Читать книгу: «Эхо времени»

 
Этот мир лишь тень другого,
Эти чувства отгорели и ушли,
Эти мысли внушены оттуда,
В этих строках явь приобрели.
 

Глава первая

1

– Сар-р-р-р-а-а! – Скорчившись и схватившись за лодыжку, вопил Иавал.

– Са-а-р-р-р-а-а!

– Ну, что ты орешь? Что еще случилось? – Взволновано прокричала низкорослая дородная женщина, появляясь из-за кустарников.

– Я, кажется, подвернул ногу. Совсем не могу встать.

С этими словами Иавал вытянул вперед обутую в сандалию грязную ногу, с въевшимися в крупные икры кожаными ремнями. Чуть заметная припухлость подтверждала слова мужа. Сарра пощупала ногу.

– Ой! – Скорчил гримасу Иавал.

– Да ничего страшного, потерпи. Я попробую отыскать палку, как-нибудь доковыляем до стана.

– Какую палку? Какая палка? Где ты тут видишь палки? Тут ветки порядочной нет, а ты палку. Да и когда мы доковыляем? Смотри, солнце совсем высоко. Да я скорее сдохну по дороге, чем доберусь! Нет, Сарра, не дойду. Иди сама, приведи охламонов, небось, от жары и лени все попрятались!

– Да скажи им, два дня жрать не будут, если не поспешат! – Крикнул уже вдогонку уходящей Сарре.

Сел. Потер вспухающую стопу, силясь унять боль. Потом отполз в полупрозрачную тень от жухлого куста и растянулся на колкой, жухлой траве.

«И зачем только он поперся в такую даль?» – полезли в голову мысли.

«Ну? А кто еще проверил бы ловушки? Послать этих бездельников, работников? Так, даже если и была бы добыча, то эти вечно голодные паскуды все равно ее б не вернули. Живьем бы сожрали. Вот, если бы Изя был с ним» – мечтательно подумал Иавал.

Но Изя был далеко.

Сколько времени прошло, с тех пор как Изя отправился с братьями и работниками в путь? Пять дней? Нет, пожалуй, уже шесть. А сколько обычно нужно каравану добраться до Черных гор? Дня три-четыре. Да там уходит дня два-три, чтобы добыть руду, да потом, на обратном пути надо зайти за черными камнями. А они хоть и недалеко, но все равно еще несколько дней. Так что, если ничего не случится, то дней через десять караван вернется.

Если? А ведь прошлый раз караван уже шел домой, и на тебе! Эта давняя скотина, этот Исав со своими выродками из поганого стана, перехватил караван. Руда ему была не к чему. Всю вывалил и разбросал. А вот скотину, рабов, кайлы железные забрал. Изю избил. Его потом едва живого принесли на себе братья. Долго старый Кун выхаживал, да и Сарра сколько ночей не спала. Но ничего, обошлось. А вот обиду Изя на Исава затаил крепкую. Да только силы то у нас не равны. Смирился пока что. Потом, когда совсем полегчало, ездил с братьями к тому стану, собрал разбросанную руду. Удалось из нее выплавить немного железа. Но мало. Торгаши из Озириса не согласятся поменять это железо на зерно и скот. Вот, если Изя благополучно вернется с караваном, тогда другое дело.

А железо он научился выплавлять хорошее. И равных ему в этом трудном деле далеко вокруг не было. Он и сына обучил. Конечно, ему еще далеко до отцовской хватки, но торгаши Та-уина железо, выплавленное им, охотно меняют. К сожалению, не всегда у него получается. В таких случаях у Иавала прибавляется работы, чтобы превратить полужелезную массу в железную чушку. И все равно потом железо получается плохим. Из него уже наконечника ни для стрел, ни для копья не выкуешь. Крошится и разлетается под ударами молота. А ведь осколки то очень твердые, да и не ржавеют вовсе. Я ими руду крошу. Руда крошится, а этим осколкам хоть бы что.

– Да, железо я варить умею. – Блажено улыбнулся Иавал.

Учил его этому мудрому и сложному делу еще дед. А деда, когда он был совсем молодым, учил кто-то неведомый, который пришел издалека, из земель заходящего солнца. Дед у него все допытывался, откуда Чужак так много знает. Чужак вначале махал рукой в сторону захода солнца и отмалчивался. Но потом его как прорвало. Он долго и подробно рассказывал об этой странной земле. Но еще больше о своем исходе оттуда.

2

Племя Чужака, как и многочисленные другие, жило в землях, которые когда то были благодатным местом. Многие реки текли по тем землям с полуночных гор. И все реки впадали в большое-большое озеро. В этих землях их племена возделывали землю, выращивали большие урожаи, пасли стада и ловили рыбу. По ту сторону этого огромного озера простирались бескрайние степи, и почти не было рек. В этих степях жили другие племена. Они не умели возделывать землю, но пасли огромные стада. Разделяло наши племена озеро. И мы почти ничего друг о друге не знали. А вот соседям к восходу солнца на окраине озера они сильно досаждали своими набегами.

Потом настали трудные времена. Песчаные бури с земель полуденного солнца все чаще и чаще проносились над озером и нашими землями. Урожаи гибли, пасти скот становилось все труднее и труднее. Озеро мелело и с другого его берега все чаще и чаще стали появляться свирепые львы, а потом и стада племен, живших на том берегу. Как могли мы от них отбивались. Но они свирепостью превосходили нас, и мы вынуждены были покинуть берега пересыхающего озера и двинуться вдоль мелеющих рек в полуночную сторону, к горам.

Его племя пасло в основном мелкий скот, и было одним из первых, которое стало гонять этот скот в горы. В горах на полуденной стороне горячие ветры тоже высушивали траву, к тому же склоны гор, густо поросшие кустарником, почти не оставляли места для пастбищ. А вот за перевалами на полуночной стороне были прекрасные луга с сочной высокой травой. Туда мы и начали гонять скот. И там люди племени начали встречаться с кем-то, похожими на людей. Но если подойти к ним ближе, от схожести оставалось мало. Эти другие были значительно выше и массивней обычных людей. И выглядели они необычно. Были покрыты странными сияющими одеждами, которые полностью скрывали их тела. Лиц не возможно было различить в переливающемся ярком сиянии, исходившем от них. И плевались они огнем и ослепительным светом. Они были злые. Если кто-нибудь отваживался подойти слишком близко, то они поворачивались, сверкал огонь и храбрец в момент исчезал. И передвигались они как-то странно. Вернее совсем не передвигались. Просто в том месте, где только что стояли, внезапно растворялись, таяли, сияние меркло, тела становились прозрачными и совсем невидимыми. И в то же время в другом, не очень отдаленном месте, появлялась какая-то неуловимая призрачная тень, затем она стремительно приобретала форму, плоть и наливалась светом и сиянием. И вот нечто стоит в другом месте в той же позе и с тем же поворотом, что и на прошлом месте.

Но этих странных людей, которых прозвали Сияющие, было мало. Гораздо больше было других. Эти другие были совсем как люди. Только очень высокие, голубоглазые и светловолосые. Одеты были тоже как то необычно, в легкие светлые покрывала, лишь наполовину скрывающие их красивые стройные тела. Они были несравненно добрее и великодушнее. Они тоже не любили, когда к ним бесцеремонно близко приближались. Но никогда не делали большого зла. Просто останавливали взгляд больших глаз на тебе, пристально смотрели, и ты как завороженный, помимо своей воли останавливался и пятился назад. Между собой высокие люди говорили тоже на совершенно непонятном языке. Но, как ни странно, когда они обращались к нам, мы их прекрасно понимали.

Появлялись они всегда группами в больших ладьях. Эти ладьи сначала плыли по реке той стороны откуда-то издали и затем у подножья гор подходили к берегу, приподнимались и продолжали плыть низко-низко над землей прямо по воздуху. Никаких весел, паруса на них не было. И, тем не менее, они плыли. Плыли, с каким странным тихим стрекотом. Плыли они всегда к горам. У подножья гор ладьи опускались. Люди выходили и шли вверх. Там у них были большие и длинные пещеры, в которых они добывали руду. Руду и пустые камни сбрасывали из пещер вниз. Здесь, внизу, была, пожалуй, самая тяжелая работа по погрузке руды в ладьи. Чтобы поменьше себя утруждать этим малопривлекательным занятием, они быстро сообразили, что наше любопытство может быть хорошо использовано. И все, кто приходил со стадами, с большим удовольствием принимались таскать глыбы руды на борт ладей.

Сияющие почти всегда появлялись после начала работ. Чаще всего они стояли в стороне, как бы наблюдая. Но иногда приближались. В эти моменты Высокие как по команде прекращали работы и спускались к ладьям. Нас они немедленно отправляли на приличное расстояние от ладей, и один из Высоких оставался приглядывать за нами. Когда Сияющий появлялся перед Высоким, они все опускали в почтительности головы, только один из них, по-видимому, старший, после приветствия начинал о чем-то говорить с Сияющим. Звуков их голосов почти не было слышно. Да и говорили они между собой на странном языке, отдаленно напоминавшем суетливое чириканье птиц. Пока старший разговаривал, остальные стояли молча, склонив головы. Разговоры длились недолго. В конце визита Сияющий поднимал руку и двумя перстами как бы благословлял остальных. Сразу после этого сияние вокруг головы становилось ослепительно ярким, и Сияющий исчезал. Наше изгнание заканчивалось, и работа закипала вновь.

После погрузки руды начиналось самое интересное. Так повелось, что за работу Высокие всегда щедро расплачивались. Фруктами, тканями, стеклом, бронзой, медью, железом, и многими-многими нужными предметами. Но давали они всего понемногу. Чтобы заинтересовать Высоких стали пригонять к пещерам скот, предлагая его взамен. Но Высокие наотрез отказывались брать живой скот. Только свежезабитый, да и то без шкур. И вот перед отходом ладей на берегу рек разворачивалось массовое забитее скота и его потрошение. Это действие, начавшееся стихийно, без вмешательства Высоких, которым явно претила массовая резня, быстро переросло в последующем в ритуал жертвоприношения. Среди нас появились даже особые люди, которые могли, и только они одни могли совершать ритуальные действия над животными. Называть их стали Посвященные. Такое название они получили и потому, что с Высокими общались в основном они одни. Многих из Посвященных Высокие знали лично и относились к ним чуть ли не запанибратски, и настолько, что со временем кое-кто из Посвященных побывал на ладьях в тех землях, куда уплывали Высокие. Такая поездка произвела на них потрясающее впечатление. Однако на все расспросы, где они побывали и что видели, неизменно отвечали «В Эдеме, в мечте». Что было их мечтой, нам было не понятно. В конце концов, у большинства мечта сводилась к обилию пищи и отсутствию необходимости ежедневно заниматься изнурительной работой. Да вот еще женщины.

Так потом и порешили, что Эдем и есть то место, в котором всего полно и совершенно не надо трудиться. И этот Эдем находится там, в полуночной стороне, куда уплывали Высокие.

С Посвященными Высокие часто вели беседы, это они почти их всех обучили, как делать разные удивительные вещи. А чтобы знания не забывались, Высокие придумали знаки и обучили Посвященных, как писать эти знаки на тонкой коже, на глиняных табличках, и потом воспроизводить текст по этим знакам.

Со временем скот перестали гонять на жертвоприношение в горы. Высокие сами на маленьких лодках по воздуху привозили свой товар к поселениям. Там, среди шатров во всех поселениях были жертвенники, на которых Посвященные потрошили животных и затем забирались Высокими в обмен на товар.

Это настолько вошло в жизнь, что когда в каком-либо племени случалось несчастье – поля не родили, а скот подыхал, да так, что скота даже для жертвоприношения не было, то в отчаянии приносили в жертву детей своего племени, которые все равно погибали от голода. И когда в первый раз случилось такое, то появились другие. Появились Сияющии. При их внезапном появлении толпа в ужасе оцепенела. Первыми не выдержали женщины, со стенаниями и просьбами, ринувшись к ногам Сияющего. Реакция последовала мгновенная и жесткая. Ослепительная вспышка света и первые ряды женщин в мгновение ока были испепелены. Остальные застыли в ужасе. Еще некоторое время стояния и Сияющий вместе с ребенком, принесенным в жертву, растворился в воздухе. Толпа, потоптавшись, тоже стала расходиться с немым унынием по шатрам. Но чудо произошло. В каждом шатре появилась еда, а в некоторых даже мелкий скот. Много ли надо, чтобы чувство безысходности и отчаяния сменилось бурной несдерживаемой радостью. Весть об этом чуде мгновенно разнеслась по всему племени и дальше. И даже гибель десятка женщин была воспринята как мизерная плата за чудо спасения от голодной смерти. Так, или примерно так, родился еще один самый жестокий ритуал приношения детей в жертву. И почти всегда Сияющие помогали. Но люди в своей жадности способны зайти далеко. И когда то там, то тут стали происходить жертвоприношения просто в надежде поживиться, то расправа над Посвященными была жестокая. Все Посвященные, принимавшие участие в таких кровавых ритуалах, просто испепелялись. Эта суровая ответственность, их возможность взывать к Сияющим, их умение производить массу удивительных вещей, грамотность и знания сделали Посвященных особыми людьми в племенах. Отдельной кастой.

Посвященные, в свою очередь охотно привлекали людей племени к своим работам, обучали их. Это они научили отца Чужака варить металл, разбираться в рудах. А от своего отца это искусство познал и Чужак. Он умел делать и многое другое. Но, так как он дела делал с людьми племени, то попытка повторить все в одиночку не всегда удавалась. Так он мог варить совершенно удивительную вещь – стекло. Но всегда им был недоволен. При виде того, что у него получалось, им овладевало желание все разбить, раскрошить. И только немое изумление, и трепет окружающих, который вызывал его изделие, останавливал разрушительные желания.

А другие, которые могли делать эти удивительные и прекрасные вещи, сгинули там, в далеких теперь землях на заходе солнца. Сгинули в те страшные дни, когда померкло солнце.

3

Он выжил. Выжил ли кто еще, он не знал. Ведь кроме его племени, в тех землях были и другие. И их было много.

Он же выжил благодаря тому, что в тот день отец упросил караванщика взять сына в поход за рудой в горы. Руда была в пещерах. Но до них надо было идти узкими горными тропами, через перевалы, несколько дней. Там, с другой стороны вереницы гор, где открывался захватывающий дух вид на широкую зеленую степь, лежащую у подножья гор, и были те самые пещеры. Дальние вершины гор, упиравшиеся в небо, ярко выделялись белизной вершин плавно переходящих сначала в песочно-зеленое окаймление, а затем и в сплошную зеленную массу растительности. Пещеры темными провалами были в изобилии разбросаны то тут, то там, хоть и низко, но на довольно крутых склонах гор, обращенных к степи. Караванщик отправил меня одним из первых к ближайшей пещере, приказав собирать внутри ее все камни, которые найду, и скатывать их вниз по склону. Часть ишаков с торбами под руду он оставил у подножья горы.

У края пещеры руды не было. В глубину пещеры свет проникал плохо, и глазам нужно было время, чтобы пообвыкнуть. Когда руду добывали Высокие, то из пещер лился свет. А сейчас в ней было почти темно. Кайлы для скалывания породы с собой не было. Но пол пещеры был густо усыпан кусками отбитой породы. Он не стал таскать к краю пещеры все подряд. Отец научил его разбираться в камнях, чтобы чуть ли на ощупь отделять рудную породу от пустой. Кропотливо выбирая казавшиеся ему в полумраке нужные глыбы, стал усердно их стаскивать к краю и скатывать вниз. Во время очередной ходки в глубину пещеры ее внезапно осветило ярче дня. Но ненадолго. После яркой вспышки тьма в пещере стала еще более плотной. Испугавшись, побросал камни и поспешил к краю пещеры. Сначала даже и не понял, что вышел из пещеры. Только что был яркий солнечный день, и зеленовато-бурая степь с голубой лентой реки от подножья гор до горизонта простиралась перед ним, залитая солнцем, а теперь какая-то темная клубящаяся мгла, застилая и солнце, и небо, катилась по этой степи к горам, с ужасающейся стремительностью и свирепостью. От ужаса он на мгновение застыл, силясь понять увиденное. Затем опомнился и бросился вглубь пещеры. Спустя некоторое время тугая волна воздуха догнала его, с оглушительным ревом толкнула в спину. Опрокинув навзничь, понеслась над ним и, ударившись в совсем недалекую стену пещеры, на мгновенье замерла. Голову, тело при этом так сдавило, что потемнело в глазах и остановилось дыханье. Через мгновенье волна воздуха со сводящим с ума воем и свистом потянулась наружу, таща за собой весь мусор пещеры и его тщедушное тельце. В ужасе он судорожно цеплялся за пол, за ускользающие камни, и, раздирая в кровь пальцы, силился остановиться. Воздуха сразу перестало хватать. Он задыхался, глаза лезли из орбит, уши заложило до болезненного звона, внутренности выворачивались наружу. Внезапно все стихло. Пещера враз наполнилась пылью. Он потерял сознание.

Когда очнулся, вокруг было темно. Почти рядом в близком проеме края пещеры яркими точками звезд просвечивало ночное небо. Теплый воздух с едким запахом гари и дыма проникал снаружи внутрь пещеры. Тело ныло. Голова была как чугунная, пальцы рук ныли от саднящей боли. Но он был жив. Эта наполнявшее тело боль, слабость, спекшиеся от жажды губы, все говорило о том, что он жив и еще поборется за право оставаться в этом внезапно ставшем для него чужом и враждебном мире. Превозмогая боль и слабость, шатаясь, встал и, цепляясь за стенку, подошел к краю пещеры. Внизу, у подножья пугала своей чернотой земля. Под светом звезд от нее поднимались смутно угадываемые струи дыма. Местами, то тут, то там вспыхивали красноватые колеблющиеся огоньки пламени, мерцали искорки. Но больше всего поразило неестественное ровное голубое сияние, исходившие со стороны степи. Сияние простиралось по всей линии горизонта, оно было ровным, призрачным, безжизненным, пугающим. И всю эту картину дополнял бурлящий грохот огромной массы воды, несущейся с гор по руслу некогда спокойной речки и в темноте ночи широко разливающейся по степи ровной чернотой, гасящей далекие сполохи степного огня. Грохот бурлящей внизу воды вызвал не только страх, но и разбудил желание пить. Но вокруг под ногами слоем лежала пыль, внутри пещеры ничего разглядеть было невозможно. С трудом опустился на пол, прислонившись к стене. От пережитого и боли голова пошла кругом.

Проснулся или пришел в себя, когда косые лучи солнца высветли соседнюю скалу и отблески от нее осветили свод пещеры. Некоторое время не мог понять, где он и что с ним. Потом вспомнил. Взглянул на степь и ужаснулся. Степь, вчера еще наполненная жизнью, зеленью кустарников и золотистой сушью переспелой травы, сейчас до горизонта простиралась залитая грязно-коричневой мутной водой. Река исчезла. Внизу бескрайним потоком катилась масса грязной воды, но уже без того грохота и шума, который был ночью.

Подполз к краю пещеры и выглянул наружу. До воды было не так уж и далеко. Ишаки сгинули. Слева бесконечной чередой поднималась цепь гор, вчера еще сиявшая видом темной зелени на ее склонах и белизной снегов на вершинах, сегодня же безжизненной темно-коричневой громадой гор вздымалась, подпирая небо. Там вдали было видно, как изо всех ущелий и расселин вытекали потоки воды, блестевшие в лучах восходящего солнца светлыми дрожащими ленточками. Они то и пополняли этот, несущийся внизу поток.

От этого вида бескрайне разливающейся воды и горьковато-едкого запаха дыма, все еще стоявшего в пещере, пересохло во рту. Вспомнил о котомке. Он ее вчера заботливо укрыл от лучей палящего солнца внутри пещеры, за камни. Поднялся, пошел к тому месту, где оставил котомку. Каждый шаг давался с трудом. К тому же при каждом шаге поднималась и висела в воздухе мелкая горькая пыль. Екнуло сердце, а что если котомку вчера стянуло наружу, вниз? От этой мысли даже вспотела спина. Но судьба оказалась хоть в этом милостивой. Котомка, заваленная мелкими камнями и пылью, находилась почти там, где он ее вчера оставил. Напряжение отчаянья сменилось облегчением, почти радостью. Непослушными, саднящими пальцами, стал лихорадочно пытаться развязать котомку, чтобы вытащить из нее бурдючок с водой. После долгих усилий удалось справиться с задачей и достать желанный тугой бурдючок. Почти бессознательно припал к нему, делая большие жадные глотки теплой воды. И только, когда он заметно полегчал, опомнился, вспомнив о простиравшейся за спиной залитой водой степи и о необходимости как-то выбираться из этого ада. С тоской заглянул в котомку. Вчера она казалась такой большой и тяжелой, и так тяжело ее было тащить вверх, в пещеру. А теперь словно сжалась, уменьшилась до отчаяния. Грустно перебрав небогатую провизию, решился перекусить куском вяленого мяса. Привычно рука потянулась к ножнам на поясе и застыла. Пояса с великолепным и тщательно отделанным им с большим трудом ножом, на нем не было.

Вскочил на ноги и принялся обшаривать пол пещеры. Пещера была большой, к тому же сбоку штольней уходила куда-то в таинственную глубь горы. В эту штольню он ни разу не заглядывал, поэтому зона поиска ограничивалась самой пещерой. Но все равно искать пояс было неимоверно трудно, так как при каждом шаге поднималось целое облачко мелкой пыли с горьким едким запахом гари. И откуда только она в таком количестве взялась в пещере, в которой еще вчера ее вовсе не было?

Долгие поиски ничего не дали. Пояса не было. Видимо вчера, когда его тащило по полу наружу, пояс оторвался, и его вынесло из пещеры, как и кучу мелких камней. С упавшим сердцем и ощущением, близким к полному отчаянию, достал кусок мяса и грязными от пыли руками, превозмогая боль от израненных пальцев, принялся рвать кусок на части, силясь оторвать от него часть, которую можно было бы съесть сейчас. С трудом, но затея удалась.

Усевшись на краю пещеры, стал жевать. Перед ним простиралось до горизонта необъятное пространство грязно – коричневой воды. Такого ее количества он никогда раньше не видел. Она бескрайней безжизненностью отделила его от вчерашнего дня, от всего того, что составляло его сущность, от родных, от друзей, от той надежды и опоры которым была его племя, его поселение в этом большом враждебном мире. Чувство безысходности, потерянности внезапно овладело им. На глазах навернулось слезы. Его словно грубо взяли и швырнули в этот ужасный затопленный мир. Но он то жив. И у него есть еда, вода. Он еще поборется за право существования даже в этом враждебном мире. Вместе с остатками еды в душе стало подниматься и крепнуть острое желание назло всему выкарабкаться из передряги. Побороться еще за свое место под солнцем.

А солнце то уже высоко стало, пока он занимался поисками и потом куксился на краю пещеры. Вдали, на горизонте, с той стороны, откуда он пришел, темной полоской туч обозначилась линия горизонта. Нет! Надо торопиться. Еще не хватало, чтобы его в этом поганом месте застала бы непогода. Но куда и как идти, если внизу широким потоком катит грязная река? Еще раз внимательно глянул вниз. Там внизу, почти по краю потока широким уступом гора, в которой была его пещера, уходила куда-то в бок. Это вселяло надежду, что по этому уступу он сможет покинуть свое убежище. Больше раздумывать не стал и, подхватив котомку, стал спускаться на уступ.

Уступ, вчера еще покрытый зеленью трав, теперь представлял маленькую полоску выжженной земли. Идти по этой земле было легко. Но черная пыль, поднимавшаяся при каждом шаге, висела долго в неподвижном воздухе. От едкого запаха гари становилось горько во рту и все больше и больше хотелось пить. Уступ, огибая гору, повернул за почти отвесную стену, оставив реку за спиной. Уступ упирался в неширокую лощину, зажатую между двух гор. На склоне лощины гари не было, сохранилась даже трава и отдельные кустарники.

4

Идти по траве, высокой и жухлой, было трудней, но зато не было едкого вкуса гари. Часто приходилось огибать неожиданно возникающие препятствия, к тому же бесконечные, пусть и некрутые подъемы и спуски сильно замедляли ход. Солнце, выкатившись почти к зениту, накаляло воздух и окружающий мир зноем. И в тоже время в его яростном сиянии ощущалось что-то необычное. Свет от него исходил как бы красноватый. Нет, явно глазом этого не было видно. Но ощущение, что мир вокруг наливается краснотой, все больше и больше крепло в душе. Взглянув на небо и приглядевшись, заметил, что со стороны захода солнца по небу простерлись белесые языки прозрачной облачности, сливаясь у горизонта в темную полосу облаков. Полосы по небу ползли достаточно быстро. Уже через пару холмов ощущение нестерпимой жары спало. Но чувство жажды все равно осталось. В бурдючке еще булькало немного воды. Желание ее выпить было нестерпимым. Но все, что он мог позволить себе сейчас, только слегка смочить потрескавшиеся от жажды губы и чуть-чуть разбавить во рту противную тугую слюну. Появление кустарников за очередным перекатом вселило тайную надежду на скорую встречу с водой. Он попытался жевать казавшиеся сочными листья отдельных кустарников, но кроме чувства горечи во рту не прибавилось других ощущений. Можно понять его радость, когда он увидел, продираясь сквозь очередную череду кустарников один, совершенно красный от покрывавших его ягод. С опаской попробовал одну их них. Мякоть была немного сочной, с терпким привкусом, сладковато-мучнистой. Внутри была крупная продолговатая косточка. Несмотря на терпкость, вкус ягоды манил. Но что это была за ягода, он не знал. Присел под кустом. Подождал отдыхая. Вроде бы никаких болезненных ощущений в животе не возникло. Решительно поднялся и стал лихорадочно обирать куст. Поначалу, срывая пригоршню ягод, тут же отправлял ее в рот. Давясь косточками, обсасывал ягоды и выплевывал, торопясь запихнуть в рот свежую порцию ягод. Но сильный вяжущий привкус быстро набил оскомину, да и жажда как-то унялась. Развязав отощавшую котомку, он стал набивать ее ягодами. За этим занятием он не сразу заметил, что стало как-то сумрачно. Небо заволокли плотные тучи.

«Похоже, будет гроза» – подумалось ему. Крутя головой, поискал, где бы укрыться. Однако вокруг были только невысокие кусты. Там, вдали за далеким спуском виднелась скалы. Но до них все-таки было далеко, чтобы успеть до грозы. Решил никуда не идти, а соорудить шалаш. Благо сухих веток от кустов вокруг было предостаточно. Несмотря на обилие материала, только-только успев под красным кустом закончить строительство шалаша, как рванул ветер, едва не разметав его убогое укрытие, и вслед за ним ослепительно сверкнуло, тут же раздался оглушительный раскатистый грохот и стеной хлынул ливень. Сверканье молний, грохот грома, шум ливня создавали ощущение бушующего за ветками шалаша ада. От ужаса вначале вжался в набросанные на землю ветки. Но гроза бушевала долго. И надежда, что и в этом аду можно выжить, все больше и больше проникала в душу.

Шалаш от ливня, стеной сваливающегося с небес, защищал слабо. Промок почти сразу. Но струи воды, просачивающиеся сквозь щели шалаша, были теплые и хорошо освежали разгоряченное тело, смывая пыль, гарь, пот и въевшуюся в кожу сажу. Немного пообвыкнув к разгулу стихии, бушевавшей за стеной шалаш, поднял голову к одной из струй, прорывавшейся сквозь щель шалаша, и стал взахлеб пить восхитительную влагу небес, с наслаждением утоляя всю накопившуюся за день жажду.

Потихоньку грохот громовых раскатов стал отдаляться. Да и молнии уже не сверкали так часто. Ливень явно переходил в дождь, все еще довольно сильный, но уже не прорывавшийся струйками сквозь щели шалаша. В шалаше стало светлее. Через некоторое время шум дождя почти стих. Выглянул наружу и ничего не узнал. Стремительные потоки ревущей, перекатывающей камни воды неслись по склону, обходя островок земли с кустом и его жалким убежищем. Небо было сплошь затянуто низкими черными тяжелыми тучами. Шел мелкий моросящий дождь. Воздух, еще совсем недавно раскаленный, тяжелый, сухой, теперь был прохладным и сырым. Вокруг стремительными мутными ручьями, перекатывая мелкие камни, неслись потоки воды, увлекая за собой кучу веток травы и другого мусора. От сырости воздуха, мокрой одежды становилось холодно. Надо было что-то делать, чтобы не замерзнуть. С тоской оглядевшись вокруг, перепрыгивая ручьи, стал собирать пучки мокрой травы и веток и стаскивать их к шалашу. Эта работа немного согрела.

Но день заканчивался. Темнота, прячущаяся в ущельях далеких гор, вывалилась наружу и быстро погасила остатки дня. Едва успев кое-как натаскать в шалаш травы и веток, уже в почти полной темноте стал пытаться хоть как-то устроить себе ночлег. Трава была скользкой, мокрой, холодной и грязной. Из травы торчали ветки, больно упиравшиеся в тело. Повозившись еще какое-то время, удалось зарыться в эту сырую кучу, свернуться сжаться в комок. Так было чуть теплее. Усталость, мучения и переживания дня быстро сдернули осознание окружающего мира. Веки сомкнулись, и он погрузился в сон.

Сколько спал, сказать было трудно, проснулся от острого ощущения холода. Все тело била дрожь. Открыл глаза, Темнота, но не та полная, черная, когда засыпал. А призрачно прозрачная. Выглянул из шалаша и замер. Небо, усыпанное яркими переливающимися звездами, простиралось над головой. Воздух застыл, тишина было полной, осязаемой. Только время от времени раздавалось цоканье осыпающихся редких капель с высоких ветвей соседних кустарников. Дрожа всем телом и стуча зубами от холода, выбрался наружу. И вдруг в отдалении, среди кустов, нет скорее над невысокими кустами, возникло бледное сияние. В этом дрожащем пятне света отчетливо проступили контуры человека. Человек был странного вида, в струящейся всеми цветами радуги ниспадающей одежде, скрывающей все его тело, кроме рук и головы. Даже, несмотря на сравнительно большое расстояние до него, он казался большим. Одной рукой он как бы придерживал края ниспадающей одежды, в другой был длинный сияющий предмет. Очень похожий на ножи его племени, только несравненно длиннее. Лица на таком расстоянии невозможно было разглядеть, тем более что от головы исходило достаточно сильное ровное сияние. Но почти физически ощущался пристальный взгляд, направленный на него.

«Сияющий?!» – пронеслось в голове. Вроде бы да, но слишком отличен от тех, которых ему доводилось видеть у гор.

Легкое движение руки с сияющим ножом, и по земле, кустарникам огненными сполохами побежала надпись, и в голове, нет, не в ушах, а именно в голове прозвучало: «Иди и передай свое уменье».

Еще движенье рукой и сполохи исчезли, только струя теплого воздуха от них обдала тело, враз высушив одежду и согрев тело. Еще мгновенье, и видение поблекло и растворилось. И если бы не сухая одежда, то он был точно уверен, что все ему померещилось. Но тело и одежда были сухими, и это укрепляло сознание в реальности свершившегося.

В конце второго дня перевалив очередную гряду, увидел внизу в лучах вечернего солнца широко раскинувшуюся долину, окаймленную на горизонте едва видимой блестящей полоской воды. Совсем не далеко, вниз по склону виднелось пасущееся стадо. Подойдя ближе, стало различимо, что это было стадо домашних животных. Вскоре обозначились и пастухи. Неожиданная встреча с ними могла предвещать ничего хорошего. Но, изнуренному длительным переходом и голодом ему было решительно наплевать на последствия. Хотелось только одного, чтобы поскорей закончились мученья.

Пастухи встретили пришельца настороженно, но не агрессивно. Видимо изможденный вид скитальца не внушал особых опасений. А вот разговор долго не клеился, так как язык, на котором общались пастухи, можно было понять с трудом. Пока выясняли, кто да что, стало темнеть, и кто-то из пастухов разжег костер. Перед сном дали напиться и что-то поесть. Но спать велели поодаль от всех и от костра. Возражать было бессмысленно и, подхватив котомку, расположился поближе к сбившемуся в кучу небольшому стаду.

Поутру меня отправили с одним из пастухов к стану. Стан был большим – несколько больших шатров, много шатров поменьше и целая куча лачуг располагались на пологом берегу реки. Такого большого стана он еще не видел. Масса женщин и детей повысыпали из своих жилищ и с любопытством разглядывали чужака, которого вел пастух по направлению к одному из больших шатров. Мужчин встречалось мало и, в отличие от остальных, делали вид полного пренебрежения к пришельцу. Подойдя к шатру, пастух жестом велел остаться на месте, а сам сначала заглянул, а потом и скрылся за его пологом. Через некоторое время пастух вышел, почтительно пропустив впереди себя высокого широкоплечего мужчину. По пристальному и властному взгляду мужчины можно было понять, что перед ним либо хозяин стана, либо один из тех, воле которого подчиняются все остальные.

– Ты кто?

И не дождавшись ответа, уточнил вопрос.

– Ты из племени Большой реки?

Вопросы прозвучали почти на его языке. Он ответил утвердительно.

– И ты заблудился?

– Да.

– Но ты забрел слишком далеко от своего дома, ты это знаешь?

Этого не знал, и вместо ответа только пожал плечами.

– Ну что ж. Я беру тебя и дам тебе еду. Ты будешь вместе с ним – и он кивнул на пастуха – пасти мой скот.

– Я не могу тебя назвать моим рабом, поскольку ты пришел сам, но и членом моей семьи ты тоже не будешь. Будешь просто работать у меня, пока не наберешься сил и не сможешь добраться к своим. Согласен?

Утвердительным кивком головы выразил согласие.

– Ну, договорились. А место для шалаша выбирай сам, но желательно поближе к моему шатру.

С хрустом потянувшись и потеряв дальнейший интерес к пришельцу, повернулся и скрылся в шатре.

Так началась новая жизнь в чужом племени. И пребывание оказалось долгим. Долгим, в силу того, что спустя некоторое время до стана доползли слухи о катастрофе на большой реке, что половина племени погибла в горах, а остальных смыло большой водой в озеро. И, похоже, мало кто спася.

Сие известие, принесенное одним из сыновей хозяина на пастбище, так потрясло, что весь день не мог найти себе покоя, бросив все и уединившись в ближайшей роще на берег небольшой речушки. Там, тупо глядя в воду, в оцепенении и просидел до темноты. Но заботы последующих дней отодвинули тоску куда-то вглубь души. К тому же ровное отношение окружающих позволили быстро наладить спокойную жизнь.

Глава вторая

1

Так ли это все было или не совсем так, кто бы знал? Чужак во время своего пребывания в стане очень подружился с дедом. Он то и рассказал ему все о своих злоключениях. А тот уж мне, как мог, так и пересказал. И еще. Это Чужак и показал, и научил деда варить железо. Во всем племени, в котором нашел приют Чужак, металлических предметов вообще было мало. Несколько женских украшений, пару наконечников на копьях хозяина стана, его большой нож-меч с блестящим, отдающим желто-коричневым светом, лезвием. Да еще такая же блестящая тарелка-зеркало у Матери стана. Мать, седеющая стройная женщина, обитала в отдельном шатре, на краю стана и, пожалуй, являлась самым главным и почитаемым членом и стана, да и всего племени. Почти все важные для племени дела проходили с ее разрешения и благословения. Она давала добро на создание семьи, она принимала у всех роды, с ее участием проходили довольно частые захоронения в племени, к ней обращались за помощью при любых заболеваниях и недомоганиях. Без преувеличения можно было сказать, что Мать была центром жизни всего племени. Вторым человеком в стане был его Хозяин. Жил он в самом большом шатре, владел большим стадом, и именно от него во многом зависела жизнь и пропитание большинства сородичей и небольшого числа рабов, постоянно обитавших в стане. Дед, тоже подчинялся Хозяину в вопросах, касавшихся всего стана. Но во всем остальном он был независимым, имел свое небольшое стадо и несколько рабов. Отец деда в свое время тоже был рядовым членом племени, но он был удачливым и толковым охотником. Настолько толковым, что сумел вырастить из нескольких телят и ягнят, добытых во время охоты, свое небольшое стадо и приобрести вес и значение в глазах всего племени. Как и у Хозяина у него было много детей. Правда, от нескольких жен, которые почему то умирали быстро одна за другой.

Все эти металлические предметы были выменяны у торгашей там далеко, в стране на восход солнца, в обмен на скот, шкуры и на то, что удавалось вырастить женщинам племени. Но эта страна находилась далеко, на берегах большой-большой реки. Добираться приходилось много дней, и путь был далеко не безопасный. Так что для охраны каравана набиралось много воинов, сопровождавших караван. Само собой разумеется, что такие караваны были редки, и предметов обмена поступало в стан очень немного. Поэтому, когда Чужак из сооруженной им печи получил первый корявый слиток металла, восторгу в племени не было предела. Отец деда долго и заворожено осматривал и ощупывал этот тяжелый массивный слиток, бил камнем и даже пробовал на зуб. Потом, не отходя, смотрел, как Чужак вновь раскалял этот кусок, расплющивал и отделял от него заготовки. Потом вытачивал из них наконечники для копий и большие черные ножи. Все это казалось чудом, а Чужак со своим уменьем – богом. Авторитет Чужака стал непререкаемый, и по его просьбе ему выделялось любое количество людей племени для помощи в многотрудном деле. Но труднее всего было доставлять руду и черные блестящие горючие камни. И только Чужак знал места добычи. Когда и как ему удалось их разыскать, об этом Чужак никогда и ни с кем не делился.

Черные камни Чужак вначале разбивал в крошку, потом разбавлял эту крошку водой и месил из нее тесто. Лепешки теста затем раскладывал на раскаленные угли и смотрел как они, шипя и издавая мерзкий удушливый запах, спекались. И уже потом укладывал их в плавильную печь на руду и замуровывал печь.

Плавильную печь Чужак лепил из глины. Каждый раз новую. Это был долгий и кропотливый труд. Потому что после каждой порции кладки она должна была долго сохнуть и обжигаться. Зато когда печь была готова, и начинался процесс ее загрузки, то на это событие собиралось почти все племя. Перед печью ярко горел костер. Чуть поодаль, впереди всех, на шкурах восседала Мать и рядом Хозяин. Затем все остальные. Мать, окинув взором всех собравшихся и убедившись, что все прониклись чувством важности момента, кивала головой. Начинался процесс загрузки. Сначала клались дрова, затем черные камни, затем толченая руда. Поверх клались лепешки. Перед тем как замуровывать печь к ней подходила Мать. Чужак насыпал ей в подставленные ладони какой-то порошок. Мать медленно и торжественно посыпала им всю закладку, и Чужак замуровывал верх печи. Потом горящей головешкой из костра поджигались дрова в печи.

После того как переставал валить из трубы густой дым к печи подходили двое мужчин из племени с какой-то обтянутой шкурой рогатиной, вставляли один конец в отверстие печи и начинали ритмично ее сжимать и раздвигать. Громко чавкая, из отверстия рогатины в печь устремлялся воздух, и было отчетливо слышно, как с каждым жимом в печи все сильнее и сильнее разгоралось пламя. Плавка металла начиналась. Как правило, вся процедура загрузки начиналась с утра и шла медленно, торжественно, так что к тому времени, когда разгоралось пламя в печи, уже вечерело. Хозяин вставал и делал знак всем остальным, что ритуальная часть процедуры закончилась, и пора приступать к торжеству по этому случаю. Утомленные зрители мгновенно рассыпались по своим шалашам и шатрам, тут и там вспыхивали костры, и начиналась подготовка еды. При этом гвалт над станом стоял невероятный, словно все и сразу старались выплеснуть из себя накопленное за долгое молчание все увиденное и свои впечатления. Этот гвалт, суета еще больше придавали ощущение важности события, его праздничности. Уже в темноте ночи, насытившись, люди стана, вновь собирались к костру, пылающему у печи. Рассаживалось, где могли, тихо переговариваясь. Лишь громкие и ритмичные всхлипы мехов нарушали тишину ночи. Ритм возбуждал. Почти всегда находился кто-то, кто притаскивал долбленую колоду, туго обвязанную шкурой, и начинал выстукивать в такт мехам ритм. И вот из темноты ночи в мерцающий от огня костра круг света вплывала стройная девушка. Легкая туника лишь прикрывала тело. Черные длинные волосы, расплескались по маленьким округлым плечам. Все тело в такт музыки плавно изгибалось, вскинутые вверх руки плавно завершали колебания тела. Мелко-мелко перебирая ногами, девушка плыла вокруг костра. Отблески пламени играли на тугой гладкой коже ее тела, стройных ног и приоткрывающихся под ритмы танца бедер. И вот такт музыки уже не совпадает со всхлипами мехов, он убыстряется. Убыстряются и движения девушки. Мелькание обнаженных ног, рук, счастливого возбужденного запрокинутого назад лица, волны разметавшихся по плечам черных роскошных волос производит неотразимое и завораживающее действие на окружающих. Чувство трепетной радости и силы молодого разгоряченного тела передаются другим. Из темноты в мерцающий круг света вступают полуголые парни. Движенья их рук, ног резкие, энергичные, но ритмичные. Девушка, изгибаясь всем телом, скользит между парнями, не касаясь их. Те, разгоряченные ее неуловимой и притягательной близостью, еще энергичней и неистовей дергаются в такт ритма. Ритм убыстряется. Кто-то из парней в горячке танца задевает партнера, сбиваясь с ритма, и стремясь быстрее исправить оплошность, суетливо размахивает руками, выделывая ногами неестественные па. Неожиданно девушка, заливаясь звонким смехом, вскальзывает из круга и исчезает в темноте ночи. Только веселый, звонкий смех постепенно замирает в звуках барабана. Внезапное исчезновение девушки, суета неудачника сбивают и остальных с ритма. Звук барабана резко и внезапно прерывается. На мгновенье устанавливается тишина, прерываемая чавканьями мехов. Затем раздаются все более громкие смешки, выкрики. Публика шумно и весело начинает покидать насиженные места, растворяясь в темноте ночи. Парни, еще какое-то время потоптавшись возле костра, исчезают в темноте ночи. Праздник заканчивается.

Такие праздники повторялись долго. Но однажды в стане появился Высокий.

Его рост, весь вид и одеяние были столь необычны, что буквально весь стан вылез из шатров и шалашей, в немом изумлении, с восхищением и страхом взирая, как пришелец степенно и мерно вышагивает прямо к шатру Хозяина. Хозяин стоял перед входом шатра неподвижно, напряженно. Настолько напряженно, что без труда можно было по его виду понять, какого усилия ему стоило презреть страх и сохранить достоинство при виде приближающейся громады нежданного гостя. На почтительном расстоянии от него сзади собралась густая толпа полуголых пацанов. И воцарившуюся напряженную тишину прерывают время от времени детские голоса из-за спины Высокого. Подходя к шатру, он остановился на приличном расстоянии от Хозяина и поднял руку. Жест был столь выразительный, что мало кто не понял в этом жесте добрых намерений гостя. Хозяин в ответ тоже поднял руку ладонью вверх и затем, отступив на шаг, слегка поклонившись, жестом этой же руки пригласил гостя войти в шатер. Высокий приглашение принял, но подойдя ближе к Хозяину на странном цокующем, но понятном языке, сказал, что он хотел бы войти в шатер вместе с тем, кто не так давно пришел и теперь живет среди людей его племени, и только с ним. Хозяин сразу понял о ком речь и жестом подозвал Чужака, стоявшего невдалеке в толпе. Поднял полог шатра. Первым в шатер, согнувшись в три погибели, втиснулся Высокий, за ним вошел Чужак. Хозяин опустил полог. И сразу толпа загудела. Страх ушел, распирающее любопытство о цели посещения столь необычного гостя породило массу версий, и каждый непременно желал тут же высказать свою догадку.

Напрасно Хозяин знаками призывал толпу утихнуть, прильнув ухом к шалашу. Судя по напряженному выражению его лица, ему мало чего удавалось услышать, а еще меньше понять. Наконец полог откинулся и показался Чужак. Тут же он обратился к Хозяину, сказав, чтобы тот распорядился покормить гостя, а также сегодня же собрать им двоим еды на несколько дней пути. Отправляются они в путь сразу же, как только гость поест и отдохнет.

Лицо Хозяина приняло деловой вид. Он тут же жестом подозвал своих слуг и передал им приказание Чужака. В стане воцарилась деловая суета. Запахло жареным мясом, травами. И через некоторое время к шатру потянулись женщины племени с блюдами мяса, зелени, снеди и кувшинами.

Вначале Хозяин выхватывал подношения и с подобострастным видом нес их в шатер. После двух-трех ходок его рвение поубавилось, и он стал отправлять в шатер с подношениями слуг. Но трапеза длилась недолго. Очередной слуга, отправленный в шатер, быстро вернулся, неся обратно кувшин в одной руке и в другой миску со снедью. Хозяин смекнул, что Гость насытился, и велел все остальные подношения складывать на циновку у шатра.

К тому моменту, когда Чужак вновь появился у шатра, горка из подношений выросла приличная. Чужак появился в полном походном виде с перевязью через плечо, с неизменным бурдючком и длинным ножом в плетеных ножнах, притороченных к узкому кожаному поясу. Появился не один. Чуть поодаль, сзади шла жена. На руках сидела прелестная девочка, и рядом семенил, цепляясь за подол матери, голый курчавый смуглый мальчишка. Жена шла молча. Только слегка влажные глаза и напряженно-отчаянное выражение ее лица, выдавали то душевное волнение, которое вызвало внезапное известие от мужа, что он уходит вместе с Высоким надолго, если не навсегда.

Словно по сигналу, как только Чужак приблизился к шатру, откинулся полог шатра и чуть ли не на карачках выполз Высокий. Не без удовольствия распрямившись во весь свой гигантский рост, критически осмотрел одеяние Чужака, беглым, равнодушным взглядом окинул жену и детей, внимательно осмотрел подношения, сложенные сбоку шатра и, повернувшись к Хозяину, почти не раскрывая рта, странным чирикающим слогом сказал, что признателен за хороший прием, но пора прощаться и пусть все подношения несут вслед за ними. Хозяин, сияя от почтительного к нему отношения, тут же знаком подозвал слуг и распорядился во всем выполнять волю и приказания Высокого и Чужака. Процессия двинулась в путь, Впереди широким размашистым шагом шел Высокий, за ним полубегом семенил Чужак, замыкали колонну четыре раба с ношами за спиной и на головах. Процессия двигалась к реке, которая виднелась вдали, и через некоторое время скрылась за прибрежными кустами. Почти все люди стана, с интересом наблюдавшие за процессией стали расходится. На окраине остались самые любопытные. И их терпение было вознаграждено необычным видом ладьи, вынырнувшей из зарослей кустарника на гладь реки. Собственно говоря, даже не вид ладьи, хотя никто из них отродясь не видал столь большой и необычной ладьи, а то, как быстро она скользила по водной глади. И совершенно было не понятно, что же ее двигало. Ни весел, ни шестов не было видно. Но она плыла, и плыла быстро, так что вскоре появившиеся на возгласы удивления зеваки, уже практически не могли ничего путного разглядеть, кроме быстро удалявшейся в сторону озера точки на водной глади реки. Впечатления от увиденного, дополненные совершенно невероятными рассказами рабов, вернувшихся от реки, настолько взбудоражили всех, что еще долго это событие было основным предметом разговоров. При этом событие обросло такими деталями и невероятными подробностями, что ими делились много – много времени, передавая слухи от стана к стану. И чем шире распространялись слухи, тем больше гордости самоуважения укреплялось в людях стана. Но больше всего посещением Высокого гордился Хозяин. Он наставительно и высокопарно объяснял и поданным, и всем остальным, что Высокий был высшим существом, небожителем, спустившимся на землю, облагодетельствовавшим Хозяина и забравшим на небо Чужака за его ум и знания. И им был введен на дату события и узаконен на многие времена ритуал жертвоприношения и подношения мелкого скота. И Хозяин стал не просто самым богатым и влиятельным в стане, а отныне он стал великим Жрецом, стоящим между подданными и высшим существом.

Но не все сразу восприняли Хозяина в новом качестве. И больше всех воспротивилась такому превращению Мать. Она открыто саботировала все начинания и мероприятия Хозяина в попытках самоутвердиться в новом качестве и не только сама, но активно привлекала на свою сторону соплеменников, которые ее свято чтили и внимали всем ее словам. А таких было немало. Однако Хозяин оказался хитрее и изворотливей. Почувствовав, что его новое амплуа сходит на нет, он стал в своих проповедях не хаять и унижать Мать, а наоборот превозносить и обожествлять ее, вводя в свои ритуалы ее чуть ли не как равную самому божеству, облагодетельствовавшего Хозяина. Мать была сражена таким подходом. И прошло совсем немного времени, когда ее сопротивление сошло на нет, и она стала живым артефактом в его проповедях и священодействиях.

Влияние новоиспеченного Жреца росло медленно, но верно, и не только в стане, но и далеко за его пределами. Ритуалы жертвоприношения, да и другие праздники становились все более массовыми все более зрелищными, но и все более обременительными для самого Жреца. Потребовались помощники, и в немалом числе. Да и большой шатер Хозяина становился мал и тесен. И со временем на окраине стана уже возвышалось много строений и шатров исключительно для священников и для совершения обрядов.

Возможно, эти строения со временем и превратился бы во что-то более монументальное, но условия жизни становились все более трудными и суровыми.

2

Неведомо как, по какому наитию, но Мать накануне тех памятных дней, стала настойчиво, истерично призывать соплеменников немедленно покинуть берега озера и идти вверх, в горы. Кто-то со страхом вслушивался в ее пророчества о грядущих бедах, которое принесет вскоре озеро, другие пожимали плечами, отказываясь верить в эти угрозы и сниматься с обжитых и насиженных мест. Но когда в полночь стан был взбудоражен истеричными воплями Матери, указывавшей на странное сияние неба над цепью далеких полночных гор, Хозяину стало не по себе, и он со свойственной ему решительностью распорядился всем сворачивать шатры, собирать скарб, сгонять скот, забирать все, что только можно забрать и немедленно идти в горы. Более того, несмотря на ночь, он распорядился послать гонцов к соседям, чтобы они тоже внемли опасности и шли в горы.

Зрелище зловещего сияния, подкрепленное властными приказами Хозяина, возымело действие. Ночную тишину разорвала суматоха сборов, крики людей, рев и блеяние перепуганного скота. К рассвету огромная разношерстная возбужденная толпа мужчин, женщин, плачущих детей, со скарбом, тюками, кувшинами на носилках, повозках, просто на спинах, вперемешку с ревущим скотом в пыли и вони тянулась вверх вдоль реки к горам. К вечеру достигли того места, которое указала Мать. Там и стали обустраиваться на ночь с огромной надеждой, что весь этот переполох, поднятый Матью и Хозяином, окажется сущим бредом. Но ночь не выдалась спокойной. Еще с вечера затягивавшееся низкими тяжелыми тучами небо, разразилось такой грозой, таким ливнем, что казалось, что это не небо, а само озеро обрушилось им на головы. В довершение, спокойная река, вздыбилась, ревела, несла на себя черные огромные силуэты вывороченных деревьев, еще чего-то темного и ужасного. Ливень продолжался и днем. Лишь к утру следующего дня ливень несколько стих и в забрезжившем рассвете начинающего дня стало видно, как совсем недалеко от стоянки широкой свинцовой гладью раскинуло воды безбрежное озеро. Такого потопа никто из людей племени отродясь не видал. Этот вид бесконечной воды вселял такой ужас, что люди инстинктивно стали сбивать в кучу, к тому месту, где гордо и невозмутимо стояла Мать. Ее невозмутимость вселяла робкую надежду, что сия разбушевавшаяся стихия не поглотит и их.

Надежды оправдались. Ливень стих. Края озера, в который широким, бурным и грязным потоком вливалась река, не приближались. Люди, измученные усталостью, промокшие и продрогшие, стали разбредаться по широкому пологому откосу реки. Многие подались в ближайший лес, откуда самые прыткие тащили ветки, палки, сучья, короче все, что могло послужить основой строительства хоть какой-нибудь крыши над головой и будущих кострищ. Жизнь брала свое. Быт, хоть и убогий, быстро налаживался, так что вскоре уже мало что напоминало о великом переселении.

После потопа установилась жара. На небе на много дней не было ни облачка. Пропитанная влагой земля после потопа покрылась поначалу пышной растительностью, но жара и отсутствие дождей быстро превратили долину реки в желто-коричневую саванну. Река, еще недавно бешено катившая свои воды в озеро, буквально на глазах превращалась в тихую и безобидную, но все еще широкую речку, с широкими завалами валежника вдоль берегов, густыми пятнами повисших на прибрежных зарослях кустарников и ветвях уцелевших деревьев, валами полусгнивших водорослей, травы и другого мусора. Озеро, почти вплотную подступившее к стоянке, держалось в своих границах достаточно долго, неся со своих необъятных просторов ночную прохладу и свежесть. Но и оно под натиском многодневной жары стало отступать, оставляя на берегу плотную полосу гниющего мусора. В этой гниющей массе размножилось невероятное количество насекомых, которые еще хуже, чем запах гнили, отравляли быт. Но зато обилие насекомых привлекло массу птиц, живности и рыбы. С ловлей рыбы поначалу были большие проблемы. Все лодки, плотики, которые рыбаки использовали раньше при ловле, сгинули при потопе. Строить новые лодки было невероятно трудно не только из-за плохого доступа к открытой воде, да и просто голыми руками соорудить сколь-нибудь приличное плавучее средство было тяжело. Но потом, отступавшее озеро стало оставлять большие мелководные лагуны и озерца, в которых было много рыбы. Это изобилие еще больше привлекло птиц, в том числе и весьма крупных, и совсем нежеланных крокодилов. Да и других диких животных, как равно и хищников весьма прибавилось. Последние больше всего досаждали пастухам, и настолько, что даже, несмотря на обилие корма вокруг стана, они предпочитали гнать скот далеко в горы.

Вначале буйство растительной и животной жизни, хоть и доставляли много неудобств и неприятностей, но вполне уравновешивались обилием питья и пищи. Беспокойство пришло только с наступлением времени дождей. Собственно говоря, не приходом дождей, а почти их полным отсутствием в тот период года, когда с незапамятных времен начинали дуть холодные ветра, небо покрывалось тяжелыми тучами, и начинал лить, почти не переставая, несколько дней дождь. Если что и менялось при этом, так только время от времени его усиление до гроз и ливней. А теперь только иногда легкие облака, да изредка небольшой ночной дождь напоминали о прошлогодних ливнях. Да и еще, после времени дождей далекие вершины гор покрывались сияющей белизной. А теперь только иногда облака цеплялись за их вершины.

3

Несмотря на установившуюся сушь, воды озера отступали медленно. Да и река, хоть и обмелевшая, но продолжала широко катить свои воды в озеро. Но скоту уже стало мало корма в долине и приходилось гонять его далеко в горы, ближе к лесам. Такие прогоны по времени занимали все больше времени, все больше и больше опасностей и потерь при этом было. Так что перед племенем все острее становился вопрос: оставаться ли на равнине, в относительной близости к озеру, либо переселяться ближе к горам и пастбищам? Засуха, сгубившая уже к следующему году урожай, окончательно поставила точку в колебаниях и племя, хоть и редко, стало сниматься с насиженных мест и продвигаться вдоль реки ближе к горам. Так что к тому времени, когда отступающая вода озера наконец-то обнажила место первоначальной стоянки, то пути к нему от стана было несколько дней. После Чужака в стане осталось много ножей и наконечников копий из металла. И Жрец однажды отважился отправить караван с изделиями из металла на восход, в далекие – далекие земли царей Нила. Затея удалась, когда после долгого отсутствия караван вернулся целым и невредимым с богатыми и диковинными дарами Царя Хуфу. И долго еще, очень долго люди племени рассказывали другу о невероятных впечатлениях и приключениях караванщиков.

Больше всего людей племени поразили полотна изо льна и мотки тонкой бечевки для плетения сетей. В племени, где почти вся одежда и утварь была из шерсти, кожи и грубых волокон тростника, льняные полотна были в диковинку и вызвали всеобщее восхищение.

Установившаяся сушь продолжалась, Озеро все дальше и дальше отступало, обнажая уже не заиленные земли, а песчаное и каменистое дно. Ветры со стороны озера не несли больше прохлады и свежести, а все чаще вначале поднимали тучи пыли от высохшей земли, затмевавшей солнце и небо, а затем и тучи мелкого песка, упорно покрывавшего тонким слоем долину реки. От былого изобилия пищи не осталось и следа. Выручали лишь стада скота, да скудные урожаи, которые, несмотря на суровые условия, все-таки удавалось выращивать. Иногда мужчины племени отправлялись в многодневные путешествия к озеру и почти всегда возвращались с корзинами вяленой рыбы. Рыба, к сожалению, из-за проблем с солью сильно отдавала душком. Но стараниями Матери все обходилось без последствий.

Вместе с уходом Чужака почти угасла выплавка металла. Попытку возродить ремесло сделал дед, который был неизменным подручным Чужака и в его походах за рудой, и в сооружении печей, и в последующей обработке слитков.

Долго дело шло плохо. То была не та руда, то черные камни подводили, никак не хотели ни спекаться, ни гореть, то печь разваливалась, так и не дойдя до слитков. Неудачи прикончили былые ритуалы розжига печи. Но дед был упорным.

Во время очередного вояжа в горы караван доставил странного вида руду, почти все камни были покрыты зеленными и голубыми пятнами. Многие из стана услышав о необычных камнях, потянулись к месту, где дед начал сооружать печь и с напряженным вниманием смотрели на его работу. Однако ничего отличного от уже много раз повторявшейся последовательности действий дед не совершал, разве что к черным камням, которых оставалось совсем немного, он добавил много сухих дров. Каково же было немое изумление, когда дед, долго колдовавший у топящейся печи, в сгущающихся сумерках развалил еще не до конца остывшую печь и из ее нутра тугой тяжелой струей полился яркий металл с красным отливом. Расплывшийся по земле большой лужей металл быстро темнел и застывал, превращаясь в самую настоящую красную медь.

С медью племя было уже знакомо по тем предметам, которые время от времени доставлялись с берегов Нила, и эти предметы ценились высоко. Но такого ее количества, такого изобилия еще видеть не приходилось. Дед сиял от гордости и счастья.

Словно не веря свершившемуся чуду, некоторые из окружения пытались ткнуть палками в остывающий слиток. Концы палок от прикосновения к раскаленному металлу быстро обугливались и даже вспыхивали, приводя в неистовый восторг владельца палки. Толкотня и возня возле слитка продолжались далеко за полночь. Но так как слиток остывал медленно, в конце концов, все угомонились и разбрелись на ночлег.

Утро застало деда спящим у слитка. К слитку стали подтягиваться и зеваки. Наконец появился и сам Жрец с Матерью. Все притихли. Жрец обошел слиток. С опаской дотронулся до него, вначале отдернув руку, но тут-же опять приложив ее к слитку и растянувшись в блаженной улыбке, произнес:

– Теплый!

Мать не удержала своей горделивой позы и, нагнувшись, прикоснулась к слитку и тихо удивленно повторила:

– Да, теплый.

Тут все окружавшие толкаясь и торопясь было потянулись к слитку, но резко распрямившийся Жрец властным жестом пресек это праздное любопытство. Потрепав в знак поощрения деда за плечо, он распорядился нести слиток в свой шатер. Подсунув палки, человек пять или шесть с усилием подняли слиток и скорее поволокли, чем понесли его в шатер. За ними медленно и степенно вышагивал Жрец, и семенила Мать.

Так состоялось признание деда и его мастерства.

Окрыленный удачей дед вернулся к попыткам плавить железо. Но попытка возродить былые ритуалы быстро сошла на нет. Особенно после, казалось бы, успешной плавки, получался слиток, который никак не подавался ни ковке, ни обработке. Ореол всеобщего восхищения после этого сильно потускнел. Убавилось и помощников. Но зато дед получил свободу в своих попытках выплавить что-либо путное. Прошло много времени, когда почти каждая плавка стала давать металл. Чаще всего это было медь. Но случалось выплавлять и железо, вполне пригодное для ковки. Так что через определенное время почти в каждом шатре, хижине были металлические ножи, наконечники копий, стрел, топоры. С этим оружием все чаще и чаще мужчины стана отправлялись на охоту в саванну к озеру.

Охота основательно улучшила жизнь в стане. Да и азарт мужчин сыграл не последнюю роль. Но и охота не только доставляла удовольствие. Редко какие либо походы в саванну не обходились без потерь и увечий. А потом прибавилось и еще одна беда. В саванне все чаще и чаще стали сталкиваться с другими откровенно враждебными группами охотников. Все чаще и чаще охота превращалась не столько в поиски зверья и дичи, сколько в отражении атак новоявленных охотников. Их было немало. Но выручало то, что кроме каменных топоров и копий с костяными и каменными наконечниками, другого оружия у них почти не было. Плохое оружие заменяло свирепость и отчаянная безрассудность. Так что стычки были достаточно кровавые. Приходилось отступать, унося раненных, иногда и тела убитых. Выручало в стычках и то, что если удавалось сразу ранить или убить самую отчаянную и свирепую рожу, возглавлявшую всю стаю, то воинственная прыть остальных стремительно убывала. Еще больший эффект производил корчащийся на земле и орущий от боли от попавшего копья вожак. Никто из нападавших даже и не пытался помочь бедолаге и, как правило, после недолгого замешательства стая, пятясь, отступала. Но если вожака достать не удавалось, то рукопашные схватки были жестокими, и потери были большие. Тяжелые каменные топоры, дубины и костяные пики сильно уступали легким металлическим топорам, копьям с металлическими наконечниками и, главное, длинным ножам. Несмотря на тяжелые потери, противник дрался с таким упорством, что приходилось отступать, оставляя своих раненых и убитых. Постепенно в руках нападавших стало появляться наше оружие, которое они подбирали на полях таких кровавых стычек. И это становилось опасным. Охотничьи вылазки становились все более редкими и редкими.

Неудержимое тревожное желание узнать, что за звук разбудил меня, подняли с постели. Быстро одевшись и выйдя наружу, я сразу понял причину, когда вдали, у плавильной печи увидел темные фигурки отца и нескольких помощников, махающих молотами. Подойдя ближе, спросил у отца, чего в такую рань устроили они всему стану побудку. Отец, виновато улыбнувшись, объяснил, что пока металл еще достаточно горячий его проще разрубить на чушки, вот и пришлось пожертвовать отдыхом стана.

Я подключился к работе. Махал отчаянно, но тяжелые воспоминания о вчерашнем вечере все равно всплывали в голове. Устав, присел, понурив голову. Отец подсел ко мне. Он уже долго внимательно посматривал на меня и поэтому сразу, без обиняков, спросил:

– Ну что, не ладится с женщинами?

После некоторого колебания, ответил нехотя:

– Да. Что-то не получается.

Отец помолчал. Потом решительно сказал.

– Ну, вот что. Недавно из стана, который я оставил на Додо, пригнали его родственникам целое стадо. Он совсем обнаглел. Его надо заменить. И я решил послать тебя. Ты возьмешь с собой и своих женщин. Тем более что Ламия родом из этого стана. С тобой пойдет десяток воинов. Боюсь, что этот Додо просто так не отдаст свою власть в стане. Так, что будь готов к не совсем радушной встрече. Да, еще. Пусть часть воинов сопроводят сюда Додо и его холуев. Остальных оставишь с собой. Давай, иди, готовься. Выступишь через день. Воинов я тебе подберу сам.

Сказав, поднялся. О чем-то распорядившись помощникам, ушел.

Вот так известие! Возражать было нечем, да и незачем. Это было очень высокое доверие – возглавить целый стан, да еще чужой. Ведь теперь начиналась новая жизнь. От волнения даже вспотел.

Войдя в шатер, застал девушек, сосредоточено возившихся у разведенного костра с посудой и едой. Похоже, то ли поссорились, то ли еще что-то, но ходили хмурые, как-то боком друг к другу, не разговаривая и не глядя друг на друга. Но мне от их дутого вида неожиданно стало даже весело. По-видимому, в душе я ожидал худшего.

Хлопнув в ладоши, я как можно непринужденнее и веселее сказал:

– Девочки! Я так намахался молотом, помогая отцу, что готов съесть вас обеих, если не накормите меня чем-нибудь более вкусным.

Девушки явно не ожидали от меня такого тона, сразу остановившись и удивленно уставившись на меня.

– С кого начнем? – Спросил я как можно веселее, садясь к костру.

– А ты уже начал с меня. – Со смехом, вторя мне, ответила Ламия и скрылась в шатре. Сарра, все еще дуясь, явно смягчилась. Ламия принесла миски с едой и кувшин с напитком.

– Ну а вы что же, голодные останетесь?

– А мы уже поели. – Резко сказала Сарра.

– Тогда я вам скажу такую новость, что вы на ногах не устоите. Но только после того как поем.

Девушки переглянулись и, забыв все обиды, подсели ко мне. Я ел неспеша, нарочно растягивая время. И чем дольше длилась пауза, тем сильнее разгоралось нетерпение девушек услышать новость. Поев и выпив едва ли не целый кувшин изумительно душистого напитка, медленно вытер пальцы и, уставившись в сгораемые от любопытства лица девушек, объявил:

– Ламия! Ты, я и Сарра через день перебираемся в твой стан, Ламия. Теперь будем жить там. Отец доверил мне быть там хозяином.

Сарра на это сообщение никак не отреагировала. Но и Ламия осталась равнодушной.

– Странно. А я думал, что уж тебя Ламия это обрадует.

Ламия пристально посмотрела в мои глаза.

– И чему я должна радоваться?

– Ну, хотя бы тому, что ты будешь в родном стане.

Ламия еще раз внимательно посмотрела на меня, ничего не сказав.

– Ладно, раз никто не хочет радоваться, то пошли готовиться к переезду.

Сарра пошла в шатер, а Ламия чуть поотстав, тихо спросила:

– И в качестве кого я буду в своем стане?

Я растерялся. Она с насмешкой посмотрела на меня, и, помедлив, еще раз спросила:

– Так кем? Что ж ты молчишь?

– Да я, вот. Пока не думал. То есть не знаю. Но не рабыней. – Залепетал я, совершенно обескураженный. А потом меня осенило, и я выпалил:

– Второй женой. Да! Второй. Только об этом не говори Сарре. А то она закатит истерику. Да и отцу не говори.

– Почему? – Лукаво улыбнулась Ламия.

– А то ты не знаешь, как он относится к тебе. – Сказал я нервно.

– Да успокойся ты, никому ничего не скажу.

И уже на входе в шатер, повернувшись, добавила:

– И Сарре тоже.

Потом еще долго думал о своем решении.

«Конечно, многоженство не принято. Но ведь я буду жить в другом стане, и, по сути, в другом племени. И они не могут меня осудить. Они рабы. И я могу делать все, что считаю нужным. Да к тому же они ведь все знают, что бывший хозяин сам отдал мне Ламию в жены. Так что для них Ламия точно моя жена. Ну а Сарра жена, которую дало мне мое племя. Нет, все правильно!»

Удовлетворившись таким рассуждением, даже повеселел.

Работы по сбору неожиданно оказалось много. А тут еще Сарра показала мне целую кипу чесаного льна, из которого она с Ламией, пока я отсутствовал, насучили несколько клубков нитей. И Сарра все допытывалась у меня, смогут ли они там, на новом месте насучить еще нитей и наткать из них полотна. Я же вообще понятия не имел, как это делается, и пообещал разузнать, у кого-нибудь в стане.

Усталый и довольный коротал вечер у костра, вместе со своими женщинами. Вечер и наступившая ночь были великолепны. Легкий теплый ветерок, на небе ни облачка, и восходящая полная луна, своим сиянием волшебно подсвечивая окрестности и далекие горы, борясь с кругом мерцающего света от угасающего костра. Настроение было приподнятое, всего распирало от желания блеснуть перед своими женщинами остроумием, веселостью и еще чем-нибудь таким, чтобы они пришли от меня в восхищение. И где-то это удавалось. По крайней мере, поднять им настроение и прибавить веселья. Особенно звонко заливисто хохотала Сарра. В конце концов, я ее так развеселил, что она начинала заливаться звонким смехом, как только я начинал говорить о чем-то. Особенно когда я стал рассказывать, какими я их вижу за ткацкой работой. Здесь даже не выдержала Ламия. Смеялась она совсем не так как Сарра, как-то сдержаннее и тише, но зато глаза у нее начинали искриться и сиять под длинными черными пушистыми ресницами. Или так отражался в смеющемся прищуре ее глаз отблеск костра? Но этот смех, да и вся горделивая осанка, даже тогда когда она смеялась, были завораживающими.

Была уже глубокая ночь, когда мы довольные отправились от прогоревшего костра в шатер. Быстро раздевшись, сразу занял место с краю постели. Тут же рядом юркнула Сарра, обдав меня своим разгоряченным дыханием и прильнув ко мне всем телом. Не обращая внимания и стараясь вообще не думать о Ламие, я со всей накопившейся за день страстью стал покрывать поцелуями тело Сарры. Она разомлела, откинулась на спину и только непрерывно повторяла «Иав! Иав!». Отдавалась она тихо, нежно, послушно, и внутренне прислушиваясь к своим ощущениям.

Затих, утомленный страстью, между девушками, так и не поняв, доставил ли Сарре полное удовлетворение или нет. Но лежала она тихо и неподвижно. Я притянул головку Сарры к себе и ощутил ее мокрое от слез лицо.

– Сарра, ты что плачешь? – Удивлено спросил я.

Она провела пальчиками по моему лицу, нашла рот и, зажав его пальчиком, прошептала:

– Тише, тише. Я плачу от того, что мне очень хорошо.

Ничего не поняв, лежал, уставившись в темноту потолка, когда вдруг Ламия нашарив мою руку, осторожно взяла и положила к себе на живот, слегка прижав.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – Прошептала она прямо в ухо.

– А что я должен чувствовать? – В изумлении прошептал я в ответ.

Ламия тихо-тихо засмеялась и горячим шепотом ошарашила меня:

– У нас будет ребенок.

Я лежал неподвижно. Сонливость как рукой сняло. Прислушиваясь к ладони, никак не мог понять, откуда она взяла, что будет ребенок. Все что я ощущал, так только нежную кожу, чуть напряженный живот, и лишь под ладонью небольшой бугорок.

– С чего ты взяла, что будет ребенок, я ничего не чувствую.

– А я ощущаю, и все говорит об этом. А еще я спрашивала женщин, у которых много детей, и все согласились, что у меня будет ребенок. А одна сказала, что непременно будет мальчик, потому что у меня острый живот.

Опять не понял, как живот может быть острым, но уточнять не стал. Довод, что женщины стана, подтвердили беременность Ламии, меня убедили. Я попытался представить себя отцом, с малышом на руках, но из этого ничего не выходило. Наконец я спросил:

– И когда же появиться ребенок?

– Не скоро.

Утром опять собирались. А я все время поглядывал на Ламию, пытаясь заметить ее острый живот. Но нет. Разве только он стал слегка выпуклый. Потом приглядывался к Сарре – знает ли она что-нибудь о беременности Ламии или слышала наш разговор. Но нет. Сарра веселая и суетная была занята только сборами и на что другое не обращала внимания.

Глава третья

1

Как и говорил отец, всю колонну из воинов, моей семьи и нескольких рабов, сопровождавших груз, он лично проводил в путь рано утром. Солнце только вставало. Небо было безоблачно. Свежий утренний ветерок наполнял бодростью. Пока я суетился, проверяя готовность людей и поклажи на ослах, подошли мои девушки. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять легкомысленность их одеяния. Девушки выглядели веселыми, возбужденными и нарядными. Ламия в своем облегающем черном с белой полосой платье. Стройная, высокая, грациозная, с черными волосами, переплетенными цветной лентой и уложенными набок косой, с легкими сандалиями на ногах. Сарра, маленькая, подвижная, цветасто одетая и порхающая как бабочка. С милым полудетским личиком, постоянно улыбающимся и по-детски смотрящим на мир широко открытыми черными глазами. Девушки, явно польщенные восхищенными взглядами мужчин каравана, взявшись за руку, решительно заняли место впереди каравана. И все-таки впереди колонны и по ее бокам я вынужден был послать воинов. Хищников со времени нашего заселения долины сильно поубавилось. Да и оставшиеся проявляли большую осторожность при встрече с людьми. Но предосторожность не была лишней, так как своих девушек я должен был привести к месту назначения в целости и сохранности.

Караван тронулся в путь. Первую половину дня шли бодро и быстро. Если что и сдерживало, так это нежелание ослов проявлять прыть. Но потом палящий зной полуденного солнца сильно поубавил в девушках и бодрость, и веселье. Пришлось останавливаться на привал и пережидать жару. Так что к ночи мы были еще далеко от цели. На ночь расположились под одиноко стоящим деревом. Дерево было широкое, разлапистое и все какое-то приплюснутое. Редкая зелень на его ветвях давала слабую защиту в случае дождя, но все-таки дерево вселяло чувство защищенности, укрытия среди окружавшего пространства растущей редкими проплешинами высокой переспелой травы и полусухих низкорослых кустов.

Воины собрали валежник, в изобилии лежавший вокруг дерева, и развели костер.

Перекусив, и, несмотря на обилие невесть откуда появившихся насекомых, все, кроме дозорных, улеглись и сразу уснули. Но зато и проснулись чуть свет. Девушки, усталые и молчаливые уже не шли во главе каравана, а, опираясь на ослов, плелись вместе с ними, укутав головы от палящего солнца в какие-то тряпки. Но караван больше остановок не делал и где-то во второй половине дня подходил к стану.

Караван заметили издали. На окраину стана высыпали совершенно голые детишки и редкие взрослые. Воины насторожились. Но никого с оружием среди встречавших не было. Не проявляя никаких чувств, кроме любопытства, негустая толпа встречающих пропустила караван вглубь стана. И лишь когда среди каравана взрослые увидали Ламию, толпа оживилась. Женщины удивленные ее неожиданным появлением, то ли приветствовали, то ли о чем-то спрашивали. Я еще многих слов не знал и не все понимал из их разговора.

Ламия, приободрилась, сняла платок, и, похоже, даже просияла, приветливо помахивая рукой, отвечая на обращения на понятном лишь ей языке. Сарра тоже сняла платок, но жалась к ослу, совершенно не понимая, о чем спрашивают их эти люди, и крутя во все стороны своей головкой.

Я хорошо помнил шатер, где мне сосватали Ламию, и был убежден, что Додо теперь занимал именно этот шатер. Поэтому оставив караван на окраине стана, с воинами направился именно к нему. Подойдя к шатру, я дал знак воинам оставаться у входа, вошел. Действительно Додо, скрываясь от жары, возлежал на груде шкур в дальнем углу широкого полутемного шатра. Возле него сидела полуголая девица и, беря с широкого блюда красноватые ягоды, отправляла их в широко разеваемую бородатую пасть Додо. В глаза бросилось и то, что рядом с ложем лежало копье. Предаваясь праздному безделью, Додо о собственной безопасности не забывал. И, тем не менее, мое появление в шатре для него было полной неожиданностью. Он даже забыл закрыть рот и только инстинктивно дернулся рукой, лихорадочно шаря по расстеленным шкурам, пытаясь нащупать древко копья. Со всей прытью, на которую был способен, я даже не подбежал, а буквально прыгнул, со всего маха придавив ногой, обутой в грубую сандалю, его руку. Додо взвыл от боли, повернулся и, ухватив меня другой рукой за ногу, что было сил дернул на себя. Теряя равновесие, я повалился навзничь, но успел выдернуть из-за пояса нож, и, изогнувшись, с размаху рубанул по руке Додо. Опять вопль боли. Согнувшись, сидя на своей постели, Додо схватился здоровой рукой за рану. Из-под сжатых пальцев засочилась и закапала на шкуры кровь. Откинулся полог и в шатер ввалились несколько моих воинов, они мгновенно подскочили к вопящему Додо и уперлись копьями в его бок и грудь. Девица в испуге, как сидела, так и легла, бросив блюдо и закрыв голову руками. Додо не оказывал никаких признаков сопротивления, он только выл от боли и, пытаясь раскачиваться с зажатой рукой, то и дело натыкался на острие копий. Я встал и, отбросив ногой копье, до которого так и не дотянулся Додо, сделал знак воинам, чтобы они опустили свои копья. Повернувшись к ним, сказал, чтобы они немедленно шли наружу и были наготове, так как не исключено, что на эти вопли Додо из соседних шатров прибежит подмога.

Действительно, из соседних шатров, а затем из разных концов стана выскочили вооруженные копьями люди. Мои воины и воины стана ощетинились копьями, когда один из воинов стана вдруг громко произнес, обращаясь к противнику:

– Провалиться мне на месте, если это не ты Ефа?

– Да это я, а тебя зовут, как мне помнится, Хазо?

Хазо опустил копье и сделал знак остальным, чтобы они опустили копья.

– Ефа, а что так громко вопит Додо?

– Он не согласен с Ахазом, что тот ему на замену прислал своего сына Иавала.

– Я бы тоже не согласился.

– Поэтому Ахаз предлагает тебе и остальным сложить оружие и отправиться назад в наш стан.

Молчанье и напряженная тишина. Потом вопрос.

– А что Додо не показывается?

– Он думает.

– Тогда мы подождем.

– Он долго будет думать.

Опять напряженное молчанье.

– Там на окраине стане еще воины. Это на всякий случай. – Громко и зло сказал Ефа.

Это возымело действие. Сначала Хазо со злостью бросил копье. Глядя на него, подошли и остальные, побросав копья.

– Хазо, я знал, что ты умный. А теперь Хазо, веди своих к себе в гости. Завтра отправитесь назад в стан. – Сказал я, выходя из шатра с оружием Додо.

Затем распорядился, чтобы воины собрали брошенное оружие, проводили пленников в шатер к Хазо и выставили там охрану. Вернувшись в шатер, взглянул на Додо. Он как сидел, так и продолжал сидеть, вцепившись в руку и покачиваясь всем телом. Видимо рана была серьезная. Еще раз выглянув из шатра, сказал воину, чтобы он быстрей привел Ламию.

Ламия пришла быстро.

– Ламия, ты всех здесь знаешь. Приведи кого-нибудь из женщин, чтобы помочь вот этому. Он сильно ранен и у него вся рука в крови.

Совершенно неожиданно для меня Ламия решительно подошла к Додо, посмотрела на его руку, затем поискав глазами по циновкам, увидела простынь и решительно рванула ее. Это было что-то! Простыни, как вообще любые тряпки, очень ценились в моем племени. И далеко не каждая решилась бы рвать такую великолепную простынь, чтобы обмотать рану. Даже Додо вздрогнул. Но присмотревшись, заметил, что простынь была сшита из полос и кусочков. Поэтому она сравнительно легко поддалась рывку Ламии.

Подойдя к Додо и опустившись на колени, она дотронулась до руки и тихонько потянула к себе. Додо разжал окровавленные пальцы, зажимавшие рану, Рана была действительно большая, с глубоким порезом, из которого продолжала сочиться кровь. Ламия ловко и быстро туго перемотала рану куском простыни. Вскочив и глянув на меня, выскочила из шатра.

Спустя немного времени она вернулась вновь с двумя женщинами. Женщины принесли с собой миски, наполненные травой, кувшины и каменные ножи, или что-то на них похожее. Головы их были перевязаны темными кожаными тесемками, так плотно, что красивые черные волосы были убраны и лишь слегка рассыпались по плечам. Войдя в шатер, они поклонились и застыли в поклоне, прижав миски к животам. Я жестом нетерпеливо показал Ламие, чтобы те приступали к делу. Она на своем языке женщинам что-то сказала и те тут же подошли ко все еще сидящему на коленях Додо и, размотав успевшую промокнуть тряпку, стали промывать рану водой из кувшина. Одна из женщин, подозвав Ламию и показывая на рану, что-то сказала. Ламия перевела мне.

– Женщины говорят, что рана большая и грязная. Поэтому Додо должен пописать на рану. Иначе будет беда.

– Додо, – я обратился к раненому – ты слышал, что говорят женщины. Иди в дальний угол шатра и помочись на рану. Сможешь дойти?

Додо утвердительно кивнул головой, тяжело поднялся и, пошатываясь, прошел в дальнюю часть шатра. Там, повернувшись к стене и сев на колени, долго возился, пока наконец-то не замычал от боли, задрав кверху бородатую голову. Пока Додо так возился с раной, женщины через Ламию попросили разжечь костер. Я передал просьбу наружу воинам. Женщины стали колдовать над раной, что шепча над ней, макая в миску пучки травы и прикладывая их к ране. Потом одна из женщин, взяв нож, пошла к костру. Другая, сказала Ламие, что Додо должен лечь, зажать кусок палки зубами, а мне и кому-нибудь из воинов надо крепко прижать Додо, чтобы он не смог брыкаться. Та все перевела мне. Я вышел из шатра, взяв короткий обрубок палки и позвав Ефу, подошел к Додо.

– Додо, хватит качаться, давай ложись и покрепче закуси палку, а то откусишь язык.

Додо испугано и жалобно взглянув на меня, тут же повиновался. В шатер вошла женщина, неся в вытянутой руке за завернутую в тряпку рукоятку нож. Я навалился на руки Додо, Ефа зажал ноги. Женщина поднесла нож к ране и приложила. Кожа и рана под ножом зашипели. Глаза Додо полные боли и страдания выкатились из орбит, он замычал, впившись зубами в палку так, что даже раздался ее треск. Все тело Додо напряглось и задергалось. На лбу выступила испарина. Женщина быстро отняла нож. Кровь в ране запеклась и почернела, края раны стали набухать и краснеть. Женщины развернули замотанный в тряпку кусок жира и стали смазывать им рану. Потом наложив вымоченную в миске траву на рану, туго замотали руку новым куском простыни. Мы отпустили Додо. Собственно говоря, после ножа его уже можно было не держать, так как он совершенно ослабел и обмяк.

– Все Додо, отдавай палку. И отдыхай.

С трудом разжав зубы, Додо позволил вытащить ее изо рта. Действительно, Додо так сжимал ее зубами, что на ней четко обозначились следы от укуса.

Все покинули шатер. Ламия ушла с женщинами, а я пошел к каравану, надо было организовать его размещение в стане.

Сначала вместе с Саррой, а затем и с подошедшей Ламией до самой темноты, разгружали и размещали в шатре поклажу. Додо, измученный болью и лечением, спал как убитый. Пришлось устраиваться на ночлег в одном шатре с ним. Благо шатер был большой, и легко нашлось место для всех. Девушки легли вместе отдельно, я тоже отдельно, не раздеваясь. Ночь для меня прошла тревожно. Далеко не уверенный в том, что Додо ночью может придти себя и захочет отомстить, я спал, чутко прислушиваясь ко всем звукам и движениям. Поэтому, когда глубокой ночью Додо заметался по постели и стал что-то громко бормотать, я тут же проснулся и подошел к нему. В трепещущем тусклом свете светильника, я увидел бледное все в испарине лицо Додо. Время от времени он открывал глаза и, пытаясь приподняться, хватая здоровой рукой воздух, начинал несвязанно быстро что-то бормотать. Потом бессильно откидывался и замолкал. Только глаза под полузакрытыми веками быстро бегали из стороны в сторону.

Неожиданно тихо подошла Ламия, стыдливо прикрываясь простыней. Она посмотрела на Додо. Потом отошла, и, намочив из кувшина тряпку, положила ее на лоб Додо. Голова Додо перестала метаться по валику из шкур и через некоторое время он тихо и спокойно задышал. Я взял ладошку Ламии и тихо сжал. Потом повернувшись к ней, сказал, что можно идти спать. Ламия тихо устало улыбнулась, повернулась и пошла к спящей Сарре. В красноватом отсвете пламени светильника Ламия выглядела великолепно. Стройные длинные ноги, округлые бедра, тонкая талия, роскошная черная волна волос расплескавшихся по плечам и спине, горделивая осанка, легкая походка и эта упругая округлая попка просто сводили с ума. Я не мог оторвать от нее глаза. Она почувствовала мой взгляд, и уже подойдя к постели, оглянулась. Поймав мой пристальный взгляд, улыбнулась, показала пальчиком на Додо и приложила пальчик к губам. Затем нырнула в постель к Сарре. Я вздохнул и тоже пошел спать.

2

Утро началось с отправки людей Додо в наш стан. Сам Додо лежал бледный, ослабевший. Женщины, которые приходили накануне, пришли к нему ранним утром вновь. С трудом отодрав присохшую повязку, промыли рану, смазали и забинтовали вновь. Заодно и напоили отваром из трав. Что дальше делать с Додо, я не знал. Но и отправлять его раненого в дальнюю дорогу, даже на носилках было для него равносильно смерти. Оставив Додо на попечение Сарры, пошел вместе с Ламией знакомиться со станом. Ламия помнила и знала почти всех, да и с ней знакомы были все. К тому же она была прекрасным переводчиком. И хотя за время жизни с Ламией, я немного научился понимать ее родной язык, все равно для нормального общения с обитателями стана услуги Ламии были необходимы.

Стан был большим. Обитатели стана имели много скота, мелкой живности, птиц. Раньше было много охотников и животной добычи. Однако после войны молодых людей в стане сильно поубавилось. Были огороды и поля, на которых выращивали в основном ячмень и лен. Для охоты и обработки земли пользовались лишь каменными, костяными и деревянными предметами. У некоторых были и металлические изделия из меди. Большей частью украшения, но была и медная посуда. На вопрос, откуда это у них, отвечали, что с востока, из страны на далеких берегах большой реки. Оттуда иногда появлялись вооруженные люди, забирали у них скот и куски материи, которую они ткали изо льна. Но в обмен оставляли вот эти украшения и медную посуду. И действительно, почти в каждой хижине были куски ткани, и почти все женщины были в тканевых платьях, а не то что у нас, когда половина одежды состояла из выделенных шкур коз, ягнят и овец, да диких зверей. Я теперь понял, почему Ламия так умело обращалась со льном.

Самой большой проблемой в стане была вода. Ручей, протекавший на окраине стана, в последние годы совсем обмелел, а в жаркие дни и совсем пересыхал. Поэтому чтобы не передох скот, его пасли далеко от стана, где еще была вода, а в стане рыли ямы и колодцы, на что уходило много сил и времени.

Вернувшись в шатер, застали Сарру всю в заботах о Додо. Ему стало хуже. Он весь мокрый от пота и красный от жара лежал без сознания. Время от времени начинал бредить, бессильно пытаясь поднять руку и только перекатывал из стороны в сторону голову. Потом затихал. Кровь отливала от лица, синюшная бледность лица, рук создавали впечатление, что все кончено. Но приблизившись, Сарра слышала тихое прерывистое дыхание. Она мочила быстро высыхавшую тряпку и клала на лоб. И дальше садилась возле него в растерянности, с тревогой и болью глядя на распростертое тело Додо.

Я сказал Ламие, чтобы она еще раз позвала женщин.

Женщины пришли быстро. Осмотрев всего Додо, они от светильника зажгли пучок травы и, окуривая им голову Додо, что-то нараспев стали бормотать. В конце ритуала подняли голову Додо и стали вливать в его полуоткрытый рот питье из кувшина. Наверно, что-то он бессознательно проглотил, но большей частью оно пролилось на постель. В конце ритуала сделали надрез на плече и, набрав в чашу накапавшей крови, насыпали в нее порошок и опять стали им поить Додо. Додо открыл глаза, мутным непонимающим взором посмотрел на женщин, но послушно медленно выпил этот странный напиток. Прошло еще немного времени, и лихорадочный румянец вернулся на лицо Додо. Женщины собрали все свои причиндалы и, спросив разрешения, ушли. Додо еще некоторое время неподвижно лежал, уставившись в потолок, затем закрыл глаза и уснул. Дыхание было тихим, но ровным. Похоже, самое худшее миновало. Все занялись своими делами.

Ночь прошла спокойно. Рано утром подошли женщины, чтобы перевязать рану. Я вышел из шатра, оставив женщин заниматься раненым. Когда вернулся, женщин не было. Возле Додо сидела Сарра, брала с миски палочкой какую-то кашицу и посылала в рот Додо. Додо лежал неподвижно, только, как голодный птенец, широко открывал рот. Я посмотрел на это занятие Сарры, и мне нестерпимо захотелось взять у нее миску и опрокинуть ее в широкую пасть Додо. Едва сдержавшись, вышел из шатра.

Додо явно поправлялся. Когда я вечером подошел к шатру, то услышал, как Додо оживленно о чем-то беседовал с моими девушками. Те даже время от времени хихикали. Мое раздражение вернулось. Надо было что-то делать. Не оставлять же его в шатре на ночь.

Зашел в шатер к Ефа и попросил его, чтобы он с другими воинами перенес Додо в другой шатер. И, несмотря на протесты Сарры, которая отчаянно мешала воинам переложить Додо на носилки, они мою просьбу выполнили. Сам Додо эту меру воспринял как должную. Я попросил Ламию, чтобы она нашла кого-нибудь из местных, чтобы поухаживали за Додо, пока он не поднимется. На сем я посчитал свою заботу о Додо выполненной. Вот только что дальше с ним делать, когда поправиться, так и не решил.

Едва вернулся в шатер, как Сарра, возбужденная до отчаяния, налетела на меня, молотя кулачками по моей груди, и со слезами в голосе крича, почему я такой жестокий, почему вытащил Додо из шатра и много-много чего еще, да с такой скороговоркой, что я не мог вставить ни слова. Во мне начало закипать раздражение. Схватив ее молотящие ручки, рявкнул:

– Сарра, ты замолчишь, наконец? Я хозяин, я решаю, что тут делать. А ты кто?

Она удивленно отпрянула и тихо произнесла:

– Жена.

– Вон Ламия тоже жена, но она ни слова не произнесла. – Брякнул я сгоряча.

Сарра застыла. В момент обида и злость исчезли с ее лица. Она стояла в совершенной растерянности. Спустя некоторое время выдавила из себя:

– Как жена?

До меня дошло, что сгоряча ляпнул лишнего, и теперь надо было как-то выкручиваться. Но коль сказал – значит сказал. Все равно рано или поздно надо было все расставить по местам.

– Видишь ли, Сарра, я тебе не хотел говорить, когда ты со мной пришла в наш стан, что Ламия была моей женой, чтобы не расстраивать тебя. Да ты все равно ничего б не поняла. Так получилось, что после моей женитьбы на Ламие, люди ее стана напали на нас. Была жестокая битва. Много погибло и наших, и нападавших. Но мы победили. Отец был зол на всех людей из напавшего стана, в том числе и на Ламию. И отец слушать не хотел, чтобы Ламия оставалась моей женой. Поэтому он и женил меня на тебе. Но Ламия осталась мне верной, и я тоже не могу без нее.

Смягчившись, тихо добавил:

– И без тебя тоже.

Сарра слушала, широко открыв глаза и прижав кулачки к груди.

– Но также нельзя. – Помедлив, нерешительно произнесла Сарра.

– Что нельзя?

– Двоих любить сразу.

Меня это упорство начало злить.

– А вот у меня получается! Или ты считаешь, что я должен выгнать Ламию, которую все здесь в ее стане знают как мою жену? Или я должен выгнать тебя? Одну, в совершенно чужом стане, в котором никто не понимает твоего языка, а ты не понимаешь ихнего?

Помедлив, решительно добавил:

– Да учти, Ламия носит моего ребенка под сердцем, и я ее ни за что не брошу.

При этих словах глаза Сарры еще больше округлились, и она повернулась к Ламие, которая молча слушала наш разговор, сидя в дальнем конце шатра.

– Ламия, это правда?

– Да. – Тихо сказала Ламия.

Что мне больше всего нравилось в Сарре, так это ее непосредственность, быстрота смены настроения. Еще мгновение назад она, ненавидя меня, готова была меня растерзать, но стоило только затронуть что-то сокровенное в ее душе, как отношение совершенно изменилось. Она бросилась к Ламие.

Опустившись на колени перед Ламией, и заглядывая ей в глаза, сказала:

– Ламия, Ламия как я рада! Как ты себя чувствуешь?

И не слушая, наклонилась к уху Ламии и что-то ей горячо и быстро зашептала. Оторвавшись, захихикала. Ламия, в ответ взяла голову Сарры в руки и тоже ей что-то зашептала. После этого звонко захохотали, лукаво глянув на меня.

Я понял, что здесь и в данный момент я лишний. Помахав им рукой, вышел, чтобы развести костер. Любовь – любовью, а есть хотелось.

С этого вечера в моей непонятной семье все изменилось. Если до этого почти каждая ночь – ночь выбора на грани нервного срыва, то теперь все диктовали сами девушки. Спальное место мне отвели отдельно от них, и только по их усмотрению, ложась спать, я в своей постели находил нежную, пышущей страстью одну из девушек. И провалиться мне на месте, всегда ту, которую я действительно больше всего желал. Как они об этом догадывались, как ощущали – это навсегда останется для меня загадкой. И что еще, так это то-усердие, с каким Сарра стала учиться у Ламии ее родному языку.

3

Додо поправлялся. Однако рана на руке заживала плохо. И в довершение всего пальцы на руке слушались плохо, почти не сгибаясь. Но если поначалу и было опасение, что поправившись, Додо попытается отомстить, то глядя на его поведение, когда он начал выходить из шатра, я понял, что он далек от такой мысли. Скорее наоборот, и в выражении лица и в готовности тотчас выполнить просьбу, было больше благодарности и преданности, чем враждебности. И когда я ему предложил показать дорогу к пастухам, он не колеблясь, согласился.

Путь был не близкий, дорога не знакомая, поэтому из стана вышел с Додо и воинами рано утром, вооружившись копьями и ножами. Шли полдня по плоской, унылой равнине, с редкими проплешинами высохшей высокой травы, под нещадно палящим солнцем. И только редкие одинокие разлапистые деревья со скудной листвой как то разнообразили пейзаж. Но потом местность преобразилась. Стала холмистей. Трава стала и выше, и зеленее. Да и деревья попадались растущие не в одиночку, а маленькими, но густыми рощицами. И вот с вершины очередного холма вдали увидали извилистое русло реки. На высоком ее берегу, немного в отдалении, увидали несколько стад животных. Когда подошли ближе, то наткнулись на удивительную картину, когда на части прибрежного взгорья паслись стада диких буйволов, вперемешку с зебрами и антилопами, а поодаль, ближе к каменистому высокому холму, пасли большое домашнее стадо пастухи. Это было тем более удивительно, что дикие травоядные привлекали много хищников, начиная ото львов и кончая гиенами.