! Радио «Свобода» предложило сотрудничество советским авторам, которые не могут опубликовать свои произведения из-за партийной цензуры. Такие же предложения делал эмигрантский Народно-трудовой союз (НТС), зазывая желающих литераторов печататься в журналах «Грани», «Посев», «Вольное слово». Из Советского Союза разными путями начали пересылать рукописи. Но при этом и авторы, публикующиеся за границей, превращались в союзников зарубежных центров, проводников их влияний. Или их использовали для пропагандистских кампаний. Ярким примером стала провокация с романом Пастернака «Доктор Живаго».

И с исторической, и с художественной точки зрения произведение было откровенно слабым. Если кто-то пробовал и попробует его читать, может сам в этом убедиться. Но в 1958 г. он был издан за рубежом, и ему, явно из конъюнктурных соображений, сразу же присудили Нобелевскую премию. В СССР это вызвало скандал. Пастернака заставили отказаться от премии и выезда для ее получения. Перемыли ему кости на всех уровнях, исключили из Союза писателей. Дело Пастернака выставило СССР посмешищем всего мира, но в и отечественных культурных кругах подогрело оппозиционность. Литераторы послушно проголосовали за исключение своего товарища, но затаили «фигу в кармане» и на ближайших выборах в правление Союза писателей дружно «прокатили» председателя этой организации, патриота Суркова.

Но самым эффективным средством западной пропаганды становился заграничный образ жизни – изобилие, материальный достаток, удобства. Причем это было вполне закономерно. Ведь коммунистическая идеология сама отвергла приоритет духовных ценностей, ставила во главу угла материальные, нацеливала народ на строительство «земного рая». Но Запад, по сравнению с советской действительностью, и впрямь казался подобием «рая». Так что зарубежные фильмы, литература, впечатления от поездок за границу очень действенно разрушали все результаты работы советской пропагандистской машины. Противники СССР отлично знали об этом, умело использовали. Например, в рамках культурного обмена было решено провести промышленные выставки, в США – советскую, у нас – американскую.

Она открылась в июле 1959 г. в парке Сокольники, для этого впервые в истории в Москву прибыл вице-президент США Ричард Никсон. Но американцы решили демонстрировать на выставке не станки, не самолеты и ракеты, а бытовую продукцию. Автомобили, косметику, «пепси-колу», полки супермаркетов, полные товарами, женские туфли. А центром выставки был дом, который, по уверению организаторов, мог себе позволить средний американец. Со всей бытовой техникой – посудомоечными и стиральными машинами, современными холодильниками, телевизорами, пылесосами. Нахлынувшие москвичи были просто в шоке. О многих таких новинках они даже не подозревали. Лозунги «догнать и перегнать» теперь выглядели просто бредом.

Выставку посетили и Хрущев с Никсоном. Никита Сергеевич понял, какое впечатление она производит, злился. Говорил, что эти излишества нам не нужны, лучше проще, но для всех. Как раз возле кухни разговор перешел в спор о преимуществах капитализма и коммунизма, поэтому получил название «кухонных дебатов». Хрущева понесло, что СССР все равно перегонит Америку, и тогда-то прозвучало знаменитое: «Мы вам покажем Кузькину мать». Переводчик растерялся и перевел дословно: «Мы вам покажем мать Кузьмы» – американцы так и не поняли, кто она и почему ее надо показывать…

В докладе Хрущева на XXI съезде КПСС очень часто замелькали термины «перестройка», «демократизация», «расширение прав». В качестве непререкаемого, авторитетного источника он вдруг сослался на британский журнал «Экономист». Главный печатный орган мировой финансовой «закулисы». Тот самый, в новогодних обложках которого сейчас зашифровывают события, ожидающиеся в грядущем году. Также в его докладе приводились ссылки на американские газеты «The New York Times», «The Des Moines Register», японскую «Sankei», французскую «L`Aurore» – все издания крупного бизнеса, отнюдь не коммунистические. Конечно же, не сам Хрущев интересовался такими изданиями. Их изучали и подбирали для Первого секретаря помощники, идеологи.

Зарубежные визиты Никиты Сергеевича обычно предварял Микоян. Вел переговоры на неофициальном уровне, готовил почву. А уже потом появлялся Хрущев, оформить и закрепить достигнутые соглашения. Позже подобную функцию стал выполнять зять Хрущева – Алексей Аджубей.

Его газета «Известия» стала главным рупором оттепели, он внедрял работу в новых, западных формах, ратовал за «свободу слова», подняв тираж с 1,6 млн до фантастической цифры 6 млн. Стал создателем «Союза журналистов СССР», начал выпуск газет «За рубежом», «Неделя». Но Аджубей участвовал и в написании докладов для своего тестя. Разъезжал за границу в качестве высокопоставленного, но неофициального лица, что позволяло проводить встречи без прессы и протоколов – с политическими деятелями, в деловых кругах Запада. Например, познакомился с Кеннеди задолго до того, как тот стал президентом. Сформировал вокруг себя команду «прогрессивных» журналистов, расставляя их на важные посты. Любопытно, что эту команду прозвали «младотурками». В дореволюционной России слово «младотурки» служило завуалированным обозначением масонов.

Но если насчет Аджубея нам остается только строить предположения, то возникали и влияния, доказанные фактическими данными. На том же XXI съезде Хрущев озвучил указания: «За последние годы сложилась хорошая практика поездок американских делегаций, парламентских деятелей и туристов в Советский Союз и советских людей – в Соединенные Штаты. Это надо приветствовать… Нужно убрать с пути все, что мешает мирному сосуществованию государств с различным общественным устройством. Когда тесный сапог жмет и натирает ногу солдату… то приходится переобуться, в другой раз и сменить сапоги». Одним из таких «переобувшихся» стал Александр Яковлев.

Аспиранту Яковлеву посчастливилось попасть в одну из первых групп молодых специалистов, посланных в рамках «культурного обмена» на стажировку в США. Американцы, конечно же, знали, что группа элитная. Ее направили в Колумбийский университет. Учебное заведение очень непростое. По своему статусу частное, но в нем действует «Русский институт», неофициальный разведывательный центр, связанный с Госдепартаментом США. Среди выпускников этого института известны такие русофобы, как Збигнев Бжезинский, Маршалл Шульман, Джек Мэтлок, Мадлен Олбрайт. А кроме того, рядышком с Колумбийским университетом находится единственный в мире масонский храм. Он подразумевается как «временный», до строительства «третьего храма» в Иерусалиме.

Преподаватели были тоже непростые. Научным руководителем Яковлева стал Дэвид Трумэн, один из видных политологов США, автор концепции «политического плюрализма» – той же «конвергенции», сближения социализма и капитализма с переходом в некие общие формы. А занятия вел Джордж Фрост Кеннан. Внучатый племянник Джорджа Кеннана – правой руки Якоба Шиффа в операциях против Российской империи (он первым, еще в XIX в., развязал информационную войну против нашей страны, основал в США «Общество друзей русской свободы», в 1905 г. руководил революционной агитацией в японских лагерях для военнопленных, а в марте 1917 г. на торжественном собрании в Карнеги-холле, посвященном свержению царя, открыто признался в участии в революции и ее финансировании со стороны Шиффа [192]). Ну а Кеннана-младшего называли «архитектором холодной войны», он был автором «доктрины сдерживания». Был послом США в Москве – за подрывную работу объявлен персоной нон грата. Был советником Трумэна, Эйзенхауэра, Кеннеди и других американских президентов. При том же Колумбийском университете создал русскоязычное «издательство им. Чехова». Центр для организации эмигрантов и канал для «творческих связей» с интеллигенцией в СССР.

Стоит еще отметить, что в одной группе с Яковлевым приехал на стажировку выпускник Высшей разведывательной школы КГБ Олег Калугин. Будущий генерал и будущий предатель. Впрочем, исследователи уже показали: предателем он стал именно тогда [160]. В стажировке он якобы «отличился». Завербовал невозвращенца Кудашкина, работавшего на химической корпорации «Тиокал», тот стал советским агентом под псевдонимом «Кук», передал секретные образцы твердого топлива для ракет. Калугин был награжден орденом, пошел в гору. Но все факты говорят о том, что «Кук» был просто подставлен ему. Образцы топлива оказались некондиционными. В работе самого Калугина время от времени случались очень подозрительные «проколы». Хотя доказательства его измены появились только в 1987 г., когда уже началась перестройка.

Впоследствии председатель КГБ Владимир Крючков свидетельствовал: насчет Яковлева в органы госбезопасности еще в 1960 г. поступила информация, что в США он «был замечен в установлении отношений с американскими спецслужбами». Бывший советский дипломат Валентин Фалин также подтверждал: «Яковлев попал в тенета американских спецслужб гораздо раньше, во время стажировки в Колумбийском университете США». В интервью газете «Совершенно секретно» он указывал: «О том, что Яковлев сидит в кармане у американцев, я узнал еще в 1961 году. Мне об этом поведал один мой знакомый, работавший тогда в КГБ СССР» [84]. Но, по словам Крючкова, тогда Яковлеву удалось «представить дело так, будто он пошел на это в стремлении использовать подвернувшуюся возможность достать важные для СССР материалы из секретной библиотеки».

Оправдание, конечно, «шито белыми нитками». Хотя стоит помнить, что и в КГБ в это время сидели не прежние профессионалы, а заменившие их «комсомольцы». Но в любом случае после столь весомого обвинения (или пусть даже подозрений) можно ли было оставлять Яковлева в центральных органах партии? И он, успешно защитив диссертацию, вроде бы засобирался в родной Ярославль, директором педагогического института. Но его вдруг вызвал заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК Ильичев. Этот клеврет Суслова успел близко сойтись и с Аджубеем, вместе с ним выпустил книгу о визите Хрущева с США, «Лицом к лицу с Америкой». А Яковлеву сделал неожиданное и сказочное предложение. Взял в свой отдел руководить сектором по телевидению и радиовещанию. Проштрафившегося партработника тоже стали привлекать к написанию докладов, речей и статей для высшего руководства.

Известно и другое – у Яковлева после высказанных ему подозрений и общения с КГБ установилась «дружба» с председателем этой организации Шелепиным. Но он не оставил и научное поприще, стал создавать собственную «команду» из молодых экономистов, социологов. В нее вошли Заславская, Левада, Грушин и др. Так же, как и «команда» Андропова, все они сыграют заметные роли в перестройке.

«Хрущевщина»

Плоды преобразований Хрущева оказывались совсем не такими, как виделось их автору. Например, когда в начале 1959 г. принимались планы за 3 года утроить производство мяса, решил отличиться первый секретарь Рязанского обкома Ларионов. Он вызвался утроить производство всего за год. Хрущеву очень понравилось, он с ходу наградил область Орденом Ленина, а Ларионову присвоил звание Героя Социалистического труда. На «вызов» ответили еще несколько областей. А на Рязанщине, чтобы выполнить обещание, стали забивать весь скот, молодняк, скупать мясо у населения. Но все равно не хватало, начали закупать в других регионах. Израсходовали фонды, выделенные на строительство, образование, здравоохранение. В декабре отрапортовали – перевыполнено! Увеличили производство в 3,8 раз! Хрущев всюду ставил в пример Ларионова и Рязанскую область. Но… на следующий год ее заставили взять еще более высокий план. А она не смогла дать почти ничего, потому что и скот забила, и все средства истратила. Ларионов покончил самоубийством [25].

После возвращения из США Хрущев воспылал настоящей страстью к кукурузе. Объявил ее панацеей для решения всех проблем. Полетели предписания увеличивать ее посевы, распахивать под нее пастбища и поля, где выращивались другие культуры. Ее провозгласили «царицей полей», плакаты призывали молодежь на «кукурузный фронт», детей на «пионерскую двухлетку» по кукурузе. Никита Сергеевич требовал сеять ее и в южных степях, и в северных, западных областях. Хотя кукуруза очень капризна. Ей и климатические условия нужны соответствующие, и уход. Но о неурожаях Хрущев даже слышать не хотел. Объявлял: если «кукуруза не родится, то виноват в этом не климат, а руководитель… Надо заменять тех работников, которые сами засохли и сушат такую культуру, как кукуруза, не дают ей возможность развернуться во всю мощь». И руководители, чтобы не слететь со своих постов, бодро рапортовали о высоких урожаях, шли на подлоги и приписки.

А на декабрьском пленуме ЦК КПСС в 1959 г. была начата «вторая коллективизация». Еще совсем недавно, в 1953 г., Хрущев с трибун доказывал, что содержать личные хозяйства, заводить кур, коров, овец, очень хорошо – не только для колхозников, но и для рабочих, служащих. Теперь давалась вполне троцкистская установка, что «мелкобуржуазные» пережитки мешают строительству коммунизма. Личный скот предписывалось «скупить», а подсобные хозяйства и приусадебные участки запрещались. Обосновывалось, что рабочие и колхозники отдают слишком много труда этим хозяйствам. А должны отдавать его на основной работе, на колхозных и совхозных полях. Хотя на самом деле подсобные хозяйства занимали лишь 1,5 % обрабатываемых земель, но обеспечивали всю страну овощами и давали сельским жителям главные средства к существованию.

Стали сказываться и результаты укрупления колхозов. Поля и фермы получались разбросаны на широком пространстве, связь между ними по разбитым сельским дорогам была плохая, управление налаживалось кое-как. Но Хрущев все еще носился с замыслами «агрогородов», тем более что в Америке видел процветающие сельские городки, фермы. Напрашивалось решение: строить такие городки в каждом колхозе. Как бы «столицы» на центральной усадьбе. А жителей из отдаленных деревень переселять туда.

Пленум ЦК поручил разработку научным и плановым органам, и в 1960 г. в проектах «районных и внутрихозяйственных планировок», подготовленных Академией строительства и архитектуры СССР, впервые появился термин «неперспективные деревни». Перспективными считались селения с населением не менее 1–1,5 тыс. жителей, остальные – нет. Расчеты строились на срок до 1979 г. За это время намечалось сократить количество сельских населенных пунктов в 6 раз – с 705 тыс. до 115 тыс. Неперспективные ликвидировать, а жителей переселить в перспективные. Хрущеву понравилось, новшество начали внедрять в Северо-Западном экономическом районе, потом в Центральном, Волго-Вятском.

Никита Сергеевич одним махом объявил «неперспективной» даже целую отрасль – выращивание льна. Ведь он мыслил «генеральными» категориями – основными показателями: мясо, масло, молоко! Какой там лен, если есть кукуруза? И сахарная свекла – ее всем навязывали для откорма свиней. Хотя льноводство было традиционным русским промыслом! Было связано с текстильной промышленностью, из натурального льна производились лучшие отечественные ткани. Теперь льноводство рушилось.

Но проекты Хрущева наткнулись на препятствия. Жителей «неперспективных» деревень было просто некуда переселять. Дома для них предстояло сперва построить. А колхозы истратили все средства на выкуп техники, какое там строительство? И к тому же сами руководители колхозов спускали распоряжения на тормозах. Они же были местными, колхозники выбирали их на собраниях. Но выход нашли. Начали преобразовывать колхозы в совхозы. В них директора не выбирались, а назначались райкомами партии. Делали, что прикажут. И совхозы были государственными предприятиями, могли строить за счет казенных дотаций. Но эти дотации требовались слишком уж большие, и проект затормозился. Хватались за него урывками, когда находили средства.

Неоспоримой заслугой Хрущева обычно признают программу строительства жилья, знаменитые «хрущевки», когда миллионы людей смогли получить отдельные квартиры. Но… профессор, доктор технических наук В. А. Торгашев в своей работе «Вспоминая СССР» однозначно показал, что и эти успехи – миф. Проблема и впрямь стояла очень остро. После войны 25 млн человек остались без крова. Люди ютились в бараках, общежитиях, обрести хотя бы на старости лет комнату в «коммуналке» почиталось за великое счастье. Но преодолевать эти трудности начал вовсе не Хрущев, а Сталин. Поставил задачу строить дома упрощенных конструкций, где можно обойтись без лифтов, без сложных инженерных коммуникаций. Такие здания возводились по всей стране: в поселках городского типа – 2-3-этажные, в городах – 4-5-этажные.

При Хрущеве в 1955 г. было принято постановление ЦК и Совета министров, предписывающее разработать еще более дешевые проекты домов, уменьшались нормы жилья, вместо 9–7 кв. м. на человека. При Сталине дополнительные метры полагались на семью, их отменили. В 1956–1959 г. действительно наблюдался всплеск жилищного строительства. Но объяснялось это тем, что в хаосе измененных планов остановилось строительство многих предприятий, высвободилось большое количество стройматериалов, техники, рабочей силы. Возводили жилые дома и колхозы, разбогатевшие к этому времени. Однако в данный период строились еще не «хрущевки», а старые «сталинки».

А для «хрущевок» купили во Франции производственные линии. Начали собирать их из железобетонных блоков. Крыши вместо шифера делали плоскими, без чердаков, заливая гудроном. Массовое строительство развернулось с 1960 г. Но показатели не повысились, а снизились! Более чем на 20 %. Из-за того же хаоса в планировании. Строительство в сельской местности вообще завалилось. Впрочем, миф возник не на пустом месте. Впечатляющие успехи были достигнуты, но лишь в одном городе. В Москве. С 1956 по 1964 г. жилой фонд столицы удвоился! Сюда были брошены все ресурсы, и для показухи, для средств массовой информации, для иностранцев, получилось то, что надо. Во всех других местах жилищная проблема, наоборот, обострилась.

Ну а инициативы продолжали сыпаться их Хрущева, как из дырявого мешка. Не успели осмыслить решения декабрьского пленума по сельскому хозяйству, как 13 января 1960 г. вышло постановление Верховного Совета и ЦК, упразднявшее Министерство внутренних дел СССР! Никита Сергеевич решил, что для милиции достаточно министерств в союзных республиках, и они переименовывались в «министерства охраны общественного порядка». А еще через два дня удар обрушился на Вооруженные силы. Причем он был не первым. Еще Сталин в конце жизни решил сократить Вооруженные силы на полмиллиона человек, 10 % от их численности. Сделать это предполагалось плавно, безболезненно, за 3 года. Но проводили сокращение уже без него, и Хрущев увеличил процент сокращаемых вдвое, армия и флот уменьшились на 989 822 человека.

Когда в СССР появились стратегические ракеты и атомные подводные лодки, Никита Сергеевич пришел к выводу – бомбардировочная авиация, тяжелая артиллерия, надводные корабли больше не нужны. Лишние затраты. А авианосцы Хрущев называл «оружием агрессии», которые для миролюбивой политики СССР никак не подходят.

Были прекращены многие разработки в области сверхдальней и тяжелой артиллерии, в области авиации вроде стратегического бомбардировщика Мясищева, не имевшего в мире аналогов. В 1957 г. пустили на металлолом сразу 7 крейсеров, 3 новейших строившихся тяжелых крейсера типа «Сталинград» (фактически линкоры). Закрыли единственное Выборгское училище, готовившее офицеров для морской пехоты, и все части морпехов были расформированы. После снятия Жукова ликвидировали и созданную им первую школу армейского спецназа.

А при поездке Хрущева в США удалось договориться – в мае 1960 г. созвать в Париже конференцию глав великих держав, СССР, Америки, Англии, Франции. Взамен той, которая должна была завершить Вторую мировую войну, утвердить послевоенные границы, решить оставшиеся проблемы – в том числе о Германии, о статусе Западного Берлина. На этой же конференции предполагалось поднять вопрос сокращения вооружений, и Хрущева осенило. Он решил продемонстрировать миролюбие, сделать первый шаг.

15 января 1960 г., через два дня после ликвидации МВД, Верховный Совет СССР без всякого обсуждения утвердил закон «О новом значительном сокращении Вооруженных сил СССР». Численность армии и флота в это время составляла 3 623 000 человек. Сокращению подлежали 1 300 000. Больше трети! И делалось это по-хрущевски! Одним махом, побыстрее! Расформировывали училища, полки, дивизии. Офицеров десятками тысяч увольняли без специальности, без средств к существованию, без жилья. Опять резали на металлолом танки, самолеты. А для оставшихся войск нашлось еще одно применение. Вместо обучения военному делу их стали направлять на целину, строителями.

В феврале Хрущев отправился в Индонезию. Она о социалистическом пути даже не помышляла. Но освободилась от владычества Нидерландов и была в плохих отношениях с США и Англией. Поэтому нарывалась в друзья к СССР. Никита Сергеевич охотно откликнулся и сделал ей подарок, который нельзя назвать даже царским. Цари такими вещами не швырялись. Хрущев фактически подарил Индонезии военный флот, которого у нее до сих пор не было! Крейсер «Орджоникидзе» и еще около 100 кораблей и судов, в том числе 6 эсминцев, 4 сторожевика, 12 подводных лодок, 12 ракетных и 12 торпедных катеров, оружие и снаряжение двух дивизий морской пехоты, 100 плавающих танков, несколько дивизионов ракет ПВО, вертолеты, самолеты.

Формально это считалось поставками в кредит. Но кто и когда мог ждать оплаты! И пример это был не единственный. Сталин тоже крепко «подкармливал» дружественные государства, но так, чтобы и СССР получал от этого выгоду. При Хрущеве, по сути, возродился троцкистский курс на «пролетарский интернационализм», причем в совершенно гипертрофированных формах. Финансировались любые режимы, объявлявшие себя «дружественными». Египту Хрущев выделил кредит в 100 млн долларов на строительство одной лишь Асуанской ГЭС, послал специалистов. Дошло до того, что Индия на 15 % удовлетворяла свои потребности по развитию экономики из бюджета СССР, а Египет – аж на 50 %. Колоссальные народные средства утекали за рубеж. А в Советском Союзе их экономили за счет сокращений МВД, армии, программ строительства жилья!

Но и Запад отнюдь не спешил откликаться на широкие миролюбивые жесты. Парижская конференция чуть не сорвалась. Потому что 1 мая 1960 г. над Свердловском был сбит американский самолет-разведчик U-2. Шпионские полеты над нашей территорией совершались уже давно, некоторые самолеты обнаруживали, заявляли протесты, но американцы пожимали плечами и открещивались от таких полетов. U-2 ходили на высоте свыше 20 км. Считалось, что советские средства ПВО их достать не могут. Для пилота Пауэрса это уже был 26-й полет. Поднявшись в Пакистане, он пролетел над космодромом Байконур. Должен был сфотографировать сверхсекретный завод «Маяк» по производству плутония под Свердловском, ядерный центр в Арзамасе-16 и через Архангельск, Мурманск уйти в Норвегию.

Но его обнаружили, подняли истребители МиГ-19. Они не смогли достать американца на высоте. А зенитные ракеты С-75 достали. По ошибке сбили и свой истребитель, летчик Сергей Сафронов погиб. А Пауэрс выпрыгнул с парашютом, был захвачен. Госдепартамент США пробовал оправдываться – дескать, велись исследования атмосферы, пилот потерял сознание, и неуправляемый самолет залетел в СССР. Но улики были налицо, обломки U-2 c разведаппаратурой, Пауэрс во всем признался. (Получил 10 лет, но обменяли на советского разведчика Абеля.)

А конференция в Париже была назначена 20 мая! Хрущев приехал в очень агрессивном настроении. Он обиделся, чувствовал себя обманутым. Собственно, винить в этом надо было себя. Верить в дружбу и миролюбие американцев дальновидный политик не стал бы. Но Хрущев-то строил на этой мнимой «дружбе» собственные расчеты. Всевластие в Советском Союзе избаловало его. На первом же заседании в Елисейском дворце он закатил скандал. Потребовал от Эйзенхауэра публично извиниться и наказать виновных. Вел себя так, как со своими министрами и секретарями обкомов, срывался на крик – Де Голль несколько раз тактично напоминал ему, что во дворце прекрасная слышимость.

Извиняться Эйзенхауэру было никак нельзя – такого великодержавная Америка никогда не простила бы президенту, а осенью предстояли выборы. Он сделал максимум возможного, пообещал, что до конца его президентского срока разведывательные полеты не повторятся. Но конференция скомкалась. На пресс-конференции журналисты встретили Хрущева дружным «у-у-у» в знак неодобрения. Он взвился: «Укайте, укайте, а мы вас так фукнем! Люблю, господа, спорить с врагами рабочего класса!»

Никиту Сергеевича, что называется, «несло». С западными державами отношения обострились, но и с Китаем тоже. В Пекине критиковали Хрущева за «капитулянтские оппортунистические настроения в отношении американского империализма», за «абсолютизацию мирного перехода к социалистическому строю», за сотрудничество с «югославскими ревизионистами». На этой почве с Мао Цзэдуном стала сближаться Албания. Для нее отношения с Югославией были определяющими – из-за пограничных споров в Косово и других конфликтов. А Китай распахнул албанцам объятия, выделял кредиты. В июне 1960 г. правительственная делегация Албании посетила Пекин, ей было обещана помощь и сотрудничество. Для Хрущева это было «раскольничество», попытки оторвать страны, находившиеся под «его» влиянием. В июле он отозвал из Китая работавших там советских специалистов – 1600 человек.

Дипломаты схватились за головы, подсказывали, что он уж слишком погорячился, китайцы были оскорблены. Никита Сергеевич попытался отыграть обратный ход, наладить порушенное. В октябре он самолично отправился в Нью-Йорк, на Генеральную ассамблею ООН, где рассматривался вопрос о принятии Китайской Народной Республики в Организацию Объединенных Наций. Даже выступил на заседании, отстаивая признание КНР. В ходе обсуждения представитель Филиппин высказался, что надо поддерживать освобождение не только стран Восточной Азии, но и Восточной Европы, намекая на социалистический лагерь, подавление в Венгрии. Как раз тогда, во время его выступления, Хрущев стал выражать протест оригинальным способом, стучать ботинком по столу. А самого представителя Филиппин назвал «холуем империализма», чем в очередной раз ввел в затруднение переводчиков, не знающих, как передать это выражение.

Но со своими стараниями сгладить противоречия Хрущев «сел в лужу». В ноябре в Москве собралось всемирное совещание коммунистических и рабочих партий, прибыла 81 делегация от разных стран. Китайцам выразили согласие вернуть к ним специалистов. Однако Мао Цзэдун отказался. Дал понять, что обойдется без таких «подачек». А албанский лидер Энвер Ходжа в своем выступлении отверг советскую политику «мирного сосуществования», критики Сталина, примирения с «югославским ревизионизмом».

Хрущев решил наказать Албанию. Из нее тоже отозвали специалистов, свернули программы экономической помощи, заморозили кредиты, а по старым потребовали досрочного погашения. Албанских студентов выставили из московских вузов. Другие соцстраны по требованиям СССР вводили аналогичные санкции. Но албанцы вместо ожидаемых извинений окончательно переориентировались на Китай. Во Влере существовала военно-морская база – маленькая, но стратегически важная, держала «под прицелом» все Средиземное море. Она считалась совместной, там стояли 12 подводных лодок, и советские моряки обучали албанских подводников. Хрущев пробовал схитрить, чтобы сохранить базу, хотел передать ее под мандат Варшавского договора. Но албанское правительство твердо заявило: база принадлежит им. 8 советских подводных лодок вынуждены были уйти, 4 с албанскими экипажами остались…

А Китай провозгласил, что он не признает Советский Союз лидером мирового коммунистического движения, все компартии независимы. Без оглядки на Москву наращивал связи не только с Албанией, но и с Северной Кореей, партизанами Камбоджи, с рядом африканских государств. Советский Союз в ответ обвинял Мао, высмеивал его политику «большого скачка» и другие неудачные эксперименты. Решающий разрыв вызвал доклад Суслова на пленуме ЦК – он стал говорить об «империалистических устремлениях» Китая. В результате вся социалистическая система дала трещину, стала распадаться на части – просоветскую и прокитайскую.

Но Хрущев, теряя позиции в одних странах, находил утешение в других. Произошла революция на Кубе. Между прочим, западные державы сперва восприняли ее спокойно, в Латинской Америке перевороты были обычным явлением. США, Англия, Франция признали правительство Фиделя Кастро даже раньше, чем СССР. Однако он повел социалистические реформы, принялся национализировать иностранные компании, а они были в основном американскими. США разорвали с ним отношения.

В Советском Союзе, наоборот, это вызвало всплеск эйфории. Снова всплыли заплесневелые теории «мировой революции». Представляли как наглядный факт – она торжествует, уже «перешагнула в Западное полушарие». В исполнении Кобзона повсюду звучал тогдашний хит: «Куба – любовь моя». Куба была и в кино, и в литературе, и в театре, среди молодежи распространилась мода на «кубинское приветствие», «кубинские бороды». А в США на выборах победил Джон Кеннеди. Его уже «прощупывали» через Аджубея. Возникли надежды, что и договориться с ним будет проще. Советский посол в США Меншиков убеждал Хрущева, что Джон Кеннеди и его брат Роберт – «мальчишки в коротких штанишках». Надо на них нажать, и они уступят.

Хотя советники президента, определявшие при нем линию в отношениях с СССР, были совсем не новичками. Госсекретарь Дин Раск – президент фонда Рокфеллера, один из авторов корейской войны. Аверел Гарриман – бывший посол Рузвельта у Сталина. И уже знакомый нам Джордж Фрост Кеннан. Конференция опять чуть не сорвалась: под эгидой ЦРУ была предпринята попытка свергнуть Кастро, на Кубе высадился десант из местных эмигрантов, их поддерживали американские корабли и авиация. Но эти силы быстро были разгромлены, потеряли 4 десантных судна, 12 самолетов, 10 танков, 20 бронемашин, остатки высадившейся бригады сдались.

4 июня Хрущев и Кеннеди все же встретились в Вене. Но американский президент показал себя отнюдь не «мальчишкой», а жестким и решительным политиком. Вторжение на Кубу признал ошибкой, но насчет «мирного сосуществования» указал – оно будет возможно лишь в случае сохранения сложившегося статус-кво в мире. То есть без попыток экспорта революции. Иначе это может обойтись очень дорого. Хрущев рассчитывал решить вопрос о Германии и Западном Берлине. Он был действительно наболевшим. Согласно Потсдамским соглашениям, Берлин все еще считался разделенным на зоны оккупации. Западную часть контролировали США, Англия, Франция, но она оставалась «островом» внутри ГДР. А город был единым организмом. Многие граждане, жившие в Восточном Берлине, работали в Западном, и наоборот.

Председатель Госсовета ГДР Вальтер Ульбрихт послушно копировал советскую политику. Повел коллективизацию в сельском хозяйстве, выдвинул лозунг «Догнать и перегнать ФРГ». Нарастали экономические трудности, снижалась реальная зарплата. Немцы стали перебираться в Западную Германию – а Западный Берлин был для этого открытыми воротами. Только в 1961 г. ГДР покинуло 207 тыс. человек. В свою очередь, через Западный Берлин в ГДР широко текла антикоммунистическая литература, ехали шпионы, тайные агитаторы.

Еще в 1959 г. Москва пробовала выставить ультиматум. Признать Западный Берлин «вольным городом», нейтральным и демилитаризованным, выведя оттуда войска НАТО. В противном случае СССР заключит с ГДР договор о мире и дружбе, а решение вопроса о Западном Берлине предоставит правительству ГДР. Каким оно станет, догадаться было нетрудно. Этот ультиматум неоднократно откладывался. Перед Кеннеди Хрущев поставил его снова: если до конца года западные державы не примут требования о «вольном городе», Советский Союз подпишет этот самый договор с ГДР. Но президент не поддался. Никита Сергеевич пригрозил: «Мы войны не хотим, но если вы ее навяжете, то она будет». Нет, Кеннеди не уступил.

Позже он сказал своим приближенным, что не собирается рисковать жизнями миллионов американцев «из-за того, что немцы не хотят объединения Германии». «Если мне придется грозить России ядерной войной, ставка должна быть более важной». Но в беседе с Аджубеем, который после переговоров ринулся к президенту «неофициально», Кеннеди попросил передать тестю совершенно другое: «Я не хочу ввязываться в войну из-за Западного Берлина, но воевать мы будем, если вы односторонним образом измените обстановку» [74]. 28 июля он выступил с заявлением о решимости США защищать Западный Берлин.

И Хрущев… охладил свой пыл. Чтобы сохранить лицо, от ультиматума он как бы и не отказывался. Но решение было принято совершенно другое, вовсе не о присоединении Западного Берлина к Восточному. В августе в Москве собралось совещание лидеров правящих партий стран Варшавского договора. На нем якобы по просьбе Вальтера Ульбрихта постановили: закрыть границу вокруг Западного Берлина. В ночь на 13 августа здесь развернулись войска и полиция ГДР, военизированные дружины рабочих, под их охраной началось строительство Берлинской стены. Огородили границы колючей проволокой, возводили стену из бетонных блоков. Перекрыли и линии трамвая, метрополитена, связывавшие две части города. Из прилегающих к границе зданий жителей выселили, окна заложили кирпичом.

США привели свои войска и Национальную гвардию в повышенную боевую готовность, в Западный Берлин перебросили дополнительно 1,5 тыс. солдат, а в ФРГ – 40 тыс. Было несколько инцидентов, способных спровоцировать конфликт. Советские истребители совершили предупредительные выстрелы по двум американским транспортным самолетам, летевшим в Западный Берлин. Разведка доложила, что американцы готовятся снести пограничные заграждения на Фридрихштрассе, там появились джипы, бульдозеры и 10 танков. Тут же подошла советская танковая рота, замазав грязью опознавательные знаки и изображая «восточных немцев». Стояли ночь друг напротив друга, утром советские танки уползли назад, американские тоже. Но строить войска НАТО не мешали, только наблюдали. А русские и власти ГДР не нарушали статус-кво по Западному Берлину. Напротив, закрепляли его – негласно соглашались, что там останутся американцы. Окружение Хрущева провело переговоры с Расселом, Кеннаном, и кризис рассосался… Примерно так, как хотели американцы.

А успехи в советской экономике радовали Никиту Сергеевича. Потому что ему отовсюду докладывали об успехах. А те, кто докладывал иное, быстро слетали со своих мест. В октябре 1961 г. был созван XXII съезд КПСС. Хрущев его тщательно готовил. Съезд был не простой, не рядовой. На нем предстояло принять новую Программу партии. И программу не какую-нибудь, а построения коммунизма! Составлялась она под руководством Куусинена. Он ввел в программу близкие ему социал-демократические положения вроде того, что «диктатура пролетариата» по мере строительства социализма уступает место «общенародному государству».

Что же касается дальнейшего пути к коммунизму, то он выглядел для Хрущева простым и ясным. Наращивать производство, обгонять и перегонять Америку, преодолевать противоречия между городом и деревней, между умственным и физическим трудом. Вот и получится новое общество, где будет «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Правда, по Марксу, при коммунизме должно отмереть и само государство. Этот аспект был скользким, как же без государства, без правительства? Но из положения вышли тонко. Разъясняли, что государство при коммунизме передаст свои функции «органам самоуправления трудящихся».

С планами за 3 года утроить показатели по мясу, маслу и молоку тоже было не ладно. Хрущев уже видел: не получится. Но упрямо не сдавался и провозгласил новое решение проблемы. Сделать упор на свиноводство. Снова жонглировал цифрами: чтобы увеличить производство говядины, потребуется 3–4 года, а «свинья – скороспелое животное». Развивать свиноводство как раз в «неперспективном» Нечерноземье. Зерновые тут плохо родятся, вот и перейти всем на выращивание свиней. А в качестве кормов использовать сахарную свеклу, которая, как утверждал Хрущев, дает в Нечерноземье 300–400 центнеров с гектара [179, т. 6, с. 231]. Всю страну мясом завалить можно!

В целом же атмосфера на съезде была праздничной. Он впервые проходил в только что построенном Кремлевском дворце съездов. В качестве «подарков» к XXII съезду от рабочих, инженеров, ученых, преподносились пуск самой крупной в Европе Волгоградской гидроэлектростанции, успешные испытания самой мощной до сегодняшнего дня водородной бомбы на Новой Земле. А волнующие планы построения коммунизма принимались на вполне обозримые сроки – на 20 лет. Первое десятилетие, до 1971 г. – построение материально-технической базы, а до 1981 г. – само вступление в коммунизм! Людей окрыляли лозунгом: «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме!»

Но одновременно XXII съезд стал триумфом «десталинизации». Снова моря грязи изливались и на мертвого вождя, и на поверженных конкурентов Хрущева, «антипартийную группу Молотова – Маленкова – Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова». Антисталинские настроения дошли до настоящей истерии. Старуха Лазуркина, член партии с 1902 г., успевшая посидеть в лагерях, объявила, что ей во сне привиделся Ленин и сказал: «Мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии» – и съезд постановил вынести тело Иосифа Виссарионовича из Мавзолея.

А по всей стране после съезда прокатилась повальная кампания сноса памятников и бюстов Сталина, переименований улиц, площадей, колхозов, поселков, городов, названных в его честь. Изымались из библиотек и учреждений его книги, как и книги о нем, вырезались страницы справочников и энциклопедий, уничтожались портреты. Словом, крушилось все, что понаделали в свое время подхалимы, восхваляя Сталина. И характерно, что сейчас наибольшее рвение проявляли те же самые подхалимы. Разлетелось предписание проводить операцию в кратчайшие сроки и скрытно, не привлекая внимания. Поэтому крушили как бы тайком, по-воровски, по ночам. Люди выходили утром на улицу и вместо памятника видели пустой пьедестал. Засыпали на улице Сталина, а просыпаясь, вдруг узнавали, что они живут на улице Московской или Первомайской. Это был наивысший пик «хрущевщины».

Первые диссиденты

На XXII съезде, когда Сталина облили новыми потоками грязи и вынесли из мавзолея, было принято постановление, что теперь-то «партия сказала народу всю правду о злоупотреблениях власти в период культа личности». Подразумевалось, что достигнут предел и углубления процесса не будет. Но это получалось нелогично. Вроде как осеклись на полуслове. Люди пытались домысливать самостоятельно и… видели при Хрущеве те же негативные явления, которые были при Сталине, а то и похлеще.

Что касается «культа личности», то современные исследователи по старым подшивкам газет и журналов подсчитали: имя Хрущева, его фотографии, славословия в его адрес публиковались в 7 раз чаще, чем Сталина в его время [107]. Генерал Григоренко, преподававший в академии им. Фрунзе, выступил на партийной конференции Ленинского района, поставив вопрос: «Все ли делается, чтобы культ личности не повторился?» Призвал бороться против «нарушения ленинских принципов и норм», за «демократизацию», «ответственность перед избирателями». Но Григоренко разнесли вдрызг, выгнали с конференции. Он обиделся, написал открытое письмо с критикой Хрущева. За это его выгнали из академии, услали на Дальний Восток. Он закусил удила, с сыновьями и несколькими друзьями создал подпольный «Союз за возрождение ленинизма», составляли и распространяли листовки.

Но основная часть диссидентов выходила из творческой интеллигенции. Поэты, писатели, режиссеры, художники в разгар оттепели воодушевились, что теперь «все можно». Именитых деятелей культуры Хрущев и его идеологи благополучно прикармливали, но их официозное творчество становилось скучным и неинтересным. Неофициальными «кумирами» становились другие. Допустим, Юз (Иосиф) Алешковский при Сталине отсидел 4 года вовсе не за политику, а за уголовное преступление. Но теперь выглядел «политиком», заслуженным «антисталинистом», в устной передаче распространялись его «лагерные» стихи и песни, первые в России матерные произведения.

Иосиф Бродский был «трудным» подростком. Бросил школу, менял работу, бродяжничал. Проявил себя очень талантливым поэтом, но на любительских стихотворных вечерах в Ленинграде вошел в конфликт с руководством из-за ярко выраженной еврейской тематики. Со своим другом Шахматовым ударился в авантюры. Пытались передать случайному американцу антисоветскую рукопись еще одного знакомого, Уманского. Задумали угнать самолет и улететь за границу. На такой шаг не решились, но Шахматова арестовали за незаконное хранение оружия, и он сдал товарища – и с рукописью, и с самолетом. КГБ арестовал Бродского, ограничился предупреждением, через 2 дня выпустил. Но и он приобрел ореол «политика».

Стоит обратить внимание, что оппозиционные таланты выдвигались не случайным образом. Были деятели, отмечавшие и продвигавшие их. Одним из них являлся Самуил Маршак. Он известен только в качестве популярного детского писателя. Хотя даже фамилия у него непростая. Это сокращение на иврите: «Наш учитель рабби Аарон Шмуэль Кайдановер». Такую фамилию носили потомки знаменитого раввина и талмудиста XVII в. Маршак в молодости был близок с Горьким, а его творчество было горячей пропагандой сионизма (сборники «Сиониды», «Палестина» и др.). Он и вращался в кругах сионистов, ездил в Иерусалим, образование получил в Англии. Только в 1920 г. в Краснодаре вынужденно переключился на работу в детских учреждениях и пошел по этой стезе. Она оказалась благодатной, Маршак являлся членом правления Союза писателей, лауреатом четырех Сталинских и Ленинской премий.

Но он наряду с Эренбургом постоянно выступал ходатаем по делам, связанным с евреями (в том числе о реабилитации по делу ЕАК). «Школа Маршака» стала своеобразным клубом, из которого выходили видные диссиденты. И не только диссиденты. Владимир Познер тоже прошел «школу Маршака», был его личным секретарем, а от него попал в престижные АПН и журнал «USSR». Именно Маршак стал «первооткрывателем» Солженицына, добился публикации в «Новом мире» повести «Один день Ивана Денисовича» – дальше рекламу писателю обеспечил сам Хрущев. Счел сподвижником в борьбе с мертвым Сталиным, расхвалил.

Еще одним организатором литературной оппозиции стал сотрудник газеты «Московский комсомолец» Александр Гинзбург. Он положил начало «самиздату». Принялся собирать произведения поэтов, не попадавших в печать, выпускать и распространять среди знакомых альманах «Синтаксис». В каждом номере – 10 авторов по 5 стихотворений. В 1960 г. Гинзбурга арестовали, перелопатили массу бумаг, скопившихся у него, но ничего антисоветского не нашли. Надо было все же наказать для острастки, и докопались, что он когда-то сдал за своего товарища экзамен в вечерней школе. Дали 2 года за подделку документов. Однако у Гинзбурга сразу нашлись последователи. Юрий Галансков начал выпускать самиздатовский сборник «Феникс» – и он уже был связан с заграничными центрами НТС, его сборник перепечатывал в Германии журнал «Грани».

А работой по поиску и популяризации оппозиционных талантов занялся журналист Владимир Исаакович Соловьев. Он неким загадочным образом приобрел влияние в литературной среде. Писал он действительно хорошо, с 15 лет публиковался в ленинградской молодежной газете «Смена». Но в 18 лет, не имея высшего образования, занял в «Смене» место редактора отдела культуры и искусства. В отличие от Гинзбурга, он не издавал подпольных сборников. Но статьи Соловьева и его супруги Елены Клепиковой стали публиковать другие ленинградские и центральные газеты и журналы вплоть до «Комсомольской правды», «Известий», «Правды». Таким образом, пара журналистов давала «путевки в жизнь» оппозиционному художнику Шемякину, Бродскому, Довлатову, Фазилю Искандеру, Евтушенко, Войновичу, Слуцкому, Булату Окуджаве, Юзу Алешковскому, Битову, Ахмадуллиной, Тарковскому и др.

Хрущеву разыгравшееся вольнодумство никак не нравилось. Прорвалось это 1 декабря 1962 г. на большой выставке в Манеже, посвященной 30-летию Московского отделения Союза художников СССР. Никита Сергеевич посетил ее с Сусловым и Шелепиным. Одним из разделов была экспозиция авангардистов из студии «Новая реальность». Такого искусства Хрущев не понимал. Обматерил картины, негодовал: «Все это не нужно советскому народу… Запретить! Все запретить!» Вопрошал художников: «Вы что – мужики или педерасты проклятые?» (накануне Хрущеву доложили о разоблачении группы гомосексуалистов в издательстве «Искусство»).

На следующий день вышла разгромная статья в «Правде», Никита Сергеевич потребовал исключить всех участников экспозиции авангардистов из партии и Союза художников. Он промахнулся. Никто из них не состоял в КПСС, и почти никто не состоял в Союзе художников. Но сам Хрущев осрамился перед всем миром. В западной прессе запустили сплетню, как он рвал и топтал ногами картины (чего не было). В среде интеллигенции над ним начали смеяться. Он и дальше пробовал подтягивать гайки теми же методами. Кинорежиссера Михаила Ромма поучал: «Но решать-то кто будет? Решать в нашей стране должен народ. А народ – это кто? Это партия. А партия кто? Это мы, мы – партия. Значит, мы и будем решать, я вот буду решать. Понятно?» [69, с. 191]

В марте 1963 на встрече с интеллигенцией в Кремле Хрущев гневно обрушился на уже популярного поэта Андрея Вознесенского. Кричал на него: «Можете сказать, что теперь уже не оттепель, не заморозки, а морозы… Ишь ты какой Пастернак нашелся! Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке. Убирайтесь вон, господин Вознесенский, к своим хозяевам!»

Чтобы одернуть непослушных, начались и репрессии против непослушных. «Либеральный» реформатор КГБ Шелепин сумел дистанцироваться от «непопулярных» мер, очень уж напоминавших то, что осуждалось как «сталинщина». Хрущев полностью доверял ему, и он пошел на повышение. Стал секретарем ЦК, заместителем председателя Совета Министров. Но и КГБ он из-под контроля не выпустил, протолкнул на пост начальника своего бывшего заместителя в ЦК комсомола Владимира Семичастного. Органы снова стали перенацеливаться не только на внешнего противника, но и на внутреннюю оппозицию.

Собрания молодежи у памятника Маяковскому окончательно прикрыли. Их организатор Владимир Осипов получил 7 лет лагерей по статье 70, «антисоветская агитация и пропаганда». К Бродскому применили указ о «тунеядстве» – он не был членом Союза писателей и нигде официально не работал. Сослали на 5 лет в Архангельскую область. Накрыли и генерала Григоренко с его «Союзом борьбы за возрождение ленинизма». К нему применили новый метод, признали сумасшедшим, поместили на принудительное лечение. Метод сочли хорошим, и при Хрущеве в Советском Союзе возникли две первых «спецпсихушки».

Волнения в народе

Впрочем, инакомыслящие не представляли никакой опасности для государства и Никиты Сергеевича. Куда более угрожающие последствия несли его экономические реформы. Задача «построения материально-технической базы коммунизма» вылилась в очередной рывок штурмовщины. При этом производство наращивалось не за счет модернизации существующих, а за счет строительства новых предприятий. Однако сейчас, задним числом, обращает на себя внимание география новостроек. Традиционные регионы российской промышленности оставлялись почти без внимания. Зато средства вкладывались в развитие республик Прибалтики, Закавказья, Казахстана, Средней Азии. Случайным ли образом намечалось такое распределение?

А из России туда во множестве отправляли специалистов, строителей, молодежь. Посылали их по комсомольским путевкам, то есть, по мобилизациям, которые проводили на местах партийные и комсомольские органы. По сути, это напоминало массовую депортацию. Только «почетную» – с музыкой, песнями, бравурными лозунгами. Но кое-где дошло до крупных эксцессов. В Темиртау велось строительство мощнейшего металлургического комбината и города, собрали свыше 200 тыс. человек. Условия были свинскими – жили в палаточном городке, с перебоями доставлялось не только продовольствие, а даже питьевая вода.

Кое-как терпели, но ради пропагандистской шумихи в Темиртау привезли бригаду из Болгарии. Ее устроили и снабжали прилично. Строители зароптали. 1 августа 1959 г. их не пустили в столовую на завтрак, велели подождать, пока доедят болгары. Народ взорвался, стал крушить столовые, магазины, склады. Прислали войска, но солдаты отказались стрелять в безоружных. Анархия продолжалась 3 дня. Стянули курсантов, части МВД. На призывы разойтись бунтующие не поддались, и их разогнали огнем. 11 человек было убито, 27 тяжело ранено, 5 из них умерли. 70 участников арестовали, устроили показательный суд, 5 человек расстреляли. Для расследования причин приезжал Брежнев. Выявил вопиющие факты, было снято со своих постов партийное руководство Казахстана и Карагандинской области.

Но и во всем Советском Союзе дела пошли хуже некуда. При Сталине, в период индустриализации и послевоенного восстановления, приоритет отдавался тяжелой промышленности. В 1953 г. на нее приходилось 70 % продукции. Но программу Маленкова по обеспечению населения товарами Никита Сергеевич заклеймил как «правоуклонистскую», и при нем «перекос» стал еще больше, чем при Сталине. К началу 1960-х на тяжелую индустрию приходилось уже 75 %. Товары широкого потребления стали исчезать с прилавков.

А на селе вместо прежних культур всюду сажали кукурузу. С 1955 по 1962 г. посевные площади для нее были удвоены. Но условия для нее сплошь и рядом были неподходящими, урожаи были мизерными, а то и вовсе посевы погибали или не созревали. Во «второй коллективизации» и «мясных лихорадках» порезали скот, поголовье упало, стало плохо с молоком и мясом. Провалился и проект Хрущева накормить всю страну свининой, выдвинутый в 1961 г. Ведь свиней предполагалось кормить сахарной свеклой. Никита Сергеевич с какой-то стати рассчитал, что урожайность сахарной свеклы в Нечерноземье – 300–400 центнеров с гектара, приводил эти цифры в докладах. А реально она составляла 75 центнеров с гектара [171, с. 629–632]. Положение с продовольствием стремительно ухудшалось.

Правительство пыталось лгать. Объясняло, что люди стали жить лучше, больше покупать, поэтому и не хватает продуктов и промтоваров [85]. Решило выкрутиться за счет простых людей. В конце мая 1962 г. было принято решение повысить цены на мясо в среднем на 30 %, на масло – на 25 %. В газетах лицемерно преподносилось, будто это сделано по «просьбам трудящихся». В Новочеркасске подорожание совпало с решением руководства электровозостроительного завода увеличить на треть норму выработки. Фактически – снизить расценки оплаты. Условия труда там были тяжелыми, уже весной рабочие 3 дня бастовали – из-за плохой безопасности отравились 200 человек. Свалившиеся новшества стали последней каплей. 1 июня забушевали 8 тыс. рабочих. К ним стали приходить люди с других предприятий, перекрыли железную дорогу Москва – Ростов. Остановив поезд, написали на нем: «Хрущева – на мясо!»

Из столицы прилетела комиссия – Козлов, Микоян, Кириленко, Ильичев, Полянский, Шелепин. В город ввели войска. Танки вошли на территорию завода, без стрельбы вытесняя рабочих. Но это лишь усилило озлобление. Утром от заводов толпы двинулись к центру. Несли красные знамена и портреты Ленина. Танки перекрыли мост через р. Тузлов, но их обходили вброд или перелезали через них – заместитель командующего Северо-Кавказским округом генерал Шапошников отказался стрелять по манифестантам.

Узнав, что толпы приближаются к центру города, правительственная комиссия сбежала. Возмущенный народ стал громить горком партии, горисполком, здания милиции и КГБ. Избивали тех, кого застали там. Подоспел начальник гарнизона генерал Олешко с 50 солдатами внутренних войск, приказал разойтись. Дали два предупредительных залпа. Но в толпе раздались выкрики, что стреляют холостыми, и масса ринулась на солдат. Они открыли огонь на поражение. По официальным данным, погибло 26 человек, в больницы с ранениями обратились 45. Началось прочесывание города, 240 человек арестовали. Тех, кого объявили зачинщиками, судили. 7 были расстреляны, 105 получили от 10 до 15 лет строгого режима.

Но с продовольствием в СССР становилось все хуже. Вдобавок к кукурузным и свиным проектам провалился план освоения целины! Туда вложили колоссальные средства, загнали массу сельскохозяйственной техники, механизаторов, трактористов, шоферов, напрочь ограбив области традиционного земледелия. Однако выигрыш оказался обманчивым. Ведь наши предки были совсем не глупыми людьми, а они никогда не выращивали хлеб в здешних краях. Теперь же распашка земель погубила обширные степные пастбища. А урожаи только первое время были высокими. Потом началась эрозия почвы, она быстро истощалась. Урожайность здесь упала на 65 %.

В 1963 г. Советский Союз очутился на грани настоящего голода! И при этом наша страна отправляла большие партии хлеба на Кубу, в страны Восточной Европы, еще целый ряд «дружественных» государств. Прекращать поставки Хрущев не желал, чтобы не подорвать авторитет Москвы как лидера социалистической системы. Но СССР более-менее сносное снабжение поддерживалось только для Москвы, Ленинграда, столиц союзных республик. В других местах прилавки опустели. Карточки не вводились, но торговая сеть получила указание – давать хлеб только по буханке в одни руки. Возле магазинов длиннющие очереди выстраивались с ночи. Их занимали целыми семьями вплоть до стариков и грудных детей – когда хлеб привезут (если привезут), получить по буханке и на младенцев.

Недовольство народа стало прорываться открытым возмущением. Волнения и забастовки были в Краснодаре, Риге, Киеве, Челябинске, Ленинграде, Омске, Кемерове, Донецке, Артемьевске, Краматорске [79, с. 88–89]. В Новосибирске и Караганде Хрущеву пришлось с помощью охраны убегать от разбушевавшихся людей. Из Горького после выступления на митинге он скрылся тайком, под покровом ночи: боялся, что горожане его поймают. В Киеве, Новороссийске, Ташкенте его встречали шквалами негодования. А на киевском совещании работников сельского хозяйства буфетчица бросилась на Хрущева и Подгорного с кухонным ножом [54].

Выправить положение и закупить продовольствие можно было только за границей. Канада заключила самую крупную за свою историю сделку с СССР, продала зерна на 500 млн долларов. Но этот хлеб предназначался как раз для союзных Москве социалистических стран. А для себя пришлось обратиться… к США. Там действительно скопились излишки зерна. Но сведения о советской просьбе проникли в прессу и вызвали жаркие дебаты. Политики и общественность с пеной у рта спорили, можно ли поставлять зерно врагу? Не пострадают ли идеалы «демократии»? Американские фермеры настаивали, чтобы «русские покупали хлеб по нашим ценам» – а внутренние цены в США были на 28 % выше мировых. Докеры были настроены еще более решительно. В случае продажи зерна в СССР угрожали забастовкой в портах.

Но Кеннеди поступил мудрее. Он собрал своих экспертов и поставил перед ними вопрос: как долго будет СССР покупать в Америке хлеб? Они ответили: при существующем устройстве – всегда. Президент был в полной мере удовлетворен. В октябре он подписал протокол о продаже зерна на 250 млн долл. За ним последовали еще несколько. Всего же в качестве «временной меры» Советский Союз закупил 12 млн тонн зерна и 2,1 млн тонн муки на сумму 1 млрд долл. [25]. Американскую общественность успокоили, с докерами договорились. И впрямь для Вашингтона все складывалось наилучшим образом – СССР попадал в зависимость от США. Опасность войны отступала. А возможности распространения влияний на Советский Союз расширялись. Вот так Хрущев «догнал и перегнал Америку».

Его реформа образования тоже создала кучу проблем. Учебу в старших классах теперь требовалось сочетать с профессиональным обучением и трудом. В сельской местности это фактически означало конец учебы. Школьники начинали работать на полях или фермах, ни о каком образовании больше не думали. А тех, кого оставляли в 9, 10, 11 классах (чтобы школа смогла сохранить штат преподавателей), вытаскивали «за уши», приписывали им оценки. В городах было наоборот. Заводы и фабрики не имели возможности устроить детей и не нуждались в таких работниках. Поэтому школы договаривались с руководством предприятий, приписывали «профессиональное обучение» ради галочки, выкручивались другими способами.

Требование принимать в вузы студентов с двухлетним трудовым стажем резко снизило качество специалистов – молодые люди забывали то, что проходили в школе, новые знания им давались с трудом. Зато пройдохи получали приоритет перед честными юношами и девушками. Они разными путями, за деньги и по знакомствам, добывали фальшивые справки о трудовом стаже. Но использование студентов, инженеров, служащих в качестве черной рабочей силы внедрилось повсеместно, оказалось полезным для местных руководителей, позволяло им решать проблемы с нехваткой людей на стройках, погрузочно-разгрузочных работах.

А Никита Сергеевич все еще не унимался! В ноябре 1962 г. по его инициативе пленум ЦК принял новую реформу. Партийные органы в республиках, краях, областях, районах разделялись на промышленные и сельскохозяйственные. Хрущев доказывал, что в условиях «территориальных» совнархозов это улучшит управления, один райком или горком партии будет заниматься только промышленными предприятиями, второй – сельским хозяйством. Вслед за пленумом ЦК прошла сессия Верховного Совета, и советские органы разделили по такому же принципу. Да и комсомол, как положено, пошел по пути, указанному партией. Тоже разделил свои органы.

Вся администрация в СССР удвоилась! Соответственно, с удвоением числа руководящих работников, обслуживающего персонала. А вместо улучшения управления пошла неразбериха. Ведь руководящие органы занимались не только промышленностью и сельским хозяйством. Делили и обсуждали, к кому отойдут вопросы коммунального обеспечения, торговли, культуры, образования, транспорта.

В общем, Хрущев «достал» буквально всех. В народе уже плевались от его правления. Армия его ненавидела после безобразных сокращений и ждала, что скоро могут последовать новые, с переходом на «милиционную систему». Творческая интеллигенция его презирала и распускала о нем анекдоты. Еще недавно его опорой была партийная номенклатура. Но своим дерганием, непрерывными ломками существующих порядков он измучил ту же номенклатуру, не давал ей спокойно жить. Все больше тревожилось высшее партийное руководство. Новочеркасск и прочие эксцессы показывали, что страна доведена до грани серьезных восстаний.