Читать книгу: «Потомок»

Климов Валерий Геннадьевич

« ПОТОМОК »

Автобиографический роман

Автобиографический роман – не исповедь и не скупая хроника жизни автора, а художественное отражение видимой вершины его «жизненного айсберга», свободно дрейфующего со множеством ему подобных в огромном океане человеческих судеб…

Валерий Климов

ПРОЛОГ

Поздним утром 17 августа 1914 года в съёмную комнату доходного дома на Фонтанке тихо вошёл молодой двадцатичетырёхлетний поручик с возбуждённо блестящими глазами на уставшем красивом лице и, наскоро оглядевшись, быстро направился к столу, на котором находились лишь металлическая перьевая ручка, стеклянная чернильница и маленькая стопка чистых листов бумаги.

Резко присев на единственный стул в этой комнате и поставив рядом с собой свой скромный офицерский чемоданчик, он оперативно достал из него и положил на стол небольшую книгу в шагреневом переплёте, размером, примерно, с ладонь и толщиной в два его пальца.

Судя по её названию и цифре «3» на корешке, это была третья книга из пятикнижного Полного собрания сочинений А.С. Пушкина, изданного в 1887 году в Санкт-Петербурге типографией Товарищества «Общественная польза» (состоявшего из десяти томов пушкинских произведений: по два тома в каждой из пяти книг) и являвшегося третьим изданием Ф. Павленкова под редакцией А. Скабичевского.

Тем временем офицер медленно извлёк из кармана своего поношенного военного кителя две купюры десятирублёвого достоинства, 1909 года выпуска, и, аккуратно сложив вдвое, осторожно поместил их между последних страниц вышеуказанной книги.

После этого поручик достал из чемоданчика иголку с тонкой ниткой бежевого цвета и бережно, по краям (по два маленьких стежка на каждую из трёх сторон), пришил друг к другу те две книжные страницы, между которыми были помещены вышеупомянутые купюры.

Вернув иголку с ниткой обратно в свой чемодан и взяв из стопки чистый лист бумаги, молодой офицер принялся очень быстро писать на нём нижеследующее послание:

«Здравствуй, Фёдор! Я задолжал нашему общему с тобой приятелю Ан-ву двадцать рублей. Собрал эту сумму только сейчас, однако в снимаемой им комнате его уже не застал. Оказывается, он ещё вчера убыл в свой полк, направляемый завтра на фронт. А ныне – ранним утром – и я получил предписание срочно прибыть с той же перспективой в мою артбатарею… Ты же, со своей частью, насколько я слышал, направляешься на передовую лишь на следующей неделе, и в связи с этим, у меня к тебе, мой друг, есть одна небольшая просьба. Поскольку ты среди нас троих, в данный момент – единственный петербуржец и семейный человек, отправляю тебе (а значит – и твоей прелестной супруге) на сохранение до возвращения с фронта главную свою ценность (остальные личные вещи распродал для погашения упомянутого мной долга) – мою любимую третью книгу из Пушкинских сочинений (с «Пов-ми Бел-на», «Дубров-м», «Капит-й дочкой» и т.д.). Если же мне суждено будет погибнуть на данной войне – передай, пожалуйста, её (вместе с этой запиской) Ан-ву или его прямым потомкам! И пусть, тогда, он (или они) ПОСТРАНИЧНО прочитает в ней концовку последнего произведения!».

Дописав последнюю строчку, он аккуратно поставил внизу данной записки текущую дату и свою длинную, но довольно простую подпись, в которой, несмотря на её конечную «завитушку», вполне чётко можно было рассмотреть фамилию «Соболев».

Затем поручик, сложив и поместив своё послание вовнутрь книги, срочно вызвал посыльного – шустрого мальчонку лет двенадцати – и, вручив ему авансом одну копейку, отправил последнего (вместе с «шагреневой» книжкой) по устно указанному им адресу.

После этого молодой офицер, посидев по традиции с минутку на стуле, резко поднялся с места и, взяв с собой чемоданчик, решительно покинул съёмную комнату своего приятеля.

И в этот миг никто (ни он сам, ни его друг, коему была направлена вышеуказанная книга, ни их общий приятель, которому он задолжал деньги) ещё не знал, что ни одному из них не было суждено вернуться живым с только что начавшейся «германской» войны…

ГЛАВА 1. Моё детство на нефтепромысловой окраине и

в криминальном районе города Баку

Родившись ранним утром 29 ноября 1960 года в непритязательном на вид роддоме крупного рабочего посёлка «Сабунчи», соседствующего со схожим с ним «по пейзажу» посёлком «Забрат1», входящем в состав Апшеронского нефтепромыслового района и находящемся на окраине широко раскинувшегося на берегу тёплого Каспийского моря древнего города-красавца Баку (на тот момент, столицы ещё советского Азербайджана), я первые шесть с половиной лет собственной жизни провёл вместе со своей семьёй в вышеуказанном «забратском» населённом пункте.

Небольшой дворик, вокруг которого (помимо принадлежавшего горсовету однокомнатного домика нашей семьи с пристроенной к нему крохотной кухней-прихожей, по крыше которой раскинул свои длинные ветви посаженный моим дедом рядом с её входной дверью виноградник) были расположены ещё несколько аналогичных (и весьма хлипких по своей конструкции) жилых строений наших соседей, находился примерно в двухстах метрах от Механического завода им. Кирова (одного из двух «забратских» заводов) и в каких-то пятидесяти-шестидесяти метрах от уже упомянутой нефтепромысловой зоны (с её нефтяными вышками и неприятными «ароматами» в воздухе), отгороженной, если так можно выразиться, от «жилых кварталов» здешнего рабочего люда одноколейным железнодорожным полотном, которое, практически, всегда было занято очередным стоящим или медленно движущимся по нему составом, перевозящим (по мере его загрузки) продукцию вышеуказанного завода по десятилетиями проторённому маршруту (через построенную ещё в первой четверти двадцатого века железнодорожную станцию «Забрат1»).

Низко расположенное окно нашего старенького домика выходило на узкий тротуар возле широкой асфальтированной дороги (проходящей через весь посёлок и ведущей из центра Баку до находящихся на побережье Апшеронского полуострова многочисленных пляжей и населённых пунктов Бакинской агломерации), которая после её очередного ремонта (прямо перед моим рождением) была основательно приподнята, в результате чего (во время особо сильных дождей – к счастью для нас довольно редких) сливавшаяся с неё бурным потоком дождевая вода, несмотря на предусмотрительно вырытые сливные канавки, сначала полностью заливала всю территорию до стены нашего жилища, а затем предательски проникала и в его единственную комнату, покрывая собой весь деревянный пол на двенадцатисантиметровую высоту, отчего я часами грустно сидел «с ногами» на своей кровати и с большой опаской наблюдал за тем, как мои дед, бабушка и мать, обутые в резиновые сапоги, привычно вычерпывают и выливают грязную жидкость из дома в небольшой палисадник, размещённый (сразу за входной дверью кухни) в противоположной от комнатного окна стороне.

С этим бедствием (к слову, общим для абсолютного большинства домов, расположенных вдоль нашей улицы) все местные жители (включая взрослых членов моей семьи) боролись как могли, но избавиться от него смогли лишь при их (в том числе, и нашем) будущем переезде (расселении) на новые места жительства.

Мои родители (также как и я) родились и выросли на этой же рабочей окраине Баку. Их семьи проживали в соседних «жилых кварталах» посёлка «Забрат1» (в частности, я – после своего появления на свет в «сабунчинском» роддоме – до исполнения мне шести с половиной лет жил вместе с моей матерью и её родителями – моими дедушкой и бабушкой Живовыми в уже упомянутом мной «милом» домике у автомобильной трассы).

Мой отец – Климов Геннадий Александрович – родился 29 мая 1937 года в семье служащих Климова Александра Ивановича и Климовой (в девичестве – Родионовой) Марии Фёдоровны – моих дедушки и бабушки по отцовской линии (вместе с ним в их семье росла ещё и его старшая сестра Ирина, 1935 г.р., которая, едва достигнув совершеннолетия, вышла замуж и, сменив девичью фамилию «Климова» на «Ишукова», переехала жить к своему мужу – Владимиру Ишукову, впоследствии – спустя десять лет после женитьбы – трагически погибшему в ДТП).

Окончив среднюю школу, он трудоустроился на уже упомянутый мной местный Механический завод им. Кирова (где, к тому моменту, трудился его отец – мой дед – Александр) и проработал там несколько лет вплоть до его призыва на срочную службу в ряды Советской Армии.

Отслужив в армии положенный срок, мой отец поступил в Азербайджанский институт нефти и химии и, получив по его окончании диплом о высшем образовании и квалификацию инженера, занял весьма престижную инженерно-техническую должность в Бакинской метростроительной организации, где и проработал до конца своей жизни (а умер он довольно рано – в пятьдесят четыре года – после сложной внутричерепной операции в одной из московских хирургических клиник в самом конце 1991 года и был похоронен на кладбище в «Забрат1» рядом с могилами своих родителей). И хотя особо больших карьерных высот в этом виде трудовой деятельности он не достиг – на работе его очень ценили и уважали.

Моя мать – Климова (в девичестве – Живова) Жанна Алексеевна (крещённая в церкви с именем «Евгения») – родилась 2 марта 1939 года в рабочей семье Живова Алексея Петровича и Живовой (в девичестве – Солдатовой) Лидии Ивановны – моих дедушки и бабушки по материнской линии (вместе с ней в их семье росла ещё и её старшая сестра Римма, 1934 г.р., которая, достигнув совершеннолетия и окончив местный медицинский институт, вышла замуж за советского офицера Николая Брежнева и уехала с ним жить в другой город).

Окончив среднюю школу, она сначала поступила в Бакинский статистический техникум, а затем (по завершению в нём своей учёбы) – и в Азербайджанский институт народного хозяйства, который окончила с дипломом о высшем образовании и квалификацией экономиста. Большую часть своей жизни (вплоть до её выхода на пенсию) моя мать проработала по полученной ею профессии в планово-экономическом отделе одного из военных заводов города Баку.

О качестве её трудовой деятельности говорят многочисленные грамоты, включая Почётную грамоту профильного союзного министерства (присланную ей из Москвы на заводской адрес). Умерла же она (после своей десятилетней «прикованности» из-за болезни к постели) в возрасте семидесяти восьми лет в городе Арзамас Нижегородской области в 2018 году (куда она переехала в 2000 году – спустя десять лет после переезда туда меня, моей жены и наших детей) и там же была похоронена на Троицком кладбище.

Так сложилось, что мои родители, едва успев пожениться (в 1959 году), вскоре развелись… и сделали это за пару месяцев до моего рождения (в 1960 году). Молодость и бытовые трудности (а жить им после свадьбы – так решил отец – пришлось вместе с его родителями в однокомнатной квартире на втором этаже построенного буквой «П» деревянного двухэтажного дома барачного типа) быстро довели их до развода, и моя мать (уже будучи беременной мной) решительно вернулась к своим родителям в их маленький домик у автомобильной трассы.

Впоследствии, мой отец неоднократно предлагал ей сойтись вновь, но она почему-то всякий раз отказывалась от его предложения.

Все последующие годы отец исправно платил ей небольшие алименты и изредка брал меня в дом своих родителей для родственного общения, но после достаточно ранней смерти последних и переезда в конце 1967 года из посёлка «Забрат1», как его самого, так и моей матери (вместе со мной и её родителями), на места нашего нового проживания в диаметрально противоположных районах полуторамиллионного города (особенно – после их вторых бракосочетаний с другими лицами), число его встреч со мной уменьшилось до одной–двух в год, при том, что никаких препятствий для его более частого общения со мной ни со стороны дедушки Алексея и бабушки Лиды, ни со стороны матери и её второго мужа Фомина Анатолия Павловича (1938 г.р.) – сварщика по профессии и талантливого музыканта по увлечению, умевшего играть на фортепиано, гитаре и духовых инструментах (впоследствии умершего в Баку в 1988 году в возрасте пятидесяти лет), не было, так как их взаимоотношения с моим отцом всегда были вполне доброжелательными, что, безусловно, не способствовало возникновению слишком большой привязанности к нему с моей стороны (хотя, справедливости ради, надо сказать, что и негативного чувства к отцу я также никогда не испытывал).

На сороковой день после своего рождения я, как и положено всем христианам, был крещён в небольшом Соборе Рождества Пресвятой Богородицы Ставропольско-Бакинской епархии Русской православной церкви (ныне именуемой Бакинско-Азербайджанской епархией), расположенном неподалёку от центрального железнодорожного вокзала города Баку.

Надо отметить, что все члены моей семьи, в которой я рос со дня своего рождения (а это: моя мама Жанна, дедушка Алексей и бабушка Лида), были искренне верующими православными христианами и с малых лет старательно, но ненавязчиво, приобщали меня к христианской вере, частенько беря меня с собой в храм и обучая главным православным молитвам.

Конечно, жизнь в атеистическом государстве (каким тогда был СССР) постоянно накладывала отрицательный отпечаток на отношение подрастающей молодёжи к религии, но, к счастью, в Баку это было не так ярко выражено из-за традиционного уважения местного населения, как к своим (мусульманским), так и к чужим (и, в первую очередь, христианским) религиозным обычаям. Поэтому ничто не мешало очень сплочённой семье Живовых воспитывать меня в исконно русских традициях.

И, надо сказать, удачно заложенный, тогда, в меня православно-христианский «фундамент», впоследствии, сыграл огромную положительную роль в становлении моей личности, на которое, в немалой степени (я так думаю), повлиял также и генетический «код» старинного казачьего рода Климовых.

В совокупности же именно эти факторы (я полагаю) и поспособствовали формированию у меня – обычного русского человека – столь ярко выраженного казачьего менталитета.

Я мало что помню об относительно коротком периоде своей жизни в многонациональном «забратском» дворике (к слову, там, нашими соседями, помимо таких же, как и мы сами, русских семей, были также армяне, азербайджанцы, татары, лезгины, курды, евреи и представители многих других национальностей).

Поэтому у меня в памяти остались лишь крайне разрозненные отрывки воспоминаний о моём детстве:

Вот я, совсем маленький, выхожу вместе с бабушкой Лидой (держащей в своём кармане, на всякий случай, «милицейский» свисток) встречать мою молодую маму с электрички, на которой та возвращается с работы из центра города (в то время она работала там в крупной статистической организации машинисткой и параллельно обучалась на вечернем факультете института), что бывало только тогда, когда дедушка Алексей работал в ночную смену.

В остальных же случаях мою мать выходил встречать именно он – мой любимый дед (успешно заменивший мне в психологическом и воспитательном плане отсутствовавшего рядом отца) – крепкий и смелый мужчина, рядом с которым никому и никогда не бывало страшно.

Местное хулиганьё хорошо знало моего деда и откровенно побаивалось его мощных кулаков, которыми он в считанные секунды мог раскидать сразу двух или трёх своих противников (чему неоднократно были свидетелями, как многие его знакомые, так и сами «забратские» хулиганы).

А вот я (в свои пять лет уже умевший читать, писать и играть в шахматы), прочитав в какой-то несуразной детской книжонке о том, что главная героиня данного произведения – маленькая девочка с мягко звучащим именем «Фенечка» – зовёт всех малолетних читателей к себе в гости, внезапно сбегаю вместе со своим ровесником Славиком – мальчишкой из соседской армянской семьи – на местную железнодорожную станцию, чтобы немедленно отправиться, оттуда, на ближайшей электричке в загадочный «Город», в котором (как я почему-то полагал) и живёт столь гостеприимная книжная Фенечка.

Однако «интереснейшее» приключение заканчивается, так толком и не начавшись.

Проморгавшие своих внуков бабушка Лида и бабушка Маринэ, прочитав предусмотрительно оставленную для них мной записку с коротким текстом: «мы пАехали к фенИчке» и применив наряду с неординарными сыскными способностями такие же незаурядные легкоатлетические навыки, нагнали нас на подступах к «забратской» станции и, ожидаемо применив к нам широко практиковавшиеся в то далёкое (и абсолютно не «ювенально-юстициальное») время методы воспитательного характера, оперативно вернули меня и Славика в родные пенаты.

Тогда-то впервые и прозвучало из уст прочитавшего вечером вышеупомянутую записку деда Алексея (иронично-уважительно оценившего сей эпистолярный жанр своего внука) пророческая фраза: «Да ты, у нас, оказывается, не только турист, но ещё и… писатель!».

Тем не менее, в «Городе» (так жители бакинских окраин с незапамятных времён называли исторический центр города Баку, впервые упомянутого в старинных манускриптах, датированных ещё 885-м годом нашей эры), я всё же вскоре побывал и, с тех пор, всегда с огромным удовольствием (сначала, со своими взрослыми родственниками, а потом – лет эдак, с двенадцати – в компании друзей-сверстников) выбирался на узенькие улочки древней крепости «Ичеришехер», взбирался по крутой внутренней лестнице на вершину знаменитой «Девичьей башни» (являвшейся, в своё время, самым большим зороастрийским храмом мира), поднимался на фуникулёре в расположенный на горе парк имени Кирова (ныне – Нагорный парк), из которого открывается захватывающая дух панорама всей старой части города и его красивейшей морской бухты с многокилометровым Приморским бульваром на её берегу, и посещал поражающую воображение архитектурную жемчужину этого бульвара – «Венецию» – комплекс искусственно сооружённых островков (на каждом из которых расположены разнообразные кафе и чайханы), соединённых между собой лёгкими ажурными мостиками, нависающими над не очень широкими водными каналами (по которым специальные моторные лодки, в постоянном режиме, катают многочисленных «венецианских» посетителей).

Ну, а теперь вновь вернёмся к моим детским воспоминаниям, одним из памятных, среди которых, было то, как я вместе с дедом моюсь в мужском отделении общественной «забратской» бани (вход в женское отделение, куда я ходил мыться вместе с мамой и бабушкой до своего трёхлетия, был, конечно, мне уже перекрыт) и восторженно наблюдаю за тем, как здоровенный и наглый мужик (весь в тюремных наколках), «доставший» всех моющихся своим неадекватным поведением и, вдобавок ко всему, по-хамски скинувший с банной лавки мою детскую мочалку, после моментально последовавшего от дедушки Алексея удара кулаком в область его лица, летит кувырком до входной двери и, открыв её своим «летящим» телом, позорно ретируется под хохот всего банного люда.

Другое моё памятное воспоминание о своём дошкольном детстве – покупка дедушкой Алексеем только недавно появившегося в свободной продаже чёрно-белого телевизора «Огонёк» (право на безочередное приобретение которого было предоставлено ему, как ветерану ВОВ и заслуженному нефтянику нефтяной промышленности Азербайджанской ССР), ставшего первым и единственным телевизионным приёмником на весь наш многонациональный двор (в связи с чем, к нам в дом каждый вечер стали «битком» набиваться соседи, желавшие посмотреть по нему новый художественный фильм или футбольный матч союзного чемпионата с участием нашей бакинской команды «Нефтяник»).

Конечно, в посёлке «Забрат1» был свой летний кинотеатр (зимой фильмы крутили в маленьком и очень душном зале местного Дома культуры), и я, к тому моменту, даже видел там несколько художественных фильмов (из которых, кстати, по-настоящему запали мне в душу только три: «Спартак», «Фантомас» и «Кавказская пленница»), но просмотры кинофильмов на большущей киноконцертной площадке и внутри своего маленького, но очень уютного, дома сопровождались столь разными ощущениями, что я всё равно был чрезвычайно рад дедовской покупке.

И, наконец, самое главное моё воспоминание о своём дошкольном детстве было связано с тем, как я в компании со своим неразлучным другом Славиком пытался пролезть под вагонами давно стоящего на железнодорожной колее гружёного состава, чтобы добраться до находящихся среди мазутных луж нефтяных вышек и вблизи поглядеть на работающие в режиме «вечного двигателя» типовые качалки нефти.

Мы бесстрашно нырнули под ближайший от нас вагон и… надо же было такому случиться, что именно в этот момент стоявший здесь более двух дней без движения железнодорожный состав неожиданно, с большим шумом, вздрогнул, и вагонные колёса медленно тронулись с места, застав нас прямо посередине рельсов.

Страх мгновенно парализовал меня и Славика, и, возможно, этот фактор, лишив нас привычной подвижности и вполне понятного в такой ситуации чувства внезапной паники, спас нам тогда наши только ещё начинающиеся жизни…

Вторым же определяющим моментом в нашем чудесном спасении послужила внезапная (длившаяся, буквально, несколько секунд) остановка движения состава (чья «голова» находилась за поворотом и не позволяла машинисту увидеть болтавшихся, до того, рядом с серединой его товарняка двух малолетних пацанов), во время которой мы пулей выскочили из-под вагона и, договорившись на бегу, никогда и никому об этом не рассказывать, с быстротой лани помчались в свой двор (кстати, данный договор не был нами нарушен до конца нашего пребывания в посёлке «Забрат1»).

Но получить в тот день своё «причитающееся» мне с ним всё же пришлось.

Увидев мою безнадёжно испачканную рубашку и содранный до крови локоть (последствия экстренной эвакуации из-под вагона), мать сначала применила ко мне всё те же вышеупомянутые методы воспитания, которыми поколениями пользовались все родители нашей страны, а затем, продезинфицировав и смазав целебной мазью рану на локте, наложила на неё бинтовую повязку и на три дня лишила меня права на прогулку.

Впрочем, уже на следующий день я получил прощение и, как ни в чём не бывало, вышел гулять в наш маленький дворик, где меня уже ждал также получивший заслуженное наказание от своих родителей за испачканную им одежду мой верный друг Славик…

В 1967 году моя семья вместе со мной переехала с «рабочей окраины» в расположенный на территории Шаумяновского (переименованного позднее в Низаминский) района столицы Азербайджана новый «спальный» микрорайон – посёлок «Восьмой километр», находящийся ровно в восьми километрах от исторического центра города Баку – туда, где моей матери организацией, в которой она тогда работала, была предоставлена двухкомнатная квартира со всеми удобствами на втором этаже одного из двух стоящих рядом одноподъездных девятиэтажных домов на улице Жданова (впоследствии – в 90-х годах – переименованной в улицу Мамедали Шарифли), метко прозванных местными острословами «свечками».

Кстати (согласно информации из Википедии), посёлок «Восьмой километр», до сих пор, является одним из самых криминальных районов столицы Азербайджана, в котором, в основном, проживают жители (или их потомки), переселённые сюда (в связи со сносом в середине 60-х годов трущоб и рабочих построек в центре старого Баку) из другой традиционно криминогенной части города (а именно – с хорошо известной ранее каждому бакинцу улицы «Советская» и прилегавшей к ней территории), отчего и поныне все дворовые банды и молодёжные группировки различной направленности из данного посёлка на специфическом бакинском сленге традиционно зовутся «восьмойскими».

Там – в этом микрорайоне – в далёком уже 1968 году я и пошёл в первый класс ближайшей от меня «русской» школы №229 («русскими» в Баку назывались школы, в которых обучение шло не на титульном – азербайджанском, а на русском языке).

Началась замечательная школьная пора…

В моём «А» классе (численностью более тридцати учеников) учились мальчишки и девчонки самых разных национальностей: русские, украинцы, белорусы, поляки, армяне, азербайджанцы, татары, лезгины, евреи, талыши, а также дети из так называемых «смешанных» семей (русско-азербайджанских, русско-армянских, азербайджано-армянских и т.п.), но, при этом, все они отлично владели русским языком и, конечно, специфическим бакинским сленгом (по уровню специфики бакинский жаргон сравним, пожалуй, лишь со знаменитым одесским лексиконом).

И со всеми ними я был в хороших, а порой, и по-настоящему дружеских, отношениях.

Одним из самых близких мне друзей, с первого школьного дня, стал мой невысокий и щуплый одноклассник – Виталий Пыршенков.

В начальных классах Виталий, поскольку его родители днём находились на работе, сразу после школы шёл вместе со мной ко мне домой и находился там ровно до семи часов вечера, пока те, возвращаясь, не забирали сына к себе.

Всё это время (до их прихода) мы проводили вместе: делали уроки, играли и обедали под бдительным присмотром лишь одной бабушки Лиды, так как не привыкший сидеть без дела дедушка Алексей, даже находясь на пенсии, нашёл себе работу по силам – устроился дежурным лифтёром в своей же «свечковой» девятиэтажке, а моя мать, уже работавшая, к тому моменту, на военном заводе, разрывалась «на два дома»: двухкомнатную квартиру, где жил я с бабушкой и дедушкой, и однокомнатную квартиру в посёлке «Сабунчи» (в полутора часах езды от нас), где обитал мой больной отчим (тяжело заболевший через семь лет после бракосочетания и так не избавившийся от этого тяжёлого недуга до конца своей относительно недолгой жизни).

Немного повзрослев, Виталий после школы стал один оставаться в своей квартире вплоть до прихода его родителей с работы. И теперь уже я стремился под разными предлогами улизнуть к нему из дома, чтобы беззаботно болтать там на самые различные темы и бесконечно строить грандиозные планы. Мы даже городские кружки посещали, до поры – до времени, одни и те же: шахматный, теннисный и фотографический. И лишь в четырнадцатилетнем возрасте наши личные интересы стали понемногу расходиться в разные стороны.

Пыршенков вместе с другим нашим одноклассником по-настоящему увлекся лёгкой атлетикой. И это увлечение оказалось достаточно серьёзным (оба они довольно быстро попали в молодёжную легкоатлетическую сборную Азербайджанской ССР).

Что же касается меня, то я в это время стал увлекаться игрой на семиструнной гитаре с сочинением собственных песен и занятиями в школьном оперативном отряде (или, как его ещё иногда называли, «отряде содействия милиции»). В этом небольшом отряде, руководителем которого был завуч нашей школы по воспитательной работе, я вместе с другими заинтересовавшимися данными занятиями старшеклассниками увлечённо обучался основам криминалистики, правоведения и рукопашного боя.

Помимо этих увлечений, мне, как одному из самых заметных школьных активистов и хорошему ученику (учившемуся на «отлично» без всяких репетиторов и какой-либо помощи домашних, которых я быстро «перерос» в своих учебных познаниях), приходилось частенько принимать участие в различных школьных, районных и городских олимпиадах по основным изучаемым предметам и разнообразных шахматных, теннисных и прочих спортивных турнирах, а также – в смотрах художественной самодеятельности и, конечно, собраниях комитета комсомола нашей школы (куда я входил вместе с ещё одним другом-одноклассником – Сергеем Морозовым, высоким парнем спортивного телосложения, перешедшим к нам из другой школы ещё во втором классе).

Сергей производил впечатление надёжного товарища, и мне с ним было также легко, как и с Виталием. Единственным мешавшим тогда нашему более частому и близкому общению фактором было то обстоятельство, что Морозов проживал весьма далеко от моего дома и школы.

Впрочем, начиная с девятого класса, я после учебных занятий проводил с ним и ещё одним моим другом-одноклассником Александром Саркисовым (перешедшим к нам из другой школы после восьмого класса) времени уже никак не меньше, чем ранее с Пыршенковым, так как, помимо комитета комсомола, Морозов входил также и в состав вышеуказанного школьного отряда содействия милиции, а Саркисов – в кружок художественной самодеятельности и секцию шахмат (которые, до поры – до времени, посещал и я).

Что же касается ещё одного общего для нас всех увлечения – футбола, то на нём, тогда, были, буквально, «помешаны» не только я и три моих близких друга, но и добрая половина всех остальных наших одноклассников, периодически «стиравших» в кровь свои коленки о каменистую поверхность утрамбованной «донЕльзя» школьной спортивной площадки во время ожесточённых футбольных «междусобойчиков»…

В 1970 году (в десятилетнем возрасте) мне пришлось перенести операцию по удалению гланд, из-за воспаления которых я частенько болел ангиной и, бывало, по неделям пропускал занятия в школе.

И тогда, на время, лучшим другом мне тут же становился мой дедушка Алексей, который, несмотря на своё, невесть какое «ценное», образование (а в детстве, в дореволюционный период, он, как и бабушка Лида, прошёл лишь трёхлетнее обучение в сельской церковно-приходской школе), был очень начитанным человеком.

Он за свою жизнь прочитал множество интереснейших книг и с удовольствием рассказывал мне их содержание. Дед был очень хорошим рассказчиком, и, благодаря ему (задолго до собственного прочтения рассказанных им книг), я весьма неплохо знал истории приключений большинства героев произведений Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Александра Дюма, Виктора Гюго, Вальтера Скотта, Роберта Стивенсона, Конана Дойля и Джека Лондона. Вполне возможно, что именно эти дедовские пересказы всемирно известных книг и стали, впоследствии, причиной моей любви к литературе, как таковой.

Тем временем частые воспаления гланд дали серьёзное осложнение на моё сердце, вследствие чего я вплоть до десятого класса страдал от «недостаточности митрального клапана» (так называлось это сердечное заболевание) и до выпускного десятого класса (когда вышеуказанное заболевание прошло) был полностью отстранён от уроков школьной физкультуры (впрочем, я, вопреки рекомендациям врачей и тайком от семьи, всё равно продолжал играть с друзьями по классу и двору в свой любимый футбол везде, где только это было возможно).

Операция по удалению моих гланд проходила тайно (и не бесплатно) «на дому» у знаменитого тогда на весь Баку профессора Полунова. Другому хирургу дед, бабушка и мать меня не доверили, а попасть именно к этому врачу людям «не из городской элиты» как то иначе было, практически, невозможно.

Прошла операция успешно, и спустя всего лишь несколько дней я вернулся к обычному ритму своей жизни.

Несомненно, данное событие довольно скоро стёрлось бы из моей памяти, если бы не одно обстоятельство: буквально, через несколько дней после него, «на дому» у Полунова, во время проведения тем следующей подпольной операции, умер очередной доверившийся ему пациент, вследствие чего совершивший врачебную ошибку профессор был немедленно арестован и вскоре осужден.

Узнав про смерть несчастного на врачебном кресле, в котором совсем недавно при схожих обстоятельствах располагался сам, я очень долго находился под негативным впечатлением от этого печального события…

В 1975 году, поскольку учёба в школе мне давалась очень легко, я начал, параллельно с ней, подрабатывать (по льготному графику для несовершеннолетних) сначала курьером в одной из местных газет, а затем и помощником библиотекаря в городском Дворце пионеров, где, как-то раз, произошло вначале моё короткое личное общение с известными лётчиками-космонавтами Береговым, Шаталовым и Севастьяновым (проводившими там же официальную встречу с бакинскими школьниками), причём последний решительно защитил меня от местных правоохранителей, рьяно пытавшихся помешать мне пробиться с фотоаппаратом к ним в момент их посадки в служебный автомобиль после окончания торжественного мероприятия, и при расставании даже ласково потрепал мой вихрастый затылок, а после – через непродолжительное время – и моё столь же короткое общение с приехавшим вместе с одним из своих боевых товарищей из Грузии в Баку на встречу с местными пионерами ветераном Великой Отечественной войны младшим сержантом Мелитоном Кантарией (который 30 апреля 1945 года совместно с сержантом Михаилом Егоровым водрузил над берлинским рейхстагом Знамя Победы).

Обе эти встречи закономерно произвели на меня колоссальное впечатление и отложились в моей памяти на всю оставшуюся жизнь…

Воспитанный дедом в духе мужественного отношения к любым превратностям судьбы я с детства привык давать сдачи своим обидчикам, что выгодно отличало меня от других отличников школы. А отвечать «по-бойцовски» приходилось довольно часто: то – хулиганам, беспричинно приставшим ко мне на улице, то – неуважительно отнёсшимся ко мне и моим близким друзьям старшеклассникам или ярым драчунам из параллельных классов, то – в случаях, когда возникала крайняя необходимость «привлечь к ответу» очередного самоуверенного наглеца.

При этом я, по своей натуре, всегда был крайне неконфликтным и компанейским пареньком и никогда не начинал драку первым.

В своём же классе, как, впрочем, и во дворе моего дома (а двор этот был общим сразу у трёх многоподъездных пятиэтажек и двух одноподъездных девятиэтажек – вышеупомянутых ранее «свечек») у меня вообще не было никаких проблем с одноклассниками и «однодворниками», так как: во-первых, «приблатнённая» взрослая молодёжь двора весьма уважала моего деда Алексея с его фронтовыми наградами, надеваемыми тем в преддверии ежегодного празднования Дня Победы при встречах ветеранов ВОВ с учениками школы (которую оканчивали, в своё время, и местные «блатняки»), работавшего лифтёром вместе с его сменщицей-азербайджанкой (чьи два взрослых сына, по очереди побывавшие в бакинских тюрьмах за кражи и грабежи, задавали тон в вышеуказанной молодёжной тусовке криминального оттенка), а во-вторых, на первом этаже дома, где я жил, проживал местный криминальный авторитет – так называемый «смотрящий» за своей, кстати, весьма значительной, частью густонаселённого посёлка «Восьмой километр» (также крайне уважительно относившийся к дедушке Алексею и всей нашей семье).

К слову, этот «смотрящий» (азербайджанец по национальности) был, действительно, очень крут и авторитетен в своём кругу. Сначала он «на раз» вычислил «обчистивших» квартиру над ним гастролёров-«домушников» и заставил их вернуть всё украденное потерпевшим (причём некоторые дворовые ребятишки случайно видели, как перед этим, на расположенном невдалеке пустыре, неудачливые воры на коленях вымаливали у него прощение за покушение на его «ареал обитания»), а позднее – руками своих подчинённых – ликвидировал «отморозка» из соседнего квартала, совершившего изнасилование местной девушки, чьи родители тотчас обратились к нему с просьбой покарать преступника (и кара не заставила себя долго ждать – обезображенный труп последнего был найден поутру после их обращения неподалёку от его дома).

С таким тылом «криминал» мне был не страшен, а справиться с обычным хулиганьём хватало собственных кулаков и кулаков ещё одного моего друга – Александра Леонтьева (дворового приятеля, по ряду объективных причин учившегося в соседней школе), с которым мы сошлись на почве любви к чтению и кино, общего восприятия юмора и схожего отношения к жизни…

Как-то раз (а точнее – в конце лета 1976 года) я совершенно случайно (можно даже сказать, от безделья) обратил свой взор на нашу семейную книжную этажерку, стоящую в дальнем углу зала (залом мы называли самую большую из двух комнат нашей квартиры), которая с незапамятных времён всегда была занята различными фотоальбомами, журналами и книгами (в том числе, религиозного содержания) из, так сказать, семейного архива дедушки Алексея и бабушки Лиды, и принялся медленно просматривать (а точнее – перелистывать) книжки с её самой нижней полки.

Надо сказать, что никогда ранее я не любопытничал по поводу содержимого данной этажерки, искренне считая, что там – в этой «архаике» – вряд ли найдётся что-то интересное для меня (имевшего, на тот момент, свою довольно большую «библиотеку» с классической и историко-приключенческой литературой, размещавшуюся в моём домашнем секретере), и поэтому был сильно удивлён, когда сразу же наткнулся там на небольшую старинную книгу в шагреневом переплёте (с номером «3» на корешке) из Полного собрания сочинений А.С. Пушкина, изданного в 1887 г. в Санкт-Петербурге типографией Товарищества «Общественная польза» и являющегося третьим изданием Ф. Павленкова под редакцией А. Скабичевского.

В эту книжку была вложена пожелтевшая от времени записка с просьбой какого-то Соболева (а, возможно, Соболевского или Соболевича – «завитушка» в конце подписи этого человека после фамилии «Соболев» могла, ведь, играть роль и сокращающего слово графического элемента) к его другу «Фёдору» сохранить на время войны (судя по дате подписания данного послания – 17 августа 1914 года – речь шла о I-й Мировой войне) данную книжку в своей семье и в случае его гибели передать её некому Ан-ву (или потомкам этого Ан-ва), которому он задолжал двадцать рублей.

Нетрудно было догадаться, для чего «Соболев» (при внимательном рассмотрении подписи в обнаруженной мной записке я пока остановился на этом варианте фамилии автора послания, как наиболее вероятном) рекомендовал «Ан-ву» (конечному адресату получения данной «шагреневой» книжки) «постранично» прочитать завершающие страницы сей старинной книги.

Последовав данной рекомендации, я осторожно перелистал её последние странички и тут же обнаружил между них две старые купюры десятирублёвого достоинства, 1909 года выпуска. Судя по всему, удерживавшие их там тонкие нитки бежевого цвета частично сгнили и больше не выполняли функцию тайного хранения данных денежных средств.

Со столь сенсационным открытием я, конечно, немедленно поспешил за разъяснением к своим дедушке и бабушке, однако в соседней комнате застал только одного деда Алексея (так как бабушка Лида, с его слов, куда-то отлучилась из нашей квартиры по хозяйственной надобности).

Выслушав моё взволнованное сообщение о находке и недоумённо повертев в своих руках «шагреневую» книжку и вынутые мной из неё записку и деньги, дедушка без малейшего сомнения заявил мне, что не помнит, как эта старинная книга попала в нашу семью.

– Дед, а кто такой Соболев, ты хотя бы знаешь? – спросил я у него.

– Нет! – уверенно ответил он.

– Ну, может, про Соболевского или Соболевича что-нибудь тогда слышал?

– Нет! Таких фамилий я даже никогда не слыхивал.

– Ладно! Ну, а упомянутого в записке мужчину с фамилией, начинающейся на буквы «Ан» и заканчивающейся на «в»? – не отставал я от него.

– Тоже нет! – устало промолвил дедушка Алексей. – Хотя, постой… был у меня один фронтовой товарищ по фамилии «Антонов». Василием звали. Он в нашей части после госпиталя оказался… прямо перед тем, как нас, после майской капитуляции немцев, из Австрии в Маньчжурию направили. Вот там – на Забайкальском фронте – я вместе с ним против японцев и повоевал! Да, кстати… когда мы уже возвращались оттуда домой, он со мной сюда – в Баку – в наш «забратский» домик на целые сутки заезжал. А по их истечении, само собой, последовал далее – к себе на родину в Ставрополье!

– Так, может быть, он эту книжку у вас, тогда, и оставил? – с надеждой спросил я у деда.

– Может быть… – неуверенно ответил дедушка. – Не помню, внучок!

– В таком случае у меня сразу же возникают другие вопросы: как эта книжка могла у него оказаться, зачем Антонов её хранил, и он ли является конечным адресатом данной записки?

– Не знаю… Может, она была дорога ему как память, а может… и вовсе к нему никакого отношения не имела, и прихватил он её с собой, по случаю, к примеру, из какого-нибудь разбитого дома на территории нашей страны или госпитальной библиотеки… Кто ж его, теперь, знает?!

– А свой адрес твой фронтовой товарищ тебе, случайно, не оставлял?

– Оставлял, конечно. Только за это время мы, понятное дело, ту бумажку уже давно потеряли.

– Ну, а про «Фёдора» даже спрашивать тебя, дед, не буду. Заранее знаю, что скажешь что-то вроде того, что «Фёдоров на свете полным-полно, и ты знавал многих людей с таким именем».

– Так оно и есть. Знакомых Фёдоров у меня, и вправду, предостаточно…

– Ясно! Тогда, вот что, дед! Раз у нас с тобой пошёл нынче такой разговор, расскажи-ка мне о себе: ну, там… о своей малой родине… семье… детстве… о том, как в Баку попал… о войне и том, как жили вместе с бабушкой и мамой в «Забрате1» до моего рождения – попросил я его, приняв за данность версию о забывчивом фронтовике Василии Антонове и решив отложить на неопределённое время поиски других персонажей старинной записки из «шагреневой» книжки.

Дедушка Алексей тут же с видимым удовольствием откликнулся на мою просьбу и радушно посвятил рассказу о своей жизни до моего появления на свет, аж, целый вечер.

Причём, во время всего этого долгого повествования он неизменно был крайне воодушевлён и красноречив, и лишь, когда перешёл к изложению своей военной истории, вдруг как-то сразу заметно посуровел и помрачнел.

Видно было, что эти воспоминания наиболее тяжелы для него. Однако, ради меня, дед всё же рассказал некоторые эпизоды из своей фронтовой жизни, которые (совместно со всеми прочими его откровениями и добавленными мной, понятное дело, гораздо позднее сведениями о его смерти в 1993 году), я, спустя десятилетия, добросовестно перенёс на бумагу…

ГЛАВА 2. Крестьянско-казачий род моего деда (по материнской линии) Алексея Петровича Живова

Мой дед (по материнской линии) Алексей Петрович Живов был из семьи поволжских крестьян – потомков «северских» казаков из Стародубщины (российская Стародубщина и украинская Черниговщина, в старину, представляли собой единую территорию проживания северских казаков – так называемую казачью «Северскую землю» или Северщину), прибывших на постоянное место жительства в Среднее Поволжье примерно в 1735 – 1740 годах и вступивших, там, в образованное императрицей Анной Иоанновной Волгское (Волжское) казачье войско.

Само это войско (после подавления пугачёвского бунта) указом императрицы Екатерины II (почти в полном составе) было передислоцировано на Кавказ (на реку Терек) с сохранением всех их воинских атрибутов и регалий, а оставшиеся на Средней Волге казаки были преобразованы в самостоятельный Волжский (Волгский) казачий полк, присоединённый, впоследствии (в 1804 году) к Астраханскому казачьему войску.

Казачьи семьи, отказавшиеся от переселения на новые места (а среди них были и предки А.П. Живова), потеряли свой казачий статус и стали сначала государственными крестьянами, а затем – по мере передачи их земель и населённых пунктов во владение помещиков – и помещичьими.

Впрочем, предкам А.П. Живова повезло. Основанная ими Ольховская слобода (императорским указом) досталась во владение второго по счёту (и последнего по факту) Атамана Волжского казачьего войска (выходца из донских казаков) по фамилии «Персидский» (кстати, его отец был первым атаманом данного войска), который, внутри этой слободы (заселённой за прошедшее время уже не только казаками, но и крестьянами-переселенцами из разных регионов страны), на небольшой территории, занятой непосредственно казачьими домами её основателей, образовал отдельный вольный казачий хутор «Персидская Ольховка».

Тем не менее, со временем, все её обитатели, без принадлежности к определённому казачьему войску и казачьей службы, быстро «окрестьянились» и превратились в самых обычных крестьян (правда, вольных).

Вот в этой-то бывшей «казачьей части» села Ольховка (так со временем стала называться Ольховская слобода) Ольховской волости дореволюционного Царицынского уезда Саратовской губернии (ныне Ольховского района Волгоградской области) и родился в 1910 году мой дед Алексей (а умер он, к слову, уже в Баку в 1993 году – через четыре месяца после смерти своей жены Лидии – и был похоронен на кладбище в «Забрат1» рядом с её могилой).

Его родителями были ольховские крестьяне Живовы: Пётр Дмитриевич и Матрёна Григорьевна (кстати, помимо Алексея в семье у них было ещё шестеро детей: братья Ефим, Григорий и Константин и сёстры Надежда, Мария и Елизавета).

Крёстными же родителями Алексея стали муж и жена Саловы, которые, как и его бабушка Василиса (по отцовской линии), были членами потомственной донской казачьей семьи Саловых, проживавшей вместе с другими казаками в находящемся в пятнадцати километрах от Ольховки казачьем хуторе «Разуваев» Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского.

Примерно, в 1928 году Алексей Петрович Живов вместе со своим старшим братом Григорием переехал из Ольховки в Баку и, там же, в 1932 году женился на Лидии Ивановне Солдатовой (будущей моей бабушке), прибывшей в Баку вместе со своей матерью и младшим братом Семёном из Нижегородской области, ориентировочно, в 1930 году.

Мой дед Алексей – фронтовик, участвовавший в Великой Отечественной войне с 1942 года по 1945 год (как нефтяник он в 1941 году имел «бронь» от призыва) и прошедший, тогда, в звании ефрейтора, сразу две войны: с Германией и Японией (за что был награждён орденом и медалями).

Вернувшись с фронта домой, он в будни работал на нефтепромыслах электриком, а в выходные дни «подрабатывал» рыбалкой на моторной лодке в море, в процессе которой дважды тонул, но, к счастью, оба раза был спасён товарищами-рыбаками с других лодок.

Его жизнь была весьма сложной и насыщенной трудностями, но, тем не менее, она вполне наглядно уложилась в несколько наиболее характерных для неё эпизодов, которые я позднее крайне старательно и пунктуально отразил в моей первой повести «Крестик от Серафима»:

1919 год. Лето. Ольховка.

По старой просёлочной дороге в сторону ближайшего леса медленно ползла запряжённая старой кобылой, такая же старая скрипящая телега, на которой сидели понурые и молчаливые девятилетний Алексей и его более старший брат Гриша.

Управляющий кобылой отец то и дело сочувственно посматривал на своих непривычно притихших сыновей, но, не находя для них нужных слов поддержки, лишь громко вздыхал и покашливал.

Его сильно беспокоило то, что Алексей, обычно самый говорливый и неугомонный из сельской ребятни, в этот раз, не вымолвил, за всю дорогу, ни одного слова и даже ни разу не взглянул в его сторону, но он ничего уже не мог изменить, так как вёз их на отдалённую поляну в лесной чаще, где уже несколько дней подряд паслись принадлежащие их семье пара крепких быков и пара резвых молодых коней, и где сейчас в роли пастухов находились двое братьев Алексея – самый старший (практически, юноша) Ефим и самый младший Костя, которые, в свою очередь, с огромным нетерпением ждали свою будущую смену в лице ныне восседающих вместе с ним на телеге Алексея и Гриши.

Шла гражданская война, и их родная Ольховка, невольно оказавшись на перекрёстке путей белой и красной армий, ведущих ожесточенные бои за Царицын, то и дело переходила из рук в руки этих двух враждующих сторон. При этом, каждый новый боевой отряд, овладев их селом, в первую очередь, реквизировал коней для своей конницы, а во вторую – конфисковал всю имеющуюся, а точнее – найденную, живность для пополнения своих продовольственных ресурсов.

Вот, и приходилось остававшимся в Ольховке сельчанам как-то спасать свой скот от вооружённых реквизиторов: быков и коней скрывать на дальних пастбищах в перелесках, а требующих дойки коров и коз, в случае внезапно возникшей опасности, хитро прятать неподалёку от села.

В большой и дружной семье Петра и Матрёны Живовых – отца и матери Алексея – обязанности по спасению коров, коз и другой мелкой живности, были возложены на их дочерей (сестёр Алексея) – Наденьку, Машеньку и Лизоньку – так их, вслед за родителями, звали все их четыре брата и соседская ребятня. Сыновьям же, как представителям сильного пола, отец поручал скрывать и охранять главное достояние семьи – быков и коней.

Всего этого Алексей, как самый младший в семье, ещё не понимал, и ему очень не хотелось покидать на несколько дней свой уютный мирок, где у него были друзья из числа соседских ребятишек, совместные с ними игры и, конечно, вкусные материнские пироги.

Но делать было нечего. Слово отца всегда было законом для всех членов семьи, как для самых маленьких, так и для самых больших, включая мать.

Семья Живовых слыла в селе семьёй с твёрдыми нравственными устоями, в том числе и благодаря строгой семейной дисциплине, установленной в доме её главой – Петром Живовым, одним из самых уважаемых жителей села, мнением которого по тому или иному вопросу периодически интересовались не только бедные, но и многие зажиточные односельчане.

Смена караула произошла довольно быстро и буднично. Довольные Ефим и Костя стремительно уселись на телегу отца и уже оттуда, осмелев, стали строить спрыгнувшим с неё Алексею и Грише весёлые рожицы.

Продолжалось это весьма недолго, так как отец, внимательно осмотрев семейное стадо и оставшись довольным его состоянием, не задерживаясь, подошёл к остающимся здесь сыновьям и, дав ряд коротких, но ёмких, указаний, вручил им два узелка с продуктами, после чего, слегка потрепав своей мозолистой рукой их вихры, запрыгнул на телегу и зычным голосом дал кобыле команду трогаться.

Оставшись одни в этом уже начинающем темнеть лесу, Алексей и Гриша ещё долго смотрели им вслед – ровно до тех пор, пока телега не скрылась из вида, и лишь затем, тяжело вздохнув, стали молча располагаться на ночлег.

Разведя костёр неподалёку от ранее сооружённого отцом шалаша и наскоро перекусив припасами из своих узелков, они, за разговорами, не сразу заметили того, как их внезапно обступила полная темнота, над которой высоко вверху привычно расположилось усыпанное звёздами ночное небо с ярко жёлтой круглой луной.

«Полнолуние», – заворожёно, глядя вверх, подумал Алексей, и именно в этот момент, совсем рядом, громко ухнула сова, вслед за которой, всего лишь в метрах ста от их костра, раздался протяжный волчий вой.

Тут же вздрогнули и испуганно заржали кони. Даже обычно спокойные ночью быки, улёгшиеся с полчаса назад у самого костра, вдруг нервно затрепетали ушами и приподняли свои большие головы.

Алексею стало очень страшно, и он невольно придвинулся к Грише.

– Не боись! – успокаивающе сказал ему старший брат, принимая на себя беззаботный вид.– Прорвемся!

Но Алексей отчётливо ощутил, как, при этом, по телу Гриши быстро пробежала нервная дрожь, и от этого ему стало ещё страшнее.

Волчий вой повторился, и стоящие чуть поодаль кони заволновались уже не на шутку.

Алексею и Грише, всё-таки, пришлось встать и, преодолевая свой страх, подойти к ним, опасно удалившись на добрый десяток шагов от спасительного костра и лежащих возле него быков.

Погладив нежно по крупу и произнеся несколько раз тихим ласковым тоном их клички, мальчишкам всё же удалось успокоить встревоженных коней, и слегка дрожащие от ночной прохлады, но очень гордые своей маленькой победой – преодолением собственного страха – они быстро вернулись обратно к костру.

Однако, за ночь, им ещё не раз пришлось вскакивать со своих мест и подходить к никак не успокаивающимся животным.

Лишь перед самым рассветом волки, наконец-то, ушли, и волчий вой прекратился.

Заснуть Алексею и Грише, в эту ночь, так и не пришлось, но они, выдержав испытание на смелость, уже больше не боялись оставаться наедине с ночным лесом.

Так, чередуя ночные страхи с дневными радостями, прошли отведённые на их дежурство три дня.

Алексей и Гриша уже во все глаза всматривались в ту часть леса, откуда должна была показаться телега отца, но … в назначенный час она так и не появилась.

Не было смены и на следующий день.

Закончились продукты, и удручённые Алексей с Гришей перешли на грибы и ягоды.

На пятый день, с утра, они вдруг услышали долго не прекращавшуюся перестрелку, доносившуюся со стороны их родного села, и им стало очень страшно за своих родных.

К полудню стрельба, наконец-то, затихла, и встревоженные братья тут же принялись горячо обсуждать между собой возникшую ситуацию.

Обсуждение, однако, не затянулось. Они, практически, сразу решили, что Гриша, как старший, должен остаться со стадом, за которое они отвечают перед отцом, а Алексей, как младший и менее привлекающий к себе внимание, должен будет пойти в Ольховку на разведку.

Обрадованный таким раскладом Алексей тут же, со всех ног, бросился бежать по узкой лесной колее в сторону выхода из чащи.

Пробежав в таком темпе не менее километра, он, буквально, вихрем выскочил на лесную опушку и, лишь увидев едва заметное, на расстоянии трёх километров от леса, родное село, наконец-то, остановился перевести дух.

Немного передохнув, Алексей, как ни в чём не бывало, вприпрыжку, направился к селу по знакомой с детства просёлочной дороге.

Когда до цели осталось не больше одного километра, и желание побыстрее оказаться в родном доме достигло своего апогея, он неожиданно услышал громкое конское ржание, доносящееся из небольшой заросшей ложбинки слева от дороги.

Любопытный Алексей, не задумываясь, тут же отклонился от своего курса и медленно спустился в неё.

Там его взору, как в сказке, предстал великолепный вороной конь, причём, судя по его седлу и снаряжению – офицерский, который, видимо, потеряв своего хозяина в недавней перестрелке, спокойно пасся в густой траве.

Он был настолько красив, что Алексей не удержался и подошёл к нему поближе.

Конь тут же доверчиво наклонил к нему свою голову и, слегка фыркнув, потряс ею в считанных сантиметрах от его лица.

В ответ мальчик, не устояв перед соблазном, осторожно погладил его шею.

Конь спокойно отнёсся к его ласке, и Алексей, осмелев и осторожно взяв вороного под уздцы, медленно повёл его за собой.

На всякий случай, он решил пробираться к своему дому задами садов, и это, как оказалось, было правильным решением.

На всех улицах их села уверено хозяйничали неизвестные вооружённые люди, как на конях, так и без них.

Увидев погоны на их плечах и кокарды на фуражках, Алексей без труда понял, что это – белые. Несмотря на свой юный возраст, он уже хорошо различал по внешнему виду враждующие между собой военные отряды, поочерёдно захватывавшие его тихую и мирную Ольховку.

Осмотрительно оставив своего коня возле небольшой яблони на самом краю их семейного сада, мальчик осторожно прокрался к дому и, убедившись, что чужих там нет, вошёл в него тихой крадущейся походкой.

– Ой! Лёшка! – ойкнула увидевшая его мать и тут же принялась тискать и осматривать его со всех сторон так, как если бы он отсутствовал дома не четыре дня, а четыре года.

– Ну, будет… будет, – властно остановил её внезапно появившийся в комнате отец, который, встревожено глядя на Алексея, стал быстро задавать тому все волнующие его вопросы разом. – Ты как здесь оказался, сынок? А где Гриша? Что там с нашими быками и конями?

В ответ Алексея, что называется, прорвало, и он одним залпом выпалил всё, что случилось с ним за эти дни.

Услышав про офицерского коня, отец быстро вывел его из дома, и Алексей, торопясь, провёл родителя к своему вороному красавцу.

Отец с восхищением в глазах осмотрел его добычу, но, неожиданно для него, строгим голосом велел ему немедленно отвести коня на то место, где он его нашёл.

Однако, увидев растерянный взгляд сына, Пётр Дмитриевич слегка смягчился и тихо пояснил ему, что белые, увидев этого жеребца, тут же «посрубают» головы их семье, так как подумают, что они причастны к убийству его хозяина, а красные, вернувшись, «посрубают» головы, решив, что кто-то из их семьи является офицером и, соответственно, воюет на стороне белых.

Затем отец, немного помолчав, всё-таки, разрешил Алексею, прежде чем возвращаться обратно в лес, поесть, по-быстрому, дома и твёрдо пообещал прислать им туда смену сразу же, как только спадёт опухоль на ноге у Ефима, неудачно подвернувшего её накануне его запланированного выезда в лес.

Мать, волнуясь и переживая за Алексея, быстро накормила его сытным обедом и наскоро собрала ему в дорогу очередные для него с Гришей два узелка с провиантом, после чего, трижды перекрестив сына, поцеловала его в лоб и тихонько подтолкнула к отцу.

Пётр Дмитриевич тут же резко бросил на неё свой суровый взгляд, но в последний момент, всё-таки, сдержался и промолчал.

Он до смерти не любил эти материнские нежности с поцелуями его мальчишек, считая, что они лишь портят настоящий мужской характер, который с самого детства методично вырабатывал у своих сыновей.

Однако, проводив сына до его вороного коня, отец вдруг и сам, неожиданно для себя, неловко чмокнул Алексея в его торчащий вихор и попросил быть поосторожнее по пути к лесу.

Его сильно тяготило, что он не мог самостоятельно выходить за пределы села, так как белые, заняв Ольховку, первым делом запретили всему взрослому населению покидать её территорию без их разрешения в течение ближайших двух-трёх дней, но деваться ему было некуда – приходилось мириться с «грубой силой» очередной новой власти.

Запрет белогвардейцев на выезд местных из села был напрямую связан с их активным поиском в Ольховке неуловимого красного командира Кондрата Цымбалова (в повести «Крестик от Серафима» он был мной назван Фёдором Плетнёвым), систематически громившего со своим небольшим отрядом белые тылы в течение нескольких последних месяцев.

Кондрат был их односельчанином и, вроде бы, даже приходился дальним родственником Живовым, но отец Алексея почему-то никогда с ним близко не общался.

Являясь участником русско-японской войны, на которой он получил тяжёлое ранение ноги и, как следствие этого, пожизненную хромоту, Пётр Дмитриевич, вообще, одинаково недоверчиво относился как к белым, так и к красным, искренне не понимая того, как можно так запросто стрелять в своих вчерашних фронтовых друзей, соседей и даже родственников только лишь за то, что они придерживаются других политических взглядов.

Что касается Кондрата, то он – типичный представитель сельской бедноты – осознанно встал на сторону красных ещё в 1918 году и, с тех пор, беспощадно дрался с белыми за революционную свободу для всех угнетённых и униженных (по крайней мере, так он искренне, тогда, считал).

Про него и его невероятное везение в здешних местах ходили настоящие легенды.

Говорили, что в первый раз он ушёл от верной смерти при его окружении группой белогвардейцев на опушке леса в соседнем уезде.

Тогда Кондрат неожиданно для них поднял вверх руку с гранатой, из которой предварительно выдернул чеку, и, прокричав, что сейчас взорвёт их вместе с собой, поднял своего коня на дыбы и, буквально, навалился вместе с ним на преграждавших ему дорогу к лесу белых конников.

Те в смятении расступились, и он на своём верном скакуне, в два счёта, скрылся в лесной чаще.

Запоздалая стрельба, открытая ему вслед не сразу опомнившимися белогвардейцами, нужного результата им не дала…

Во второй раз Кондрат с частью своего отряда был захвачен белыми врасплох, и избежать плена ему не удалось. Состоялся короткий «суд», и его, со связанными руками, вместе с другими пленными, повезли на телеге на расстрел к ближайшему перелеску.

Однако и тут отчаянный красный командир не смирился со своей участью.

Договорившись заранее со своими товарищами по несчастью и выбрав в пути нужный момент, Кондрат подал условный сигнал, по которому все пленные вместе с ним, разом спрыгнув с телеги, кубарем скатились в глубокий крутой овраг, полностью заросший высоким кустарником.

Вслед им тут же раздалась беспорядочная стрельба расстрельной команды, и… большинство спрыгнувших пленных навсегда осталось в этом заросшем овраге, но Кондрату опять повезло, и он вновь остался жив.

В третий раз Кондрат оказался в западне именно в тот день, когда Алексей привёл в Ольховку своего офицерского коня.

Ещё до появления Алексея в селе белые окружили дом Цымбаловых, в котором находился неуловимый красный командир, и предложили ему сдаться самому, чтобы в перестрелке не погибли его родные, находившиеся, в тот момент, вместе с ним в доме.

Кондрат согласился и крикнул им, что выходит. Однако, вместо того, чтобы выйти на крыльцо с поднятыми руками, как ожидал требующий этого белый офицер, он выпрыгнул из чердачного окна с противоположной стороны дома и, ранив, по пути, из своего револьвера двух стороживших его на той стороне белогвардейцев, в очередной раз скрылся от них в неизвестном направлении.

Разъярённые белогвардейцы прочесали всё село, но Кодрата так и не нашли.

Вот, поэтому, на всякий случай, они и запретили взрослым сельчанам покидать своё село.

Выставив конные разъезды, белые надеялись таким образом, всё-таки, поймать ненавистного им Цымбалова, если, конечно, он всё ещё оставался здесь.

Всего этого Алексей, естественно, не знал и поэтому спокойно повёл своего трофейного коня обратно теми же тропками, какими пробирался сюда около часа назад.

Однако, за околицей, он, немного подумав, всё же решил чуть-чуть срезать путь и повернул в сторону местного кладбища.

И тут, проходя вдоль задней части кладбищенской ограды, не просматриваемой со стороны села, мальчишка неожиданно услышал громко произнесённое кем-то своё имя.

У Алексея от ужаса «зашевелились волосы» на голове, поскольку голос доносился из старого заросшего травой могильного склепа, с незапамятных времён расположенного на самом краю сельского кладбища, но уже через миг его страх разом прошёл, поскольку он увидел вылезавшего оттуда и приветливо машущего ему рукой Кондрата Цымбалова.

Тем не менее, мальчик, остановившись, подождал, на всякий случай, пока тот сам подойдёт к нему с той стороны кладбищенской ограды.

Кондрат осторожно перелез через ограду и неспешно, как с взрослым, поздоровался с ним за руку, затем расспросил его об увиденных им белогвардейских разъездах и, лишь потом, спросил о трофейном красавце коне.

– Ну, что, Лёшка, подаришь мне свой трофей? – неожиданно спросил он у мальчика, когда тот ответил на все его вопросы.

– Бери, дядь Кондрат! – с лёгким сожалением в голосе ответил ему Алексей. – Всё равно отец велел его на место отвести…

– Ну, спасибо! – благодарно похлопал Алексея по плечу Кондрат. – А поесть у тебя, случайно, ничего с собой нет?

– Есть. Вот – узелки с припасами для меня с Гришкой. Бери себе, дядь Кондрат, любой из них, а мне с братом и одного, как-нибудь, хватит, – не задумываясь, поделился с ним продовольствием мальчик, понимая, что тому сейчас нужнее и конь, и узелок с едой.

– Ну, тогда, ещё раз спасибо тебе, паря! Буду жив, никогда тебя не забуду! – обрадовано сказал ему Кондрат. – А теперь, извини, но времени на разговоры у меня больше нет! Прощай, Лёшка, и не поминай меня лихом! Будем живы – не помрём!

С этими словами он в мгновенье ока взлетел на подаренного ему жеребца и, приняв от Алексея узелок, взял с места в карьер.

Отдалившись на несколько десятков метров от кладбища, Кондрат остановил на мгновение своего нового коня и, повернувшись лицом к мальчику, прощально махнул ему рукой, после чего, уже не оглядываясь, поскакал вдаль от родного села.

Немного погодя в той стороне раздались беспорядочные выстрелы и крики белогвардейского разъезда, заметившего беглеца. Но было поздно, и Кондрат вновь ушёл от своих преследователей.

А долго смотревший ему вслед Алексей впервые задумался о смысле событий, происходивших в его Ольховке в этот неожиданно ставший военным для неё год.

Потом он вдруг вспомнил о Грише, ожидающем его в лесной чаще, и быстро-быстро зашагал в сторону леса…

1928 год. Осень. Ольховка.

Холодный осенний ветер второй день по-хозяйски гулял по Ольховке, прогоняя с её улиц ребятню и редких односельчан, с трудом пробирающихся по своим неотложным делам через раскисшие дороги и огромные лужи, а в стёкла крестьянских домов уныло барабанил противный мелкий дождь, нагоняя на их обитателей смертную тоску и безнадёжность.

Тягостное уныние царило и в большом, построенном перед самой революцией, доме Живовых.

Сумеречный свет, едва пробивавшийся в комнату сквозь оконные стёкла, покрытые мелкой сеткой дождевых капель, слабо освещал молчаливо сидящих там восемнадцатилетнего Алексея, его братьев с сёстрами и отрешённо смотрящую в окно мать.

Молчание всех членов семьи лишь мрачно дополняло тягостную атмосферу внутри дома.

Такое же молчание было два года назад, когда они похоронили скоропостижно скончавшегося от воспаления лёгких его старшего брата Ефима, и разошлись по домам соседи, присутствовавшие на поминках.

Нынешнее же молчание было ещё страшнее из-за тревожного ожидания трагической вести и царящей, в связи с этим, полной неопределённости в предстоящих им делах.

Всё началось угрюмым утром прошлого дня, когда к ним в дом, с первыми каплями начинающегося дождя, внезапно вошли несколько вооружённых людей в кожаных куртках и арестовали отца Алексея.

На лице Петра Дмитриевича, при этом, застыло выражение полной растерянности и недоумения.

Находясь в прострации от всего происходящего, он не смог вымолвить ни слова в свою защиту, и мать, почувствовавшая смертельную угрозу, исходившую от этих людей, в поисках непонятно чего перерывших весь их дом, но так ничего и не нашедших, запричитала и заохала так, что было слышно во всех соседских дворах.

Но причитания не помогли, и отца Алексея, прилюдно назвав «кулаком, пущающим вражеские пропаганды», вывели из дома.

Лишь тогда Алексей, всё это время простоявший, как вкопанный, у тёплой печи, неожиданно встрепенулся и выбежал вслед за ушедшими.

Догнав отца уже возле раскрытых настежь ворот, он судорожно обнял его и долго не отпускал.

Конвоиры сначала немного замешкались, но затем очень решительно оттолкнули Алексея в сторону, и ему осталось только встревожено смотреть им вслед.

В России, в тот период, стремительно набирали обороты такие неоднозначные по своей сути процессы, как «сплошная коллективизация» и неразрывно связанное с ней «раскулачивание зажиточных крестьян».

Не обошли стороной эти процессы и Ольховку.

Пётр Дмитриевич недаром слыл очень умным и дальновидным человеком, к тому же всегда отличавшимся законопослушанием и лояльностью к власти, какой бы она не была. Поэтому, при создании в их селе колхоза, он, одним из первых, безвозмездно отдал туда излишки своего скота и сельскохозяйственного инвентаря, оставив в семье этого добра ровно столько, сколько по советским нормам в их местности могли иметь «середняки», не подпадавшие вместе с «бедняками» под навязываемое сверху «раскулачивание».

Наёмных работников в семье Живовых никогда не было, поскольку со всеми хозяйственными делами они справлялись сами за счёт своей сплочённости и трудолюбия, в гражданской войне никто из них не участвовал, политики они сторонились и с односельчанами не ссорились…

Словом, придраться к ним было сложно, но, видимо, очень хотелось, так как Пётр Дмитриевич имуществом-то с колхозом поделился, а, вот, вступать в него желания не изъявил, и, поскольку он был весьма уважаем в Ольховке, то многие жители села, равняясь на него, вступать в колхоз также явно не спешили, что несомненно очень сильно раздражало новую местную власть.

В конечном счёте, это и привело к появлению людей в кожанках в доме Живовых…

На следующий день в их доме ничего не изменилось.

Все по-прежнему с тревогой ждали новостей из уездного центра.

Тем временем стемнело, и мать, тяжело вздыхая и действуя скорее по привычке, чем осознанно, занавесила окна и зажгла керосиновую лампу.

В этот момент в сенях громко хлопнула входная дверь, и Алексей со всей его семьёй разом замер, с тревогой устремив свой взгляд на комнатную дверь.

Она резко распахнулась, и в комнату бесшумно вошёл … отец.

На нём моментально, плача и смеясь от радости, повисли жена и все его дети.

Несколько минут они не давали ему вымолвить ни слова, пока он, наконец, не освободился от их объятий и, повторяя своё любимое: «Ну… будет… будет…», не присел на ближайшую лавку.

Все остальные тут же быстро уселись вокруг него и напрягли всё своё внимание, ожидая от него рассказа о своём счастливом освобождении.

Однако отец, помолчав несколько секунд, неожиданно попросил у матери самогона и, когда она принесла его, залпом выпил целый стакан, закусив выпитое небольшой луковицей и горбушкой хлеба.

После этого он встал и, сказав своим обычным суровым голосом, что скоро придёт, вышел из дома.

Алексей заметил, что, при этом, у отца в глазах сверкала бешеная ярость, а его кисти рук то и дело сжимались в кулаки, но ничего не сказал об этом своим родным, поскольку, и без этого, мать стояла в жуткой растерянности и тревоге, а у сестёр вновь на глазах появились слёзы.

Гриша, вышедший на правах старшего сына вслед за отцом, вскоре вернулся и, улучив момент, тихо шепнул Алексею и Косте о том, что тот, взяв из потайного места в сарае своё охотничье ружьё, куда-то ушёл.

Прошло не менее часа, прежде чем отец вернулся обратно в дом.

Он вошёл в комнату с ружьём в руках и с какой-то отрешённостью в глазах.

Мать, до этого не находившая себе места, бросилась ему навстречу и, горько плача, стала расспрашивать его, не взял ли он часом какого греха на душу, на что отец сначала долго ничего не отвечал и, лишь велев Грише спрятать ружьё в старом тайнике и сев на своё обычное главное место за семейным столом, тихо сказал ей одно слово: «Нет»…

Немного погодя, он скупыми, но выразительными, фразами поведал своей семье о выпавших на его долю испытаниях в эти неполные два дня его отсутствия.

С его слов, утром прошлого дня он был доставлен в уездный центр и помещён в тамошнюю тюрьму, где пребывал в одной из переполненных людьми камер.

На допрос его вызвали всего лишь один раз, да, и то, только для того, чтобы ткнуть ему в лицо листком бумаги с письменным доносом на него одного из их односельчан, назвать его «врагом революции» и торжественно объявить ему, что он вместе со своими сокамерниками, а точнее, со слов мрачных людей в кожаных куртках, «соучастниками по контрреволюционной деятельности», будет расстрелян по утру следующего дня.

Всю оставшуюся ночь отец, в ожидании неминуемого расстрела, тихо молился и просил Бога не дать совершиться несправедливости в отношении него и его семьи, которую, в случае его смерти, могли ожидать притеснения и прочие невзгоды.

И, видимо, Бог услышал отцовские молитвы, так как ранним утром этого дня конвоиры вывели его из общей камеры и доставили в кабинет к начальнику тюрьмы, который с нескрываемой досадой в голосе объявил ему, что в последний момент он по непонятным для них причинам был вычеркнут местным руководителем чрезвычайной комиссии из уже подготовленного ими расстрельного списка и, следовательно, подлежит освобождению как невиновный.

– Куда же ты, тогда, бегал сейчас с ружьём? – тихо спросила у него мать.

– Да, к этому мерзавцу – Сеньке Кривому. Его мне назвал допрашивающий меня человек в кожанке. Он, видимо, уже не рассчитывал, что я выйду живым из тюрьмы, – угрюмо ответил ей отец.

– Ну, и? – ещё тише спросила мать.

– Ну, и … ничего! Не смог я выстрелить в него… Не смог… Полчаса стоял у его окна с ружьём, со взведённым курком, пока он вместе с женой и своими пятью детьми мал мала меньше ужинал… И не смог… Детей его пожалел… Они то – причём? Сгинут, ведь, без отца… Пускай он подавится вместе со своим колхозом нашим участком у речки! Всё равно нам здесь уже не жить. Не так, так эдак – погубит нас здесь новая власть! Уезжать нам отсюда, Матрёна, надо, и как можно дальше… – грустно вздохнул отец и тоскливо посмотрел в тёмное окно.

На следующий день, не искушая больше свою судьбу, отец с Гришей и Костей тайно выехали из села, а ещё через неделю, распродав за бесценок всю оставшуюся живность и заколотив двери и окна в своём большом доме, уехали из Ольховки и Алексей с его матерью и сёстрами…

1932 год. Лето. Город у моря.

Уже четыре года минуло с тех пор, как Алексей и его семья (в состав которой сразу вернулись ранее уехавшие из их села отец с Гришей и Костей) покинули Ольховку.

Судьба забросила их в большой южный город на берегу тёплого и ласкового моря – Баку – город, который европейцы, на рубеже веков, называли «Парижем Востока» и «Городом ветров».

Морской порт с его пароходами, синематограф, конка, театры и рестораны, национальный восточный колорит и специфический, в силу его многонационального и многоконфессионального состава, менталитет местных жителей буквально заворожили Алексея и его старшего брата Гришу.

На остальных же членов их семьи Баку произвёл меньшее впечатление, и они в нём не задержались.

Взяв с собой Костю и дочерей, отец с матерью, отбыли искать лучшей доли в сибирских краях, где, несколько ранее, уже обосновались на жительство отцовские братья со своими семьями.

Несмотря на все уговоры родителей, Алексей и Гриша наотрез отказались последовать за ними и впервые в жизни остались одни – без своей большой и дружной семьи.

Оба они были не робкого десятка, а природная сообразительность и большая физическая сила давали гарантию, что от голода они не умрут и в здешней жизни не потеряются.

Так всё и произошло.

Они устроились работать на нефтяные промыслы, в изобилии разбросанные на бакинской окраине, и их жизнь стала постепенно налаживаться.

Гриша даже, попутно, поступил учиться, и это занятие так его увлекло, что, получив хорошее среднее образование, он поступил в одно из высших учебных заведений Баку, которое закончил лишь незадолго до войны.

У Алексея же в 1932 году произошло событие, которое круто изменило всю его последующую жизнь.

Возвращаясь как-то вечером с работы домой, он случайно увидел, как на противоположной стороне улицы двое крепких подвыпивших парней нагло пристают к незнакомой девушке.

Они, нахально расставляя руки, мешали ей пройти и, глумясь, непристойно острили.

Девушка, готовая заплакать, бросала отчаянный беспомощный взгляд вокруг себя в надежде привлечь внимание редких прохожих, но те лишь шарахались от неё и окружавших её хулиганов, как от прокажённых.

Алексею, уставшему и голодному, конечно, тоже хотелось как можно быстрее дойти до своего дома, но ни в его принципах было оставлять слабых в беде, и он без раздумий перешёл дорогу.

Подойдя к вошедшим в раж и уже начавшим распускать руки парням, Алексей, как можно дружелюбнее, обратился к ним с просьбой отпустить девушку и дать ей пройти, но в ответ услышал лишь поток нецензурной брани и угроз в его адрес.

– Ну, что же, ребята, вы сами этого захотели, – всё также спокойно произнёс Алексей, не раз участвовавший в сельских кулачных баталиях, и первым же ударом своего крепкого кулака сбил с ног ближайшего к нему парня.

Драка длилась не более трёх минут.

Уложив, в конечном итоге, обоих парней в придорожную грязь так, что они уже не находили в себе сил подняться и запросили пощады, Алексей великодушно простил их и впервые посмотрел на испуганную девушку, честь которой он, только что, отстоял.

Посмотрел и… пропал. Красавица Лида с Нижегородчины, гостившая вместе с матерью в этом городе у своей тётки, поразила его сердце раз и навсегда.

Через месяц она стала его женой, и у Алексея началась размеренная семейная жизнь.

1941 год. Баку. Начало войны.

Война, бесцеремонно вторгшись в мирное существование огромной страны, коснулась своим чёрным крылом десятков миллионов семей, в числе которых оказалась и семья Алексея Живова.

В первый же день после её объявления ушёл добровольцем на фронт его старший брат Гриша.

Учитывая его высшее образование, он был направлен на краткосрочные командирские курсы, после которых уже в офицерском звании попал в самое пекло ожесточённых боев. Первые месяцы от него ещё приходили редкие весточки, но в самом начале 1942 года связь с ним оборвалась.

Гриша пропал без вести (как позднее выяснилось, он был, тогда, ранен и попал в госпиталь, после которого вновь направился на фронт, где весной 1943 года вторично пропал без вести, и, на этот раз, уже окончательно – судя по всему, он погиб в мае того года при штурме знаменитого Крымского укрепрайона врага, располагавшегося впереди главного немецкого оборонительного рубежа на Кубани под названием «Голубая линия» и опоясывавшего станицу Крымская – ныне города Крымск) – и Алексей понял, что больше он его никогда не увидит…

Из писем родни Живов знал, что на фронт попал и его младший брат Костя, до последнего времени проживавший вместе с родителями в их родной Ольховке, куда те, после долгих мытарств и скитаний по Сибири, всё же вернулись перед самой войной.

Одного только Алексея, до поры – до времени, не призывали в действующую армию.

Виной тому была бронь, которая, в то время, полагалась в Баку основным работникам местных нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей отраслей, являвшихся стратегическими в обеспечении обороноспособности страны.

Сказать, при этом, что он рвался на фронт, было бы неправдой. Родившиеся в предвоенные годы у них с Лидой две дочки (Римма и Жанна) были ещё совсем крохами, и его отцовское сердце разрывалось от мысли, что их может ждать безотцовщина в таком юном возрасте в случае его гибели на фронте.

Но и от армии Алексей не увиливал. В их роду давно бытовал такой принцип: «Сам в охотники (добровольцы) не рвись, но и смерти не боись, а попал в неравный бой – погибай, но насмерть стой». Вот, Гриша нарушил этот семейный девиз и… погиб (что стоит за словами «пропал без вести», к тому времени, все уже знали достаточно хорошо). Поэтому, когда Алексей, всё-таки, получил повестку из военкомата, он принял это как должное.

1942 год. Отправка на фронт.

17 июня 1942 года Алексей Живов был призван в РККА (Рабоче-крестьянскую красную армию) Орджоникидзевским РВК города Баку Азербайджанской ССР.

Ускоренный курс молодого бойца он проходил в учебной части в Приуралье, в которой вновь призванных на службу солдат, в прямом смысле, морили голодом и, при этом, до изнеможения мучили изнуряющей физподготовкой.

Жирный нерусский майор, являвшийся командиром их части, видимо, был из местных, потому что к нему каждый вечер, почти не таясь, приходили его многочисленные родственники и сумками уносили продукты, предназначенные для солдат. Не отставали, в этом, от него (только в более скромных размерах) и некоторые ротные командиры, кстати, тоже из местных.

Результатом этого стала смерть сразу нескольких солдат, не выдержавших «ритма жизни» данной части.

К удивлению Алексея и других новоявленных красноармейцев никакого серьёзного разбирательства по этому поводу не было.

Умерших буднично похоронили, а приехавший извне «разбиратель» уехал из части с тяжело нагруженными сумками.

Алексея и его товарищей по учебной роте спасало то, что один из бойцов нечаянно обнаружил в полукилометре от их части полуразрушенный сарай с достаточно большим количеством кормовой свеклы, и теперь каждую ночь, по очереди, небольшая группа солдат их роты уходила туда за «провиантом» для себя и своих товарищей.

После их возвращения все быстро разбирали принесённую свеклу и усердно грызли ослабевшими зубами эти слегка промёрзшие овощи, дающие им силы продержаться следующие сутки, в обеденном рационе которых их вновь ожидала лишь «пустая» вода с какой-то травой, скромно называемая руководством «солдатским супом».

Соседней роте повезло больше. Их «ротный» продукты не воровал, солдат понапрасну не гонял и, судя по всему, действительно, был порядочным человеком, за что, впрочем, находился в явной немилости у тучного майора.

В один из дней этого кажущегося нескончаемым курса молодого бойца, на очередном занятии по физподготовке, Алексей неудачно оступился и подвернул ногу, и как назло, именно после этого, их занятие посетил редко появляющийся на подобных мероприятиях майор.

Он сразу же накричал на прихрамывавшего и поэтому отставшего от остальных Живова, назвав его «симулянтом» и «плохим солдатом».

От захлестнувшей его обиды Алексей впервые потерял над собой контроль и, остановившись, демонстративно сел на пригорок, сказав, что никуда больше не побежит, так как подвернул ногу.

Жирный майор сначала долго нецензурно ругался, потом выхватил из кобуры свой пистолет и исступленно заорал, что застрелит его, если он немедленно не присоединится к пробегающим мимо него товарищам.

Но на Алексея, то ли от голода, то ли от сильной боли в уже ставшей опухать ноге, накатило какое-то безразличие к своей судьбе, и он, резко расстегнув ворот своей гимнастерки, совершенно спокойно произнёс:

– Стреляйте, товарищ майор! Стреляйте! Раз «слабо» – на фронт – в немцев пулять, так хоть, в тылу в своего стрельните! Одной смертью больше, одной – меньше, на вашем счету будет, не всё ли Вам равно?! А, товарищ майор?

Ошалевший майор, от неожиданности, не сразу нашёлся, что сказать, и лишь, по прошествии нескольких секунд, дал команду «ротному» доставить солдата Живова к фельдшеру, пообещав «разобраться» с ним позже.

Но выполнить своё обещание нечистый на руку командир не успел, так как уже на следующий день он был арестован.

Когда его сажали в автомобиль особистов, на него было страшно смотреть. Его толстые щёки разом опали, а помутневшие от страха глаза слезились и молили о пощаде. Но никому в части не было его жалко. Жаль было нескольких ящиков с тушёнкой, «конфискованных» особистами в его кабинете и увезённых ими в качестве «вещественных доказательств» его воровства.

В части появился новый командир, и солдаты в оставшийся срок их боевой подготовки впервые стали получать свою законную пайку.

По окончании курса молодого бойца Алексея и ещё нескольких солдат из их учебной части направили на курсы военных водителей.

Какими критериями руководствовались, при этом, производившие данный отбор офицеры, никто не знал, но этот поворот судьбы давал их «избранникам» ещё один временной промежуток тыловой жизни перед отправкой на передовую.

Успешно окончив вышеуказанные курсы, рядовой Живов совместно с другими новоявленными шоферами был отправлен на фронт.

В каком-то промежуточном палаточном лагере, где не менее сотни военных водителей были размещены перед их распределением в конкретные воинские части, в его судьбе чуть было не произошёл ещё один крутой поворот.

На утреннем построении всему личному составу, расположенному в данном лагере, было неожиданно объявлено о том, что большая часть присутствующих будет направлена в танковые части и переучена, там, на водителей танков.

Это сообщение прозвучало, как гром среди ясного неба. О том, насколько коротка жизнь танкистов, знали все, и поэтому в лагере моментально установилась угрюмая тишина.

Офицер из танковой части с небольшой возвышенности стал зачитывать список будущих танкистов, а солдаты, услышав свою фамилию, ёжились и, с горестным вздохом произнеся в ответ уставное: «Я», нехотя переходили во вновь образовавшееся за его спиной построение.

Первоначальный строй молодых шоферов, в котором находился и Живов, таял прямо на глазах.

Наконец, в нём остался лишь один Алексей, но в этот момент офицер закончил читать список и, даже не взглянув на него, дал команду своим новым подчинённым следовать за ним.

Колонна будущих танковых водителей молча двинулась с места, а Алексей, простояв в полной растерянности не менее минуты, нерешительно направился в сторону капитана, командовавшего в данном лагере со времени их вчерашнего прибытия.

Подойдя к нему на расстояние двух метров, он представился ему, как положено по уставу, и спросил разрешения обратиться.

Капитан разрешил, и Алексей доложил ему, что его фамилия не прозвучала в списке офицера-танкиста.

– Ну, и радуйся, – неожиданно прозвучало в ответ. – Теперь у тебя больше шансов остаться в живых появилось. И не ты один здесь остался. Ещё восемь человек, находящихся в наряде по лагерю, тоже не попали в тот список. Значит, такая ваша судьба, солдатики! Дуй, Живов, обратно в свою палатку и не высовывайся оттуда, пока танкисты вместе с «отобранными» отсюда не уедут. Сегодня ещё шоферов пригонят и вас вместе с ними перераспределят в ваши новые части. Давай, Живов, иди! Не маячь передо мной! Утомил…

Алексей всё в той же растерянности медленно отошёл от капитана и не спеша проследовал в свою палатку.

А к вечеру в их лагерь, действительно, прибыло несколько десятков молодых шоферов, и на следующий день он и ещё девять военных водителей, получив десять новеньких американских «студебеккеров» уже ехали своим ходом к фронту под командованием молоденького лейтенанта.

1943 год. Лето. Курская дуга. Центральный фронт.

По просёлочной дороге, проложенной вдоль опушки густого хвойного леса, ревя моторами, шла большая колонна русских военных грузовиков, перевозивших менявший свою дислокацию пехотный батальон.

В середине данной колонны на своём «студебеккере» ехал уже давно адаптировавшийся к фронтовой жизни Алексей Живов.

Он уверенно держал дистанцию до ехавшей впереди него машины, которую вёл его новый фронтовой друг – одессит Жорка, и успешно преодолевал все ухабы на своём пути.

Они подружились с первых же минут своего знакомства и, с тех пор, всегда старались держаться вместе.

Вот, и в этот раз их машины следовали одна за другой.

Накануне у них произошла случайная вечерняя встреча с незнакомым старшиной в потёртой гимнастёрке около старенькой церкви в центре села, в котором уже вторую ночь подряд приходилось ночевать шоферам их части.

Немолодой пехотинец рассказал им, что ровно семь дней назад он со своей частью тоже стоял в этом селе. Как раз тогда вновь открылась эта церковь, и он был единственным, кто зашёл сюда помолиться Богу о своём спасении.

После этого, при наступлении, их батальон попал под плотный миномётный огонь, из которого живым и невредимым вышел только он один. Даже раненых было совсем немного…

Старшина замолчал, снял со своей головы пилотку, перекрестился и вошёл в церковь.

Алексей и Жорка, поражённые рассказанным, без колебаний последовали за ним и, поставив по свечке к иконам, робко простояли в церкви до окончания службы, изредка осеняя себя крестным знамением и тихо шепча молитвы, слегка позабытые ими за последние – «безбожные» – годы.

Вспомнив событие прошедшего вечера, Алексей машинально бросил взгляд на голубое небо и невольно перекрестился. С западной стороны на их автоколонну заходили для атаки немецкие самолёты.

– Воздух! – истошно закричали красноармейцы, сидящие в машинах, но было уже поздно…

Первые же бомбы накрыли передние и задние автомашины, которые, моментально превратившись в груды пылающего искорёженного металла, лишили колонну необходимой маневренности.

Командиры пехотных рот стали срочно уводить своих солдат в лесную чащу.

Впрочем, выпрыгивавшие из автомашин пехотинцы, и так, без всяких команд, подчиняясь лишь инстинкту самосохранения, в массовом порядке рванули с дороги в спасительный лес.

Остановив машину, хотел побежать за ними и Алексей, но, услышав, в последний момент, отчаянный крик Жорки: «Давай за мной!», бросился за другом в противоположную сторону от леса.

Отбежав метров на тридцать от дороги, они одновременно рухнули на землю лицом вниз и зажали ладонями себе уши, чтобы не слышать этот ужасающий «вой» моторов немецких бомбардировщиков, раз за разом «накатывавших» на их растерзанную колонну, и леденящий душу звук падающих бомб.

В один из таких «накатов» Алексей, не выдержав, повернулся на бок и взглянул вверх. И тут же его обуял парализующий волю смертельный страх.

Ему показалось, что все летящие с неба бомбы падают именно на него… и только на него…

Он моментально зажмурился и стал горячо шептать молитву: «Отче наш…».

Волны немецких воздушных атак «накатывались», одна за другой, в продолжение десяти минут, но Алексею представлялось, что бомбёжка длится уже несколько часов.

Наконец, сбросив весь свой бомбозапас, немцы улетели.

Алексей и Жорка, оглушённые и от этого немного дезориентированные, с трудом поднялись с земли и принялись медленно отряхиваться.

Лишь спустя несколько минут они окончательно пришли в себя и с ужасом стали осматривать остатки горящей автоколонны, от которой остались всего два относительно неповреждённых автомобиля, способных к передвижению. И это были… их «студебеккеры».

Вид горящих автомашин разом навёл на обоих друзей какую-то страшную – животную – тоску.

Но настоящий ужас их ждал ещё впереди – тогда, когда они перешли дорогу и заглянули в придорожную часть леса.

Там всюду раздавались крики и стоны раненых, а вокруг них, среди поваленных сосен и елей, многие из которых ещё продолжали гореть – трупы, трупы, трупы…

Алексею, по пути, попался молодой раненый солдат с его автомашины, верхняя часть тела которого, в районе поясницы, была развёрнута на сто восемьдесят градусов относительно своей нижней части.

Самым странным, однако, было то, что он, при этом, всё ещё оставался жив.

Солдат дико кричал от нестерпимой боли, но, увидев Алексея, замолчал и стал слёзно просить застрелить его, чтобы он больше не мучился.

Однако, преисполненный состраданием, Алексей категорически отказался это сделать, сказав, что не возьмёт такой грех на душу.

Вместо этого он вместе с Жоркой попытался вынести несчастного солдата к дороге, но тот, потеряв сознание, умер у них на руках…

Тем временем, редкие уцелевшие солдаты, выходившие из леса, следуя примеру Алексея и Жорки, стали выносить и выводить раненых к уцелевшим машинам.

Загрузив первой партией тяжелораненых свои пробитые осколками автомашины, Алексей и Жорка повезли их в ближайший медсанбат, сообщая всем встречным на своем пути о случившейся трагедии и прося их выслать туда машины за пострадавшими бойцами.

Лишь разгрузившись у медсанбата, они внимательно оглядели друг друга и, убедившись, что оба – целы и невредимы, разом перекрестились, вспомнив свои вчерашние молитвы в старой сельской церкви…

1944 год. Февраль. Ленинградский фронт.

«Студебеккер» Алексея Живова, возглавляя колонну своих автотранспортных собратьев, легко и непринуждённо «шёл» по шоссе, ведущему к небольшому эстонскому городку, в котором их недавно переброшенная на Ленинградский фронт автоколонна должна была присоединиться к своей новой танковой части.

В кузове его автомашины, как впрочем, и в кузовах остальных автомобилей их части, мирно покачиваясь в ритм движения грузовика, сидели «попутно подбрасываемые» артиллеристы.

На въезде в город его неожиданно обогнал на своём «студебеккере» неунывающий Жорка, хитро подмигнувший ему сквозь пыльное стекло кабины, и сидевший вместе с Алексеем командир артиллеристов, недовольно поморщившись, погрозил Жорке кулаком.

Живов же лишь улыбнулся и слегка притормозил, давая другу возможность беспрепятственно возглавить их автоколонну.

У них в части все знали про Жоркину страсть к эффектным въездам в населённые пункты, которые он, высунувшись из кабины, неизменно сопровождал искромётными одесскими шутками и «воздушными поцелуями» в адрес встреченных на пути девушек.

Из-за этого обгона Алексей не сразу заметил выбежавшего откуда-то сбоку молодого лейтенанта в каске, который что-то кричал и, при этом, отчаянно размахивал руками.

Жорка же не увидел его вовсе и на скорости влетел в город.

Дальше всё произошло очень быстро…

Из окна второго этажа ближайшего каменного дома по Жоркиному «студебеккеру» прицельно «ударил» вражеский пулемёт.

«Студебеккер» тут же повело в левую сторону, и через пару секунд он врезался в угол другого каменного дома, расположенного на противоположной стороне улицы.

Пулемёт, не уставая, «бил» по кабине Жоркиного «студебеккера» и по артиллерийскому расчёту, находившемуся в его кузове, не оставляя водителю и солдатам-артиллеристам ни единого шанса на спасение.

Используя получившуюся отсрочку стрельбы по нему и его бойцам в кузове, Алексей резко затормозил и, благо дистанция между его машиной и следующим за ней другим автомобилем была достаточно велика, судорожно дал задний ход.

В результате ему удалось, сбив чей-то лёгкий забор, завернуть свой «студебеккер» за какую-то постройку прежде, чем пулемёт «переключился» на него и сидевших в его машине артиллеристов, после чего все сидевшие у него кузове бойцы мигом покинули его «студебеккер» и, заняв оборону, стали отвечать редким огнём на неумолкающий пулемётный обстрел.

Тем временем, к ним пробрался молодой офицер, ранее пытавшийся остановить их колонну на въезде, и принялся возбуждённо кричать:

– Вы, что – с ума посходили? Вперёд танков город штурмуете?!

– А где наши танки? – недоумённо спросил у него командир, ранее ехавший в одной кабине с Живовым.

– Где, где… в Караганде! – зло «отрубил» молодой офицер. – Вот-вот должны подойти. Мы сами их ждём – не дождёмся, чтобы вслед за ними в город войти! Здесь, кстати, всю оборону «СС» держат. Бьются до последнего. Причём, разведка говорит, что «СС» тут – сплошь местные – эстонцы, какой-то батальон, специально натасканный немцами для карательных операций. Так что, терять им нечего, и в плен они сдаваться не будут.

Не успел он договорить, как на другой дороге, также ведущей к «Жоркиному» въезду в город, показались наши – русские – танки.

Они, моментально оценив обстановку, с ходу открыли огонь по обороняющимся «точкам» эсэсовцев и, рассредоточившись, сминая на своём пути все палисадники и лёгкие домашние постройки, вошли в город, минуя «пристрелянный» фашистами въезд.

За ними поднялась в атаку залёгшая, до поры, на подступах к городским строениям русская пехота, вместе с которыми, стреляя на ходу, побежал вперёд и Алексей.

Добежав до Жоркиного «студебеккера» и оказавшись за ним вне поля зрения вражеского пулемётчика, он с надеждой рванул водительскую дверцу кабины на себя, и… оттуда на него вывалилось обмякшее тело его друга.

Жорка был мёртв.

Изрешечённый несколькими пулемётными очередями, он не смог бы выжить ни при каких обстоятельствах.

Осознав это, Алексей медленно опустился на колени и бережно положил окровавленное тело друга возле его машины.

Затем он спокойно вышел из-за «студебеккера» и с винтовкой наперевес, молча, в одиночку, направился к дому, в котором всё ещё находился пулемётчик, убивший Жорку.

Сделав несколько небольших шагов, Алексей плавно перешёл на бег и с мгновенно охватившей его яростью вдруг стал исступленно «материться» в адрес этого эсэсовца и всех его ближайших родственников.

Пулемётчик, конечно, его не слышал (да, и услышал бы – ничего не понял из сказанного), но зато увидел сразу, как только тот появился из-за машины.

Поймав его бегущую фигуру в прорезь прицела своего пулемёта, эсэсовец сделал по нему пару коротких очередей, но тот, всё равно, продолжал бежать в его сторону как заговорённый.

Пулемётчик занервничал и постарался прицелиться потщательнее, но в этот момент по его окну удачно «попал» русский танк, шедший в атаку «вторым эшелоном», и пулемёт замолчал.

А Живов уже нёсся по лестнице, ведущей на второй этаж этого дома.

Он, буквально, влетел в наполненную дымом и гарью, разрушенную от взрыва танкового снаряда, комнату с единственной целью добить пулемётчика, если тот вдруг ещё будет жив, но стрелявший… был уже мёртв.

Опустошённый гибелью друга, Алексей молча присел на крыльце покинутого им дома и просидел так несколько минут, пока звуки боя, переместившегося в другой квартал, вновь не привлекли к себе его внимание.

Злость снова охватила Живова, и он, догнав ушедших вперёд пехотинцев, вместе с ними принялся «очищать» городские постройки от фашистов.

Впрочем, сломив их яростное сопротивление при входе в город, дальше русские солдаты уже не встречали сколько-нибудь серьёзных оборонительных действий.

Кидая оружие и меняя свою эсэсовскую форму на заранее припасённую гражданскую одежду, эсэсовцы пытались выдать себя за мирных эстонцев – жителей этого небольшого городка.

Так, когда Алексей и ещё несколько пехотинцев, к которым он «прибился» в пылу боя, попытались ворваться в большой дом, из окон которого только что вёлся автоматный огонь, его дверь неожиданно распахнулась, и на пороге перед ними предстал вполне мирный сорокалетний эстонец, с самым доброжелательным видом повторявший в их адрес: «Тэрэ, тэрэ!» («Здравствуйте, здравствуйте!» по-эстонски).

Оттолкнув его в коридор, бойцы «прочесали» весь дом, но, кроме пары трупов в эсэсовской форме около окон, никого не обнаружили.

Они уже хотели было уходить, когда Алексей обратил внимание на сапоги «мирного» эстонца.

Сапоги были немецкого военного образца.

– Тэрэ, тэрэ, а сапоги не успел поменять, сволочь? – озлобленно выкрикнул Алексей и ударил кулаком фашиста в лицо.

Тут же, за входной дверью, нашлась и эсэсовская форма эстонца, брошенная им второпях.

Его мгновенно выволокли во двор и хотели было пристрелить прямо здесь, у крыльца, но откуда-то появившийся молодой лейтенант, встретившийся Алексею с артиллеристами на въезде в город, запретил самосуд и велел отвести пленного в штаб.

Бойцы с неохотой согласились, но тут же обратились к лейтенанту с настойчивой просьбой поручить конвоирование этого пленного какому-то Ваньке.

Лейтенант усмехнулся, но не стал им возражать и громко позвал этого бойца по имени.

Моментально перед ним, как из-под земли, возник худенький солдатик маленького росточка с автоматом на груди, и Алексей с большим удивлением разглядел в нём четырнадцатилетнего мальчика.

– Иван! – по-взрослому обратился к нему лейтенант. – Поручаю тебе отконвоировать этого пленного эсэсовца в наш штаб. Только, давай, не как в прошлый раз! Хорошо? Ты меня понял, Иван? Ну, тогда, давай, веди его, боец!

Мальчик Ваня в солдатской, подогнанной специально для него, форме только молча кивал в такт лейтенантской тирады.

Затем он, взяв свой автомат наизготовку, с непроницаемым выражением лица повёл пленного куда-то на соседнюю улицу.

Алексей тревожным взглядом сопроводил маленькую тщедушную фигурку Вани и крепкую высокую фигуру эсэсовца и невольно спросил у пехотинцев:

– А вы не боитесь посылать мальчонку конвоировать этого верзилу?

Солдаты, как и их лейтенант, лишь загадочно усмехнулись и сказали, что не боятся.

Почти тут же, как только Ваня с эсэсовцем скрылись из вида, в их стороне раздалась короткая автоматная очередь, но лейтенант и солдаты, переглянувшись между собой, лишь вновь дружно усмехнулись.

Через минуту, с соседней улицы, возвратился Ваня.

Автомат у него был заброшен на плечо, а лицо, по-прежнему, ничего не выражало.

Только его глаза горели какой-то недетской ненавистью.

Подойдя к лейтенанту, Ваня по-военному чётко доложил о том, что пленный во время конвоирования попытался сбежать и был застрелен им при данной попытке.

В ответ лейтенант только махнул рукой и с нарочитой серьёзностью попенял мальчишке за самоуправство, однако, при этом, явно чувствовалось, что он, как и рядовые солдаты, нисколько не осуждает его за это.

Алексей не выдержал и тихонько расспросил ближайшего к нему солдата про этого загадочного подростка.

– Да, это – наш «сын полка». Мы его три месяца назад в сожжённой немцами деревне подобрали. У него на глазах «фрицы» всю его семью расстреляли. Ему одному тогда только и удалось спастись. Вот, с тех пор, он и «конвоирует» фашистов… на тот свет, – с какой-то потаённой гордостью и сочувствием к мальчишке ответил ему немолодой пехотинец.

Ещё до вечера город был полностью освобождён от врага, и Алексей вместе с остальными шоферами их части похоронил Жорку рядом с артиллеристами, погибшими в его машине…

1945 год. Весна. 3-й Украинский фронт. Румыния, Венгрия и Австрия.

Только что с боем была взята столица Австрии – город Вена, и 12 апреля 1945 года командованию 207-й Самоходной артиллерийской Ленинградской Краснознаменной ордена Суворова бригады от командира роты технического обеспечения капитана Мельяченко поступил наградной лист на шофёра его роты ефрейтора Живова Алексея Петровича, в котором последний представлялся к медали «За отвагу».

В наградном листе было отражено следующее краткое изложение личного боевого подвига Живова А.П.:

«В период боевых действий бригады с 12 марта по 9 апреля 1945 года в Венгрии и Австрии товарищ Живов, служа шофёром по подвозу ГСМ, отлично выполнял задания командования, проявляя, при этом, находчивость и знание своего дела.

В боях за венгерский город Шопрон, во время подвоза ГСМ к танкам, находящимся в бою, он попал в зону артиллерийского обстрела. Благодаря спокойствию и знанию своего дела, Живов А.П. быстро вывел свою машину из под обстрела, в результате чего весь груз был доставлен в срок целым и невредимым.

В боях на подступах к столице Австрии – городу Вене товарищу Живову А.П. дважды поручалось доставить горючее к танкам и самоходным артиллерийским установкам, находящимся в бою, и, несмотря на сильный артиллерийский обстрел, Живов А.П. подвозил горючее к каждой в отдельности боевой машине и самолично помогал их заправлять.

За отличное выполнение задания, самоотверженный труд, мужество и отвагу, товарищ Живов А.П. достоин правительственной награды – медали «За отвагу».

Однако командование 207-й САБР приняло другое решение и своим приказом № 10/н от 15.04.1945 года наградило Живова Алексея Петровича медалью «За боевые заслуги».

Позднее Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1945 года за участие в героическом штурме и взятии Вены ефрейтор Живов Алексей Петрович был награждён медалью «За взятие Вены», а Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 мая 1945 года за участие в Великой Отечественной Войне он был награждён медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.».

Ещё позже Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 марта 1985 года за храбрость, стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, Живов Алексей Петрович был награждён орденом Отечественной Войны II степени.

1945 год. Лето. Забайкальский фронт. Маньчжурия.

Июль 1945 года Алексей Живов провёл в «теплушке» воинского эшелона, проследовавшего вместе с танковой частью и приданным к ней его автомобильным подразделением через всю Восточную Европу и Россию к границе СССР с прояпонским марионеточным государством Манчжоу-го, расположенном в так называемой Маньчжурии (самобытном северо-восточном регионе Китая).

Позади него остались Румыния, Венгрия и Австрия, по которым он сначала долго «добирался» до Вены с советской территории на ставшем ему родным «студебеккере», а потом – в обратном направлении – быстро проскочил до советской границы в железнодорожном составе.

Уже давно отгремели праздничные салюты в честь победы над Германией, и начали массово возвращаться по домам демобилизованные фронтовики, уцелевшие в этой кровавой бойне, а их часть (по какой-то злой иронии судьбы), в числе многих других «невезунчиков», была отобрана для участия в ещё одной войне, только теперь уже на далёком Дальнем Востоке.

Понятно, что это известие, мягко говоря, не осчастливило Алексея и его сослуживцев.

Только было порадовались, что остались живы после этой четырехгодичной «мясорубки», как их вновь бросили на новый фронт, с которого, наверняка, не все из них вернутся живыми домой…

Войска Забайкальского фронта, в которые влилась прибывшая к границе танковая часть с приданным ей автомобильным подразделением Алексея, начали свою знаменитую, впоследствии, Хингано-Мукденскую наступательную операцию в ночь с 8 на 9 августа.

Однако своё первое «знакомство» с японскими солдатами-смертниками у Алексея Живова произошло лишь на третий день этой войны.

Проезжая мимо одного из местных кладбищ, их автоколонна с танковым топливом для оторвавшейся далеко вперёд гвардейской танковой дивизии, была неожиданно обстреляна со стороны нескольких надмогильных памятников, находившихся на этом кладбище, и почти сразу же, от прямого попадания, взлетел на воздух один из «студебеккеров».

Оперативно появившаяся в этом районе русская авиация, без раздумий, нанесла массированный «удар» по той части кладбища, откуда вёлся прицельный огонь по автоколонне, и стрельба моментально затихла.

Самолёты улетели, а Алексей Живов с несколькими бойцами из боевого сопровождения их колонны мелкими перебежками осторожно подобрались к разрушенным бомбёжкой памятникам.

Увиденное там их очень удивило.

Убитый японский снайпер был замурован в могильный склеп-памятник и имел запас воды и продовольствия не менее, чем на десять суток.

В соседнем склепе был найден прикованный цепями мёртвый японский пулемётчик, также имевший с собой определённый запас воды и еды.

Молодые бойцы, не успевшие «нюхнуть пороха» на войне с немцами, долго, с любопытством, разглядывали мёртвых врагов.

Алексею же они были абсолютно безразличны.

Он в этот момент больше думал об очередном погибшем товарище – шофёре взорвавшегося «студебеккера».

Сколько их – фронтовых шоферов, без устали снабжавших свои танковые части снарядами и топливом – полегло за это время на фронтовых дорогах на его глазах – было не счесть…

Они взлетали на воздух и сгорали от прямых попаданий в перевозимый ими смертельный груз, сваливались на скорости в кюветы незнакомых ночных дорог, расстреливались на ходу снайперами и подрывались на заложенных диверсантами минах…

Иногда Алексею даже казалось, что выжить в этой нескончаемой фронтовой «рулетке» почти невозможно, но наступало утро нового дня, и грустные мысли уходили куда-то прочь, а в сердце вновь появлялась надежда на счастливое возвращение домой.

Тем временем, незаметно прошла первая неделя войны с Японией.

За это время танкисты Забайкальского фронта, местами продвинувшиеся вперёд на пятьсот километров, с ходу проскочили горный хребет Большого Хингана и оказались в глубоком тылу Квантунской армии.

В один из таких напряжённых дней Алексей на своём «студебеккере», полностью загруженном снарядами, вместе с ещё тремя водителями с такими же гружёнными под завязку автомашинами, на большой скорости «гнал» в сторону Большого Хингана.

Дорога была пустынна, и лишь кое-где, на обочине, иногда встречались сожжённые русские и японские автомобили.

Вдруг от одного из них неожиданно отделилась какая-то человеческая фигура и стала быстро продвигаться навстречу ехавшему первым «студебеккеру» Живова.

При приближении к ней Алексей и сопровождавший его солдат разглядели в этой фигуре японского военнослужащего, шедшего в их направлении с поднятыми руками.

– Сдаётся, что ли?! – задал риторический вопрос Живов, обращаясь больше к самому себе, чем к своему соседу по кабине.

– А, вот, мы сейчас это и проверим, – сказал тот ему в ответ и, высунувшись из кабины, дал очередь из своего ППШ по японцу.

Тут же раздался взрыв, и японского смертника разнесло на куски.

Это всё произошло на довольно значительном расстоянии от их «студебеккера», но взрывная волна всё же разбила, на своём пути, ветровое стекло в их кабине, и его мелкие осколки слегка посекли кисти рук Алексея, лежавших на «баранке» автомобиля.

Ещё несколько секунд, и они проехали мимо того, что ещё недавно было живым человеком.

Но ни Живов, ни ехавшие за ним его товарищи-шофёры, не остановились на месте взрыва и постарались как можно быстрее миновать этот участок дороги…

Прошло ещё несколько дней, и Квантунская армия капитулировала.

Позднее Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 сентября 1945 года за участие в боевых действиях против японских империалистов ефрейтор Живов Алексей Петрович был награждён медалью «За Победу над Японией».

Тем временем, по дорогам Маньчжурии потянулись тысячные колонны японских пленных и автоколонны с трофейным вооружением, доставшимся русским в огромном количестве.

В составе одной такой автоколонны, в направлении границы, ехал и Алексей, который в кузове своего «студебеккера» вёз около трёх тонн разного трофейного штабного имущества и два больших ящика с японскими медалями Квантунской армии.

Его сопровождал балагур и весельчак Василий Антонов, шофёр их подразделения, оставшийся без машины после её недавнего подрыва на мине.

На одном из перекрёстков Алексею пришлось остановиться, так как дорогу им преградила длинная колонна конных бойцов Монгольской народно-революционной армии, продвигавшаяся в поперечном направлении.

Алексей, остановив машину, стал с любопытством рассматривать монгольских всадников, которые держались весьма напыщенно и важно, однако на фоне снующих вокруг них танков и самоходок выглядели лишь крайне архаично и смешно.

Видимо, их вид настолько рассмешил Василия, что он решил над ними немного подшутить.

Поднявшись в кузов «студебеккера» и достав из ящика с наградами Квантунской армии горсть японских медалей, он с безмятежной улыбкой стал раздавать их монголам, показывая знаками, что это – награды для них.

Довольные монгольские бойцы, сплошь неграмотные, принимали награждение Василия за «чистую монету» и, вмиг лишившись своей важности, как дети радовались красивым «наградам», сразу же прицепляя их у себя на груди.

Это продолжалось минут пять, пока сюда не прискакал на своём низкорослом скакуне их командир.

Его грамотность была, видимо, на должной высоте, потому что он сразу же понял, в чём здесь дело, и что-то сердито закричал своим солдатам на монгольском языке, и те, расслышав своего командира, в одночасье стали срывать с себя ранее прицепленные японские медали, кидая их на землю под копыта своих лошадей.

А вокруг них всё это время стоял громогласный хохот русских шоферов, танкистов и пехотинцев, в большом количестве столпившихся на данном перекрёстке в ожидании прохода монгольской кавалерии.

И этот громкий беззаботный смех живительным бальзамом ложился на израненные души Алексея Живова, Василия Антонова и всех остальных присутствовавших там солдат, беззаботно радовавшихся тому, что война, наконец-то, закончилась, и они остались живы…

1960 год. Осень. Город у моря.

Страшен вид бушующего моря, и особенно ужасен он для тех, кто волею судьбы оказывается в его безраздельной власти.

Испытать эту истину на прочность довелось, однажды, и Алексею, давно уже ставшим для всех окружающих Алексеем Петровичем.

Внезапно начавшийся шторм застал Живова и его юного напарника по рыбной ловле Сашку Пономарёва в тот момент, когда они на небольшой моторной лодке вышли в море и удалились от берега на расстояние, чуть более двух километров.

Убедившись в серьёзности грозящей им опасности, они срочно изменили свои планы и немедленно повернули лодку обратно.

Алексей, вернувшийся после войны в Баку и вновь устроившийся на работу на нефтяные промыслы, довольно скоро понял, что на содержание подрастающих дочерей теперь потребуется значительно больше денег, чем раньше.

Девочки хорошо учились и, успешно закончив школу, одна за другой поступили в институты родного города. К этому времени, из-за проблем со здоровьем, его жена Лида превратилась в обычную домохозяйку, и все проблемы по содержанию семьи целиком легли на плечи Алексея.

Вот, и пришлось ему, в дополнение к своей основной работе, заняться ещё и рыболовством.

Теперь он, отработав смену, спешил к морю, откуда, позднее, наловив немного рыбы, ехал к себе домой, а рано утром следующего дня, по пути на работу, заносил свой улов на ближайший рынок, где за бесценок отдавал его местным торговцам.

В таком круговороте дел времени на ночной сон оставалось очень мало, и тут помогало недюжинное, до поры – до времени, здоровье и частые нерыбные дни, когда из-за непогоды – сильного ветра или дождя – невозможно было выйти в море.

Но, вот, дочери повзрослели и стали, также одна за другой, выходить замуж.

Сначала уехала в другую область его старшая дочь, которую сосватал красавец офицер из той местности (и там, в их семье, вскоре родились две девочки).

Затем вышла замуж младшая. Правда, её брак с молодым парнем из соседнего двора оказался весьма недолговечным, и уже через несколько месяцев она, будучи беременной, вернулась домой к своим родителям из-за несхожести характеров со своим супругом.

Больше всего, при этом, Алексей переживал из-за того, что, похоже, прерывалась «мужская линия» их рода.

Его братья Ефим и Гриша ушли из жизни молодыми и неженатыми, а у уцелевшего на войне брата Кости был один сын, но и тот тоже умер молодым.

Одна надежда у него была – на будущих внуков, но и тут его ждала осечка: у старшей дочери Риммы родились две девочки, а у младшей Жанны – неудачный брак и тяжелопротекающая беременность с неясными последствиями для плода.

Так что, было отчего, в последнее время, ходить Алексею угрюмым.

Единственное светлое пятно в повседневности его времяпрепровождения вызывал у Живова лишь недавно появившийся у него напарник по работе – молодой восемнадцатилетний парнишка Сашка Пономарёв.

Этот ершистый и хулиганистый паренёк, которого определило ему в ученики руководство, поменял уже немало воспитателей, которые отказывались от него, обычно, уже на второй день воспитательного процесса. Но, на удивление многим, у них с Алексеем сложился замечательный тандем.

Алексей, когда-то сам такой же отчаянный и острый на слово парень, нашёл-таки душевный ключик к ранимому сердцу молодого Сашки, которого, несмотря на его возраст, тоже довольно тяжело потрепала жизнь.

Оставшись без отца и матери в тринадцать лет, Сашка не только не пропал сам, но и «поставил на ноги» свою младшую сестрёнку, сумев с помощью соседей и своего характера отбиться от грозившего им распределения в детдом.

Начав работать с четырнадцати лет, он достаточно рано познал эту взрослую жизнь со всех её самых суровых и неприглядных сторон и поэтому ко всем людям старше себя относился весьма задиристо и вызывающе.

Лишь встретив, волею судьбы, на своём пути Алексея, Сашка постепенно стал оттаивать душой и всё больше походить на обычного рабочего парня, весёлого и немного разбитного, но уже переставшего, по оставшейся с детства привычке, максималистски делить всех людей только на хороших и плохих.

Волны, тем временем, становились всё больше и больше.

Лодка с Алексеем и Сашкой на борту с трудом удерживалась в равновесии, взлетая каждый раз на гребень волны ещё больших размеров и стремительно падая с неё вниз.

Алексей, проклиная себя за то, что взял в этот раз с собой Сашку, давно просившегося к нему в рыболовные напарники, с ужасом почувствовал, что, вдобавок ко всему, у них ещё и внезапно заглох мотор.

Попытки завести его ни к чему не привели, и их гибель стала казаться неминуемой.

Уже через минуту их лодку опрокинуло, и они очутились в холодной осенней воде.

Здесь им немного повезло: лодку откинуло не слишком далеко, и Алексей с Сашкой крепко вцепились в неё своими руками, отлично понимая, что долго они так не продержатся.

От места, где они терпели бедствие, до берега оставалось не более одного километра, но помощи им было ждать не от кого, так как, во-первых, они были трудноразличимы с берега, а, во-вторых, мало нашлось бы смельчаков, решившихся, рискуя жизнью, выйти в такую погоду в море для их спасения.

Прошло полчаса. Сил держаться за спасительную лодку оставалось всё меньше и меньше.

Алексей, как мог, подбадривал Сашку, державшегося молодцом до последнего, но, видимо, силы у него, несмотря на его молодость, иссякали быстрее.

И, вот, уже одна из Сашкиных рук безвольно ушла под воду. На поверхности оставались видны лишь его вторая рука, едва удерживающаяся за находящуюся над водой носовую часть опрокинутой лодки, и лицо с судорожно хватающим воздух ртом в короткие паузы между очередным взлётом и падением с волны.

Алексею стало нестерпимо жалко Сашку, и он, подплыв к нему поближе, стал из последних сил одной своей рукой поддерживать тонущего напарника, а другой – пытаться вновь ухватиться за лодку.

Не сразу, но это ему удалось.

Однако на данный манёвр им было потрачено слишком много сил…

Мысли его постепенно стали путаться, и Алексей понял, что теряет сознание.

Жить ему оставалось считанные секунды.

Но в тот момент, когда у него бессильно разжалась рука, держащаяся за лодку, и он стал медленно погружаться под воду, его откуда-то сверху подхватила какая-то неведомая огромная сила и резким рывком затащила в чужую лодку, где уже лежал откашливающийся от попавшей ему в горло морской воды Сашка.

Своим спасением они оказались обязаны опытному рыбаку Тимофею Ивановичу, работавшему садовником на расположенной у моря даче главного руководителя их южного города.

Он случайно увидел в море их опрокинутую лодку, а затем, в бинокль, разглядел и их самих, тонущих возле неё.

Тимофей Иванович, к его чести, не сомневался ни секунды и, рискуя собственной жизнью, сразу же поспешил им на помощь.

Домой Алексей вернулся сам не свой от пережитого.

В чужой, на время одолженной ему с Сашкой сухой одежде Тимофея Ивановича, он неуверенно переступил порог своего дома и… замер на месте.

На него, сияя своими голубыми глазами, в упор смотрела его Лида.

– Алёша, – счастливо улыбаясь, обратилась она к нему, – у нашей дочери сын родился! Внук у нас с тобой, Алёша! Слышишь? Внук! Мы с Жанной уже и имя ему выбрали: «Валерий»!

И у Алексея от огромной, разом поглотившей всего его, радости моментально заколотилось сердце, да так сильно, что он, чтобы не упасть, невольно прислонился спиной к дверному косяку.

«Внук родился! Внук! Валерий!», – звонким колоколом зазвенело у него в голове, и от этой пронизывающей насквозь мысли его вмиг охватило простое человеческое счастье…

ГЛАВА 3. Моя юность старшеклассника Бакинской школы № 229 и

студента Арзамасского филиала Московского авиационного института

Рассказ деда, безусловно, потряс меня, и я (мысленно проживая за него его жизнь) несколько дней ходил под сильным впечатлением от него.

Но постепенно окружающая меня обыденность стала всё больше отвлекать меня от этих мыслей, и в какой-то момент я полностью вернулся к реалиям своего времени…

Так случилось, что, начиная с первого класса, я всегда в школе был на первых ролях.

Мой школьный «карьерный» рост говорит сам о себе: сначала я был старшим «октябрятской» группы, затем – председателем совета пионерского отряда класса, потом – членом комитета комсомола школы и, наконец – заместителем командира школьного оперативного отряда содействия милиции.

Однако персональное лидерство никогда не было целью моего существования.

Это получалось у меня, как-то, само собой…

Впрочем, о моей школьной юности довольно подробно (но не без малой доли художественного вымысла) рассказано в первых восьми главах произведения «Бакинец», являющегося первой частью моего романа-дилогии «Прощай, Баку!» (в котором отдельные эпизоды своей жизни я «приписал» его главному герою – Алексею Родионову). Поэтому здесь я приведу лишь основные моменты своей жизни, произошедшие в период моего пребывания в старших (а тогда, это были: девятый и десятый) классах школы и являвшиеся, по-настоящему, определяющими в моей дальнейшей судьбе. И, конечно, они были связаны не с высокими «карьерными» достижениями в школьной жизни, а совсем с другими событиями…

Главным запоминающимся событием 1976 года для меня – девятиклассника – стал осенний школьный бал, на котором произошло моё знакомство с первой красавицей школы (так её, между собой, звали тогда даже некоторые школьные учителя) – десятиклассницей из «Б» класса, проживавшей вместе со своими родителями (Александром Акимовичем Архиповым, 1937г.р., главным механиком одной из воинских частей в Баку, умершем, впоследствии, в Арзамасе в 2003 году, и Лидией Павловной Архиповой, 1938г.р., заведующей хозчастью детского сада, умершей, впоследствии, в Арзамасе в 2002 году) и её младшим братом Сергеем (1964г.р.) в одной из пятиэтажек соседнего двора – Архиповой Натальей Александровной (1959г.р.), ставшей, позднее, мне верной супругой и единственной любовью всей моей жизни…

Актовый зал школы, загодя подготовленный к этому знаменательному событию, уже с утра, как магнит, притягивал к себе всех старшеклассников, намеревавшихся позднее посетить данный бал, однако дежурившая у его входа молодая пионервожатая, напустив на себя строгость, стойко отваживала от него наиболее любопытных из них.

Наконец, ровно в восемнадцать часов двери в зал были открыты, и нарядные шестнадцати– семнадцатилетние юноши и девушки стали шумной гурьбой заходить внутрь него.

Небольшую праздничную программу этого вечера, как и ожидалось, подготовили и вели самые молодые учителя нашей школы и такие же по возрасту пионервожатые.

Они своей неподдельной активностью, искрящимися шутками–прибаутками и энергичными конкурсами, довольно быстро «завели» заметно стеснявшуюся поначалу толпу парней и девушек, и школьный бал плавно закружил своих участников в ярком веселье.

Когда началась дискотека, я со своими близкими друзьями по классу стоял в самой отдалённой «глубинке» освобождённого от стульев зала и беззаботно болтал с ними на различные темы.

Несколько «быстрых» танцев окончательно раскрепостили школьников, и участие в бале его взрослых организаторов тут же приняло номинальный характер.

Молодые учителя и пионервожатые, освободившись от обязанностей ведущих, постепенно и сами стали принимать самое активное участие в общих танцах, создавая, тем самым, ещё более непринуждённую обстановку в актовом зале.

Наконец, дошло дело до первой «медленной» мелодии, и я, набравшись духа, медленно направился в сторону скромно стоявших у наглухо зашторенного окна Архиповой Натальи и её близкой подруги Кузнецовой Ольги с твёрдым намерением пригласить давно нравившуюся мне Наташу на танец.

В этот момент с таким же намерением, мне наперерез, бросился раскрасневшийся от волнения её рослый и смазливый одноклассник по имени Игорь, который явно не хотел уступать мне в соперничестве за внимание нравившейся нам обоим девушки.

В результате к Наталье мы подошли, практически, одновременно и также одновременно пригласили её на «медленный» танец.

И вот тут-то произошло непредвиденное.

Девушка, окинув подошедшего к ней одноклассника безразличным взглядом, с лёгкой улыбкой на губах приняла официальное приглашение вполне схожего с ним комплекцией, но, видимо, чем-то показавшегося ей более симпатичным, «наглеца» из младшего класса – то есть, меня.

Наталья первая положила мне обе руки на плечи, и я, робко взяв её за талию и моментально забыв обо всём на свете, кроме неё, с места повёл десятиклассницу в мелодично звучащем из динамиков танцевальном ритме.

И хотя, танцуя, мы так ни разу и не взглянули друг на друга, я на подсознательном уровне вдруг явно почувствовал, что весьма симпатичен этой девушке, и тут же никогда ранее не испытываемые эмоции настолько переполнили моё сердце, что весь окружающий нас мир мгновенно перестал для меня существовать.

Из этого отрешённого состояния меня вывело только окончание мелодии и то, что все вышедшие за нами танцевать пары уже стали расходиться.

Я галантно отвёл Наташу к её подруге и скромно вернулся в компанию своих друзей, которые негромко и не без зависти выразили мне восхищение моей храбростью.

Тем временем, в зале вскоре был объявлен «белый танец», и удивление всех старшеклассников школы, превысив мыслимые и немыслимые границы их понимания школьной иерархии, выросло ещё больше.

Неожиданно для них теперь уже Наталья решительно вышла из группы девушек десятого «Б» и спокойным уверенным шагом направилась через пустующую середину «танц-пола» в сторону парней девятого «А».

На неё сразу же невольно обратились взгляды большинства присутствовавших на этом вечере.

Все замерли в любопытном ожидании: к кому же подойдёт эта русская красавица…

И только я понял сразу: она идёт ко мне!

Я бережно взял протянутую мне руку в свою ладонь и повёл Наташу в самый центр зала. При этом мне казалось, что стук моего сердца, готового от волнения выскочить из груди, слышат абсолютно все участники осеннего бала, однако это лишь ещё больше раззадоривало меня и добавляло необходимой в таких случаях максимальной решительности.

В этот раз, танцуя, мы впервые обменялись сразу несколькими малозначительными фразами, незаметно переросшими к концу танца в небольшой доверительный диалог, положивший начало нашему юношескому романтическому знакомству и будущим (сложившимся уже в студенческие годы обоих) серьёзным взаимоотношениям.

С осеннего бала я, переполненный обуревавшими меня чувствами, возвращался домой крайне медленно, а дойдя по тротуару до развилки асфальтированной дорожки на раздельные проходы в мой и соседний дворы, и вовсе остановился, решив, во что бы то ни стало, дождаться здесь Наталью и её подружку Ольгу, проживавших, как раз, на соседской территории.

Как я и думал, долго ждать девушек мне не пришлось.

Однако они были не одни. Их провожали Игорь и ещё один их общий одноклассник.

При виде меня лицо моего соперника мгновенно приняло надменный вид, и, проходя мимо, он умышленно выставил в мою сторону своё левое плечо.

Я моментально на это отреагировал и, в ответ, весьма чувствительно ткнул в него той же частью своего тела.

Это лёгкое «бодание» плечами чётко обозначило тот факт, что теперь мы стали не только соперниками в любви к одной и той же девушке, но и непримиримыми противниками по жизни.

Однако внешне всё это выглядело вполне прилично. Ради спокойствия девушек мы оба сделали вид, что столкнулись совершенно случайно, и поэтому каждый из нас, не проронив ни слова, демонстративно проигнорировал данное столкновение.

Тем не менее, молча пропустив четвёрку десятиклассников мимо себя, я не ушёл в свой двор, а, полагая, что мой непримиримый противник после нашего недвусмысленного столкновения непременно захочет выяснить со мной отношения в кулачном поединке, остался стоять в ожидании возвращения парней из десятого «Б» на том же месте.

Но Игорь с товарищем, обратно, так и не вернулись.

Видимо, они, проводив девушек, пошли к себе домой другой дорогой.

Я тогда так и не понял: то ли Игорь не воспринял меня всерьёз в качестве соперника, то ли просто струсил, испугавшись, что придётся драться с девятиклассником, чьи бойцовские качества уже давно по достоинству оценили многие парни из его класса.

Так получилось, что в эти первые два осенних месяца 1976 года, я уже дважды дрался со школьными товарищами Игоря и оба раза выходил победителем в бескомпромиссной схватке: первый раз это случилось в мужской раздевалке физкультурного зала нашей школы, когда один из одноклассников моего противника решил «подколоть» меня тем, что я не переодеваюсь на урок физкультуры (это было в период моего освобождения от спортивных нагрузок по медицинским показателям), а второй – на школьной перемене, когда другой десятиклассник из «Б» класса попытался показать всем свою молодецкую удаль, беспричинно пристав к моему малорослому товарищу по классу.

Оба этих довольно скоротечных поединка заканчивались на глазах у моего непримиримого противника тем, что на полу неизменно оказывались «наглецы» из десятого «Б», а меня, оседлавшего и без устали молотившего их своими кулаками, с трудом оттаскивали от «провокаторов» парни сразу из нескольких классов.

В любом случае очного выяснения отношений между мной и Игорем, тогда, так и не случилось…

Так незаметно, событие за событием, моя школьная жизнь перетекла из девятого класса в десятый и докатилась до нашей последней учебной весны 1978 года.

«Климов, ты идёшь на золотую медаль! Смотри – не подведи!», – так сказала мне директор нашей школы Ирина Яковлевна Шурупова за пару месяцев до выпускных экзаменов, что было, впрочем, вполне предсказуемо, поскольку за десять школьных лет моими четвертными оценками по всем без исключения предметам всегда были одни пятёрки!

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент у меня в жизни произошло очередное серьёзное испытание на мужественность.

У двоих моих одноклассников Александра Сильченко (в будущем – владельца небольшой автомастерской в Подмосковье) и Наира Агабекяна (впоследствии – в период распада СССР – эмигрировавшего в США и, в дальнейшем, проживавшего в штате Арканзас) неожиданно возник конфликт со шпаной из соседнего со школой двора, которую они (будучи членами оперативного отряда содействия милиции) справедливо не пропустили в школьное здание, поскольку те не имели никакого отношения к нашему учебному заведению.

И уже на следующий день, перед началом первого урока, в наш «А» класс забежал какой-то невзрачный «второклашка», важно сообщивший им, что вышеуказанная дворовая компания будет нынче ждать их за школьным зданием на жёсткую «разборку».

Естественно, парни десятого «А» (включая меня) не оставили в беде двух своих товарищей и по окончании последнего в тот день урока, практически, в полном составе (за исключением лишь нескольких новоявленных «пацифистов» – оставшихся трусливо стоять в вестибюле юношей из расформированного после завершения восьмиклассного обучения «Г» класса, переведённых к нам, тогда, волевым решением директора, но так и не ставших здесь своими), направились за угол родной школы.

Туда же, со всех сторон, стали моментально сбегаться многочисленные «зрители», так как слух о предстоящей драке «не на жизнь, а на смерть» давно уже облетел всё наше учебное заведение.

И хотя за свою недолгую доселе жизнь мне привелось уже многое повидать, я, зайдя вместе со своими одноклассниками за угол школьного здания, буквально, остолбенел от увиденного.

Оказывается, нас там уже давно и нетерпеливо ждала слегка превышающая по численности, но гораздо более вооружённая (в руках наших противников были видны цепи, кастеты и ножи), группа парней, примерно, одного с нами возраста со своим вышедшим немного вперёд более взрослым (и, значит, уже явно совершеннолетним) лидером по имени Вагиф.

Мы замерли. Столь серьёзной «разборки» мы, всё-таки, не ожидали.

Ситуацию, во многом, усугубляло ещё и то, что у нас самих в руках, кроме наплечных сумок и портфелей, ничего не было, а с этим «добром» сильно не повоюешь…

Тем временем, наш высокий и жилистый одноклассник Александр Сильченко храбро выдвинулся навстречу Вагифу, и тот сразу же принялся грязно оскорблять его и стоявшего позади него Наира Агабекяна, максимально «заводя», тем самым, не только себя, но и всех своих друзей.

В ответ на эту довольно длинную тираду своего противника Александр, недолго думая, громко произнёс:

– Да, пошёл ты… Козёл!

И разъярённый Вагиф тут же с силой толкнул его руками в грудь.

Сильченко устоял и одним ударом кулака в челюсть сбил напавшего на него хулигана с ног, отчего тот, в буквальном смысле, упал на руки еле успевших его подхватить приятелей.

Как и следовало, в таком случае, ожидать, сразу же после этого началась массовая драка.

От ударов цепей дворовых «гопников» мои одноклассники, насколько могли, сначала защищались портфелями и сумками, но затем, слегка приноровившись к сложившимся реалиям драки, постепенно перевели свои персональные поединки в ближний кулачный бой, а порой – и в элементарную борцовскую схватку.

Хуже всего пришлось тем из нас, кто оказался один на один с противником, вооружённым ножом или кастетом.

В таком незавидном положении очутился, в частности, и я.

Мой более возрастной (и, следовательно, совершеннолетний) противник по имени Аслан (уже имевший, к этому моменту, судимость за угон автомобиля), держа в руке «финку» со сверкающим на солнце острым лезвием, не стал долго «тянуть резину» и с ходу попытался ею нанести мне прямой колющий удар в область сердца, однако я, успев в самый последний момент слегка отклониться корпусом и прикрыться левой рукой, получил лишь небольшой порез на своём предплечье.

Не обращая внимания на мгновенно возникшие болезненные ощущения в месте ранения, я «в горячке» отскочил на два-три шага назад и, приняв оборонительную стойку, показал обеими кистями своих рук жест, приглашающий напавшего на меня «шпанчука» к продолжению поединка.

При этом данное своё движение я запальчиво сопроводил произнесёнными почему-то вдруг осипшим голосом «заводными» словами:

– Ну, давай! Иди сюда! Иди!

Почувствовав кураж и делая своим ножом размашистые веерно-горизонтальные движения, мой противник тут же бездумно ринулся на меня, и я, выбрав момент, сильным ударом ноги (как нас и учили в отряде содействия милиции) резко выбил «финку» из руки агрессивного «шпанчука».

Аслан обомлел от неожиданности, и в тот же миг я ударом кулака своей правой руки отправил его в небольшой нокдаун, от которого он не удержался на ногах и кулем рухнул на землю.

Без ножа вся напускная смелость «шпанчука» моментально куда-то улетучилась, и Аслан, с трудом поднявшись на ноги и немного покачиваясь, отошёл подальше от «поля битвы».

Я оглянулся. Везде шла ожесточённая «возня» крепко вцепившихся руками друг в друга противников, причём некоторые из них перевели уже свои поединки в борьбу «лёжа на земле».

Но не успел я толком понять, кому из товарищей будет сейчас нужнее моя помощь, как из общей кучи драчунов «вывалились» на сторону (а точнее – на проезжую часть небольшой дороги, проходящей возле вышеупомянутого угла школы) двое: безоружный Сильченко и вооружённый похожим на старинный морской кортик ножом с длинным узким лезвием Вагиф.

И тут же общая драка моментально прекратилась.

Парни обеих противоборствующих сторон (включая меня) замерли, понимая, что в поединке зачинщиков ссоры сейчас решается судьба всего конфликта в целом.

И, буквально, в следующий миг все участники масштабной драки и её многочисленные зрители одновременно увидели резкий, сверху вниз, колющий удар ножом Вагифа и стремительный, заслоняющийся от него, взмах руки Александра.

Острое лезвие ножа главаря местной шпаны, как в масло, вошло в кисть старшеклассника, и из возникшей в этом месте глубокой раны моментально хлынула кровь.

Сильченко рефлексивно схватился здоровой рукой за раненую, пытаясь побыстрее зажать ею место кровотечения, и в тот же момент Вагиф вторым взмахом своей руки хотел было нанести ему последний – и, наверняка, уже бы смертельный – удар, но, нечаянно встретившись с бесстрашным взглядом Александра, не решился это сделать и лишь приставил острие своего ножа к его груди.

Почти тут же раздались многочисленные крики бегущих со стороны главного школьного входа учителей и пионервожатых, которых возглавляла директор школы, и Вагиф, отойдя от Сильченко, дал команду своим приятелям немедленно ретироваться с места драки.

И тут же его шайка вместе с ним быстро скрылась в ближайшем от школы дворе.

Также поспешно, только в противоположную от них и места происшествия сторону, удалились и все (включая меня) принимавшие участие в кровавой драке десятиклассники «А» класса, благоразумно не ставшие дожидаться приближения к нам на близкое расстояние встревоженных педагогов.

Только после этого я взглянул на своё потревоженное «финкой» предплечье.

Левый рукав моей весенней курточки был слегка разрезан, и вдоль этого разреза уже начала заметно проступать кровь.

Я, расстроено выругавшись и прижав рану правой рукой, ускоренным шагом направился в свой двор.

Дома меня встретили встревоженными возгласами находившиеся там мать и бабушка, и, чтобы их не огорчать, мне пришлось, соврав, сказать им, что я, якобы, нечаянно порезался узким осколком стекла, торчащим в металлической решетке забора, расположенного по соседству с нашим двором детского сада, на которую я, не заметив острой стекляшки, облокотился рукой во время своего разговора со знакомыми мне ребятами.

В эти объяснения они, конечно, мало поверили, а пришедший домой позже дед не поверил и вовсе.

Он просто промолчал, выслушав мой короткий рассказ о случайном порезе, и лишь поздним вечером, когда рядом не было никого из женщин, тихо спросил у меня:

– Валера, а ты точно уверен, что не надо вызывать милицию по твоему порезу?

На что я также тихо и коротко ответил:

– Да, дед, уверен!

После обработки йодом моей раны, а она, к счастью, оказалась весьма неглубокой, мать с бабушкой аккуратно забинтовали мне предплечье и в один голос потребовали, чтобы в этот день я больше никуда не выходил.

Я не возражал, поскольку идти мне, собственно говоря, пока было некуда (в библиотеке городского Дворца пионеров и школьников, в которой я тогда подрабатывал, проводились какие-то плановые санитарно-профилактические мероприятия, и меня просили туда, в этот день, не приходить), и весь вечер добросовестно проторчал у телевизора.

Ну, а следующий день для десятого «А» стал ещё большим потрясением, чем предыдущий.

С раннего утра в нашу школу приехали сотрудники милиции, расследующие причины ранения Александра Сильченко. О нём они узнали от работников «скорой помощи», которую, накануне, вызвала домой его мать, увидевшая после работы своего раненого сына.

Однако сам Александр, соблюдая негласные законы улицы, категорически отказался называть имя человека, нанёсшего ему проникающее ножевое ранение в руку, и не стал писать в милицию заявление о расследовании данного события.

Я и другие одноклассники Сильченко (все, как один, с многочисленными синяками, ушибами и лёгкими порезами), ровно из тех же соображений, что и он, также отказались давать показания сотрудникам милиции против напавшей на нас компании.

Не помогли здесь ни угрозы, ни долгие увещевания руководства школы и наших учителей.

Мы стояли «насмерть».

В конце концов, сотрудники милиции, получившие результаты медобследования Сильченко, в которых указывалось на лёгкий характер ущерба его здоровью, уехали ни с чем.

Как им потом удалось «отписаться» по сообщению «скорой помощи» о факте полученного школьником проникающего ножевого ранения история умалчивает…

Тем не менее, эффект от такого дружного поведения парней из десятого «А» оказался весьма неожиданным.

Выходя после последнего, в этот день, урока на школьное крыльцо, мы в прямом смысле обомлели от увиденного.

Прямо перед крыльцом, в полном составе, стояли… наши вчерашние противники по драке.

Не зная, чего от них сейчас ждать, мы невольно стали готовиться к худшему, незаметно высвобождая свои руки из карманов курток.

Однако вышедший из толпы «шпанчуков» Вагиф не стал проявлять к нам никакой агрессии и, медленно подойдя к Сильченко, громко извинился за вчерашнее.

Он сказал, что им уже известно о сегодняшнем поведении десятиклассников «А» класса при опросе милиционерами, и они, в знак благодарности, предлагают нам вечный мир в отношениях с ними в будущем.

С этими словами Вагиф протянул руку Александру, который, в ответ, тоже протянул ему свою здоровую, и они обменялись крепким рукопожатием.

После этого дружелюбно заулыбались и обменялись рукопожатиями с нами все остальные «шпанчуки».

Пожали друг другу руки и я с Асланом, который, заметив моё забинтованное предплечье, также персонально, только очень тихо и не слышно для других, извинился передо мной за ранение.

Конфликт был разрешён, и Вагиф с его «криминальной» компанией, возвращаясь в свой двор, напоследок, издалека, ещё раз дружески махнул нам рукой.

Данный инцидент, однако, крайне негативно отразился на возможности получения мной золотой медали.

Моё активное участие в драке и солидарное с одноклассниками молчание при её милицейском расследовании не остались незамеченными директором и завучами школы.

«Климов, ты больше не идёшь на золотую медаль!», – услышал я тогда от возмущённой директрисы.

«Подумаешь! Не очень-то и нужно!», – внешне сохранив непроницаемо спокойный вид, подумал я про себя в ответ после этой директорской фразы.

Но, на моё счастье, ни моё имя, ни имена других моих одноклассников (кроме получившего проникающее ранение Александра Сильченко, не претендовавшего на поступление в вуз), не были «засвечены» в милицейских бумагах, и школьное руководство, немного подуспокоившись, со временем, вновь вернулось к своим первоначальным планам.

И я, чуть погодя, опять услыхал ранее уже слышанную фразу директрисы: «Климов, мы тут подумали и решили, что ты, всё-таки… идёшь на золотую медаль! Если, конечно, ГОРОНО пропустит твою русскую кандидатуру между ещё двумя нашими претендентками на данные медали – ученицами титульной для нашей республики национальности!».

Кстати, одна из этих девушек – Назиля Керимова (дочь начальника милиции нашего района, ставшая в будущем директором соседней бакинской школы) была моей одноклассницей и (как и я сам), действительно, училась все десять классов только на «отлично», а вот, вторая (дочь человека, занимавшего в городе весьма высокую должность и имевшего большой денежный доход) – вплоть до самого последнего класса (когда ей административным способом подтянули четвертные оценки до «пятёрок») училась лишь на скромные «тройки-четвёрки» (про что хорошо знали ученики не только её «В» класса, но и всей школы)…

Впрочем, меня (в силу моего искреннего безразличия к данному вопросу) это никоим образом не волновало.

Прошло ещё немного времени, и я, предсказуемо для всех сдав на отлично выпускные экзамены, всё же получил свой заслуженный «золотой» аттестат с медалью того же цвета…

Задумываться о том, в какой вуз поступать после окончания школы, я стал ещё в девятом классе. И поскольку, на тот момент, я, как и ещё двое моих одноклассников, после просмотра популярного тогда телесериала «Следствие ведут знатоки», грезили о службе в МВД, мы забросали своими запросами о разъяснении условий приёма все высшие школы милиции страны (адреса которых смогли раздобыть).

К нашему сожалению, выяснилось, что сдавать вступительные экзамены в эти милицейские школы могут только парни, отслужившие срочную службу в армии. Поступать же на престижные, в то время, юридические факультеты государственных университетов нам – детям из обычных семей без связей и денег – было, мягко говоря, малоперспективно.

Поэтому мне и двум моим одноклассникам пришлось существенно поменять свои планы по нашему дальнейшему обучению и, до поры – до времени, отказаться от мечты служить в органах внутренних дел.

В частности, я, немного поразмыслив, летом 1977 года оформил заявку на заочное обучение на подготовительных курсах в Харьковском авиационном институте и в течение всего последующего учебного периода, вплоть до июня 1978 года, добросовестно высылал туда свои контрольные работы по предоставленному ХАИ плановому заданию (к слову, все вышеуказанные мои работы проверочной комиссией данного вуза были оценены там на «отлично»).

Результатом этого труда стало моё персональное приглашение на обучение в данном институте, практически, без вступительных экзаменов (мне достаточно было предъявить там свой «золотой аттестат» и пройти устное собеседование).

Однако, побывав на своих зимних каникулах (в январе 1978 года) в гостях у моих троюродных родственников (Солдатовых/Труфакиных и Кочетовых/Мигуновых) в уже знакомом мне Арзамасе – небольшом городке Горьковской (ранее и ныне – Нижегородской) области, где имелся местный филиал Московского авиационного института (МАИ), я стал невольно мучиться сомнениями по поводу того, какой же город, всё-таки, выбрать мне для моего дальнейшего обучения: бывшую украинскую столицу или древний уездный центр арзамасского края…

Мне, действительно, очень понравился старинный Арзамас – тихий и уютный русский город с четырехсотлетней историей – один из более сотни исторических городов России (являющихся хранителями уникальных по своей ценности реликвий прошлого и настоящего времени).

Пребывая в нём в гостях, я целыми днями ходил по его старым улочкам и площадям, любуясь внешним изяществом старинных зданий (тогда ещё даже не отреставрированных и чудом сохранившихся после грозных революционных лет) Воскресенского и Преображенского соборов, Николаевского женского монастыря, духовного и реального училищ, городской ратуши (магистрата) и многих других архитектурных сооружений прошлых веков.

И чем чаще я думал по поводу своего выбора, тем больше «чаша весов», в моём сознании, стала склоняться в пользу провинциального городка.

В итоге: летом 1978 года я поехал не в Харьков, а в Арзамас, где, как и хотел, поступил учиться в Арзамасский филиал Московского авиационного института (АФ МАИ).

Впрочем, о моей студенческой молодости довольно подробно (но не без малой доли художественного вымысла) рассказано в четвёртой, пятой и шестой главах первой части моего приключенческого романа «Возмездие для «Розенкрейцера» (в котором отдельные художественно «обработанные» эпизоды собственной жизни я «приписал» главному герою данного произведения – Сергею Смирнову). Поэтому здесь я приведу лишь основные (и, во многом, определяющие) моменты моей жизни, произошедшие со мной непосредственно в период моего обучения в вышеуказанном вузе…

Поскольку у АФ МАИ не было собственного общежития, мне пришлось жить на съёмной жилплощади с частичными удобствами.

Дом, где я на протяжении всей моей последующей учёбы в Арзамасе снимал комнату, представлял собой большой деревянный сруб с четырьмя маленькими окошками, выходящими на проезжую часть улицы, и двумя небольшими кирпичными пристроями к нему по бокам, имеющими отдельные входы со стороны внутреннего двора, через которые можно было в него войти и (при открытых внутренних дверях) насквозь пройти через все его малогабаритные комнаты, отгороженные друг от друга лишь тонкими фанерными перегородками.

Моя комната, при этом, являлась центральной и, имея в наличии два окошка, была расположена ровно посередине этого относительно нестарого «терем-теремка».

С одной стороны к моей комнате примыкала небольшая кухня с одним окном, за которой сразу следовал жилой пристрой с проживавшей в нём семидесятипятилетней Евдокией Михайловной – глуховатой на оба уха и грузноватой телом бездетной хозяйкой дома, обладавшей, ко всему прочему, сильно выраженным цокающим выговором, добродушным характером и безразмерным чувством любви к своей единственной домашней «животине» – немолодой ласковой кошке чёрно-белого цвета, скрашивавшей ей жизнь на склоне её немалых лет.

С другой стороны мои «апартаменты» соседствовали с маленькой однооконной комнаткой, за которой размещался второй жилой пристрой с проживавшими в обоих этих помещениях другими квартирантами добросердечной бабы Дуни (как правило, это были часто меняющиеся там тихие молодые семьи рабочих одного из местных заводов, смиренно дожидавшихся места в заводских общежитиях и никоим образом с моей жизнью не соприкасавшихся, так как дверь между нами всегда была закрыта на ключ самой хозяйкой дома).

В доме Евдокии Михайловны в наличии были лишь электричество и газ (а, следовательно – и газовое отопление в виде АГВ, которое здорово выручало нас в особенно холодные зимы), но напрочь отсутствовали другие привычные для большинства местных горожан удобства: водяное снабжение и сливная канализация, отчего мне приходилось частенько бегать за водой к единственной на наш жилой квартал уличной водяной колонке, расположенной за сто с лишним метров от хозяйского дома, а прочие личные надобности решать с помощью «удобств» на дворе.

Поэтому мыться мне поначалу приходилось у моих местных троюродных родственников, проживавших в Арзамасе в квартирах со всеми удобствами. Однако с постройкой на огороде возле дома бабы Дуни большой хозяйской бани процесс помывки (упростившись по своей доступности) немедленно переместился туда.

Что же касается непосредственно моей студенческой жизни, то она началась (как и следует ей начинаться) ровно в восемь часов утра первого сентября 1978 года – в тот момент, когда всех пришедших в АФ МАИ первокурсников (включая меня) пригласили на общее собрание в институтский актовый зал.

Все поступившие, а это – порядка двухсот человек, были пофамильно озвучены и разбиты на семь учебных групп в рамках трёх факультетов, действовавших, на тот момент, в данном филиале (одну группу «радистов», две группы «прибористов» и четыре группы «механиков»).

По личному указанию декана факультета «Авиационное приборостроение» Нины Ивановны Дуденковой (и это явилось для меня полной неожиданностью) я был назначен старостой первой группы «прибористов» (АСП 1-1).

Вторую же группу «прибористов» (АСП 1-2), также по воле руководства деканата, в качестве старосты возглавил иногородний студент из Ворсмы Владимир Щеглов, ставший, впоследствии (при нашей совместной полугодичной «работе» над весьма схожими по теме дипломными проектами на последнем курсе института), одним из моих самых близких институтских друзей.

Оба «деканатских» назначенца на должность старост (то есть, я и Володя) принялись было бурно протестовать против данного назначения, но наше яростное сопротивление наткнулось на железную волю Н.И. Дуденковой (спорить с которой было себе дороже) и довольно быстро оказалось сломленным.

Тем временем, всем остальным студентам–первокурсникам, получившим порцию обязательных первосентябрьских поздравлений и напутствий, сначала объявили о том, что они на сегодня освобождены от занятий, а затем – о том, что завтра их ждёт «приятная обязанность советского студенчества» – участие (в рамках помощи местным колхозникам) в уборке урожая картофеля на территории Арзамасского района, в связи с чем они (а, значит, и я с Володей), в обязательном порядке, должны прибыть в институт на следующий день к восьми часам утра в рабочей одежде.

Естественно, что последнее объявление сразу же вызвало у молодёжной аудитории достаточно шумное оживление, несколько разрядившее стоявшую до этого момента торжественно-пафосную обстановку в зале.

На следующий день ровно в восемь часов утра нас рассадили по нескольким автобусам и в течение часа развезли по небольшим деревням отведённого для нашей помощи региона.

В-частности, две студенческие группы «авиаприбористов» были привезены в маленькую деревеньку (домов так в тридцать) и высажены у новенького деревянного здания колхозного правления именно в тот момент, когда разъярённый председатель местного колхоза, распекая весьма изысканными «трёхэтажными» выражениями пятерых понуро стоявших перед ним мужиков неопределённого возраста и неопрятного вида за вчерашний прогул (по причине их коллективной пьянки), с болью в сердце подытожил своё выступление горестными словами: «Вы же – позор нашего колхоза!».

И тут, увидев около пятидесяти высыпавших из автобусов парней и девушек, мужики невольно распрямились, а один из них с видом глубокого раскаяния произнёс самую замечательную фразу, которую я когда-либо слышал в своей жизни: «Ты это… Петрович! Прости нас! Больше это никогда не повторится! Всё пропьём, но колхоз не опозорим!».

Под громкий смех студентов Петрович, закашлявшись, лишь молча развёл руки в сторону и, отпустив провинившихся восвояси, незамедлительно переключился на прибывших горожан.

К нему подошли два сопровождавших нас институтских преподавателя, и он, зайдя вместе с ними в правление, наскоро обговорил там насущные вопросы, касающиеся приехавшей молодёжи.

Когда же неутомимый Петрович и оба преподавателя вновь появились на крыльце колхозного правления, к нему тут же подъехал старенький колхозный «ПАЗик», в который нам (прибывшей из города молодёжи и двум нашим кураторам) пришлось «набиться» словно сельдь в бочке.

Автобус быстро тронулся и через какие-то десять–пятнадцать минут привёз нас на край ближайшего к деревне неубранного картофельного поля.

Там нас распределили по бороздам, которые надо было пройти до конца рабочего дня, вручили штыковые лопаты, вёдра и мешки, и… процесс уборки начался.

В тот день мы прошли отведённые нам картофельные борозды на полчаса раньше установленного срока и, поскольку приписанный к нам «ПАЗик» нас уже ждал, незамедлительно устремились к автобусу.

Понятное дело, что обратный путь с картофельного поля в деревню сразу же стал более весёлым и коротким по времени. Куда только делась вся усталость… Целым ворохом сыпались сопровождаемые общим смехом анекдоты, рассказывались «прикольные» истории и попеременно звучали ставшие за этот день, по тем или иным причинам, знакомыми для всех студентов отдельные имена присутствовавших среди нас парней и девушек.

В общем, когда перегруженный «ПАЗик» остановился возле колхозного правления, мы с явной неохотой разошлись по приехавшим за нами из города автобусам.

Однако, прибыв на них к институту, мы уже не теряли зря личного времени, а, наскоро попрощавшись друг с другом и разделившись (в соответствии с разными направлениями нашего местожительства) на мелкие группки, сразу же направились по своим домам.

Мой путь вместе с ещё тремя парнями и двумя девушками из подъехавшего к АФ МАИ (одновременно с «прибористами») другого студенческого автобуса пролегал через центральный парк города.

Уставшие, мы почти не разговаривали друг с другом и молча шли по парковой дорожке до места, где дальнейшие пути каждого из нас должны были окончательно разойтись.

Но пройти этот небольшой отрезок без приключений нам не удалось.

Нас неожиданно окружила толпа из восьми незнакомых парней.

Как позднее выяснилось, этим молодым людям показалось, что я являюсь членом молодёжной группировки из враждебного им городского района, недавно «отправившей» их боевого товарища в травматическое отделение местной больницы.

Объяснить им, что они ошибаются, было невозможно, поскольку хулиганствующие парни немедленно приступили к справедливому, как им казалось, реваншу.

Трое из них блокировали моих однокурсников, а пятеро остальных, окружив меня со всех сторон, принялись сразу же молотить по мне своими кулаками.

До поры – до времени мне удавалось отбиваться от их ударов.

В один из моментов мне даже удалось неожиданным ударом в нос «пустить кровавую нюшку» парню, нападавшему на меня прямо по центру, но всё же силы были слишком неравны, и вскоре зашедшему сзади хулигану не составило особого труда рывком за воротник моей куртки свалить меня на землю.

И тут же парень с «расквашенным» носом попытался с разбегу ударить меня ногой по голове.

Однако я, находясь в полулежащем положении, сумел-таки прикрыться правой рукой, и удар хулигана не достиг моего лица.

Что именно произошло, после этого, с напавшими на меня парнями я так никогда и не узнал: то ли до них, наконец-то, дошли слова моих однокурсников о том, что я – нездешний и никоим образом не могу быть причастным к недавнему избиению их товарища, то ли они прониклись ко мне определённой долей симпатии из-за моей «упёртости» в неравной драке, но своё нападение на меня неизвестные молодые люди неожиданно резко прекратили и даже оттащили от меня своего товарища с разбитым носом, рвавшимся отомстить мне за полученное повреждение.

Что касается меня, то, несмотря на достаточно большое количество ударов, нанесённых мне в данном конфликте, каких-либо слишком заметных следов драки на моём лице и уж тем более серьёзных повреждений на теле мне удалось избежать.

К счастью для меня, эта моя первая драка в Арзамасе, по сути, оказалась и последней за всё время моей учёбы в данном городе (пара конфликтов с рукоприкладством, правда, впоследствии, всё же случилась, но это были очень скоротечные схватки «один на один» и «один против двоих», в которых каждая из сторон, в итоге, оставалась при своих интересах и без каких-либо неприятных для себя последствий).

Ну, а на следующий день студенческая эпопея на деревенских полях продолжилась ровно с тем же эффектом, что и в предыдущие сутки…

Так прошла вся наша последующая «картофельная» декада, после которой мы, наконец-то, освободились от своей не очень приятной трудовой повинности и с лёгким сердцем приступили к занятиям в родном институте.

И покатились похожие друг на друга, как две капли воды, студенческие дни и годы…

Занятия по четыре учебных пар в день, включающие в себя лекции, лабораторные занятия и коллоквиумы, раз за разом убаюкивали наши молодые умы и периодически вгоняли нас в гипнотический сон.

Казалось, этому скучному сценарию нет и не может быть никакой альтернативы, но каждый раз звенел звонок, извещающий об окончании последней пары учебных часов, и в недрах сонной до того планеты под названием «Студенчество» вдруг начинала стремительно зарождаться жизнь, сопровождаемая возникновением настоящих вулканов страстей и масштабных цунами эмоций.

Мы спешили на встречи со своими друзьями, разделявшими наши интересы в той или иной области культуры, спорта или искусства, совместные просмотры новых фильмов в кинотеатрах, репетиции студенческих «капустников» и КВН-овских выступлений и, конечно, вечеринки и дискотеки под красивыми названиями «День первокурсника», «Осенний бал», «Новогодний карнавал» и прочими завлекательными вывесками.

Такой порядок вещей, однако, был не вечен: ровно два раза в год он прерывался страшным для всех студентов временным периодом под названием «Сессия».

В это время прекращалась вся активная студенческая жизнь вне здания института, и начиналась выматывающая нервы каждому здравомыслящему студенту, стремящемуся любой ценой добыть себе в зачётку оценки, дающие право на получение стипендии, сдача ненавистных зачётов и экзаменов.

Но, к счастью для усердно «грызущей гранит науки» молодёжи, это были всего лишь два кратковременных периода в году, по завершении которых всё сразу же возвращалось на круги своя…

Я и мои новоявленные «кореша» –одногруппники Лев Суханов, Юрий Фатин и Андрей Лисин, а также мои новые друзья из параллельной группы «прибористов» Владимир Щеглов и Валерий Савельев (вместе с остальными нашими одногруппниками и одногруппницами), с упоением погрузились в эту доселе неизведанную нами пучину студенческой жизни.

Кроме общения с вышеперечисленными приятелями по учёбе я, в этот период времени, крепко подружился ещё и с Сергеем Кудачкиным, Дмитрием Сазеевым, Игорем Цыбышевым и Владимиром Синицыным (моими товарищами из «компании по интересам», сложившейся помимо вышеуказанного «прибористского братства»), а также установил тёплые приятельские отношения со Станиславом Куриковым (и большей частью музыкантов из его знаменитой на весь Арзамас вокально-инструментальной группы «Восьмой день недели») и Сергеем Талановым (и членами его известного на всю округу эстрадно-комедийного коллектива «Группа товарищей»).

Учился я вместе с моими новыми друзьями–«прибористами» весьма неплохо и к последнему (полугодичному) шестому курсу, который включал в себя преддипломную практику на заводе и выполнение серьёзного дипломного проекта по персонально указанной каждому студенту теме с его защитой перед государственной экзаменационной комиссией в финале, подошёл с большим запасом уверенности в своих знаниях и способностях, позволявшем мне строить личные планы на будущее, не дожидаясь того момента, когда в моих горячих от волнения руках окажется новенький, ещё пахнущий типографской краской, диплом об окончании мной родного ВУЗа.

Необременительная преддипломная практика пролетела как одно мгновение, и вслед за ней сразу же наступило тяжёлое время работы над дипломным проектом.

Тема мне досталась вполне удобная: по ней, не сильно напрягаясь, можно было запросто достать довольно похожие студенческие проекты прошлых лет, да и прошедшая практика предоставила мне много нужной «пищи для размышлений», которую, наверняка, можно было использовать в предстоящей работе.

Главным же, что весьма обрадовало меня, было то, что моя тема процентов на семьдесят пересекалась с темой проекта, доставшейся моему другу Щеглову.

Правда, эта приятная для нас обоих неожиданность чуть нас сильно не подвела.

Расслабившись, мы абсолютно забросили данное направление нашей скоро заканчивающейся студенческой жизни и посвятили (как вместе, так, и по отдельности) своё времяпрепровождение исключительно культурному отдыху: посещению всех подряд шедших в городе театральных постановок, кинофильмов, дискотек, праздничных вечеров и, конечно, мест обитания остальных наших друзей–студентов с весёлыми «посиделками под рюмку чая».

В один из осенних месяцев я решился даже совершить в одиночку большое турне по местам обитания моих бывших друзей–одноклассников, обучавшихся (или успевших, к тому времени, закончить обучение) в вузах других городов.

Так в Москве я гостил у студента МАДИ Сергея Морозова, в Казани – у студента КАИ Владимира Григоряна, в Нижнем Новгороде – у студента ННГУ Александра Саркисова, а чуть позже, с точно таким же радушием, с каким был ими встречен, я гостеприимно принимал у себя их ответные визиты в Арзамас.

Словом, как говорится, моя и Володина жизнь «била ключом»!

Опомнились мы лишь в самый последний день января тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года – то есть, ровно за три недели до назначенной нам в феврале даты защиты наших дипломных проектов перед членами государственной экзаменационной комиссии, треть которой должны были составить ранее нам незнакомые московские преподаватели.

И у нас, после случившегося с нами «прозрения», началась настоящая гонка «на выживание»…

Достав по знакомству большую часть подходящих для наших проектов чужих студенческих чертежей прошлых лет, мы в считанные дни добросовестно перечертили их на свои листы ватмана, используя известное всем студентам сооружение, состоящее из настольной лампы, размещаемой на полу, и больших размеров стекла, устанавливаемого над лампой и крепко фиксируемого на уровне стола.

На стекле располагался готовый чертёж, на который сверху накладывался чистый лист ватмана. Включалась лампа, и на этом пустом листе ясно просвечивались все линии лежавшего под ним чертежа. Оставалось только аккуратно обвести с помощью разных карандашей и линеек все эти просвечиваемые линии, внести в них (в соответствии с темой) некоторые изменения и проставить в угловом штампе внизу свою фамилию и фамилии преподавателей, которые будут проверять данную работу, и – нужный чертёж был готов!

Из двенадцати необходимых для защиты каждого проекта чертежей примерно девять были выполнены нами именно таким способом, причём с полным учётом различия наших персональных тем.

Также оперативно нами были скорректированы и аккуратно внесены в толстые пояснительные записки все нужные расчёты и текстовые анализы, сделанные по аналогичным документам, доставшимся нам вместе со старыми чертежами.

Больше всего каждому из нас пришлось потрудиться над оставшимися тремя чертёжными листами.

Графики, добросовестно выполненные нами по нашим личным расчётам, никак не получались похожими на приведённые (для наглядности) в учебнике. И мы, поочерёдно ночуя друг у друга и выпивая по несколько чашек кофе за ночное время, потратили на них двое драгоценных суток, однако нужного нам результата… так и не получили.

Тогда мы в половине пятого утра второй бессонной ночи подряд пошли на рискованный ход. Нарисовали в соответствии с учебником графики требуемой (для наших случаев) искривлённости и, «идя от обратного», заново построили свои расчётные цепочки.

И… всё срослось!

Оставшиеся же в нашем распоряжении трое суток были потрачены нами на сбор необходимых подписей ряда институтских преподавателей на приготовленных нами чертежах и пояснительных записках.

При этом, нужных нам педагогов, порой, приходилось вылавливать не только в помещении вуза, но и по их персональным домашним адресам, проявляя, в таких случаях, настоящие чудеса студенческой хитрости и изворотливости.

В общем, как бы это ни было, но ко дню защиты проектов у меня и Володи все материалы оказались в полной боевой готовности.

Время защиты моего преддипломного проекта было назначено ровно на тринадцать ноль-ноль, то есть, согласно расписанию, я должен был защищаться первым после обеда.

И, зная это, я впервые за все прошедшие недели крепко выспался.

От этого у меня резко поднялось настроение, и, позавтракав, я решил подъехать в институт чуть пораньше – к одиннадцати часам, чтобы успеть посмотреть, как защищаются мои одногруппники.

Однако не успел я (с полным чертежей тубусом и пакетом с пояснительной запиской) подойти к назначенной аудитории, как меня окружили успевшие защититься студенты и волнующиеся представители деканата, которые, наперебой, стали уговаривать меня пройти на защиту прямо сейчас, так как все, кто был записан на дообеденное время, уже защитились, и было неприлично заставлять комиссию ждать следующего дипломника целых два часа.

Я вынужденно поддался на эти уговоры и, не успев осмотреться, моментально оказался внутри заветной аудитории.

Довольные одногруппники помогли мне быстро развесить мои чертежи на специальных досках и мгновенно «испарились» из помещения.

Я только и успел, что оценить взглядом месторасположение своих чертежей, как председатель государственной экзаменационной комиссии (ГЭК) предложил мне начать свой доклад.

Развернувшись лицом к доброму десятку членов ГЭК и неспешно сделав один глубокий вдох–выдох, я решительно приступил к защите своего проекта…

Всё прошло, как в тумане! Доклад был озвучен мной без сучка и задоринки. Также уверенно я отвечал и на все заданные мне по нему вопросы.

В какой-то момент я даже подумал, что их поток окончательно иссяк, но тут один профессор из Москвы неожиданно задал мне последний и, как оказалось, самый неудобный для меня вопрос.

Ответ на него должен был быть предельно коротким и однозначным: «да» или «нет»! И от правильности этого ответа зависел, как минимум, один балл в оценке всего моего дипломного проекта.

Загнанный в угол я невольно потерял внутреннюю концентрацию и окончательно растерялся.

Я не знал правильного ответа на данный вопрос и, пытаясь хоть как-то протянуть время, медленно произнёс: «Конечно…».

В это время присутствовавший в аудитории руководитель моего проекта В.Б. Лапин, быстро откинувшись на своём стуле назад, чуть заметно кивнул мне головой, и я, не подав вида, что был «на грани провала», уверенно закончил свою фразу словом: «Да!».

Тут же председатель комиссии, символически опросив остальных её членов, торжественно объявил мне: «Пять баллов!», и я, быстро сняв с досок свои чертежи, пулей вылетел из аудитории.

Успешно защитились в этот день и все остальные мои одногруппники.

Также благополучно, только уже на следующие сутки, прошла защита и у второй группы «прибористов», в составе которой защитился на «пять баллов» и мой друг Владимир Щеглов.

Время нашей многолетней учёбы в ВУЗе закончилось навсегда…

А ещё через несколько дней состоялись торжественное вручение нам институтских дипломов и традиционный выпускной вечер в ресторане.

Вечер прошёл «на ура»! Было выпито большое количество спиртного, и все новоявленные выпускники вместе со специально приглашёнными ими в ресторан представителями институтской администрации и преподавателями–кураторами наших студенческих групп выглядели одинаково счастливыми.

Все дружно вспоминали о прекрасных совместно проведённых годах в прошлом и обещали никогда не забывать друг друга в будущем, а давно оформившиеся за эти годы студенческие пары и парочки, только что сложившиеся под воздействием выпитого спиртного, открыто целовались друг с другом во время медленных танцев в приятном полумраке большого зала.

Царила потрясающая атмосфера взаимной любви и дружбы. Но… стоило часам, как в сказке, пробить двенадцать часов ночи, ресторан был немедленно закрыт, а все его посетители вежливо выставлены за порог данного заведения.

Конечно, большинство счастливых выпускников, разделившись на небольшие группки, ещё колобродило в разных «злачных» местах, практически, до самого утра наступившего нового дня, но сам праздник, как таковой, по поводу нашего выпуска был уже официально окончен…

Перед обязательным, на тот момент, трудоустройством на один из арзамасских заводов (а я был распределён в Арзамасское приборостроительное производственное объединение, кратко называвшееся тогда «АППО») я съездил в положенный мне законодательством месячный отпуск к себе домой в Баку.

Как и в свои прошлые посещения родного города (а случалось такое обычно два–три раза в год: на летние и зимние каникулы, да по особым семейным краткосрочным причинам) я проделал этот двухтысячекилометровый путь по знакомому маршруту «Горький (Нижний Новгород) – Баку» (с промежуточной посадкой в Пензе) на самолёте единственной, на тот момент, авиакомпании в стране под названием «Аэрофлот».

Летать на самолёте я любил. К моменту окончания института я, в качестве пассажира, налетал уже не менее тридцати рейсов (кстати, с учётом налёта часов во время моих будущих служебных командировок в период служебной и трудовой деятельности, общее количество проделанных мной за свою жизнь авиарейсов превысило вышеуказанное число не менее чем в два раза).

Чего только не было в данных авиаперелётах за это время: и двухдневные задержки с вылетом (из-за погоды) с изнуряющим от бездействия времяпрепровождением в далёких от современного комфорта зданиях аэропортов, и визуальное наблюдение из иллюминатора огромных (диаметром, равным ширине реки Волги, над которой как раз тогда пролетал самолёт со мной на борту), выполненных в виде геометрически правильных колец, кругов на пшеничных и ржаных полях, расположенных вдоль вышеуказанной великой русской реки, и лицезрение в безоблачном небе на расстоянии более десяти километров от нашего самолёта НЛО в виде некой плотной туманности, своей конфигурацией отчётливо напоминающей корпус подводной лодки или дирижабля с ярко светящимся пятном в её середине (об истинных размерах данного неопознанного летающего объекта судить было невозможно из-за большой удалённости, но то, что они – огромны и исчисляемы, как минимум, несколькими километрами, можно было говорить абсолютно точно).

Однако по-настоящему запоминающимся авиаперелётом в моей жизни стал именно тот, который последовал сразу по окончании моей учёбы в АФ МАИ, то есть, полёт домой в Баку на месячный отдых перед трудоустройством в АППО.

Данное путешествие не задалось с самого начала.

Мой авиарейс в аэропорту города Горького (Нижнего Новгорода) несколько раз откладывался по техническим причинам (причём, в последний раз этот авиарейс был отложен уже тогда, когда самолёт выруливал на взлётную полосу, и меня с остальными пассажирами, высадив из него, вновь отправили в здание аэропорта).

Затем был заменён сам самолёт, на котором предполагался данный перелёт.

Но и с новым авиалайнером было что-то неладное, и его готовили к вылету подозрительно долго.

Потом неожиданно испортилась погода, и рейс вновь отложили до того момента, когда она более-менее наладится.

Так прошли сутки. Наконец, тучи разошлись, и снег перестал идти.

В аэропорту объявили посадку на наш рейс, и я вместе с другими незадачливыми пассажирами в очередной раз направился к выделенному для нас самолёту.

На этот раз возвращать обратно нас никто не стал, и взлёт загруженного нами авиалайнера прошёл штатно.

Также штатно мы приземлились в пункте промежуточной посадки – аэропорту города Пензы.

На этом «штатность» нашего полёта вновь нарушилась.

Нас настиг очередной циклон с сильной метелью, и нам опять пришлось пережидать его в здании аэропорта, только теперь не горьковского, а пензенского.

Впрочем, по истечении ещё одних суток, погода вновь наладилась, и наш авиаперелёт возобновился.

Однако, из-за возникшей на борту самолёта некой технической неисправности, он уже вскоре изменил свой маршрут и экстренно приземлился в Астрахани.

Там мне и моим товарищам по несчастью – пассажирам нашего злосчастного рейса – пришлось вновь (около суток) «курить бамбук»… только теперь… в здании уже астраханского аэропорта.

Всё это время (в моменты нахождения в зданиях посещаемых нами аэропортов) я, как и многие другие пассажиры нашего рейса, периодически связывался по междугороднему телефону со своими родственниками, тревожно ожидавшими меня в Баку.

Наконец, по громкоговорителю объявили долгожданную посадку на наш самолёт, и все (включая меня) поспешили отзвониться об этом радостном событии своей бакинской родне.

Взлёт прошёл штатно, и самолёт со мной на борту направился в Баку по заданному ему маршруту над по-зимнему холодным Каспийским морем.

Вроде бы всё шло хорошо, но, примерно, на трети своего пути наш самолёт, сделав крутой разворот, вновь вернулся в Астрахань.

Однако, на этот раз, никого из измученных пассажиров выпускать из самолёта не стали (судя по всему, была произведена экстренная замена одного из членов экипажа, которому неожиданно стало плохо во время полёта), и, буквально, через полчаса авиаперелёт возобновился.

Тем временем, «измученный» не менее чем пассажиры злополучного рейса самолёт не выдержал и преподнёс нам главный негативный сюрприз за всё время нашего путешествия.

На подлёте к Баку неожиданно отказал один из двух его турбореактивных двигателей, а из сопла другого одновременно с внезапно возникшими громкими хлопками стали вырываться языки сильного пламени (по крайней мере, так уверяли своих собратьев по несчастью пассажиры, сидевшие у иллюминаторов противоположной от меня стороны).

На борту тут же возникла небольшая паника (правда, пока ещё без вставания пассажиров со своих мест).

Неприятные ощущения в виде пробежавшего по спине холодка и забившегося в диком ритме сердца испытал и я.

Однако, будучи одним из тех, кто не потерял, при этом, чувства самообладания, я вместе с ещё несколькими устойчивыми к стрессу пассажирами и плавно перемещавшимися по проходу стюардессами (обменявшимися друг с другом таинственными словами: «это – помпаж») принялся, не вставая с места, громко успокаивать паникующих, говоря, что у экипажа «всё под контролем», и ничего страшного с нашим авиалайнером не происходит (хотя кому, как ни мне – выпускнику авиационного института – было не знать о смертельной опасности всего происходящего: при наихудшем варианте развития данной ситуации горящий двигатель мог мгновенно выбросить в окружающее его пространство всё своё содержимое, моментально превращающееся, при этом, в поражающую фюзеляж картечь, и тем самым полностью прекратить своё существование).

К счастью, бакинский аэропорт «Бина» был уже совсем рядом, и вскоре наш самолёт благополучно приземлился в столице Азербайджанской ССР.

Но и это ещё было не всё…

Когда наше воздушное судно, коснувшись колёсами взлётной полосы, уже скользило по ней в сторону здания аэропорта, я, как и остальные мои попутчики, вдруг увидел в свой иллюминатор догорающий немного в стороне от нас небольшой пассажирский самолёт, около которого активно суетились служебные автомашины пожарных и скорой помощи.

Что это был за самолёт (выполнявший какой-либо пассажирский рейс или находившийся там из-за внезапно обнаруженной перед самым взлётом поломки и ожидавший – без пассажиров внутри – транспортировку к месту своего ремонта), и были ли там потерпевшие, так и осталось, впоследствии, неизвестным (поскольку в те времена в СМИ сообщалось далеко не о каждой авиакатастрофе).

Безусловно, данный инцидент с горящим неподалёку самолётом лишь усугубил и так «донЕльзя» ужасное психологическое состояние пассажиров нашего злосчастного рейса.

Однако встреча в аэропорту ожидавшими нас там родственниками затмила по проявленным эмоциям все предыдущие нервные потрясения прибывших авиапутешественников.

Оказывается, никто из встречавших не знал о возврате ожидаемого ими самолёта с трети своего пути обратно в Астрахань (не говоря уже о последующих нервных перипетиях пассажиров нашего рейса), и поэтому все они последнюю пару часов находились в сильнейшем нервном напряжении, не понимая, куда с налётанного десятилетиями маршрута «Астрахань – Баку» исчезло воздушное судно с их близкими на борту, которое давно уже должно было приземлиться в бакинском аэропорту.

А некоторые из числа наиболее панически настроенных встречавших бакинцев (особенно тех, кто разглядел из окон аэропорта горящий самолёт возле взлётной полосы) успели даже внутренне проститься со своими близкими из «исчезнувшего» авиалайнера.

Но, когда им вдруг было объявлено, что столь горячо ожидаемый ими самолёт уже успешно приземлился, радость их не знала границ, и они, едва не задушив в своих объятиях всех входящих в здание аэропорта пассажиров нашего рейса, встречали нас уже как настоящих национальных героев.

В этот свой последний (после окончания вуза) месячный отдых в Баку я, как-то раз, вновь случайно обратил внимание на всё ещё, по-прежнему, находившуюся на нижней полке нашей домашней этажерки старинную книжку в шагреневом переплёте (с запиской Соболева и двумя десятирублёвыми купюрами царского времени) и, поскольку версия о забывшем её в нашем доме фронтовике Василии Антонове, за прошедшие годы, стала всё больше и больше вызывать у меня обоснованные сомнения в её состоятельности, я (не став повторно приставать с расспросами по ней к деду Алексею) решил, наудачу, попытать счастье в разговоре на данную тему с бабушкой Лидой.

ГЛАВА 4. Крестьянско-солдатский род моей бабушки (по материнской линии) Лидии Ивановны Солдатовой (по мужу – Живовой)

Моя бабушка Лидия Ивановна Солдатова (по мужу – Живова) была (как и мой дед) родом из русской православной крестьянской семьи с Поволжья.

Она родилась в 1910 году в селе Вазьян дореволюционного Арзамасского уезда Нижегородской губернии, которое с июня 1929 года вошло во вновь образованный тогда Вадский район с центром в селе Вад (а умерла Лидия в 1993 году уже в Баку, проведя последние девять лет жизни в своей кровати, будучи парализованной после перенесённого в 1984 году инсульта, опередив в смерти мужа Алексея ровно на четыре месяца; похоронена Лидия Ивановна Живова (Солдатова) была на бакинском кладбище в посёлке «Забрат1»).

Её родители Солдатов Иван Александрович и Солдатова (девичья фамилия неизвестна) Александра Георгиевна (также как, впрочем, и все остальные её родственники, включая дедушек и бабушек) являлись крестьянами села Вазьян (к слову, в настоящее время в данном селе не осталось ни одного постоянного жителя).

В семье у неё было ещё две сестры Марфа и Анна и два брата Пётр и Семён.

Дедушка и бабушка (по отцовской линии): Александр и Анна.

Дедушка и бабушка (по материнской линии): Георгий и Мария.

В давние времена территория Вазьяна (как и всего Вадского района, в целом) была заселена мордовскими племенами. Здесь, кстати, и поныне сохранилось много названий населённых пунктов и местностей на эрзянском языке.

Длительное время мордва проживала близ Вадского (Мордовского) озера. До сих пор одна из улиц села Вад на его берегу местными называется «деревней Мордовской», хотя юридически она давно уже потеряла статус деревни и ныне официально именуется улицей Заозёрной. По легенде название нынешнего райцентра произошло от мордовского слова «вать» – «вода». По другой версии наименование села Вад произошло от названия болотистой местности по берегам реки Вадок (остающейся после весеннего половодья), означающего в переводе с мордовского языка, как «адское гиблое место».

При вторжении в XIII веке на Русь татаро-монгольских полчищ мордва, заметно притесняемая соседними русскими князьями, встала на сторону завоевателей, но это не принесло им ощутимых дивидендов. Наоборот, учтя занятую ими позицию в нашем противостоянии с азиатами, в XIV веке началась полная драматических событий колонизация русскими здешних мордовских земель.

По преданию, в 1552 году (во время своего третьего похода с войском на Казань), в селе Вазьян был сам русский царь Иван Грозный, заложивший на Вазьянской горе деревянную Никольскую церковь (царские врата от которой сохранились до середины XIX века).

Существующая же ныне на этом месте (правда, пока ещё в разрушенном состоянии: к нашему сожалению, к общей разрухе добавилось ещё и уничтожение ударом молнии в 2007 – 2008 годах её крыши и «маковки» с крестом) каменная «Крестовоздвиженская» церковь была построена, примерно, в 1805 году местной помещицей Зиновьевой Елизаветой Григорьевной (по другим данным – Петровной) – вдовой майора Русской Императорской армии Зиновьева (имя и отчество которого остались неизвестными). Она имела следующие престолы: один холодный (главный) – Святого Николая Чудотворца и два тёплых (правый – Сретения Господня, а левый – Святого пророка Ильи).

Весьма примечателен факт, что ещё задолго до отмены в России крепостного права вазьянские помещики, по собственной воле, освободили часть своих крестьян от крепостной зависимости (с условием «до конца жизни повиноваться» им и их потомкам).

В селе Вазьян всегда ходило очень много исторических рассказов и даже легенд о его прошлом.

Например, по одной из них «посреди села на месте нынешней околицы, когда-то, был большой глубокий водоём – «Озьянское озеро», со дна которого били мощные родники, и которое напрямую сообщалось с Мордовским озером в селе Вад. Сообщались же они между собой не только протекающей посередине Вазьяна небольшой рекой Ватьмой, но и ещё одной – невидимой – подземной (карстовой) рекой».

По преданию, помещице Зиновьевой надоел сырой климат Озьянского озера, и «она приказала засыпать его. Целое лето крестьяне возили на лошадях землю, солому, хворост, камни, и, всё-таки, засыпали это озеро. Особенно трудно было засыпать его мощные родники. Поэтому на местах родников были насыпаны огромные курганы (которые, к слову, возвышаются и сейчас). Озеро засыпали, вода ушла, а названия ближних к нему улиц остались (например: Заозеро и Мокруша»…

В Вазьяне во все времена было много бывших солдат, участвовавших в войнах, которые вела царская Россия, в связи с чем среди его жителей была очень распространена и уважаема фамилия «Солдатов» (фамилия моей бабушки Лиды и её предков).

Замечу, при этом, что в старину все отставные солдаты Русской императорской армии (даже если они были до своего призыва крепостными) по уходу со службы освобождались от крепостной зависимости. Так что жители России, носившие эту фамилию (доставшуюся им «по наследству» от предков, служивших солдатами в русской армии), как правило, всегда были вольными людьми.

В-частности, воля вазьянских «Солдатовых» подтверждается реальным архивным документом «РС, 1857г., д.238, л.л.112-127», согласно которому все местные «солдаты, солдатские жёны и солдатские дети», наряду с государством (архивный документ «РС, 1850г., д.219, л.л.265-282»), помещичьими семьями Зиновьевых, Ипатьевых и Балакиревых (все – в разное время – согласно соответствующих листов аналогичных архивных документов из серии «РС…»), свободными хлебопашцами (согласно списку из архивного документа «РС, 1850г., д.223, л.л.298-300») и неким «Вадским отдельным обществом» (архивный документ «РС, 1858г., д.243, л.л.64-68»), являлись полноправными владельцами своих участков вазьянской земли.

Лидия Солдатова окончила в Вазьяне три класса церковно-приходской школы и с малолетства была приучена к труду.

В юности, после смерти отца в 1926 году и женитьбы/замужества её старших брата Петра и сестёр Анны и Марфы, она вместе с матерью и младшим братом Семёном, ориентировочно, в 1930 году переехали из села Вазьян Нижегородской (Горьковской) области в столицу Азербайджанской ССР к своей (проживавшей в Баку) бездетной тётке.

В 1932 году Лидия вышла там замуж за Живова Алексея Петровича и осталась в Баку навсегда.

В этом браке у них родились две дочери: Римма (1934 г.р.) и Жанна (1939 г.р.) – моя мать.

Всю войну Лидия проработала в столовой бакинского военного аэродрома и связанной с ним инфраструктуры, а по её окончании она до пенсии трудилась сотрудницей поселковой столовой по месту жительства в «Забрат1».

Рассказав мне вкратце всё вышеуказанное о своей жизни, бабушка Лида заявила мне, что она, конечно, не помнит точно, когда именно у них появилась данная «шагреневая» книжка со всем её загадочным содержимым, но, поскольку лежащая на верхней полке той же этажерки ещё более древняя Библия (как и ряд прочих старинных книг) достались ей по наследству от её матери и тётки, то, скорее всего, и эта книжка (видимо, доставшаяся тем в подарок от занимавшейся благотворительностью в годы 1-й Мировой войны добросердечной супруги последнего вазьянского помещика) – из всё той же наследственной «серии».

Насчёт же найденных в ней записки и денег она высказала небеспочвенное предположение, что адресатом послания, видимо, являлся родственник их «благотворительной» помещицы, носивший фамилию «Анненков», ушедший на «германскую» войну в её самом начале и живым оттуда уже не вернувшийся, а его автором (Соболевым) или посредником в передаче книжки (Фёдором) – кто-то из бывших анненковских приятелей по Арзамасскому уезду из числа местных помещиков.

Анненковы, до поры – до времени, проживали в своём имении в названном в их честь селе «Анненково», также находившемся в Арзамасском уезде (в той его части, которая ныне относится к Вадскому району).

Кстати, согласно «Адрес-календарю Нижегородской Епархии» за 1904 год в Анненкове в 1854 году был возведён каменный храм со следующими престолами: главный (холодный) – Святой Троицы, тёплые приделы: правый – Святого Александра Невского, левый – Преподобной Марии Египетской. В этом храме, по преданию, последний владелец данного села Пётр Аркадьевич Столыпин (да-да, тот самый) венчался со своей женой Ольгой Борисовной Нейдгарт.

В советское время местные жители перенесли свои дома к месторождению известняка к югу от этого села, образовав посёлок «Анненковский карьер».

Между прочим, к северу от уже не существующего ныне села «Анненково» – на правом берегу Пьяны – находится знаменитое городище «Беркин городок».

По преданию, здесь располагалась белокаменная крепость разбойника «Берки», которую разгромил Иван Грозный при своём походе на Казань.

В этом предании рассказывается, как Иван Грозный уничтожил разбойничье логово близ села «Анненково»:

«В незапамятные времена, года за три до похода Ивана Грозного на Казань, объявился в здешних местах разбойник «Берки». Никто не знал, откуда он пришёл и какого он роду и племени. Говорили, что татарского хана ставленник. А какого? Поди, сейчас, узнай! «Берки»» быстро в наших краях свой порядок установил. Здешний люд стал притеснять, да грабить. По правому берегу Пьяны свой город выстроил, каменной стеной его обнёс. Пробовали мужики на него управу найти… да, где там! Пуще прежнего стал разбойничать. Ни старому – ни малому, ни бедному – ни богатому, проходу не давал. Тогда посылают мужики в Белопрестольную к Ивану Васильевичу гонцов, чтобы выручил их, значит, из беды. Ничего тогда не ответил Великий князь гонцам, но через три года, когда на Казань шёл, разворошил он разбойничье логово и от «Беркина городка» камня на камне не оставил. Сам же «Берки» то ли убит был, то ли утонул в Пьяне. Много люду тогда сгублено было».

Веским подтверждением того, что «Беркин городок», действительно, мог быть каменным, является нахождение в данных местах вышеупомянутого Анненковского карьера, где добывается белый прочный камень-известняк. То есть, этим  «карьером» народ пользовался с давних времён и столетиями добывал оттуда камень для строительства и прочих своих нужд.

К слову, о здешних местах существует ещё одно красивое предание, и связано оно с озером «Сосновское», находящемся, примерно, в десяти километрах южнее села Вад и в пятнадцати километрах от села Вазьян, и царём Иваном Грозным.

Согласно данному преданию:

«Есть на Сосновском озере два острова. Один – большой, другой – маленький. Старые люди говорили, что сам Иван Васильевич приказал их насыпать, когда на Казань шёл и обратно, воины в шеломах землю носили. На Казань шёл – воинов много было – остров большой. Из Казани – немного воинов осталось – остров малый. А как же иначе узнаешь: кто жив, а кто погиб?».

Однако озеро «Сосновское» знаменито не только этими островами-курганами, но и карстовым происхождением. У этого озера были случаи внезапного ухода воды в землю, после которого рыба оставалась лежать на обнажившемся дне или вдруг обнаруживалась в деревенских колодцах, а внезапный уход воды – характерная черта многих карстовых озер.

И это, действительно, так, поскольку до нашего времени дошла история, подтверждающая данный факт: «Давным-давно один из жителей деревни «Сосновка» (расположенной рядом с озером «Сосновским») собрался в пять часов  утра на рыбалку в этом озере. Но, когда он пришёл к нему, то увидел, что в озере совсем нет воды, а вся рыба на суше бьётся. Рыбак тут же побежал в деревню и рассказал всем об этом, после чего местные мужики, наперегонки, рванулись к озеру за лёгкой добычей: кто – с мешками, кто – с тазами, а кто – и с корзинками…».

Впрочем, легенды легендами, а интересующий меня вопрос–загадка о лицах, упомянутых в послании из старинной «шагреневой» книжки, всё-таки, вновь получил свой очередной ответ–разгадку.

ГЛАВА 5. Моя молодость в период службы в Советской армии и работы

в Бакинских конструкторских бюро Советской «оборонки»

Поскольку, согласно версии бабушки, «шагреневая» книжка со всем её содержимым, всё-таки, попала к своему адресату – в семью помещиков Анненковых (откуда, после вероятной передачи ими её своей вазьянской родственнице для благотворительной деятельности последней по раздаче книг местным крестьянам, она, видимо, и «перекочевала» в семью Солдатовых), и, следовательно, долг Соболева перед Анненковым, упомянутый в его послании, можно было считать погашенным (тот факт, что родственники последнего, судя по всему, не прочитали концовку данной книги и не нашли вышеуказанные царские купюры, как говорится, был уже на их совести, а не отправителя), я вполне предсказуемо успокоился и, вернувшись после месячного отпуска в Арзамас, вновь очень надолго потерял интерес к этой теме…

А девятого мая 1984 года – аккурат, в день 39-й годовщины празднования Победы нашего народа в ВОВ – после пяти с половиной лет учёбы в институте только на «хорошо» и «отлично» (на шестом курсе руководством АФ МАИ мне даже было предложено пересдать пять четвёрок ради получения «красного диплома», но я, поразмыслив, отказался от этого предложения), успешной защиты своего дипломного проекта и получения диплома Московского авиационного института (с указанными в нём специальностью «авиационное приборостроение» и квалификацией «инженер–электромеханик»), положенного после вуза отдыха дома и отработки (по распределению) одного месяца в АППО, я был призван в ряды Советской Армии (СА), а точнее – в её Ракетные войска стратегического назначения.

К слову, о собственной армейской молодости мной довольно подробно (но не без малой доли художественного вымысла) было рассказано в первой части (с седьмой по десятую главу) моего приключенческого романа «Возмездие для «Розенкрейцера» (в котором отдельные эпизоды своей жизни я «приписал» главному герою данного произведения Сергею Смирнову). Поэтому здесь я приведу лишь основные (и, во многом, определяющие) моменты своей жизни, произошедшие со мной в период моей службы в рядах Советской Армии.

Получив повестку о призыве в армию и уволившись с приборостроительного предприятия, я, как и другие «повесточники» из числа моих бывших однокурсников, стал готовиться к проводам, на которые из Баку (в связи с невозможностью прибытия в Арзамас моей жены Натальи с восьмимесячным грудным ребёнком) сначала приехала моя бабушка Лида (вскоре неожиданно попавшая с инсультом в местную больницу), а потом – и моя мать (прибывшая решать проблему с её будущей перевозкой обратно в Азербайджан).

Войдя в наше положение, Евдокия Михайловна (и я был за это ей чрезвычайно благодарен) великодушно разрешила нам провести данное мероприятие в моей съёмной комнате (в которой я прожил у неё все эти долгие годы), а моя мать из закупленных мной продуктов приготовила множество вкусных блюд для «праздничного» стола.

Пришедшие на мои проводы местные «провожатые», быстро рассевшись за накрытым столом в маленькой комнате, как и ожидалось, принялись один за другим произносить здравницы в мою честь и желать мне лёгкой и успешной службы; хотя мне, очень переживавшему тогда за свою только недавно пришедшую в сознание бабушку (кстати, ежедневно посещаемую мной в больнице все дни после её инсульта) и прилетевшую накануне мать, которой предстояла нелёгкая задача по организации эвакуации последней в Баку (к слову, данная задача была ею позднее благополучно решена), честно говоря, было не до них.

Тем не менее, всё это время я непринуждённо улыбался, подробно отвечал на вопросы и даже, по просьбе провожающих, исполнял под гитару песни собственного сочинения.

Помимо моих близких друзей, участвовавших в застолье с начала и до конца, ко мне «на огонёк», по одиночке и небольшими группами, поочерёдно забегали «на пару минут» ещё и другие мои товарищи, которые быстро прощались со мной по весьма ускоренному сценарию (произнесение трогательного тоста – опрокидывание внутрь себя рюмки водки без закуски – прощальные объятия) и стремительно убегали провожать остальных своих знакомых (поскольку неотвратимо наступающим за окном утром на военную службу, в тот день, отправлялся не только я, но и ещё около двух десятков моих бывших однокурсников).

В таком непритязательном ключе и прошла вся моя последняя перед армией домашняя ночь.

Незаметно наступил рассвет, и мои верные друзья, находившиеся со мной рядом до самого конца, пешком проводили меня (вместе с матерью) до назначенного военкоматом места сбора – местного ДК имени В.И. Ленина, около которого уже вовсю шумела огромная (в пару сотен человек) и предсказуемо нетрезвая толпа провожаемых и провожатых, после чего, простившись со мной окончательно, очень долго (как и не сдержавшая невольных слёз моя мать) махали руками вслед нескольким небольшим автобусам, стремительно увозившим меня и других арзамасских призывников на областной призывной пункт…

Поскольку в Арзамасском филиале МАИ военная кафедра была упразднена в год моего поступления в данный вуз (и моим первым воинским званием в СА закономерно стало звание «рядовой»), служба в армии для меня началась в обычной солдатской учебке в древнем русском городе Переславль-Залесский – родине знаменитого полководца Александра Невского и русского военного флота (первый ботик молодого царя Петра I до сих пор хранится в небольшом историко–музейном павильоне этого городка), куда меня вместе с ещё несколькими земляками доставили из родной области тремя неравными по длительности этапами (сначала – обычным пассажирским поездом до Москвы, потом – электричкой до Загорска (Сергиева Посада), а затем – служебным автобусом до конечного места назначения) так называемые военные «покупатели» – офицеры воинского подразделения, забирающие призывников по выданной им разнарядке из указанных в ней призывных пунктов страны и доставляющие их под личным контролем в свою воинскую часть для последующего обучения там азам воинского мастерства по соответствующей военно-учётной специальности.

Жёсткий распорядок дня, строгая дисциплина и ежедневная муштра на плацу, чередующаяся с занятиями по физической подготовке и воинской специальности, обрушились на меня и моих сослуживцев, буквально, с первого же дня нашего появления в части, что, в принципе, и следовало ожидать от армейских будней в учебке.

Началась обычная для каждого нового поколения прибывших на службу новобранцев ломка их гражданских привычек. И естественно, что все призывники по-разному восприняли новые устои своей жизни: кто-то, как я, выглядевший более взрослым на фоне восемнадцатилетних юношей, довольно быстро втянулся в службу, а кто-то, как отдельные «домашние» мальчики, сразу же впал в затяжную депрессию и откровенно захандрил.

За этой проблемой традиционно последовала следующая: между вчерашними мальчишками из разных регионов их прежнего проживания стали периодически возникать конфликтные ситуации: то из-за очередности пользования взводными обувными щётками с гуталином, то из-за перемены мест стоящих перед спинками кроватей деревянных табуреток, на которых каждый солдат, после отбоя, укладывал в единообразном порядке свою военную форму, то из-за многих других подобных мелочей армейского быта.

В один прекрасный день в узком пространстве между стоящих ровными рядами двухярусных железных кроватей, по сути, из-за ничего, возникла очередная небольшая стычка моих молодых сослуживцев, в доли секунды перешедшая в неприятную потасовку, грозящую перерасти в массовую драку одной половины взвода с другой.

Быстро оценив обстановку и, практически, не раздумывая, я влез в самый эпицентр этой схватки «стенка на стенку» и, кое-как растащив двух не на шутку сцепившихся друг с другом зачинщиков конфликта, с силой оттолкнул их в разные стороны.

Затем я, как хоккейный судья, широко расставляющий руки между пытающимися подраться хоккеистами, стал довольно успешно мешать своим неразумным сослуживцам наносить друг другу акцентированные удары кулаками и ногами.

Авторитет моего возраста (ведь я, всё-таки, был старше своих новых товарищей на целых пять лет) и уже имеющийся у меня определённый жизненный опыт находить общий язык с людьми диаметрально противоположных взглядов позволили мне и здесь, быстро погасив бьющие через край эмоции, уладить опасный конфликт, фактически, в самом его зародыше.

Но досталось это мне ценой доброго десятка синяков малых и средних размеров, остававшихся на моих руках и ногах ещё довольно продолжительное время.

Однако всё это было, конечно, мелочью по сравнению с теми серьёзными последствиями, которые могла иметь эта вовремя пресечённая мной массовая драка.

После жёсткого разведения враждующих сторон я незамедлительно обратился к своим молодым товарищам с короткой, но очень пылкой и искренней, речью о необходимости создания в нашем взводном коллективе, на эти считанные месяцы совместного сосуществования в казарменных условиях, микроклимата подлинной дружбы и солдатской взаимовыручки.

Честно говоря, я мало верил в этот момент в то, что мои слова смогут произвести нужный эффект на конфликтующих между собой парней, но… произошло маленькое чудо: успев немного подостыть после своего разведения по «боксёрским углам», меня решительно поддержал целый десяток человек из нашего весьма разношёрстного подразделения, причём, как с одной, так и с другой стороны данного конфликта.

С этой минуты в нашем взводе произошёл коренной перелом в непростых отношениях моих сослуживцев. В считанные дни из него ушли существовавшие до этого у новобранцев из разных областей предвзятость и подозрительность в отношении друг друга, и в коллективе подразделения постепенно установилась абсолютно нормальная товарищеская атмосфера.

Конечно, в течение этого долгого для всех нас учебного полугодия ещё случались отдельные незначительные инциденты между конкретными молодыми солдатами, но они носили уже исключительно персональный характер и быстро пресекались мной и другими парнями из нашего взводного «ядра».

По прошествии первого месяца службы в учебке мной и остальными новобранцами была торжественно принесена традиционная военная присяга, сразу после которой мне стали часто перепоручать свои отдельные управленческие обязанности как молодой «лейтёха», являвшийся по штатному расписанию командиром нашего дружного взвода, так и военнослужащий по прозвищу «старый» (прослуживший здесь полтора года старший сержант), исполнявший обязанности его заместителя в соответствии с приказом ротного руководства.

Командуя, по их указанию, военным строем я мог гарантировано благополучно довести родной взвод из ротной казармы до любого места назначения и также дисциплинированно вернуть его обратно, провести за отсутствующего замполита еженедельную политинформацию для всего воинского коллектива нашей роты, организовать проведение утренней физзарядки с личным составом своего подразделения, и прочее, прочее, прочее…

А при заступлении нашего взвода в суточный караул я, сходивший, вначале, пару раз на пост в качестве обычного часового – в будущем неизменно назначался исключительно разводящим своей караульной смены.

В один из таких «караульных» дней со мной и произошло событие, надолго запавшее мне в память.

Разводя глубокой ночью по трём закреплённым за мной постам очередную новую смену – трёх моих беспрерывно зевающих сослуживцев, беспечно идущих за мной колонной по одному, я, благополучно сменив часовых на двух уже пройденных постах, подошёл со своими бойцами к последней на пути к караульному помещению сторожевой вышке и, как обычно, при своём подходе, приготовился привычно услышать от находящегося на ней часового стандартный окрик: «Стой! Кто идёт?».

Однако, на этот раз, нас неожиданно встретила абсолютная тишина.

Я резко остановил рукой дёрнувшегося было, без моей команды, в направлении вышки солдата, предназначенного для смены отстоявшего, там, свои два положенных часа бойца, и шёпотом приказал ему и двум уже сменившимся на прежних постах часовым оставаться на своих местах за моей спиной.

После этого я негромко позвал по фамилии сменяемого часового: «Золотухин!».

В ответ из находящегося на вышке караульного «скворечника», с плотно прикрытой дверью и небольшими тёмными окошками, не раздалось ни звука.

Отбросив всякие условности, соответствующие уставу караульной службы, я вновь, только уже гораздо громче, прокричал фамилию часового.

Ответом снова была тишина.

Тогда я дал отмашку рукой молча стоявшим за моей спиной бойцам, и они вместе со мной дружным хором дважды остервенело проорали: «Зо-ло-ту-хин!».

Однако, и в этот раз, ответом из караульного «скворечника», по-прежнему, служила гробовая тишина.

У всех присутствующих, включая меня, невольно пробежали мурашки по коже, так как всего лишь два дня назад нам довели выдержку из сводки происшествий по нашему военному округу, в которой говорилось о том, что в одной из его воинских частей, на днях, было совершено ночное нападение бандитов на охраняемый пост, в результате которого находившийся там часовой был зверски убит, а его автомат похищен; и эта ранее полученная информация явно не способствовала нашему успокоению в неожиданно складывающейся сейчас экстремальной ситуации.

Правда, оставалась ещё последняя робкая надежда на то, что Золотухин, просто-напросто, заснул на посту и теперь крепко спит в своём «скворечнике» (ведь, он был далеко не лучшим солдатом и не зря получил от армейских товарищей кличку «Тормоз», поскольку, реально «тормозил» везде, где только можно), но, пожалуй, в данном случае, это было бы уже слишком даже для него… хотя… кто его знает…

Словом, когда всё это пролетело в моей голове за считанные секунды после нашего последнего окрика часового, я решительно снял с плеча свой автомат и отработанным движением взял его наизготовку.

По моему знаку остальные бойцы из подчинённой мне смены сделали также и молча распределились полукругом вокруг вышки.

Я медленно вдохнул и выдохнул прохладный ночной воздух и, бросив короткий взгляд на полную луну, расположившуюся прямо над нами в тёмном небе, тихо, крадучись, направился к крутой и узкой деревянной лестнице караульной вышки, ведущей на её верх.

Сняв автомат с предохранителя и резко передёрнув затвор, я в состоянии полной боевой готовности к любой неожиданности стал медленно подниматься по этой лестнице, направляя ствол своего оружия на дверь пугающе молчащего «скворечника» и плотно держа палец на спусковом крючке.

И вот, когда до желанной цели мне оставалось, буквально, несколько ступенек, дверь «скворечника» неожиданно резко распахнулась, и из него на первую ступеньку сверху, как кукушка из часов, выскочил с безумно выпученными от страха глазами заспанный Золотухин, который со своими опущенными на уши отворотами глубоко сидящей на его голове пилотки и капитально застрявшим позади него, в узком дверном проёме, автоматом, ремень от которого, натянувшись до предела на его груди, не давал ему возможности продвинуться вперёд, производил характерный вид активно сдающегося немецкого солдата времён Великой Отечественной войны.

При этом, насмерть перепуганный Золотухин, делая руками перед собой резкие круговые движения, очень напоминающие плавание кролем, и безостановочно вопя: «Стой! Буду стрелять!», безнадёжно пытался вырваться из созданного им самим же прочного ременного «капкана».

Как я успел сориентироваться и не нажать на спусковой крючок в момент появления этого орущего придурка в дверном проёме караульного «скворечника» – одному Богу известно…

Главное, что успел, и что, в конечном счёте, всё окончилось хорошо…

Конечно, сняв Золотухина с вышки, я и остальные три бойца из подчинённой мне смены не удержались, чтобы немного не помять непутёвого солдата и не отчитать его на доходчивом языке подворотен за испытанные нами, мягко говоря, неприятные ощущения, но довольно быстро успокоились и, произведя его смену, ускоренным шагом отправились в караульное помещение, договорившись между собой никому не рассказывать о произошедшем.

Так незаметно прошли эти нелёгкие полгода, и я со своими сослуживцами, успешно сдав в конце октября 1984 года «выпускные» экзамены по военно-учётной специальности и общей физической подготовке, наконец-то, получил долгожданное распределение на место своего дальнейшего прохождения службы (или, как говорится на армейском жаргоне – распределение в «войска»).

Мне и ещё пятерым моим сослуживцам, в этом смысле, явно повезло: нас ждал крупный областной центр – Оренбург (воинская часть, в которой нам теперь предстояло служить, располагалась на одной из его дальних окраин).

По приезде на КПП нужной нам воинской части сопровождавший нас прапорщик сообщил по телефону в её штаб о нашем прибытии, и к нам сразу же вышли двое местных военнослужащих: высокий лейтенант по фамилии Мелихов и среднего роста ефрейтор Степанок.

Лейтенант тут же забрал у сопровождающего наши предписания, внимательно сверил всех по списку и, без каких-либо дополнительных расспросов, приказал Степанку отвести нас в казарму, а сам, тем временем, вместе с прапорщиком и нашими сопроводительными документами, быстрым шагом, направился в сторону штаба воинской части.

Оставшись с нами один на один, явно не производящий устрашающего впечатления ефрейтор лениво скомандовал нам построиться в колонну по двое и следовать за ним, после чего, уже на ходу, принялся просвещать нас в основы основ здешней жизни.

Он добросовестно напомнил нам о том, что мы, отслужившие в армии свои первые полгода, являемся сейчас, по неофициальной армейской терминологии, бесправными «шеглами», а он, вместе с его сослуживцами, отслужившими, к данному моменту, уже год, называются «фазанами» (или «черпаками» по терминологии некоторых других родов войск), которые всё ближайшее полугодие, до будущего приказа министра обороны СССР о новом призыве на службу очередных призывников и соответствующем увольнении в запас выслуживших положенный срок солдат, будут нещадно гонять нас – «щеглов» – как по служебной, так и по личной надобности всех ротных старослужащих: от самих «фазанов» и их старших товарищей – «дедов», отслуживших уже полтора из двух положенных законом лет службы, до «дембелей» – нескольких солдат, добросовестно выслуживших отведённые им два года и ждущих сейчас местного приказа командира части о конкретной дате их персонального увольнения из армии.

Со слов Степанка, «дембеля» (в этой иерархично неоднородной солдатской массе) являлись, по сути, некими многоуважаемыми всеми армейскими «небожителями», уже полностью отошедшими от воспитания молодых «щеглов» и занятыми ныне более «важными» делами, к примеру, нанесением последних «штрихов» в своих давно оформленных дембельских альбомах, нежели проблемами повседневного армейского быта.

Заранее зная, что здесь, как и везде, нас неминуемо ожидает дедовщина той или иной степени жёсткости, я (ещё до своего прибытия в данную часть) активно предлагал следовавшим со мной сюда пятерым сослуживцам держаться вместе и попробовать сразу же дать единый силовой отпор местным старослужащим, но мои товарищи по учебке неожиданно стушевались и категорически отказались поддержать меня в этом, ссылаясь на давние армейские традиции, которые они, ни в коей мере, не хотели бы нарушать.

Немного удивлённый таким их, мягко говоря, не самым смелым решением, я лишь покачал головой и открыто заявил им о том, что тогда я «умываю руки» и, если понадобится, буду драться только сам за себя (благо, учитывая тот факт, что увольняться из армии через год мне придётся вместе с нынешними фазанами, вряд ли они будут меня прессовать так, как их).

Поэтому, когда в своей менторской речи ефрейтор Степанок затронул тему беспрекословного подчинения щеглов фазанам, дедам и дембелям, я невозмутимо сообщил ему о своём высшем образовании и связанном с ним укороченном (полуторагодичном) сроке моей службы в армии, благодаря которому, ровно через год здешнюю воинскую часть я покину вместе с ними – самим Степанком и его товарищами по призыву.

А раз так, то и исполнять в ближайшие полгода я согласен только обычные поручения по службе. Что же касается возможных требований местных фазанов, дедов и дембелей постирать и погладить их форму, пришить к ней свежие подворотнички, почистить их сапоги, и тому подобных указаний личного характера, то их я выполнять не буду ни при каких условиях.

Ошеломлённый данным моим высказыванием ефрейтор только и смог вымолвить мне в ответ: «Но ты же, надеюсь, понимаешь, что тебя за такой отказ надолго отправят на больничную койку и, скорее всего, с множественными переломами?».

«Понимаю», – спокойно отреагировал я, – «Но, и ты тогда передай, пожалуйста, своим соратникам то, что первого, кто меня, при этом, ударит – я отправлю на тот свет. Причём, если это обещание мне не удастся выполнить сразу, то я, при первой же возможности, обязательно исполню его в дальнейшем. Можете не сомневаться! Так что, если, всё-таки, решите на меня напасть – знайте, что вам, чтобы не искушать свою судьбу в будущем, придётся меня убить первыми. А за это, как вы знаете, вас будут судить; ведь, суд за убийство никто пока не отменял! Нужно ли вам всё это – решайте сами».

Степанок, находясь в настоящем шоке от произнесённых мной фраз, ничего не сказал мне в ответ и весь оставшийся до казармы путь прошёл в полном молчании.

Также молча (вместе с находящейся в полнейшей растерянности от услышанного пятёркой моих бывших сослуживцев по учебке) дошёл до неё и я…

Самое интересное во всём этом было то, что я и сам искренне верил в сказанное мной местному ефрейтору и, действительно, был морально готов исполнить свой ультиматум старослужащим, если это потребуется.

«В конце концов… не подчиняться же, в самом деле, унизительным требованиям старослужащих… и… не терпеть же с их стороны ежедневные оскорбления и тычки?!», – думал я про себя.

С такими невесёлыми размышлениями я вместе с остальными подошёл к казарме – большому двухэтажному кирпичному зданию, первый этаж которого занимала наша новая рота, а второй – рота военных специалистов иного профиля.

Первые два дня в новых условиях прошли для меня и моих пятерых товарищей по прежнему пребыванию в Переславле-Залесском вполне сносно.

Вместе с присоединившимися к нам на следующий день восемью такими же бывшими курсантами (только выпущенными Павлоградской учебкой) мы, живя по распорядку новой для нас воинской части, довольно быстро выяснили, где находятся её штаб, плац, столовая, баня, клуб, спортплощадка и казармы остальных подразделений.

Как и в учебке, кормили нас здесь вполне прилично. Условия проживания также оказались весьма достойными; по крайней мере, в самой казарме было тепло, светло и комфортно.

Теперь оставалось только узнать, как с «комфортом» обстоит дело на тех объектах, где нам предстояло в ближайшем будущем поочерёдно нести боевое дежурство (которое осуществлялось небольшими сменами – по шесть человек в смене на каждый отдельный объект – еженедельно отправляемыми вахтовым методом на специальном военном автомобиле к местам их назначения в бескрайних и холодных оренбургских степях), а так – пока – всё выглядело вполне оптимистично.

Проблемы у меня и прибывших вместе со мной сослуживцев начались на третьи сутки нашего здешнего пребывания, а точнее, тогда, когда произошла смена находящихся на боевом дежурстве бойцов, и в казарму, после своего недельного отсутствия, вернулись самые «отмороженные» старослужащие нашей относительно малочисленной роты (по существу – полуроты).

Собственно говоря, в ней и без них находилось достаточно большое количество дембелей, дедов и фазанов, однако прибывшие с дежурства «старики» были главным ядром и оплотом дедовщины в здешнем подразделении (об этом мы узнали в разговорах со старослужащими ещё в первые сутки своего нахождения в части).

Если быть точным, то вернувшаяся с дежурства смена состояла всего лишь из трёх дедов и трёх фазанов, но, в сумме, эта шестёрка стоила всех остальных своих товарищей в подразделении по жестокости претворения принципов неуставных отношений в жизнь нашей роты.

Степанок, которому по прибытии в часть я сообщил свою позицию по дедовщине, убыл ныне на недельное боевое дежурство, но, перед самым убытием, успел-таки мне шепнуть, что за прошедший период он добросовестно передал моё предупреждение всем присутствовавшим здесь дедам и фазанам, которые, в свою очередь, должны будут пересказать эту информацию ныне прибывшей компании старослужащих, и, при этом, настоятельно советовал мне не претворять данный ультиматум в жизнь, так как был абсолютно уверен в том, что моя строптивость мне только повредит.

Самым главным из прибывших с дежурства дедов был несомненно старший сержант Приходько – молодой человек спортивного телосложения с явно выраженным одесским выговором и демонстративно блатными манерами поведения, а его правой рукой – наиболее мерзкий из ротных фазанов – сержант Шелег, парень среднего роста и крепкого телосложения, обладающий крайне неприятным строением лица и, под стать ему, отталкивающим характером.

Эта мрачная парочка сразу же стала задирать всех новоявленных щеглов и грозить им (а значит, и мне) скорой профилактической расправой, в результате чего атмосфера в казарме моментально наполнилась тихой ненавистью и парализующим волю страхом.

Мы с ужасом ждали предстоящей ночи, зная, что этим вечером никто из офицеров нашей роты к нам не придёт (а на командиров соседних подразделений и вовсе не приходилось рассчитывать, так как они, как говорили сами старослужащие, вообще никогда ночью сюда не заходили)…

Как и ожидалось, обещанный стариками «профилактический террор» начался сразу же после отбоя.

Садист Шелег с парой отморозков из состава фазанов нашей роты стали поочерёдно поднимать обречённо бросающих на них свой испуганный взгляд щеглов и отводить их в казарменную туалетную комнату – достаточно большое, отделанное белым кафелем, помещение с четырьмя туалетными кабинками и десятком умывальных раковин, в котором несчастных уже ждали старший сержант Приходько и двое таких же, как он, крепких и безжалостных дедов.

Приводимых туда, по одному, молодых солдат присутствовавшие там ревнители дедовщины начинали сразу же, без предъявления хоть каких-то более-менее понятных претензий, педантично избивать. Бить, правда, старались только кулаками и только по корпусу, чтобы не было никаких следов на лице.

Об этом мне успел тихонько шепнуть еле добравшийся до своей кровати мой сосед по кроватному ряду – один из первых «счастливчиков», побывавших в туалетной комнате этой ночью.

После небольшого перерыва, в течение которого они, видимо, перекурили и посовещались, местные доморощенные садисты с новыми силами продолжили своё явно нравящееся им дело.

Однако до меня очередь у них тогда так и не дошла.

Судя по всему, они, действительно, поверили в серьёзность моих предупреждений (чему невольно поспособствовало случившееся сутками ранее происшествие в одном из соседних с нами подразделений, где избитый старослужащими щегол, заступив на суточное дежурство дневальным по роте, ударом штык-ножа насквозь прорезал щёку своему спящему ночью мучителю)…

По завершении квартала, под завязку заполненного боевыми дежурствами на спецобъектах и текущими служебными делами в казарме, меня неожиданно заметили местные штабисты и перевели «на общественных началах» из так называемой «телефонной» роты к себе в штаб.

Так для меня началась новая, пока ещё неизведанная, штабная служба…

Все последующие дни, с подъёма и до отбоя (с небольшими перерывами на завтрак, обед и ужин), я проводил в учебно-строевом отделе в тёплой компании со штабным писарем младшим сержантом Игорем Семёновым (скромным и дисциплинированным девятнадцатилетним пареньком из Тюмени) и вечно серьёзным майором Шустовым, который сразу же завалил меня весьма специфической работой: составлением самых различных отчётов, аналитических справок и письменных ответов на входящую корреспонденцию, причём на решение каждой поставленной им задачи он отводил крайне жёсткие временные сроки.

Едва я заканчивал выполнение одного такого задания, как крутившийся не менее меня Шустов давал мне следующее.

Доставалось и Семёнову, который, помимо своей обычной текущей работы, печатал теперь ещё и тексты по моим написанным от руки черновикам.

Иногда, исполняя поручения уходящего после окончания рабочего дня домой майора, мы не успевали окончить свою работу до отбоя, и тогда нам приходилось задерживаться в отделе ровно до тех пор, пока поставленная задача не была выполнена, то есть: до одного, двух, и даже трёх часов ночи. В этом случае наше пребывание в штабе в неурочное время периодически проверяли или дежурный по части, или его помощник, находившиеся, в тот момент, на суточном дежурстве в своём «пультовом кабинете» у входа.

Да, лёгким всё это штабное времяпрепровождение назвать было, конечно, нельзя, но оно, для меня, несомненно, являлось более предпочтительным, чем отчаянное балансирование между жизнью и смертью в казарме моей роты.

Отдельным порядком у нас проходили выходные дни.

Первые полдня субботы вместе с нами, в обязательном порядке, проводил Шустов, который именно в это время претворял в жизнь свои постоянно появлявшиеся за неделю задумки по очередной перестановке мебели внутри двух комнат учебно-строевого отдела. Нетрудно догадаться, что, при этом, в роли единственных исполнителей его субботних планов неизменно выступали я и Семёнов.

Весь процесс данной еженедельной перестановки мебели на сравнительно небольшой площади отдела не был бы таким обременительным для двух вполне себе здоровых парней, если бы ни одно обстоятельство: в помещении находились три тяжелейших металлических сейфа.

Их перемещение каждый раз превращалось для нас в настоящую пытку.

Мы ясно понимали, что занимаемся типичным «сизифовым трудом», но ослушаться одержимого своими идеями майора не имели права.

К чести сорокалетнего Шустова надо признать, что он и сам, при этом, в полную силу впрягался в процесс перемещения тяжестей, отчего нам становилось легче не только физически, но и морально (по крайней мере, обиды на него мы за это не держали).

По окончании перестановки майор обычно удовлетворённо хмыкал (довольно оглядывая вверенное ему помещение), по максимуму озадачивал меня и Семёнова (хмуро выслушивавших его указания) на оставшиеся полтора выходных дня и не спеша уходил домой к своей семье – в уютную двухкомнатную квартиру (расположенную в одной из нескольких кирпичных трёхэтажек на территории военного городка, находившегося за стеной нашей воинской части).

Оставшиеся же вторая половина субботы и весь воскресный день, несмотря на многочисленные задания Шустова, были для меня и Игоря настоящим праздником.

В этот период мы позволяли себе сбегать в солдатский «чипок» (небольшой армейский продуктовый магазин на территории части), купить там немного сладостей на выделенные для этой цели из своего небольшого солдатского жалованья пятьдесят копеек, безмятежно поболтать и подурачиться под включенный радиоприёмник с инвентарным номером учебно-строевого отдела в периодически устраиваемые нами перерывы в работе и, самое главное, хотя бы некоторое время побыть самими собой – не «рядовым Климовым» и «младшим сержантом Семёновым», а обычными парнями с привычными для русского уха именами «Валерий» и «Игорь».

Однако уже вскоре майор Шустов придумал для меня новую сверхзадачу. По его указанию (в соответствии с приказом начальника штаба подполковника Чистякова) я занялся разработкой плана проведения ближайшего по срокам военного учения, в котором должны были принять участие абсолютно все подразделения нашей части.

Никакой особой сложности для меня эта работа не составила, так как всей необходимой цифровой и текстовой информацией, касающейся этого учения, а также различными старыми планами подобных мероприятий прошлых лет (выданными мне в качестве образца), я был основательно снабжён майором Шустовым заранее.

Оставалось только всё это тщательно проанализировать, свести воедино и разработать новый, ранее не использовавшийся, вариант военных игрищ. И я, затратив на эту ёмкую, но не очень сложную работу минимум времени, успешно справился с данным поручением.

Чистяков и Шустов были в полном восторге от подготовленного мной плана. Они даже с нескрываемым сожалением в голосе констатировали, что такого, как у меня, аналитического таланта найдёшь не у каждого офицера их части.

Тем временем (по окончании у моего призыва «щегловского» срока службы), деды «телефонной» роты неожиданно приняли единогласное решение о немедленном переводе меня в статус старослужащего.

Не откладывая дело в долгий ящик, они в гладильной комнате быстро провели в отношении меня, один за другим, сразу два традиционных ритуала посвящения: первый – из щеглов в фазаны и второй – из фазанов в деды.

Ритуалы были крайне незатейливы: двенадцать безжалостных ударов ремнём с металлической пряжкой (или «бляхой», как её ещё называют) по мягкой «пятой точке», и ты уже – фазан; ещё шесть ударов сложенной определённым образом ниткой по подушке, прикрывающей всю ту же «пятую точку», и ты уже – полноценный дед.

Причём, при ударах ремнём (даже, если вышеуказанная бляха попадала по телу своим ребром) нельзя было произносить ни малейшего звука, иначе данный ритуал мог быть не зачтён, и тогда кандидат в фазаны до самого конца срока своей службы оставался бы в щеглах.

При предсказуемо неощутимых же прикосновениях нитки к подушке надо было, наоборот, как можно артистичней имитировать сильную боль и синхронно с указанными прикосновениями издавать соответствующие моменту болезненные вскрики.

Прекрасно зная все тонкости этих основных армейских ритуалов, я прошёл оба процесса посвящения без единого сучка и задоринки и в одночасье стал «правильным дедушкой», на которого теперь ни один солдат не мог безнаказанно поднять руку.

Что же касается местных «духов» (солдат из вновь сформированного в нашей роте учебного взвода уральских новобранцев, служащих здесь первые полгола своей службы) и новых «щеглов» (уже начавших после окончания своих учебок пополнять наше подразделение), то они, с этой минуты, обязаны были выполнять за меня всю работу, порученную мне по службе, и любые мои личные поручения бытового характера.

Словом, для меня, как и для всех остальных новоявленных дедов нашей роты, настали поистине счастливые времена.

Впрочем, мне так и не удалось насладиться своим новым статусом старослужащего, так как вскоре я стал приходить в казарму лишь после прозвучавшей там команды: «Отбой!», а уходить из неё – за пять минут до общего подъёма.

Виделся же я со своими сослуживцами по роте, в основном, лишь на ежедневных трёхкратных приёмах пищи в столовой, да на еженедельной помывке в солдатской бане.

Вызвано это было, прежде всего, тем, что подполковник Чистяков, по достоинству оценив мой аналитический талант, столь ярко проявившийся с самого начала моего появления в штабе, стал по максимуму использовать мои способности абсолютно во всех аспектах штабной деятельности.

А в последний месяц перед моим увольнением в запас Чистяков вместе с Шустовым и вовсе предложили мне остаться на армейской службе в их части, гарантированно обещая служебную квартиру в здешнем военном городке и скорое звание лейтенанта после пребывания на месячных офицерских курсах.

Но, поскольку все мои мысли были связаны только со скорейшим возвращением в Баку, я категорически отказался от этого весьма выгодного и перспективного предложения.

Также упрямо я отказывался, до этого, и от периодических предложений Шустова (во время моей службы в учебно-строевом отделе) повысить меня (в три этапа) в воинском звании до старшего сержанта включительно (как это, кстати, было сделано майором для моего сослуживца по штабу Игоря Семёнова, имевшего среднее образование), добродушно отшучиваясь популярной фразой из фильма «Три мушкетёра» о том, что такое повышение в звании «для Атоса – слишком много, а для графа де Ля Фер – слишком мало» (намекая на не убираемый, при этом, дисбаланс между сержантскими нашивками и моим высшим образованием).

И всё же руководство воинской части не могло отпустить столь понравившегося им солдата без поощрения: я был награждён почётным для рядового и сержантского состава нагрудным знаком «Отличник Советской Армии».

Прошло ещё немного времени, и я, дослужив положенный срок, благополучно вернулся из Оренбурга к себе в Баку, где началась моя долгожданная жизнь на «гражданке».

Однако на этом моя армейская служба, как ни странно, не закончилась.

По прошествии полутора лет я был неожиданно призван военкоматом на месячные военные сборы, именуемые народом «партизанскими» (кстати, призвали меня на них с явным нарушением законодательства: оказывается, после срочной службы военкоматы могли, тогда, привлекать отслуживших солдат к сборам лишь через три года после их дембеля, но узнал я об этом… уже гораздо позже).

Данные сборы проходили неподалёку от небольшого населённого пункта «Насосная», расположенного возле Сумгаита – промышленного города-спутника Баку.

Там, прямо на побережье Каспийского моря, в старых полуразрушенных казармах, оставшихся ещё со времён Великой Отечественной войны, и был размещён наш «партизанский» батальон численностью в четыреста с небольшим человек.

Пребывание в данном «партизанском центре» никакой радости его обитателям не доставляло.

Кормили нас очень плохо, а для ночного сна и вовсе предоставили нам двухярусные деревянные полати (выполненные сплошным образом – без разделения на персональные спальные места) и непонятно откуда доставленные истрёпанные до ужасного состояния матрацы и подушки, которые давно уже заслуживали выброса на мусорную свалку (а простыней и наволочек, само собой, не было и в помине).

Небольшие казармы, в которых местами наблюдались огромные проломы в стенах, освещались редкими лампочками мощностью не более 40Вт, отчего различные членистоногие паукообразные насекомые (в том числе, степные фаланги и даже скорпионы), порой, безнаказанно ползали прямо по бывшей до того в неизвестно чьём употреблении дырявой форменной одежде спавших не раздеваясь «партизан» (одну такую фалангу я самолично сбросил на пол со спящего сослуживца).

Питьевая (пресная) вода (как, впрочем, и еда) была привозной и, следовательно, дефицитной.

Поэтому купаться в море без возможности ополоснуться потом пресной водой желающих, практически, не находилось.

Впрочем, катастрофическая армейская необустроенность места нашего пребывания не мешала более-менее качественному прохождению нами планового обучения по своим военно-учётным специальностям и не только.

А когда настала последняя неделя сборов, для меня и моих сослуживцев началось самое интересное.

Сначала были проведены учебные стрельбы из автоматов, на которых я (как и во времена моей срочной службы) показал отличные результаты.

Затем, прямо на внутреннем оборудовании военных автомобилей, то есть, в напичканных спецаппаратурой КУНГах (КУНГ – кузов универсальный нулевого (нормального) габарита или, по простому, кузов-фургон – на военном грузовом автомобиле), мной и моими сослуживцами были успешно сданы официальные зачёты по умению на ней работать.

Ну и в завершении всего этого (планового) цикла военного обучения для нас, в горах, были устроены максимально приближённые к боевым условиям большие трёхдневные учения.

Выезд в гористую местность, являющуюся началом Кавказского хребта и находящуюся прямо за автотрассой, ведущей (вдоль моря) из столицы республики на её север, был осуществлён ровно в двенадцать часов дня по приказу приехавшего к нам из Баку крупного военного руководства с большими звёздами на погонах.

Автомобиль «Урал» с набитым аппаратурой КУНГом, которым (после назначения меня, в последний момент, исполняющим обязанности начальника данной передвижной станции) я командовал, вёл «партизанский» водитель–электрик из нашей казармы.

В его кабине, расположившись рядом со мной на слегка удлинённом пассажирском сиденье, находился также ещё один член нашего маленького экипажа – «партизан» с обязанностями «механика ЗАС» (к слову, точно такая же военно-учётная специальность, до этих сборов, была и у меня).

При этом, все мы были вооружены автоматами Калашникова, но патроны к ним (почему-то в количестве только десяти штук) имелись лишь в моём автоматном рожке (их мне вручили под роспись перед самым выездом).

Точно также были вооружены военнослужащие и второй передвижной станции, следовавшей вместе с нами по одному и тому же маршруту. Патроны для своего автомата там тоже получил лишь имевший звание лейтенанта «партизанский» начальник данной станции.

К месту назначения наша миниколонна прибыла без каких-либо проблем уже через пару часов и, поднявшись по узкой и каменистой (с низким углом подъёма) горной дороге на сотню метров ввысь, расположилась там на большой и ровной земляной площадке.

С точки зрения военной науки данное место, выбранное нами для временного расположения, было смертельно опасным: вокруг – сплошные холмы и огромные валуны, прячась за которыми, к нашим «Уралам» могли незаметно подобраться и произвести их обстрел до полуроты вооружённых противников.

Однако вечер этого дня, как и все последующие сутки, прошёл абсолютно спокойно.

Главными же нашими проблемами, в этот трёхдневный период, оказались жуткая жара и отсутствие пресной воды (всю взятую с собой во фляжках питьевую воду мы неразумно выпили в первый день своего приезда сюда).

Что же касается продуктов, то у каждого из нас был на руках выданный перед учениями сухпаёк на три дня, но… при такой жаре есть нам совершенно не хотелось (тем более что у нас всех, к этому времени, настолько пересохло во рту, что начисто пропала даже слюна).

От дневного жара мы худо-бедно спасались в КУНГах с раскрытыми настежь дверями, а вот с отсутствием воды бороться было нечем и негде.

Конечно, мы периодически связывались по рации со своим командованием и «слёзно» просили его подвезти нам столь необходимую жидкость, но в ответ получали от него лишь обещания о скором выполнении нашей просьбы…

Тем временем, началась та часть учений, в которой мы со своим спецоборудованием были задействованы уже напрямую, и нам стало некогда думать о жажде.

Несколько часов нам было весьма непросто, но общими усилиями мы свою задачу всё же выполнили. И сделали это, как говорится, «на отлично».

После этого, оставив на боевом посту у аппаратуры своих механиков, я, лейтенант и водители обоих «Уралов», прячась от лучей уже начавшего клониться к закату солнца, спрятались в тени одного из их фургонов и принялись тоскливо смотреть вдаль.

И вдруг, невдалеке, на одной из горных тропинок, ведущих с запада на восток, мы заметили одинокого всадника с охотничьим карабином за спиной.

Тот перемещался на противоположной от нас стороне одного из неглубоких и вполне себе проходимых ущелий и, скорее всего, не видел ни нас, ни наши «Уралы».

И тут же мы все (кроме, естественно, механиков), как один, сорвались с места и стали громко и истошно кричать, пытаясь обратить на себя внимание одинокого горца.

Тот оглянулся и явно заметил нас, но, несмотря на все наши крики и пантомимные ужимки, показывающие, что мы хотим пить и просим подсказать, где здесь в округе можно найти воду, невозмутимо продолжил свой путь.

Тогда лейтенант, как старший по званию в нашем маленьком военном отряде, взял на себя ответственность и произвёл из автомата один выстрел в воздух.

Горец вновь оглянулся.

Лейтенант, пытаясь заставить его остановиться, принялся угрожающе трясти своим автоматом, но житель гор лишь молча пришпорил своего коня и уже через несколько секунд скрылся из вида.

Мы удручённо посмотрели друг на друга, поняв, что и эту ночь нам придётся провести в муках жажды.

Утешало нас одно: в двенадцать часов следующих суток учения должны будут официально закончиться, и тогда мы, наконец-то, сможем вернуться к себе в «партизанский центр» и досыта напиться там питьевой воды.

Однако, как выяснилось, особо опасные приключения у нас ещё только начинались.

Через пару часов после наступления темноты, из-за ближайших каменных валунов, по нам была внезапно открыта стрельба: то ли из боевой винтовки, то ли из охотничьего карабина.

Правда, нам, оказавшимся в невыгодном положении (а мы сидели вокруг небольшого костерка, который развели для подогрева на нём банок с тушёнкой в надежде на то, что вместе с мясом в этих ёмкостях будет хоть какая-то жидкость – пусть даже и растопленное сало), крупно повезло: от первых, абсолютно неожиданных, выстрелов никто из нас не пострадал.

Мы быстро нырнули под свои «Уралы» и, распластавшись там за их мощными колёсами, заняли круговую «визуальную оборону», а я и лейтенант, для острастки нападавших, произвели по три одиночных выстрела по окружающим нас холмам и валунам из своих автоматов (с которыми мы, к счастью, ни на секунду не расставались).

Впрочем, неизвестные отвечали нам тоже весьма редкими одиночными выстрелами.

Одна из таких вражеских пуль небольшим песчаным «фонтанчиком» взрыхлила почву прямо перед моим лицом, отчего я рефлексивно отодвинулся поглубже за прикрывающее меня колесо.

«Ещё бы сантиметров на десять повыше… и… прощай, жизнь!», – тут же нервно мелькнуло у меня в голове.

Тем не менее, высунув за колесо ствол своего автомата, я тут же произвёл, наугад, в сторону стрелявших ещё пару одиночных выстрелов.

Ответа не последовало.

А ещё, примерно, через час, когда короткая летняя ночь закончилась и слабо забрезжил рассвет, неизвестные стрелки исчезли также стремительно, как и появились.

Поутру мы крайне осторожно и предельно внимательно осмотрели все ближайшие к нам холмы и валуны, но, как и ожидалось, никого и ничего там не нашли.

Осмотр своей автомобильной техники нам также ничего не дал, так как видимых пробоин на её корпусе не было, а царапины «к делу», как говорится, не пришьёшь.

Ближе к обеду к нам приехал на УАЗике командир нашего «партизанского» батальона и с извинениями за опоздание вручил нам целую канистру с чистейшей питьевой водой.

Выслушав же наш доклад о ночном происшествии со стрельбой и лично убедившись в отсутствии ущерба, как физического, так и материального, он, изъяв остаток патронов у меня и лейтенанта и пообещав обоим списать их недостаток за счёт проведённых накануне стрельб, порекомендовал нам никому об этом не рассказывать, если мы не хотим (вместо завтрашнего долгожданного и радостного убытия из «партизанского центра» домой) увязнуть в многодневных разбирательствах по данному поводу в военной прокуратуре с весьма неясными для самих себя последствиями.

Его доводы оказались вполне убедительными, и мы (все шестеро) пообещали ему молчать о произошедшей перестрелке не менее… двадцати пяти лет.

На следующий день, пройдя парадным строем по импровизированному плацу перед большой «штабной палаткой» и разоружившись, БББП (или «бесстрашный батальон бакинских партизан», как мы в шутку сами себя нарекли) получил ожидаемую благодарность от лица командования за отлично проведённые сборы и завершившее их учение и, сменив форменное обмундирование на гражданскую одежду (в которой мы прибыли сюда месяц назад), был торжественно распущен по домам.

Перед выездом из «партизанского центра» на специально прибывших за нами автобусах каждому из нас был отдан его военный билет (с вложенным в него свидетельством) с соответствующей записью о прохождении этих сборов.

При этом, наш командир сообщил мне и моему коллеге по должности (лейтенанту со второго «Урала»), что на основании грамотных действий экипажей именно наших двух передвижных станций итоговым результатом прошедших учений стала оценка «отлично», в связи с чем он, с одобрения вышестоящего руководства, уже направил по инстанции два представления: одно – на присвоение отличившемуся начальнику станции (со второго «Урала») очередного звания «старший лейтенант», а другое (при этом, он взглянул на меня и поощрительно улыбнулся) – на присвоение второму отличившемуся начальнику станции (рядовому с высшим техническим образованием, полученным в МАИ) – первого офицерского звания «лейтенант».

Так закончилась моя армейская служба.

С января 1986 года я приступил в Баку к работе инженером-конструктором (сначала в опытно-конструкторском бюро, а затем – в специальном конструкторском бюро) двух самых престижных в азербайджанской столице предприятий авиакосмической отрасли.

Теперь моей жизнью стали частые командировки в различные регионы Советского Союза (от своего родного Закавказья до Прибалтики, Украины, Белоруссии, Средней Азии и, практически, всех южных, центральных и уральских российских регионов, включительно) и посещения мной во время них (по мере возможности, конечно, и исключительно в свободное от работы время) местных театров, музеев, выставок и прочих здешних достопримечательностей.

Но особенно запоминающимися событиями «инженерного периода» моей жизни стали для меня те, которые были непосредственно связаны с моим пребыванием на космодроме «Байконур»: личное общение с лётчиком-космонавтом И.П. Волком и осязаемое, на ощупь, знакомство с российским космическим кораблём «Буран» (впоследствии, совершившим беспилотный полёт в космос), к программе подготовки запуска которого я был тогда напрямую причастен, а также визуальное (правда, издалека) наблюдение за взлетающей с космодрома в небо ракетой (чей старт страшно напугал многочисленных смешных тушканчиков в здешней степи, разом попрятавшихся в свои земляные норы) и осмотр ломящихся от обилия разнообразных товаров магазинов местного города Ленинск, резко контрастировавших со скудной бытовой инфраструктурой относительно небольших байконурских «площадок», на которых я вместе со своими коллегами жил и работал во время наших частых двухмесячных командировок на Байконур…

Тем временем, в один из самых обычных дней, мне в очередной раз попалась на глаза всё та же старинная «шагреневая» книжка с запиской некоего Соболева и двумя его десятирублёвыми купюрами царского периода, и я вновь, как бы невзначай, заговорил о ней одновременно с дедом Алексеем и бабушкой Лидой.

И тут внезапно произошла небольшая информационная сенсация семейного масштаба.

Услышав случайно тему нашего разговора, в него неожиданно вмешалась моя мать, которая уверенным голосом рассказала нам, что эту «шагреневую» книжку в наш «забратский» дом, в малолетнем возрасте, принёс никто иной… как я сам.

Оказывается, когда мне было от роду, примерно, три года, и я «находился в гостях» в квартире отца и его родителей, мне почему-то приглянулась именно эта старинная книга, и я при своём уходе оттуда никак не хотел с ней расставаться.

И тогда Климовы (дед Александр, бабушка Мария и отец Геннадий), естественно, подарили её мне.

Так эта книжка появилась в нашем доме.

А, поскольку очень скоро я потерял к ней всяческий интерес (но, в силу своего неразумного младенчества, успел-таки, при этом, её изрядно истрепать), то она плавно перекочевала на нижнюю полку нашей книжной этажерки – вдобавок к другим старинным книгам разной направленности…

Это сообщение прозвучало для меня, как гром среди ясного неба.

Оно означало, что все мои предыдущие версии о её появлении у нас, основанные на рассказах деда Алексея и бабушки Лиды, оказались несостоятельными.

Конечно, я тут же (и теперь уже насовсем) завладел «моей» таинственной книжкой и решил немедленно свидеться со своим отцом, чтобы расспросить его о ней и её содержимом (записке и деньгах), а также – о двух мужчинах с фамилиями «Соболев» и «Ан…в» и одном – по имени «Фёдор», возможно входивших когда-то в ближайшее окружение их семьи.

И такой доверительный разговор с отцом у меня состоялся, буквально, через сутки.

Оказывается, он и сам собирался встретиться со мной в эти дни, так как ему вскоре предстояла сложная операция, связанная с трепанацией черепа (как выяснилось, это была лишь одна из двух подобных операций, которые ему, с трёхлетним перерывом, пришлось перенести в одной из известных хирургических клиник в Москве; и она, к слову, окончилась, тогда, вполне успешно, в отличие от второй, сделанной там же через три года и приведшей его к преждевременной смерти).

Наш тогдашний разговор, помимо обычных расспросов–ответов про здоровье, быт и планы, был посвящён и ранее неизвестным мне фактам семейной истории Климовых.

А основанием для обсуждения нами данной темы, естественно, послужила предъявленная мной ему на опознание «шагреневая» книжка с таинственной запиской и двумя царскими «десятками».

Отец без раздумий подтвердил, что эту книжку он вместе со своими родителями Александром и Марией (моими вторыми дедушкой и бабушкой) подарил мне в моём малолетнем возрасте, но по поводу её интригующих «вложений» ничего вразумительного сказать не смог, так как, с его слов, ничего о них не знал и увидел их только сейчас.

Про бабушку Марию он сказал мне, что единственное, что знает о ней – это то, что она – родом из потомственной военно-дворянской семьи, чей род каким-то образом связан с Лифляндией, и её полные фамилия, имя и отчество: Родионова (по мужу – Климова) Мария Фёдоровна, а также то, что родилась она в 1914 году в дореволюционном Санкт-Петербурге, и что у неё была родная сестра Ольга Фёдоровна Родионова, которая, из-за несчастной любви, так никогда и не вышла замуж и всю свою жизнь прожила вместе с ней: сначала – в Питере, а затем, вплоть до своей, довольно ранней, смерти – и в Баку.

Об истории их рода и судьбе их родителей, как и о дате и причинах их (её с сестрой) переезда в Азербайджан (видимо, учитывая существовавший тогда политический строй в нашей стране), ни она сама, ни её муж А.И. Климов, никому (кроме двух своих детей – Геннадия и Ирины, которым, по их совершеннолетии, поведали лишь про вышеупомянутое дворянство) ничего не говорили.

Что же касается меня, то (в связи с моим редким общением с родителями отца в детстве) у меня не осталось даже воспоминаний о том, кем и где работала в Баку моя бабушка Мария до её смерти в 1976 году (похоронена она была также на кладбище в «Забрат1» рядом с могилой мужа)…

На мои расспросы о трёх упоминавшихся в послании мужчинах с фамилиями «Соболев» и «Ан…в», а также – с именем «Фёдор», возможно входивших когда-то в ближайшее окружение его семьи, отец тоже не смог сказать мне что-либо интересное, кроме того, что лечащим врачом у дедушки Александра в «забратской» поликлинике был некий (к моменту нашего разговора с отцом, уже давно покойный) бывший петербуржец-ленинградец доктор Анюков, который, вряд ли был причастен к истории с «шагреневой» книжкой из Полного собрания сочинений А.С. Пушкина.

– А кто-нибудь ещё может рассказать мне поподробнее о моих бабушке Марии и дедушке Александре? – поинтересовался я у отца, видя, что он заметно «плавает» в семейной истории Климовых.

– Более, конечно, информирована по этой теме моя старшая сестра Ирина, с которой мы сейчас, после нашей с ней ссоры, давно уже не общаемся. Но, поскольку она, выдав свою старшую дочь замуж за военного моряка, служащего в Североморске, вдобавок ко всему, ещё и переехала недавно с младшей дочерью на постоянное место жительства в Коломну, то шансов узнать у неё что-либо более конкретное о нашей семейной истории пока не представляется возможным, – грустно ответил он мне. – Однако обещаю, что как только представится случай – я обязательно расспрошу её по всем озвученным тобой ныне вопросам. Ну, а пока я могу сообщить тебе немало интересного о своём отце – твоём дедушке Александре и своём деде – твоём прадедушке – Иване Петровиче Климове.

И в ходе дальнейшего разговора отец, действительно, рассказал мне очень много любопытного об обоих упомянутых им наших предках…

ГЛАВА 6. Кубанский казачий род моего деда (по отцовской линии) Александра Ивановича Климова

Мой дедушка (по отцовской линии) Климов Александр Иванович родился в 1910 году в городе Баку (на тот момент – да, пожалуй, и сейчас – самом большом городе Закавказского региона)… в семье казачьих переселенцев с Кубани: Климова Ивана Петровича (ориентировочно, 1865-1870 года рождения) и Климовой (Серебряковой) Елены Михайловны (ориентировочно, 1870-1875 года рождения), которые перебрались из своей станицы Спокойная (казаки которой обычно служили в Хопёрском полку Кубанского казачьего войска – главном «родоначальном» полку войска) – через станцию станицы Невинномысская (откуда уже была тогда проложена железная дорога до Баку) – в Азербайджан, примерно, в 1900 году.

Точные причины данного переезда, к сожалению, остались неизвестными, но есть основанное на косвенных фактах предположение о том, что И.П. Климов, будучи поздним ребёнком в семье и являясь сыном уважаемого всеми казака и георгиевского кавалера, относившегося к «казачьей старшине» их региона – иными словами, к военно-управленческой элите кубанского казачества, получил (и аналогичных примеров, к слову – предостаточно) военно-техническое образование в расположенной в Санкт-Петербурге Николаевской инженерной академии (высшем военно-техническом училище того времени) и, впоследствии, прослужив какое-то время офицером в одном из двух дислоцированных тогда в бакинском анклаве кубанских пластунских батальонов (и приобретя там взаимовыгодные связи в местной нефтепромысловой администрации, которой вышеупомянутые батальоны периодически оказывали неоценимую помощь в наведении порядка при мятежах её рабочих), насовсем перебрался со своей молодой женой в данный приморский город (в связи с его уходом со службы по состоянию здоровья).

Их (ставшая в будущем многодетной) семья, в которой, кроме Александра (бывшего, как и его отец, самым поздним ребёнком у своих родителей), выросли ещё четыре его сестры (Анна, Ольга, Екатерина и Елизавета, впоследствии – все в разное время – вышедшие замуж и образовавшие собственные семьи, которые сначала проживали в Баку, а потом – разъехались по всей стране, в результате чего связь с ними постепенно была потеряна), проживали тогда на городской окраине в посёлке «Мухтаров» (также, как и «Забрат1»), близко соседствующем с апшеронской нефтяной зоной, где его отец (мой прадед) Иван Петрович Климов, сразу после своего переезда с Кубани, устроился работать управляющим одного из небольших (но многочисленных) нефтепромысловых участков в «Балаханах», принадлежавших местному богачу-миллионеру Мухтарову, и даже стал там членом Правления ревизионной комиссии «Балаханского кружка» (правда, что это был за кружок, и чем конкретно занималась данная его комиссия – никто уже не знает).

Его работа хорошо оплачивалась, и семья, поэтому, жила в относительном достатке.

Не бедствовала она и позже – в наступившие после окончания Гражданской войны советские времена.

Нефть нужна была всем, и грамотные специалисты в нефтепромысловой отрасли (которым, к тому моменту, являлся И.П. Климов) ценились новой властью не меньше, чем старой.

Умер Иван Петрович в 1941 году и был похоронен на старом Сабунчинском кладбище, которое снесли при строительстве в 70-х годах прошлого века автомобильной развязки (так называемого «Сабунчинского круга») и новой дороги в сторону станции метро «Азизбеков».

Александр же (мой дед), на радость своим родителям и четырём сёстрам, рос смышлёным и отчаянным пареньком, и поэтому уже в неполные четырнадцать лет пользовался полным доверием его отца, полагавшегося на него во всём, как на своего главного помощника в решении бытовых семейных вопросов, требующих мужского участия.

А в один из тёплых дней оканчивающейся весны 1926 года (когда ему шёл шестнадцатый год) произошла его удивительная (а для нас – его потомков – прямо скажем, историческая) встреча с Аркадием Гайдаром.

В тот день в приморский Баку нежданно-негаданно прибыли морем из находившегося по другую сторону Каспийского моря Красноводска путешествовавшие налегке по Средней Азии и Закавказью двадцатидвухлетний Аркадий Голиков – будущий знаменитый детский писатель Аркадий Петрович Гайдар (далее – Аркадий) и его друг Николай Кондратьев (далее – Николай).

В это же самое время Александр, по хозяйственному поручению своего отца, находился в центральной части города – недалеко от морской пристани.

Там-то, прямо на улице, заметив его славянскую внешность, и подошли к нему два вышеуказанных путешественника, один из которых, отчётливо представившись «Аркадием Голиковым из Перми» (а Аркадий Гайдар, действительно, трудился в 1925-1926 годах корреспондентом в пермской газете и убыл в вышеупомянутое путешествие сразу после своего увольнения оттуда), спросил его о том, где можно продать курительную трубку.

Александр немедленно сопроводил их до ближайшего знакомого ему старьевщика, и тот купил у Аркадия его курительную трубку за небольшие деньги.

После этого Александр провёл в компании молодых путешественников около трёх часов, охотно показывая им «исторический Баку» и подробно знакомя их со спецификой бакинской жизни и основами местного менталитета.

Расстались же они после столь долгой совместной прогулки (несмотря на заметную разницу в возрасте и жизненного опыта) уже настоящими друзьями.

Ничего особо удивительного, однако, в этом не было, поскольку Александр был чрезвычайно начитанным и общительным парнем (к тому же, высокорослым и хорошо сложенным физически, что его чрезвычайно «взрослило» на вид). Да, и характер у него с детства, как говорится, был под стать «гайдаровскому».

На следующий день он, захватив с собой из дома (а жили они уже в «Забрат1») все свои личные «сбережения», вновь поехал в центр Баку.

Добираться туда с городских окраин, в те времена, было, конечно, совсем непросто, но, как раз тогда, в преддверии официального открытия электрифицированного движения на данном направлении, уже шла так называемая «техническая обкатка» первых электричек, и Александр с удовольствием пользовался данным достижением технического прогресса (к слову, официальное открытие электрифицированной железной дороги на участке «Баку – Сабунчи – Сураханы», с остановкой, в числе прочих, на станции «Забрат1», состоялось 6 июля 1926 года – кстати, впервые на территории СССР и на три года раньше Москвы и Подмосковья).

Выкупив у старьевщика курительную трубку Аркадия и дойдя до помещения, где временно остановились путешественники, он передал тому его трубку и остатки своих денег, сказав, что им они, наверняка, будут нужнее.

Тронутый столь искренним участием в их судьбе малознакомого им паренька Аркадий вернул Александру свою курительную трубку, сказав, что это – «подарок ему на память».

Данное случайное уличное знакомство навсегда осталось в памяти Климова (тем более что он потом дословно описал его в своем дневнике, который тогда вёл), и поэтому, когда по прошествии после этого события более десяти лет он ненароком увидел в газете фотографию знаменитого детского писателя Аркадия Петровича Гайдара, то сразу признал в нём своего давнего уличного знакомца «Аркадия Голикова из Перми».

Так вышеуказанная «гайдаровская курительная трубка» попала к Александру Ивановичу Климову, затем – к его сыну Геннадию Александровичу Климову, а потом, спустя уже много лет – и ко мне – его внуку (кстати, впоследствии – в 2023 году, данная курительная трубка была навечно передана мной арзамасскому Литературно-мемориальному музею имени А.П. Гайдара)…

Однако вернёмся к молодости Александра.

Получив неплохое, по тем временам, техническое образование, он приступил к работе на «забратском» Механическом заводе им. Кирова и вскоре женился на Климовой (в девичестве – Родионовой) Марии Фёдоровне, в браке с которой родились их дети: Ирина (моя тётя) и Геннадий (мой отец).

Есть также основанное на косвенных фактах предположение, что в предвоенное время мой дед Александр был принят на службу то ли в НКО СССР (Народный комиссариат обороны СССР), то ли в НКВД (Народный комиссариат внутренних дел СССР).

В любом случае, официально подтверждённым фактом является то, что с первого и до последнего дня Великой Отечественной войны Александр Иванович Климов был кадровым офицером РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии).

Войну он окончил в звании «гвардии капитан» на должности старшего оперуполномоченного СМЕРШа (военной контрразведки, одинаково эффективно боровшейся с немецкими регулярными подразделениями на линии фронта и немецкими диверсантами в прифронтовой полосе) 73-й гвардейской стрелковой дивизии 57-й армии в составе 3-го Украинского фронта.

Александр Иванович был дважды тяжело ранен и оба раза (после госпиталей) возвращался в свою часть.

За проявленную в боях храбрость награждён Орденом Отечественной войны 1-й степени и медалями «За освобождение Праги», «За освобождение Белграда», «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».

Вот – прямая цитата из наградного листа на Климова Александра Ивановича (опубликованного на сайте «ПодвигНарода.ру»):

«Гвардии капитан Климов Александр Иванович на фронтах Отечественной войны находится с 1941 года. В течение трёх с лишним лет… в боевых порядках, ведя беспощадную борьбу с немецко-фашистскими захватчиками. В 1942 году, будучи на Крымском фронте, тов. Климов, выполняя свою непосредственную оперативную работу под огнём противника, в январе месяце был тяжело ранен. После выздоровления тов. Климов снова возвращается в строй и с ещё большим азартом и решительностью продолжает быть в передовых частях. 29 мая 1944 года, находясь на Днестровском плацдарме, в момент создавшегося опасного положения для батальона, тов. Климов принял решительные меры к восстановлению порядка среди паникёров и трусов, пытавшихся под натиском противника бежать с поля боя. Выполняя это задание, тов. Климов снова был тяжело ранен. После вторичного излечения тов. Климов вернулся в строй».

После войны мой дед (А.И. Климов) работал начальником цеха на «забратском» Механическом заводе им. Кирова.

Умер Александр Иванович Климов в Баку в 1967 году после тяжёлой болезни (связанной с последствиями его фронтовых ранений) и был с почестями похоронен на кладбище в «Забрат1».

ГЛАВА 7. Моя жизнь во время межэтнического конфликта в Баку и вынужденного переезда семьи в Арзамас

Вышеуказанный рассказ отца о моём деде Александре и его родителях, переселившихся на смене столетий с Кубани в Баку, и вправду, оказался очень интересным для меня.

Он, конечно, ни на миллиметр не приблизил меня к моей цели – установлению всех трёх лиц, указанных в записке из «шагреневой» книжки, и попытке найти конечного её адресата (или его потомков), чтобы передать ему книгу и деньги отправителя, но, сам по себе, был для меня крайне познавателен и информативен…

Тем временем, в начале 1989 года я вместе со своей женой Натальей Климовой (в девичестве – Архиповой) и нашим пятилетним, на тот момент, сыном Дмитрием переехали жить от родных в свою новую однокомнатную квартиру, расположенную на третьем этаже одной из панельных пятиэтажек по улице Дарвина всё того же, родного для нас, «Восьмого километра» города Баку (в которую наступившим летом того же года добавились ещё двое наших малолетних детей – новорождённые двойняшки Алексей и Елена).

В работе у меня тоже всё складывалось надлежащим образом.

И в первом конструкторском бюро, где я тогда работал, и во втором, куда я перешёл через год из первого, было довольно много молодёжи.

Все они были, примерно, одного со мной возраста, все – коренные бакинцы, и с каждым из них я прекрасно ладил (впрочем, я всегда был достаточно коммуникабельным человеком).

В обеденные перерывы мы, как правило, играли в шахматы или настольный теннис, устраивая, при этом, турниры, длившиеся, порой, целыми неделями (поскольку участвовать в них нами, зачастую, приглашались все желающие из прочих инженерно-конструкторских подразделений и производственных участков предприятия, с которыми совпадало наше обеденное время).

Нам было ужасно интересно в обществе друг друга, так как все мы были очень начитаны и обладали достаточно широким кругозором, а наши обсуждения или споры по тому или иному вопросу на самые различные темы частенько выливались в настоящие познавательные дискуссии с привлечением огромного количества ранее неизвестных аргументов, которые прерывались лишь после суровых замечаний руководителя нашего конструкторского отдела (и то, если эти диспуты неожиданно разгорались непосредственно в ходе рабочего дня).

Все мои коллеги свободно разговаривали на русском языке. Поэтому между нами никогда не возникало никакого языкового барьера.

Да, и какой языковой барьер мог возникнуть в традиционно интернациональном Баку, в котором, к тому времени, уже не одно десятилетие мирно уживались около одного миллиона азербайджанцев, более трёхсот тысяч русских, не менее двухсот тысяч армян и несколько десятков тысяч людей иной национальности…

Словом, моя производственная жизнь в эти годы была весьма насыщенной интересными событиями.

Так бы, может, она протекала у меня и далее – «без сучка и задоринки» – вплоть до настоящего времени, и даже, вполне вероятно, я достиг бы в ней высокого карьерного роста на инженерном поприще в авиакосмической отрасли, но, видимо, правильно говорят, что «всему хорошему, как и всему плохому, рано или поздно приходит конец»: в начале високосного 1988 года в Баку нежданно-негаданно начало зарождаться опаснейшее межэтническое противостояние, причиной которого стал армяно-азербайджанский конфликт в Нагорно-Карабахской Автономной Области (НКАО) Азербайджанской ССР.

Впрочем, о данном весьма непростом периоде моей жизни довольно подробно (но не без малой доли художественного вымысла) мной было рассказано в произведении «Бакинский излом», являющемся второй частью моего романа–дилогии «Прощай, Баку!» (в котором, как я ранее уже указывал, отдельные эпизоды своей жизни я «приписал» главному герою данного романа – Алексею Родионову). Поэтому здесь я приведу лишь основные (по-настоящему, определяющие) жизненные моменты моей судьбы, произошедшие со мной в тот период.

14 февраля 1988 года ко мне и моему соседу по отделу армянину Роме (располагавшемуся со своим кульманом справа от моего рабочего места), мирно играющим в наш законный обеденный перерыв в шахматы, внезапно подошёл чем-то взбудораженный Рачик – ещё один мой коллега армянской национальности – и почему-то шёпотом сообщил нам о том, что в столице НКАО – городе Степанакерте (ныне называющемся «Ханкенди») – проходят многотысячные армянские митинги с требованием передачи Нагорного Карабаха из Азербайджана в Армению.

В последующие дни, вплоть до двадцатого февраля, об ежедневных митингах в Степанакерте (Ханкенди) мне стали тихонько рассказывать уже и мои коллеги-азербайджанцы.

Так, в отдельных перешёптываниях на эту тему, прошло несколько дней, пока не наступило 20 февраля 1988 года.

В этот день из средств массовой информации стало известно, что Совет народных депутатов НКАО принял Постановление (в форме обращения к Верховным Советам СССР, Армянской ССР и Азербайджанской ССР) с просьбой об объединении их области с Армянской ССР.

Естественно, это вызвало негодование у всех азербайджанцев, хотя, откровенно говоря, в Баку, на тот момент, оно ни в чём внешне не проявилось.

Горожанам до последнего казалось, что вот-вот приедет в Нагорный Карабах какой-нибудь большой чиновник из Москвы, «рявкнет» на местных за самоуправство, и всё встанет на свои места.

Но время шло, а столичного «рявкания» всё не было и не было…

И 22 февраля 1988 года под Аскераном (на границе НКАО) на шоссе Степанакерт (Ханкенди) –Агдам произошло первое столкновение между местными армянами и двигавшейся в Степанакерт (Ханкенди) группой азербайджанцев, в ходе которого были убиты двое лиц азербайджанской национальности.

В последующие за двадцать вторым февраля дни я узнал, что в Азербайджане появились первые беженцы – азербайджанцы из Нагорного Карабаха и Кафанского района Армении, выгнанные с применением насилия из своих домов местными армянами.

Эти несчастные люди (в связи с тем, что республиканские власти не пустили их в Баку) были автобусами доставлены в Сумгаит – промышленный город-спутник азербайджанской столицы.

И, буквально, в следующие же дни там начались армянские погромы, сопровождавшиеся убийствами местных армян и продлившиеся трое долгих суток…

После сумгаитских событий глубокое раскаяние охватило всех коренных бакинцев.

Люди всех национальностей, как один, проклинали подлых убийц и мучителей. И для предотвращения возможных подобных эксцессов в Баку власти стали организовывать на местных промышленных предприятиях (из числа работников их трудовых коллективов) добровольные народные дружины (метко прозванные в народе «интернациональными бригадами»), которые вместе с работниками милиции и военными из местного гарнизона днём и ночью дежурили на улицах родного города.

Я, как и все мои друзья–товарищи по отделу, были записаны в одну из таких народных дружин, и мне (вместе с ними) частенько приходилось дежурить (по графику) на пустынных улочках ночного Баку.

Так прошли три весенних месяца этого непростого 1988 года.

Время шло… а во всё более разгоравшемся межэтническом конфликте ничего в лучшую сторону не менялось.

Серьёзной кары за свои преступления ни в Степанакерте (Ханкенди), ни в Сумгаите, никто не понёс. И вот уже на так и не прекращавшиеся митинги армян в карабахской столице ответили своими не менее массовыми митингами протеста студенты-азербайджанцы доселе мирного Баку, отчего обстановка в азербайджанской столице, с каждым следующим днём, стала всё больше и больше «накаляться».

Так продолжалось до самого ноября, пока в Баку не стали прибывать многочисленные эшелоны с избитыми и обмороженными азербайджанцами – беженцами из Армянской ССР.

Странно, но центральные средства массовой информации, как и руководство СССР, никак не отреагировали на эту трагедию.

И ответ пострадавшей стороны не заставил себя долго ждать: из всех азербайджанских населённых пунктов со смешанным населением (кроме Баку и Нагорного Карабаха) в последующие дни были также стремительно выгнаны все проживавшие там армяне.

А начиная с 20 ноября 1988 года, в Баку пришли теперь уже по-настоящему тяжёлые времена.

Город, заполонённый «еразами» (так местные называли азербайджанских беженцев из Армении), предсказуемо погрузился в атмосферу хаоса и беспредела.

На центральной площади азербайджанской столицы был организован многочисленный бессрочный митинг, требующий у властей принятия практических мер по защите интересов Азербайджана, одновременно с которым в городе начались массовые уличные демонстрации и продолжительные забастовки на предприятиях.

В те же дни в Баку стали происходить первые, пока ещё достаточно редкие, но весьма знаковые для горожан, уличные избиения местных армян.

Случались эксцессы и с лицами других национальностей (внешне на них похожими), из-за чего все горожане постепенно привыкли носить с собой паспорт, так как в любом месте: на улице, в метро или автобусе, к ним могли подойти озлобленные на всех и вся «еразы» или мгновенно примкнувшие к ним здешние хулиганствующие молодчики и, ткнув пальцем в грудь, потребовать предъявить удостоверяющий личность документ, чтобы узнать: кто ты, какой национальности, бакинец или приезжий, и так далее.

Лично у меня таких проблем не возникало, так как я обладал типичной славянской внешностью и был коренным бакинцем в третьем поколении, умеющим с рождения разговаривать на весьма специфическом местном жаргоне. Но, тем не менее, и я, на всякий случай, всё же носил с собой свой паспорт.

Бывали случаи, когда даже у проходной нашего предприятия стояли толпы угрюмых незнакомых людей титульной национальности (пристально всматривавшихся в идущих туда сотрудников), кое-кто из которых пытался, порой, дёрнуться в сторону меня или какого-либо другого русского работника с надуманной устной придиркой, но мгновенно останавливался, одёрнутый репликой своих же товарищей: «Это же – русский! Отстань!».

Большинство городских предприятий, в этот период, сильно лихорадило. Они – то работали, то не работали, и поэтому армяне с выдававшей их национальность внешностью, стараясь лишний раз не выходить на улицу, брали на это время административные отпуска или отгулы.

Так продолжалось до тех пор, пока союзные власти в январе 1989 года не ввели в Нагорном Карабахе (в котором всё это время шли настоящие бои между различными отрядами самообороны азербайджанцев и армян) режим чрезвычайного положения.

Баку наводнили военными и, установив в нём комендантский час, жёстко разогнали митинг на центральной площади, после чего все предприятия и организации города сразу же заработали в обычном режиме.

На работу стали выходить даже армяне, прятавшиеся до этого у себя дома.

В общем, жизнь в Баку начала опять принимать цивилизованную форму.

В конструкторском отделе, в котором я тогда работал, обстановка тоже стала постепенно нормализоваться: возвратились из своих домов коллеги-армяне, вернулись с митинга коллеги-азербайджанцы.

Но это был уже… «иной» отдел… и «не тот» коллектив…

Отныне уже ничего не напоминало о царившей здесь в недавнем прошлом дружбе народов и товарищеском духе взаимопонимания.

Азербайджанцы больше не разговаривали напрямую со своими коллегами-армянами, а все необходимые служебные разговоры между ними велись теперь исключительно через «посредников» – их сослуживцев русской или иной национальности.

Я, как мог, сглаживал обстановку у себя на работе, всячески успокаивая своих друзей-армян и создавая иллюзию былого дружеского общения в нашем коллективе, обмениваясь, по очереди, расхожими фразами как с ними, так и со своими друзьями-азербайджанцами.

Тем временем (с января по июль 1989 года), Баку постепенно покинуло не менее трети ранее проживавших здесь армян: кто-то из них уехал в Армению, кто-то (как вышеупомянутый Рачик) – в Россию, а кто-то (как ранее упомянутый Рома) – и в США.

В результате данных миграционных процессов круг дружеского общения у меня на работе тоже сократился до двух человек: азербайджанцев Тофика (коренного бакинца из интеллигентной семьи, плохо знавшего родной для него азербайджанский язык, но зато прекрасно владевшего русским языком) и Исмаила (выходца из Нахичеванской АССР, перебравшегося в Баку во время обучения в здешнем вузе и, соответственно, говорившего на русском языке с заметным акцентом).

Однако Исмаил вскоре вовсю ударился в политику. Он одним из первых на нашем предприятии вступил в Народный Фронт Азербайджана (НФА) – местную националистическую организацию и стал в нашем конструкторском бюро главным активистом и представителем этого движения, в связи с чем, на работе, с тех пор, его можно было увидеть крайне редко.

В августе 1989 года в Баку прошла очередная серия армянских погромов. И хотя в городе на многих перекрёстках можно было увидеть танки и БТР – они мало спасали армян от погромщиков с арматурами и палками в руках, отчего их отток из азербайджанской столицы резко усилился.

Как-то раз и я сам стал невольным свидетелем немыслимой ранее картины.

Выйдя, как обычно, после окончания рабочего дня, на станции метро «Нефтчиляр», я, буквально, опешил от неожиданности.

До боли знакомая мне улица Нефтепереработчиков была, в этот раз, неузнаваемой из-за её чрезмерной наполненности народом.

Дорогу под «Нефтчилярским» автомобильным мостом перегородила тонкая шеренга солдат в касках и со щитами в руках, поставленных сюда, видимо, для того, чтобы не пустить возбуждённую толпу в направлении посёлка «Разино».

Мне, как и другим любопытствующим, поднявшимся на мост и стоявшим рядом со мной, было весьма жутко наблюдать, как разъярённая многотысячная толпа, передние ряды которой были вооружены металлическими прутьями и арматурами, направилась на пару десятков бледных от страха и растерянности молодых солдат, у которых в руках не было никакого оружия и средств защиты, кроме сделанных из лёгких металлических сплавов щитов.

Но бушующая толпа не стала с ними сближаться. Из неё в военных полетел град камней и кусков арматуры, от чьих прямых попаданий в их головы или не прикрытые щитами ноги солдаты падали навзничь, обливаясь кровью и вскрикивая от нестерпимой боли.

Их тонкая шеренга сразу заметно поредела.

Нападавшим оставалось только рвануться вперёд и смести удержавшихся на ногах, но, на счастье этих молоденьких ребят в военной форме, толпа неожиданно поменяла направление своего движения и направилась по улице Нефтепереработчиков в сторону следующей станции метро «Аврора».

В том направлении ей преградили дорогу три танка, на башню одного из которых забрался какой-то офицер – видимо, командир танкового взвода – и стал что-то кричать толпе, пытаясь внушить ей мысль о невозможности дальнейшего продвижения.

Однако его аргументы не подействовали на возбуждённых и агрессивно настроенных людей.

Наоборот, несколько шедших впереди этой людской колонны женщин-азербайджанок стали истерически кричать и демонстративно рвать на себе волосы, и еще более «заведённая» от этого толпа снова возобновила своё движение.

Офицер тут же нырнул в люк своего танка, на котором только что стоял, и плотно закрыл за собой его крышку.

Людская масса, не останавливаясь больше ни на секунду, плавной рекой полилась дальше и моментально поглотила эти сиротливо стоявшие на их пути танки в своей грозной пучине.

Внешне это выглядело именно так, поскольку на танки молниеносно залезли молодые люди (буквально, облепив их со всех сторон), и издалека уже не было видно ни кусочка брони, ни частицы гусениц данной грозной техники.

Когда же толпа постепенно удалилась от моста, и площадь перед ним окончательно опустела, военные принялись заботливо подбирать своих раненых и, быстро оказав им первую медицинскую помощь, отправлять на стоявших позади них двух армейских грузовиках, в ближайший госпиталь.

Люди на мосту также стали потихоньку расходиться, и я, весьма ошеломлённый увиденным, тоже немедленно поспешил к себе домой.

По ночам, в те дни, частенько была слышна стрельба на улице, но кто в кого стрелял – было неизвестно, и республиканское руководство, уже давно потерявшее доверие своего народа, стало понемногу терять контроль над ситуацией в Баку.

А к осени 1989 года в нашем городе и вовсе сложилось явное двоевластие: формально правил республиканский партийный комитет, а практически – НФА, с которым, чувствуя, как стремительно реальные рычаги власти переходят в другие руки, и надеясь оказаться нужными для будущих «хозяев» республики, начали всё больше и больше заигрывать абсолютно все местные силовые структуры.

В этот период (во всё более нарастающей атмосфере безнаказанности действий по отношению к лицам неазербайджанской национальности) стали появляться и тревожные для русских бакинцев тенденции ухудшения отношения к ним части азербайджанского населения.

Мне лично часто приходилось видеть написанные мелом на стенах домов надписи: «Русские – вы следующие!», «Русские – вон из Азербайджана!», «Русские – чемодан, вокзал, Россия!».

Умом я, конечно, понимал, что эти страшные надписи делались не коренными бакинцами-азербайджанцами, а теми же людьми из многочисленных банд погромщиков и мародёров, которые совершали свои кровавые рейды по армянским квартирам, но от этого мне было не легче…

Кто мог, в этот период, дать гарантии неприкосновенности русским и людям любой другой неазербайджанской национальности? Становилось страшно не столько за себя, сколько за будущее своей семьи, детей, родных и знакомых!

И с этого времени я, на ночь, начал оставлять в прихожей своей квартиры обычный топор, чтобы в случае чего встретить незваных гостей во всеоружии.

Тогда же со мной произошёл и самый страшный (на тот момент) случай в моей жизни, после которого я окончательно принял решение навсегда покинуть родной город.

В тот день, вновь после работы, выйдя из метро «Нефтчиляр» на поверхность и завернув (чтобы пройти к дому моих стариков) по тротуару под «Нефтчилярский» автомобильный мост (под которым совсем недавно бунтовщики закидывали камнями и металлическими обломками бедных солдат), я нарвался на большую (не менее чем в пятьдесят человек) толпу погромщиков, вооружённых железными и деревянными палками.

При взгляде на них и моментально нашедшем, при этом, на меня небывалом внутреннем оцепенении, в моей голове мгновенно пронеслось: «Всё! Это – конец! Бежать назад нельзя, иначе точно подумают, что я – армянин, и, как следствие, обязательно догонят и убьют… Стоп! Но я же – русский! Значит есть микрошанс, что меня не тронут, хотя… в последнее время… и в подобных ситуациях… с лицами славянской внешности случалось всякое – вплоть до их избиения, нередко заканчивавшегося смертью… Ну, да ладно! Будь, что будет! Пойду им навстречу!».

И я, всем своим видом демонстрируя абсолютное спокойствие, уверенно продолжил свой путь.

Однако, поравнявшись с первыми рядами погромщиков и всей кожей почувствовав на себе неприязненные ощупывающие взгляды молодых парней, большая часть которых была сильно обкурена анашой и открыто жаждала чужой крови, я моментально испытал непередаваемо острые ощущения, чем-то, думаю, схожие с чувствами медленно поднимающегося на эшафот человека, приговорённого к казни, и на какую-то секунду несколько потерял напускную уверенность.

На моё счастье именно в этот момент кто-то из лидеров погромщиков негромко сказал своим товарищам по-азербайджански (а я тогда хоть и не разговаривал на данном языке, но отдельные бытовые фразы на нём весьма неплохо понимал): «Это – русский! Я его хорошо знаю. Пусть идёт своей дорогой! Пропустите его!».

Данные слова произнёс азербайджанец средних лет, в котором я, не без труда, узнал Аслана, нанёсшего мне порез ножом на предплечье в той памятной массовой драке возле школы, из-за участия в которой я чуть не лишился права на получение золотой медали за отличную учёбу.

Окрылённый услышанной фразой, я вновь почувствовал в себе утерянную было уверенность и хладнокровно прошёл через мрачно-угрюмую толпу убийц, словно невидимка сквозь строй марширующих солдат.

И, лишь оказавшись на значительном расстоянии от погромщиков, я с трудом перевёл дух и максимально ускорил свой шаг.

Позднее, придя после проведывания своих стариков к себе домой, где меня с большой тревогой ожидала жена (дети были ещё очень малы, чтобы воспринимать страшные реалии того времени), я, как мог, успокоил её и, чтобы лишний раз не волновать, не стал рассказывать ей о только что пережитых мной одних из самых непростых мгновениях своей жизни…

После этого я и другие русские инженеры всё чаще стали посматривать (на работе) на большую карту Советского Союза, около которой не так давно толпились наши коллеги-армяне. Кстати, те немногие из них, кто ещё оставался работать в нашем конструкторском бюро, к этой карте уже не подходили, так как их собственные планы на выезд были ими уже давно составлены.

Тем временем, съездив за последние два месяца текущего года в две краткосрочные командировки в Россию, я попытался «прозондировать» там почву насчёт работы для себя и жилья для своей семьи в случае, если нам всё же придётся уезжать из Баку.

К моему большому разочарованию я лишний раз убедился, что, как минимум, в центральной части РСФСР своих соплеменников никто не ждёт, и что там вообще не представляют того, что на самом деле творится в Закавказье.

Лишь в Арзамасе, куда я, по случаю, заехал во время своей последней командировки в Москву, согласились взять меня на работу в ОКБ «Темп» (и даже подготовили мне письмо в Баку с просьбой о моём переводе в их опытно-конструкторское бюро), пообещав для меня постоянную прописку (регистрацию) в их общежитии.

Выбирать не приходилось, и, уволившись по возвращении в Баку со своего предприятия, я вновь выехал в Арзамас, чтобы закрепиться, там, на новом месте и подготовить жильё для проживания своей семьи, которую я планировал перевезти к себе несколько позднее.

Пока шла проверка соответствующими службами моей личности и документов я два месяца работал в ОКБ «Темп» простым подсобником в бригаде строителей, строивших новый жилой дом для «темповских» работников.

Наконец, все формальности были улажены, и меня перевели из строителей в инженеры-конструкторы.

После этого я принялся каждый вечер ходить по жилым кварталам Арзамаса и искать того, кто бы надолго сдал квартиру мне и моей семье.

В те времена с арендой жилья дела и так обстояли непросто, а тут ещё – многодетная семья, да, к тому же – не местная, а вынужденно покинувшая далёкое Закавказье…

Естественно, многих хозяев пустующей жилплощади это отпугивало, буквально, с порога, и я, раз за разом, получал от них отказ.

Но однажды мои долгие и до того бесплодные поиски всё же завершились успехом. Мной была арендована небольшая двухкомнатная квартира (правда, одна комната, с вещами хозяев, оказалась наглухо закрытой, и пользоваться нам можно было лишь оставшейся частью данного жилого помещения) возле центрального парка города.

А ещё через несколько дней – в десятых числах января 1990 года – в Арзамас прибыл высланный моим тестем из Баку контейнер с нашими вещами и основной мебелью.

Местные друзья незамедлительно помогли мне разгрузить и расставить вещи в снятой мной квартире, и я (по согласованию с руководством предприятия) в ночь с 19-го на 20-е января 1990 года вылетел из Горького (Нижнего Новгорода) в Баку, чтобы, забрав там супругу с детьми, 23-го января улететь вместе с ними в Москву (билеты на данный авиарейс, в виду отсутствия таковых на самолёт до Горького, своевременно достали родители моей жены), откуда поездом мы могли бы добраться до Арзамаса.

Уже в летящем в сторону Баку самолёте я узнал от своих попутчиков (в основном, молодых азербайджанцев, направлявшихся, с их слов, к себе на родину воевать за Азербайджан), свежие новости о последних весьма «горячих» событиях в азербайджанской столице:

– во-первых, как выяснилось, НФА, давно уже взявший курс на насильственный выход республики из состава СССР и образование Исламского государства с последующим его слиянием с Южным (Иранским) Азербайджаном, запланировал на 20-е января своё официальное обращение об этом к азербайджанскому народу;

– во-вторых, якобы, этому хотят помешать федералы, готовящиеся направить в Баку войсковые части Советской Армии, в ожидании которых НФА уже объявил о всеобщей мобилизации и дал негласное указание на ряд конкретных предприятий города приступить к выпуску оружия;

– и, в-третьих, оказывается, всю последнюю неделю в азербайджанской столице шла массовая резня всё ещё остававшихся там армян (при этом, НФА, якобы, официально дистанцировался от этой акции).

С их слов выходило, что вооружёнными повстанцами самых разных политических движений вокруг всех военных объектов в Баку сейчас стянуты кольца блокад в виде толп народа и баррикад (состоящих из самосвалов, рефрижераторов, автобусов и бензовозов с топливом), блокированы все возможные входы–выходы из столицы и перегорожен (гражданскими судами) рейд бакинской бухты, а один из руководителей незаконных вооружённых формирований Этибар Мамедов, при этом, заявил о том, что в случае попытки разблокирования военных городков федералами все семьи местных военнослужащих будут уничтожены.

Последней же новостью (полученной моими попутчиками перед самым вылетом из Горького) стало сообщение о том, что в 19 часов 25 минут этого дня неизвестными был взорван бакинский телерадиоцентр, отчего всё население города оказалось в глубоком информационном вакууме…

Вот в такой напряжённый момент самолёт (со мной на борту) и сел в бакинском аэропорту «Бина», который, как выяснилось, часом ранее был захвачен десантниками Советской Армии, и в нём, в это время, ими осуществлялась так называемая «зачистка» (в ходе которой на прилегающей к аэропорту территории периодически звучали выстрелы, а в направление его медпункта, изредка, проносили на носилках одиночных раненых).

Прибывших нашим рейсом пассажиров военные разделили на две большие группы. В одну вошли прибывшие воевать мои азербайджанские попутчики, а в другую – семейные пары и лица явно славянской внешности (в числе последних прогнозируемо оказался и я).

Примерно через два часа (это было уже под утро), когда выстрелы прекратились, семейным и славянам разрешили свободно перемещаться по зданию аэропорта и территории перед ним, чем немедленно воспользовались я и одна русская семейная пара с ребёнком, также проживавшая в микрорайоне «Восьмой километр».

Мы с большим трудом нашли на частично заставленной легковыми автомашинами площади водителя-азербайджанца, рискнувшего (за кратно возросшую стоимость проезда) отвезти нас на своём личном автомобиле в наш микрорайон.

На выезде из аэропорта нас остановили и подвергли поверхностному осмотру перегородившие двумя своими БМП эту единственную дорогу отсюда советские десантники.

Узнав, что пассажиры автомобиля хотят попасть в город (а аэропорт «Бина» находится далеко за пределами Баку), они покрутили указательным пальцем у своего виска и сообщили нам, что именно сейчас идёт военная операция по освобождению азербайджанской столицы, отчего поездка туда смертельно опасна, и они не рекомендуют нам продолжать своё движение в том направлении.

Но я и мои новые попутчики, как и наш отчаянный водитель, не захотели прислушаться к военным, и десантники, вняв нашим настойчивым просьбам и вторично покрутив пальцем у виска, всё же пропустили мимо себя автомобиль с новоявленными камикадзе.

Надо сказать, что нам очень повезло, и мы прорвались по простреливаемой со всех сторон дороге в город, так и не подвергшись ни разу ни одному обстрелу.

И это – несмотря на горящие остовы грузовиков, ранее выставленных боевиками в качестве баррикад на пути продвигавшейся в город бронетехники и сметённых ею при своём продвижении после нескольких залпов шедших первыми танков (кстати, я и мои попутчики услышали эти залпы впереди себя почти сразу после того, как миновали передвижной КПП десантников на выезде из аэропорта).

Съехав позднее с главной трассы, ведущей в центр города, и въехав на территорию «Восьмого километра» со стороны соседствующего с ним посёлка «Разино» (где, на тот момент, не было ни военных, ни боевиков), я первым сошёл с нашего «безбашенного» (как его прозвали десантники) автомобиля и очень удивился стоявшей там тишине.

К этому времени окончательно рассвело, и на горизонте взошло солнце.

И словно не было всего того, чему я был свидетелем последнюю пару часов…

Конечно, это впечатление было обманчивым, и «Восьмой километр» ещё не раз в следующие дни услышит ружейную и автоматную стрельбу (особенно по ночам), но это будет потом, а пока меня ждали здесь небывалая тишина и домашние объятия моих близких.

Но радость по случаю моего благополучного прибытия была недолгой, так как, практически, сразу же началась настоящая эпопея по эвакуации мной моей семьи (то есть, жены и детей) из охваченного вооружёнными столкновениями города.

Родители супруги, по ряду причин, пока ещё оставались в Баку. Также не могли себе позволить покинуть город и мои близкие. Пятидесятилетняя мать и восьмидесятилетний дедушка Алексей оставались там вместе с восьмидесятилетней парализованной бабушкой Лидой.

Но о себе, в тот период времени, никто из них, конечно, уже не думал. Главным для всех них было горячее желание поскорее переправить из погрузившегося в кровавый хаос города в Россию меня, Наталью и наших малолетних детей!

Тем временем, наступившим утром 20-го января по телефону и «сарафанному радио» посыпалась первая информация о произошедших минувшей ночью в городе страшных событиях.

Стало известно, что в Баку с боем вошли войска, направленные союзным руководством для наведения порядка и сохранения местных властных структур советской власти и партаппарата.

Говорили о большом количестве погибших и раненых, как среди боевиков-самооборонцев и гражданских лиц, так и среди военных, а также о том, что в городе и сейчас идут настоящие бои, из которых особенно сильные – в районе «Сальянских казарм», и что в Баку в очередной раз введено чрезвычайное положение с комендантским часом.

На стенах многих домов появились свежие надписи: «Русские – оккупанты!» и «Русские, убирайтесь с нашей земли!», а в продуктовых магазинах участились случаи отказов продавцов продавать бакинцам славянской внешности хлеб и продукты, сопровождающихся проклятиями в адрес «русских убийц» и фразами: «Пусть теперь твои солдаты тебя кормят!».

Угрозы физического уничтожения в адрес русских жителей Баку не могли спокойно восприниматься последними в эти трагические дни военного противостояния армии и местных отрядов самообороны, когда на улицах города гибли не только воюющие, но и мирные жители (становившиеся жертвами шальных пуль).

Никому из них не хотелось рисковать, и никто не хотел повторить судьбу бакинских армян.

В районных военных комендатурах появились русские жители с просьбами о помощи в их охране или в организации выезда из города.

Но, увы, коменданты были бессильны: к каждому дому не приставишь войсковой наряд, и не отправишь в Россию всех желающих выехать, пока нет возможности переправить на родину даже гробы с телами погибших солдат.

Такой ответ получил от своего районного военного коменданта и я, посетив 21 января ближайшую комендатуру, расположенную в здании местного райкома партии.

Меня очень беспокоил вопрос о том, как нам попасть в аэропорт на авиарейс в Москву 23-го числа, если туда не ходит никакой транспорт (в связи с тем, что данная дорога, по слухам, всё ещё обстреливалась обеими воюющими сторонами), но выхода из создавшегося положения я пока не находил.

Утро 22 января принесло ещё большие тревоги русскому населению Баку.

На этот день были назначены похороны жителей, погибших в период боевых действий в городе, и русские обоснованно опасались эксцессов после окончания траурной процедуры, когда обезумевшие от горя люди могли легко поддаться на чей-нибудь провокационный призыв к мести. Но азербайджанцы выдержали и не поддались эмоциям. Резня русских не состоялась.

Днём я вновь зашёл в комендатуру и, как и накануне, попросил помочь моей семье добраться завтра до аэропорта. Однако комендант беспомощно развёл в стороны руки и сказал, что не имеет никакой возможности мне помочь. Но, когда я, расстроенный его отказом в помощи, направился к выходу, он неожиданно произнёс усталым и извиняющимся голосом: «Могу только сообщить, что сегодня десантники окончательно взяли под свой полный контроль дорогу в аэропорт, и сейчас там не стреляют; так что, ищите какого-нибудь частника с машиной, который согласится вас туда отвезти».

Я тут же вспомнил про своего соседа–«народнофронтовца» Махмуда, у которого был личный автомобиль, и немедленно направился к нему домой.

Переговоры с ним завершились успешно. За двойную оплату (и то потому, что бензин в те дни подорожал в два раза) «народнофронтовец» согласился помочь мне, но предупредил, что заедет за мной и моей семьёй в шесть часов утра, чтобы, как он выразился, «никто из жильцов дома не увидел, что он помогает русским»…

На следующий день, 23 января, ровно в шесть часов утра Махмуд позвонил в дверь квартиры родителей Натальи, где мы с детьми ночевали свою последнюю ночь в Баку.

Мы уже были готовы, так как ещё в пять часов разбудили детей и полностью подготовили их к отъезду.

Присев по русскому обычаю перед дорогой, мы ещё раз, напоследок, огляделись вокруг себя и, убедившись, что ничего из нужного не забыли, вместе с малышами и чемоданами покинули квартиру тестя и тёщи, которые не удержались и поехали с нами до аэропорта.

По пути мы наскоро заехали попрощаться к моим близким (матери, дедушке и бабушке) и уже оттуда, без остановок, направились в аэропорт.

Как это ни странно, но выехав за город, мы почти не встречали на своём пути других автомашин. Не было заметно и какого-либо явного присутствия на дороге самооборонцев или военных.

Лишь в одном месте я увидел несколько перевёрнутых грузовиков в кювете у дороги и стоящие в метрах тридцати от этой «свалки» подозрительные «Жигули», около которых расположились пятеро молодых людей воинственного вида, пристально наблюдавших за нашей проезжавшей машиной. Мне даже показалось, что на рукаве одного из них мелькнула повязка НФА, но полной уверенности в этом не было…

И только на повороте с трассы на прямую дорогу до уже видневшегося вдали здания бакинского аэропорта нас остановили военные.

Пара танков и один БТР были поставлены так, что свободным для проезда оставался лишь узкий зигзагообразный участок этой дороги.

Махмуд, по требованию военных, остановил машину, и подошедшие солдаты заглянули к нам в салон. Увидев там русскую семью с детьми, они не стали дальше осматривать автомобиль и, махнув рукой, разрешили нам ехать дальше.

Махмуд не заставил себя долго ждать и постарался побыстрее проехать этот военный заслон.

За всю дорогу он не проронил ни слова. И лишь, когда подвёз нас к зданию аэропорта, напомнил мне про деньги за бензин.

Я, как и договаривались, заплатил ему двойную цену за проезд и поблагодарил его от лица всей своей семьи за оказанную нам помощь.

В ответ Махмуд впервые за всю нашу совместную поездку выдавил из себя некое подобие улыбки и вполне искренне пожелал нам удачи.

Войдя в аэропорт, мы увидели огромное количество народа, сидящего и спящего прямо на полу.

С трудом найдя небольшой свободный пятачок, я поставил один чемодан так, чтобы на него можно было сесть, не помешав окружающим, а второй – положил углом к нему.

Потом я помог Наталье и тёще положить двойняшек на лежащий чемодан и посадить Димку на ближайший к ним угол второго, а сам вместе с тестем пошёл узнавать информацию о нашем авиарейсе.

Однако, пройдя по всему зданию аэропорта, мы так и не встретили там здешних работников.

Вообще, нигде не было видно ни одного человека в форме служащего Аэрофлота.

Пообщавшись с другими пассажирами, мы узнали, что многие из них находятся здесь аж с двадцатого января, поскольку за все прошедшие с момента ввода войск в город дни здесь не было ни одного вылета гражданских самолетов.

Ситуацию с «переизбытком» людей в залах аэропорта, отчасти, спасало лишь то, что не все желающие смогли добраться сюда в эти трагические дни.

Вернувшись к тёще и Наталье с такими неутешительными известиями, мы застали их, мечущимися между одновременно плачущими Алёшенькой и Леночкой.

Непривычная для малышей обстановка, непрекращающийся ни на секунду гул человеческих голосов и само скопление огромной людской массы на небольшом для неё участке, действовали на нервы не только детей, но и взрослых.

Потерянным выглядел и Димка, беспомощно переводящий взгляд с матери и бабушки на проходящих мимо и сидящих рядом посторонних людей.

Вся эта печальная картина сопровождалась плачем маленьких детей (а их в аэропорту было немало) и беспомощной руганью «всех и вся» со стороны их растерянных родителей.

Наталья, увидев нас, сразу привлекла меня к кормлению малышей.

Мы заранее взяли с собой небольшой запас бутылочек с молочной смесью, но надолго его точно не хватило бы. В этом вопросе оставалось надеяться на чудо…

А сейчас надо было решать вопрос более удобного размещения моей семьи на ближайшие часы, так как смотреть на никак не успокаивающихся в этом шуме малышей – не было уже никаких сил.

Я обратился к неподалеку сидящей семье с маленькими детьми с вопросом, не обращались ли они в комнату матери и ребенка. Те ответили, что эта комната закрыта на навесной замок, а её работников нигде нет.

Тогда я с тестем, позвав с собой двух ближайших отцов семейств, отправились сами посмотреть на эту комнату.

Действительно, на её двери висел небольшой навесной замок.

Пока мы нерешительно стояли перед ней, к нам подошли ещё несколько отцов малолетних детей, услышавших о мужиках, ушедших на «разборки» по поводу комнаты матери и ребенка.

Решение у толпы родителей родилось сразу.

Кто-то принёс откуда-то некий металлический обломок, кто-то забрал у него этот кусок, а кто-то стал пытаться использовать его в качестве отмычки.

В результате общих усилий, не прошло и несколько минут, как дверной замок был сбит на пол, и нужная нам комната была открыта.

Она оказалась достаточно большой и удобной, а самое главное – здесь были детские кроватки, и сюда не доносился шум.

Обрадованные отцы тут же ринулись в зал за своими семьями.

Вместе с ними вернулись в общий зал и я с тестем.

Однако более-менее успокоились мы лишь тогда, когда доставили Наталью с детьми и тёщу с нашими вещами в освобождённую комнату матери и ребенка.

По устной договорённости между собой все аэропортовские «отцы» (включая меня с тестем) не задерживались там долее двух-трёх минут, так как некоторые мамы кормили своих детей грудью, и присутствие, при этом, посторонних мужчин было явно нежелательным.

Так прошло несколько часов, но общее положение дел по-прежнему не менялось.

Тогда я с тестем, выйдя на улицу из здания аэропорта, решили дойти до его угла (туда, где находился вход в административный корпус) и расспросить охранявших администрацию солдат.

Подойдя к двум военнослужащим с автоматами АКМ на груди, мы попросили их помочь узнать хоть какую-то информацию о возможности или невозможности скорого вылета из Баку гражданских самолётов, пояснив, что у нас здесь трое малолетних детей, из которых двое – грудные.

Военные переглянулись, и один из них, в звании сержанта, негромко сказал другому: «Давай, пропустим их туда! Они же – русские». Второй молча кивнул ему в знак согласия и повернулся ко мне и моему тестю:

– Проходите! Сами там спросите у кого-нибудь. Только, давайте, побыстрее!

– Спасибо, мужики! – обрадовано поблагодарили мы военных, осторожно проскальзывая мимо них к служебному входу.

На первом этаже административного корпуса было тихо, и я с тестем быстро поднялись на второй.

Пройдя по здешнему коридору мимо нескольких закрытых помещений, мы остановились у двери, за которой были слышны чьи-то голоса.

Помедлив в нерешительности пару секунд, я всё же открыл эту дверь и увидел незабываемую картину: в большой комнате, видимо, являющейся авиадиспетчерской, стоял сплошной дым от огромного количества выкуренных здесь сигарет.

Несколько диспетчеров в форме работников гражданской авиации сидели на своих рабочих местах и что-то горячо обсуждали. Кое-кто из них, при этом, маленькими глотками пил кофе и делал это, судя по всему, для того, чтобы не заснуть от усталости.

По их внешнему виду: небритым лицам, воспалённым глазам и мятой форме я понял, что они, скорее всего, не уезжали отсюда с момента начала боевых действий в городе и просто валятся с ног от усталости.

Я тихо вошёл в комнату, и диспетчеры тотчас уставились на меня, как на привидение.

Они не могли взять в толк, как здесь мог оказаться посторонний человек в гражданской одежде.

Увидев их вопросительный взгляд, я в установившейся тишине осторожно спросил:

– Скажите, пожалуйста… только честно… у моей семьи с малолетними детьми есть шанс улететь сегодня в Москву или нет?

Один из диспетчеров, видимо, старший в этой комнате, уставшим голосом вежливо ответил:

– Только что у нас, впервые за эти дни, сел пассажирский самолёт из Москвы. Часа два или три уйдёт на его подготовку, и, если не будет проблем, он сразу же уйдёт в обратный рейс на Москву. Так что можете обрадовать свою семью.

– Спасибо Вам! Спасибо большое! – обрадовано поблагодарил я его и чуть ли не бегом, вместе с тестем, поспешил с доброй вестью к своим.

Добравшись до комнаты матери и ребенка, мы шёпотом поделились с женой и тёщей радостной новостью о самолёте.

И, действительно, довольно скоро в аэропорту появились прилетевшие пассажиры из Москвы, которые, проходя к выходу из здания, поголовно бросали недоумённые взгляды на царящую тут анархию и явно выглядели белыми воронами среди озлобленной, уставшей, чёрной от мрачных мыслей и перенесённых обид массы обитающих здесь людей.

А часа через два (как и предупреждал нас один из авиадиспетчеров) неожиданно для всех в аэропорту раздался голос диктора, объявляющий регистрацию пассажиров, следующих в Москву и имеющих на руках билеты за 20, 21, 22 и 23 число.

В сопровождении тестя и тёщи я и Наталья с детьми спешно приблизились к толпе народа, окружившей стойку, возле которой была объявлена регистрация.

Часть людей из толпы, не имея билетов на руках или имея билеты на рейсы в другие города, начала бурно выражать своё недовольство тем, что им придется оставаться здесь ещё какое-то неопределенное время, и, воспользовавшись тем, что у стойки ещё не появился работник аэропорта, проводящий регистрацию, стала в массовом порядке проникать через проём в стене (в котором расположен ленточный транспортёр, переправляющий на погрузку вещи пассажиров) на лётное поле.

Боясь, что останутся без места, за ними последовали и пассажиры с билетами на московский рейс (включая и меня с женой и детьми).

Но выбежавшую на поле толпу неожиданно для неё остановила цепь солдат, выстроившаяся перед самолётом, готовым к вылету в Москву.

Их командир – молодой лейтенант – решительно вышел навстречу бегущим к самолёту людям, вынул из кобуры свой табельный пистолет и без раздумий выстрелил в воздух, после чего навёл его на опешившую и остановившуюся толпу и прокричал:

– У меня приказ «стрелять на поражение» в случае вашего неподчинения. Поэтому приказываю вам всем незамедлительно вернуться в аэропорт и соблюдать правила регистрации и посадки пассажиров!

По его команде стоявшие за ним солдаты щёлкнули затворами своих автоматов и наставили их на застывших на месте людей.

Решительность офицера не оставляла сомнений в том, что он и его подчинённые, действительно, откроют огонь по тем, кто не подчинится его приказу.

И толпа отступила. Люди стали медленно возвращаться в здание аэропорта.

Я с семьёй, благо мы оказались в самых задних рядах этой толпы, раньше других вернулись к стойке и оказались, теперь, в числе первых кандидатов на регистрацию.

Буквально, в тот же момент появились женщина-регистратор и мужчина, принимающий вещи на погрузку, и регистрация пошла полным ходом.

За ней почти тут же объявили посадку, и мы очень скоро оказались в самолёте, где заняли три места в одном ряду: я держал на коленях Алёшу, Наталья – Лену, и лишь Дима – был один-одинёшенек в своём кресле (впрочем, чересчур свободным он там себя почувствовать не успел, так как нами ему моментально были переданы наши сумки с документами и молочными смесями).

При этом мы (как, впрочем, и все другие пассажиры, попавшие на наш борт) никак не могли поверить своему счастью, и это сильное нервное напряжение не отпускало нас ещё очень долго.

Лишь тогда, когда шасси нашего самолёта оторвались от взлётной полосы, мы окончательно поверили в то, что, наконец-то, покидаем Баку.

Тем временем, сумерки уже сменились настоящей ночной темнотой, и в огромном небе засияли яркие звёзды.

Самолёт стал делать плановый разворот над городом, и я, невольно отвлёкшись от тяжёлых дум, бросил свой последний взгляд на родной Баку.

Из-за света в окнах бесчисленного количества домов и фонарей на столбах уличного освещения город, с высоты нашего полёта, выглядел неким огромным созвездием в кромешной тьме окружающего пространства.

От этого яркого мерцания огней у меня резко зарябило в глазах, и в одно мгновение мне даже показалось, что из них сложилась мозаичная надпись: «Прощай, Баку!», но я тут же небольшим усилием воли моргнул несколько раз подряд, и надпись исчезла.

«Засыпаю», – подумал я и тут же погрузился в глубокий сон…

По приезде с семьёй в Арзамас я продолжил работать в местном ОКБ «Темп». Работал хорошо, и никаких претензий у руководства ко мне не было (более того – меня неоднократно хвалили).

Тем не менее, постоянной прописки в «темповском» общежитии (не говоря уже об отдельной комнате многодетной семье) для моих детей и супруги оно не предоставляло, как и не выделяло никакой финансовой помощи в оплате моего съёмного жилья.

И мне приходилось каждый месяц ходить в паспортный стол Арзамасского городского отдела внутренних дел и, в буквальном смысле, выпрашивать там временную (действующую только в течение тридцати дней) прописку для своих детей и жены.

Причём сопровождались такие походы туда откровенно уничижительным отношением ко мне со стороны заместительницы начальника паспортного стола, которая каждый раз ставила мне всё новые и новые надуманные препоны даже в такой регистрации и саркастически советовала нам: «возвращаться к себе в Баку, где, согласно передачам Центрального телевидения, всё уже давно успокоилось и вернулось к прежним нормам жизни».

Однако, еле сдерживая себя от нервного срыва и желания высказать этой даме всё, что о ней думаю, я упрямо стоял на своём и всё-таки добивался ежемесячного продления временной прописки своей семье, которой это было крайне необходимо, так как, на тот момент, в Арзамасе уже существовала напрямую зависевшая от её наличия талонная система на основные продукты питания (включавшая в себя, в том числе, и бесплатное молоко для грудных детей в местной молочной кухне).

Без талонов же мою семью (и так еле сводившую концы с концами) ожидало и вовсе нищенское существование, так как выживать нам тогда приходилось только за счёт одной моей зарплаты, из которой, к тому же, более половины уходила на оплату съёмного жилья и коммунальных услуг.

В таком тяжёлом положении мне и моей жене невольно приходилось периодически посещать городскую администрацию с просьбой помочь нашей многодетной семье с жильём.

Там нас тоже, понятное дело, встречали, мягко говоря, «не с распростёртыми объятиями».

Дело сдвинулось лишь тогда, когда из Правительства РСФСР спустили на места то ли директиву, то ли рекомендацию, о возможном «взаимозачёте» между РСФСР и Азербайджанской ССР добровольно и бесплатно отдаваемого вынужденными переселенцами из Азербайджана своего жилья там на бесплатно получаемое ими жильё здесь – в России.

Данный факт фиксировался на специальных бланках, присланных Правительством РСФСР в регионы и подписанных переселенцами в администрациях российских городов (где они, на тот момент, находились), которые позже, после визирования их многочисленными региональными инстанциями, пересылались из данных населённых пунктов сначала в Москву, а оттуда – в Баку.

Я и моя жена (находясь непосредственно в городской администрации Арзамаса) моментально подписали свой отказ от нашей однокомнатной квартиры в азербайджанской столице, чем явно произвели неизгладимое впечатление на лицезревших это действо местных чиновников, которые, видимо, действительно, до последнего не верили в серьёзность нашего рассказа о причинах бегства с малолетними детьми из Баку и ужас реально происходивших там событий.

После этого глава тогдашней исполнительной власти города и директор ОКБ «Темп», наконец-то, нашли совместное решение и выдали нашей многодетной семье долгожданный ордер на спорную в их межхозяйственных делах однокомнатную квартиру на окраине города, из которой нам удалось (путём обмена с доплатой) перебраться в двухкомнатную «хрущёвку» в центре лишь семь лет спустя.

Менее чем через год после этого СССР окончательно распался, и беженцами из национальных республик с их житейскими проблемами было уже никого не удивить…

Распад союзного государства и смена политической формации в ставшей его правопреемником РСФСР принёс невиданные экономические потрясения нашей стране, а, следовательно, и некий коллапс во всех видах промышленности, предсказуемо повлекший в них массовые сокращения работников и длительные задержки выплат заработной платы.

Данные проблемы коснулись, частично, и ОКБ «Темп».

И постепенно его сотрудники стали разбегаться по тем организациям и предприятиям, которым всё ещё, как-то, удавалось «оставаться на плаву»…

В декабре 1991 года я неожиданно получил письмо от отца, в котором он написал мне, что находится в Москве, где готовится к очередной серьёзной операции в хирургической клинике (связанной с повторной трепанацией черепа), а также о том, что ему только что удалось свидеться со своей, наведавшей его в больнице, сестрой – моей тётей – Ириной (умершей в Коломне несколькими годами позже), которая рассказала ему много интересного по волнующим меня вопросам нашей родословной и, в первую очередь, об основателе кубанского казачьего рода Климовых – моём прапрадеде Петре Климове…

ГЛАВА 8. Основатель кубанского казачьего рода Климовых –

мой прапрадед (по отцовской линии) Пётр Климов

Мой прапрадед Климов Пётр (отчество – неизвестно), русский, православный, потомственный казак (ориентировочно, 1823–1825 года рождения), родился в одной из четырёх казачьих станиц оборонительной «Азово-Моздокской линии»: Донской, Московской, Ставропольской или Северной, откуда в 1825 году эти казаки были в приказном порядке переселены в шесть новых станиц на вновь образованной «Верхнекубанской кавказской линии».

Позднее (в 40-е и 50-е годы XIX века – и вплоть до 1864 года) казаки с этой линии, по мере продвижения Российской империи на юг, основали и заселили ещё шесть станиц на очередной новой оборонительной линии: Сторожевую, Подгорную, Исправную, Удобную, Передовую и Спокойную (в последней, к слову, родились мои прадед Иван Петрович Климов и прабабушка Елена Михайловна (Серебрякова) Климова, перебравшиеся, впоследствии, в Баку).

Известно, что Пётр и весь его казачий род служили в Хопёрском казачьем полку Кавказского казачьего линейного войска (с 1860 года – Кубанского казачьего войска), который, в полном составе (вместе с семьями), в 1777 году был переведён царским указом на Кавказ из Новохопёрска (ранее называемого «Червлёным яром», а чуть позднее – «Пристанским»), расположенного на юго-востоке нынешней Воронежской области у реки Хопёр и исторически (с конца XVIII века) входившего в состав Области Войска Донского.

В сохранившихся документах Хопёрского казачьего полка, к слову, имеется запись о том, что молодой казак данного полка Пётр Климов (в числе нескольких других казаков) был награждён Георгиевским Крестом за храбрость в бою с горцами под станицей Бекешевской в 1843 году.

Данную историю я отразил, впоследствии, в одной из частей своей повести «Казачьему роду нет переводу» (правда, изменив там фамилии и имена двух её главных героев):

Первая половина ХIХ века. Кавказ. Хопёрский полк.

Был поздний весенний вечер начала мая, когда у Белой кручи, что под станицей Баталпашинской, стали биваком четыре сотни Хопёрского казачьего полка под командованием подполковника Феликса Антоновича Круковского.

Пока окончательно не стемнело, он лично расставил посты боевого охранения и лишь тогда, слегка успокоившись, стал совместно с другими офицерами, потихоньку готовиться к ночлегу.

На дальнем от расположившегося на ночной отдых полка посту, в этот раз, оказались давние друзья детства – молодые казаки-хопёрцы – Пётр Климов и Иван Гущин.

Делать им до утра было явно нечего, и они, наскоро оборудовав под наблюдательный пункт своё место временного размещения, повели между собой нескончаемый ленивый разговор ни о чём и обо всём сразу, постоянно и незаметно для себя перескакивая с одной темы на другую.

– Слышь, Ваня! Сегодня же праздник – День ангела у всех Афанасиев. Батюшка в церкви, наверняка, о святых князьях Борисе и Глебе и перенесении их мощей рассказывал. А, в станице, наверное, нынче хлеб пекли… – задумчиво проговорил Пётр.

– Да, я бы сейчас поел свежевыпеченного хлеба, – глотая слюни, поддержал беседу Иван.

– Казаки с разъездов и пикетов уже, поди, в станицу прискакали. Да, и табуны со стадами, наверное, уже давно загнали за станичную ограду.

– Конечно, прискакали. Не дай Бог до ночи не вернуться вовремя в станицу. Станичные ворота закроют, и всё… Жди личного разрешения атамана. Без него ни один караул внутрь не пустит.

– Ну, правильно, время нынче – военное, обстановка – боевая, опасность прорыва горцев – великая, поэтому – и строгости больше.

– А, раньше, что – меньше было? Ведь, издавна повелось: казаки, всегда, там – где опасность для Руси и Веры Православной. Мы – главная защита и надежда земли русской. Без атамана Ермака и его казаков не было бы у России Сибири, а без атамана Платова с донскими казаками – не было бы победы над Наполеоном с его шестисоттысячной армией. Да, и мы здесь не зря хлеб едим. Без нашего Кавказского казачьего линейного войска, на пару с Черноморским – черкесы бы уже давно у Азова гуляли…

– А, ведь, с Азова история нашего Хопёрского полка и началась! Помнишь, Ваня, старики рассказывали, что в 1696 году сам Пётр I впервые позвал хопёрских казаков (их ещё, по старинке, иногда, червленоярскими казаками кликали) к себе на службу и сразу же направил их на штурм турецкого, в то время, Азова. Наши предки тогда, совместно с донскими казаками, на нескольких галерах, сначала напали на караван турецких грузовых судов в устье Дона и, практически, весь его уничтожили, а затем вышли в Азовское море и полностью отрезали Азовскую крепость от её источников снабжения по морю.

– Ну, да! Ха–ха! Пока царские воеводы, тогда, лишь только план её штурма разрабатывали, наши казаки вместе с донцами и черноморцами, в количестве тысячи пятьсот человек, самовольно ворвались в крепость и засели в двух её бастионах. А затем, после двухдневного артиллерийского обстрела, турки и, вовсе, белый флаг выкинули! Воеводы, ха–ха… в большой обиде, говорят, тогда, на наших казаков были! Такой, ха–ха… план им казаки загубили…

Пётр и Иван дружно расхохотались, представив в лицах, как воеводы плакали над своим планом.

Тем временем, как-то незаметно наступила глубокая ночь.

Вдобавок к этому, начался сильный ливень, и в непроглядной тьме, под идущим сплошной стеной дождём, Пётр с Иваном принялись предпринимать тщетные попытки чего-либо разглядеть или услышать на расположенной перед ними местности.

В это же время три тысячи черкесов, решив разгромить хопёрские казачьи станицы и, стерев их с лица земли, наконец-то, очистить от казаков свой десятилетиями проторённый путь для набегов на Русь, без труда найдя брод, легко переправились через Кубань и, оставив в стороне Жмуринский и Яман-Джелтинский казачьи посты, гигантской лавой понеслись по левобережью Тамлыка в направлении станицы Суворовской.

На Жмуринском посту казаки, правда, услышали в кромешной тьме какие-то подозрительные звуки и, направив к реке разведку, довольно точно определили численность вторгшегося на их берег врага, после чего над их постом тотчас же вспыхнул тревожный сигнальный костер, а сами казаки приготовились к тяжёлому бою, но черкесы всё же перехитрили их и прошли мимо.

Помогли им в этом небывалая темнота ночи и сильный дождь.

Поняв истинное намерение горцев, постовые казаки всполошились уже всерьёз и немедленно послали своих нарочных в Суворовскую, чтобы срочно предупредить эту станицу о прорыве большого отряда черкесов в её направлении.

А тем временем, конные отряды горцев, несмотря на непролазную грязь, уже подходили к Солёным озерам.

Ещё несколько минут и… вот… с Тамлыкских высот, перед ними, как на ладони, открылась ярко освещённая многочисленными огнями станица Суворовская.

Но, предупреждённая загнавшими своих лошадей нарочными станица была уже готова к бою.

Вовсю гудел набат, на постах пылали костры, и даже казачки, с ружьями наперевес, шли на подмогу казакам, находившимся на станичной линии обороны.

На лёгкую добычу рассчитывать уже не приходилось, а это никак не входило в расчёты черкесов, и им пришлось, изменив первоначальный план, направить острие своей атаки на соседнюю станицу Бекешевскую.

Однако, в то время, когда горцы ещё только переправлялись через Кубань у Жмуринского поста, в эту станицу, сторонними тропами, прискакал мирный ногайский уздень Асланбек Каблахов, который успел предупредить местного сотника Косякина о движении в их сторону большого числа черкесов и, сменив коня, поскакал с этим тревожным сообщением к начальнику Кисловодской линии полковнику Львову, стоявшему со своим полком лагерем на Боргустанских высотах.

Как только в Бекешевскую поступила весть о подступающих к ней горцах, в станице тут же ударили в набат.

Служилые казаки и все её жители (женщины, старики, подростки) принялись спешно готовиться к обороне: заперли ворота, поставили возы поперёк улиц и завалили, чем попало, проходы между ними, а к единственному гарнизонному орудию, заряженному картечью, прислугой встали два самых опытных казачьих бомбардира.

К счастью, в это время, в станице квартировала рота Волынского пехотного полка, которая значительно усилила обороняющиеся позиции бекешевцев, но, всё равно, силы защитников станицы уступали приближающимся черкесам по численности не менее чем в десять раз.

…И, вот, медленно, как бы чувствуя значимость наступающего дня, наступил рассвет.

Как по заказу, затих дождь, и стали видны сначала размытые контуры станичной церкви, затем – ближайшая гора Бекеч, а потом – и огромное трёхтысячное войско горцев, которое с дикими визгами и наводящими ужас гортанными криками, сливающимися в один нескончаемый вой, разом обрушилось на Бекешевскую со стороны её, так называемых «кладбищенских», ворот.

Казаки встретили их дружным огнём из своих винтовок и залпом картечью из единого гарнизонного орудия, отчего не менее трёх десятков скачущих впереди остальных черкесов вместе со своими лошадьми вмиг попадали на землю перед воротами станицы, образовав собой груду живой и мёртвой массы, полностью преградившей дорогу своей несущейся на всех парах черкесской конницы, которая, ни на секунду не останавливаясь и перестраиваясь уже по ходу своего движения, стала брать Бекешевскую «в клещи», охватывая её с двух сторон своими гигантскими «клешнями».

Некоторые из черкесов, перебравшись через станичную ограду, сразу же зажгли несколько ближайших хат и изрубили на части двух попавшихся им на пути пожилых казачек.

Не успели увернуться от черкесских шашек и трое бросившихся на защиту женщин станичных стариков.

Лишь новый ружейный и картечный огонь отбросил горцев за ограду.

Озлобление горцев росло с каждой новой минутой боя, но с каждой секундой крепло и мужество защитников станицы.

Два часа шёл жестокий бой, и два часа стояли насмерть бекешевцы, сдерживая сильного и воинственного противника, понимая, что взятие их станицы черкесами открывает тем прямую дорогу на Пятигорск.

…Заметив сигнал со Жмуринского поста о продвижении большого отряда горцев, Пётр и Иван немедленно сообщили об этом Круковскому.

Подполковник, в свою очередь, незамедлительно поднял весь свой полк и вместе со снятым боевым охранением двинулся по следам прошедших стороной черкесов, сначала – к Солёным озёрам, а затем, оттуда – к Суворовской.

Уставшие, на еле передвигающих ноги лошадях, проделав верхом около тридцати пяти верст, хопёрцы, наконец-то, подошли к Тамлыку.

Но в Суворовской всё было спокойно.

Круковский и подумать не мог, что Бекешевская уже обложена со всех сторон горцами.

Однако, услышав выстрелы с той стороны, он тут же дал команду трём своим казакам, двое из которых были Пётр Климов и Иван Гущин, ускорить ход и найти способ пробиться сквозь нападающих в осаждённую станицу, чтобы сообщить её защитникам о приближающейся помощи.

Друзья, ощущая всем телом свои бешено колотящиеся от боевого возбуждения сердца и рискуя загнать своих безумно уставших коней, галопом погнали их в сторону Бекешевской и уже через несколько минут скрылись из вида идущего рысью Хопёрского полка.

При приближении к обороняющейся из последних сил станице и обнаружении несметного числа окруживших её горцев, они, конечно, сразу же поняли, что вряд ли останутся живыми, выполняя приказ своего командира, но, к их чести, ни у одного из них не промелькнуло даже тени сомнения в необходимости исполнения командирского поручения.

Разглядев, на ходу, наиболее «тонкое» место в рядах нападавших, казаки, торопливо перекрестившись и подстегнув своих коней, вихрем врезались сзади в черкесские ряды и, отчаянно работая шашками, стали пробиваться к станичной ограде.

Сопровождавший друзей третий казак был взрослее и гораздо опытнее их, но волею судьбы именно он был почти сразу же убит.

Юркий черкес со звериным оскалом лица, едва увернувшись от казачьей шашки, полоснул своей уже было проскочившего хопёрца по спине, отчего тот, вскрикнув, замертво упал на землю на полном скаку своего коня.

Пётр и Иван, зарубив на своём кровавом пути семерых горцев и получив, при этом, многочисленные резаные и колотые раны, истекая кровью, всё же добрались до заветной, уже полуразрушенной в бою, станичной ограды и в едином, каком-то неимоверном по исполнению движении коней и их всадников, перелетели через неё, кубарем скатившись под ноги изумлённых защитников Бекешевской.

Уже лёжа на земле, оба, хрипя и теряя сознание, сообщили осаждённым станичникам о приближающейся к тем помощи и, лишь убедившись, что их поняли правильно, как по команде, впали в полное беспамятство…

Черкесы увидели Хопёрский полк в самый разгар своего штурма станицы, и большая их часть тут же повернула назад.

Поэтому, едва хопёрцы стали подниматься по крутым скатам горы Бекеч, как из-за гребня на них вынеслось до двух тысяч конных горцев.

Но казаки быстро сориентировались и, спешившись, успели занять круговую оборону.

Завязался кровавый бой.

С обнаженными шашками и пронзительными воплями черкесы огромной необузданной лавиной, буквально, навалились на казачьи позиции.

Однако точный прицельный огонь из четырёх сотен стволов заставил их остановиться.

Тогда, со стороны врага, в бой пошли закованные в панцири черкесы, которые, периодически, на полном скаку, врубались в казачьи ряды, и каждый раз под ударами их шашек падали на землю сразу несколько хопёрцев.

Но после нескольких таких атак, казаки всё же нашли способ бороться с «панцирниками» и стали довольно успешно доставать их меткой пулей или булатным кинжалом.

Горцы зверели, и их атаки шли, без отдыха, одна за другой.

И лишь ценой неимоверных усилий и больших потерь личного состава хопёрцам всё ещё удавалось сдерживать напор превосходящих сил противника и отвлекать их от штурма Бекешевской.

Положение спас внезапно появившийся на правом берегу реки Кумы Волгский (Волжский) казачий полк полковника Львова, которого вовремя успел предупредить о прорыве черкесов всё тот же ногайский уздень Асланбек Каблахов.

Взяв с собой пятьсот казаков своего полка с двумя орудиями и роту Минского пехотного полка, солдат которого посадили на коней сзади казаков, Львов совершил не менее впечатляющий по быстроте переход к Бекешевской, чем ранее выполнивший подобный манёвр ныне сражающийся Хопёрский полк.

В тот момент, когда казаки-хопёрцы уже готовились героически пасть под шашками горцев в своём последнем неравном бою, а те, в свою очередь, собирались нанести им этот решающий удар – среди черкесов возникло какое-то непредвиденное волнение, и они неожиданно для казаков стали быстро отходить к Куме.

Круковский быстро сообразил, что откуда-то подоспела нежданная подмога и тут же дал команду своим хопёрцам садиться на коней.

Сотня за сотней понеслись вперёд его казаки, гоня горцев и с фланга, и с тыла, и разя наповал их задние ряды.

А на высоком берегу реки Кумы, перед входом в Кумское ущелье, казаки-хопёрцы соединились с казаками Волгского полка и нанесли черкесам последний удар, после которого горцы в панике (группами и в одиночку) бросились врассыпную, вопреки обыкновению бросив на поле боя более двухсот тел своих убитых, в числе которых оказался и зверски расправившийся в феврале того же года (между Курганным и Родниковским укреплениями) с командой девятой роты Подольского полка султан Ахан-Гирей.

Преследование разрозненных групп горцев продолжилось и на следующий день.

И лишь вечером, когда поступило сообщение от лазутчиков о том, что остатки конных черкесов успели переправиться через Кубань и рассеялись в карачаевской земле, казаки вернулись к местам своей последней дислокации.

Когда же пришло время подсчитывать потери, выяснилось, что наиболее пострадали казачьи сотни Хопёрского полка.

Были убиты один казачий офицер и десять казаков, тяжело ранены один обер-офицер, два урядника и четырнадцать казаков.

Контужены ещё один обер-офицер и его десять казаков.

Было также убито более двадцати лошадей; и еще шесть казачьих коней пали во время преследования отступающих горцев.

Слава об этом подвиге казаков-хопёрцев, спасших не только станицу Бекешевскую с её жителями, но и оставшийся беззащитным перед ордой хорошо вооружённых горцев город Пятигорск, быстро облетела сначала весь Кавказ, затем – центральную Россию, и, наконец, достигла Императорского дома.

Государь по достоинству оценил мужество хопёрцев.

Вот текст Высочайшего Указа, подписанного Государем 28 февраля 1844 года:

«За храбрость и мужество при отражении сильной партии горцев, сделавших нападение на станицу Бекешевскую, пожалованы награды: подполковнику Круковскому – чин полковника и орден Святого Георгия IV степени, есаулу Склярову и сотнику Перепеловскому – следующие чины войскового старшины и есаула, сотнику Косякину – орден Святой Анны III степени с бантом, зауряд-хорунжим: Фисенкову (старшему),Алейникову, Клочкову, Жукову, Дугину и Фисенкову (младшему) и уряднику Василию Косякину – чин хорунжего, урядникам: Степану Лобову, Ивану Лоскутову, Василию Джемарджидзе, Семёну Мищенкову, Павлу Дьяченкову, Захару Солженикину и казакам: Якову Конорезову, Фёдору Юрченкову, Малофею Тришкину, Фёдору Остроухову, Ивану Гущину, Петру Климову, Фёдору Дееву, Фёдору Пулину, Тимофею Орлову, Трифону Головне, Авдею Карпову, Афанасию Давыдову, Фёдору Борисенкову, Василию Гридасову, Никифору Гречкину – знаки отличия военного ордена Святого Георгия IV степени» (то есть, солдатские Георгиевские кресты).

Более о Петре Климове ничего не известно. Не сохранились сведения даже о дате его смерти и фамилии и имени его жены (матери Климова Ивана Петровича)…

ГЛАВА 9. Моя служба в арзамасской милиции и «гражданская» работа

в различных нижегородских и арзамасских организациях

Вышеизложенный (в отцовском письме) текст рассказа его сестры (моей тёти) Ирины об основателе кубанского казачьего рода Климовых, конечно, вызвал у меня неподдельный интерес, но ещё более впечатляющим стало её сообщение ему о том, что их второй дед (мой прадед) Родионов Фёдор был офицером и потомственным дворянином, проживавшим с женой Натальей Родионовой (также являвшейся потомственной дворянкой) и двумя их дочерями Марией и Ольгой в Санкт-Петербурге (причём, его младшая дочь Мария – моя бабушка – родилась, примерно, через два с половиной месяца после его ухода на «германскую» войну, с которой он живым уже не вернулся).

И, наконец, главное, что удалось выяснить моему отцу у своей старшей сестры, было то, что у неё (к тому моменту) сохранилась доставшаяся ей от их матери (моей бабушки) Марии старая фотография конца июля 1914 года (с пояснительной подписью об изображённых на ней людях), на которой были изображены в форме поручиков Русской императорской армии три закадычных приятеля: Соболев В.В., Анисов Н.Н. и… Родионов Ф.А. (являвшийся отцом моей бабушки Марии и, соответственно, приходившийся мне прадедом).

Таким образом, все три фигуранта, упомянутые во вложенной в старинную «шагреневую» книжку записке, были, наконец-то, мной установлены.

Теперь оставалось лишь найти какие-нибудь исторические сведения о предках моего прадеда Родионова Ф.А. (для удовлетворения собственного любопытства) и разыскать потомков Анисова Н.Н. (конечного адресата книжного послания), чтобы передать им вышеупомянутую старинную книгу и две царские десятирублёвки.

Однако, несмотря на кажущуюся простоту этого дела, данный процесс затянулся на целые десятилетия…

Тем временем, в связи со всё более усугубляющимися проблемами ОКБ «Темп» (в котором я тогда трудился) в области сумм и сроков выплаты зарплат своим работникам, мне, как и многим другим «темповским» сотрудникам, пришлось его покинуть.

Казалось бы, случилось что-то страшное и непоправимое… но, как говорится, «не было бы счастья, да несчастье помогло».

В связи со стремительным ростом преступности в стране и десятикратным увеличением числа преступлений (в том числе, естественно, и в Арзамасе) местной милиции добавили вакантных мест, и я, исполняя свою давнюю мечту, поступил в 1993 году на службу в Арзамасский городской отдел внутренних дел (ГОВД) в должности дознавателя соответствующего отделения, где спустя пять месяцев стажировки мне было присвоено звание лейтенанта милиции.

Так была открыта новая – милицейская – страница в моей жизни.

В первый же день моей службы, едва успев познакомиться с небольшим коллективом отделения дознания, я получил на руки целую кипу материалов проверки поступивших за прошедшие перед этим сутки в милицию заявлений и сообщений граждан и организаций с десятидневным сроком их разрешения (к слову, максимально возможным по закону для выяснения сути произошедшего и принятия решения либо о возбуждении уголовного дела по соответствующему заявлению или сообщению с последующим ведением такового до суда, либо об отказе в возбуждении по нему уголовного дела) и указание начальства о своевременном и юридически правильном выполнении данного поручения во избежание неминуемой кары в виде привлечения меня к уголовной ответственности осуществляющими надзорную деятельность за нами работниками прокуратуры.

Естественно, моей первой мыслью в данной ситуации стало острое желание вернуться в отдел кадров, из которого меня только что сюда привели, и немедленно уволиться из милиции.

Спасло меня, тогда, от такого скоропалительного решения то, что вместе со мной в отделение дознания были приведены ещё два новичка «с гражданки», которым также были вручены аналогичные кипы материалов проверки, требующих срочного разрешения, и то, что в нашем подразделении служил, на тот момент, опытный старший дознаватель и настоящий наставник молодёжи Юрий Львович Гринин (переведённый сюда из следственного отдела, видимо, как раз для того, чтобы передавать свой богатый опыт периодически поступающему пополнению).

Гринин сумел в короткий срок (примерно, за месяц) объяснить нам основные азы милицейской службы, в целом, и дознавательской работы, в частности, своим примером показывая, как надо допрашивать потерпевших, свидетелей, подозреваемых и обвиняемых, как правильно оформлять процессуальные документы и вести себя при служебных контактах с руководством ГОВД, прокуратуры и суда, как безошибочно печатать на печатающих машинках и, самое главное, как, при всём этом, не «перегореть» на такой работе и уметь рационально распределять своё «нерезиновое» время на массу необходимых процессуальных действий, чтобы успевать выполнять всю порученную работу качественно и в срок.

Надо признаться, что не у всех новичков, попадавших на службу в отделение дознания, это получалось должным образом. Так, из трёх стажёров (включая меня), пришедших тогда в наше отделение, в конечном результате, остался там служить только я. Двое других «не потянули» все тяготы и лишения милицейской службы в рядах дознавательского подразделения и ушли обратно «на гражданку».

Забегая немного вперёд, скажу, что постепенно (примерно в течение полугодия) вокруг Гринина, также ведущего наравне с нами свою долю уголовных дел, кристаллизировалось по-настоящему высокопрофессиональное ядро дознавателей, среди которых, помимо меня, особо выделялись Евгений Приписнов, Николай Шилов и Наталья Новичкова. Менялись начальники этого отделения, уходили и приходили в него другие дознаватели, но эта великолепная пятёрка неизменно тащила всю основную тяжесть дознавательской работы на себе несколько лет подряд!

Вернёмся, однако, к моим первым дням в милиции.

Уже через неделю после моего приёма на службу, едва научившись правильно составлять осмотр места происшествия и брать показания с граждан, в первое же своё дежурство в опергруппе (определённой ежемесячным графиком группе сотрудников милиции, дежурящих в течение суток при дежурной части и выезжающих по указанию старшего дежурного смены на все происшествия криминального характера или имеющие признаки такового, случающиеся в этот день), я попал на место обнаружения трупа мужчины, находившегося в стадии сильного разложения со всеми сопутствующему данному состоянию визуальными и обоняемыми признаками.

Труп мужчины находился в его собственной (закрытой изнутри) квартире на третьем этаже. Поэтому старшим опергруппы выехал туда не следователь, а я – стажёр-дознаватель.

Поручив посланным вместе со мной туда оперативнику и участковому инспектору снятие показаний с соседей умершего мужчины (в том числе, с того из них, кто перелез в указанную квартиру через соседский балкон и первым обнаружил его труп), я приступил к самому неприятному в такой ситуации действию – составлению осмотра места происшествия.

Находиться без респиратора и в одиночку (из-за сильного трупного запаха и неприглядной картины разлагающегося тела понятые смогли присутствовать там лишь первые и последние минуты данного осмотра) с подобным трупом в маленькой комнате ночью (а время, тогда, было за полночь, и все соседи, даже дававшие в тот момент показания, разбрелись по своим квартирам вместе с опрашивающими их милиционерами) – было то ещё… «удовольствие».

Однако я все положенные мне по должности действия (включая общее руководство группой и отправку трупа с выписанным мной направлением о судмедэкспертизе в морг) выполнил весьма уверенно и правильно, чем немедленно заслужил авторитет, как у сопровождавших меня в этом выезде сотрудников, так и у руководства дежурной части.

В дальнейшем, я не раз случайно слышал, как (после сдачи мной в дежурную часть проверочного материала с очередного выезда на происшествие) оперативные дежурные, помещая данные бумаги в общую стопку документов «для начальника отдела» без проверки написанного, говорили (за моей спиной) недоумённо смотревшим на них новеньким сотрудникам: «А зачем его проверять?! Это же – Климов! У него – всегда всё выполнено правильно и в полном объёме!».

Следующим по значимости для меня событием в моей только ещё начинавшейся милицейской службе был случай, произошедший со мной, практически, сразу после окончания срока моего «стажёрства» и присвоения мне, в связи с этим, звания лейтенанта милиции.

С обеспечением милицейской формой, тогда, дела обстояли очень плохо, и многие её элементы новоявленные сотрудники правоохранительных органов добывали себе, как могли.

Так вот, как-то, на своё очередное дежурство в оперативной группе (в тот период времени), я заступил в «смешанной» форменной одежде: милицейской форме и одетой поверх неё армейской куртке с летними милицейскими погонами (весьма схожими по своей конфигурации на погоны армейского образца и отличающимися от них, практически, только цветом, который в плохо освещённых местах был абсолютно не различим).

Никакого служебного оружия у меня, как и прежде (в период «стажёрства»), при себе не было (и не только потому, что ещё не успели закрепить за мной положенный мне «ствол», но и потому, что, честно говоря, ни следователи, ни дознаватели, никогда не любили брать с собой служебный пистолет во избежание всяческих юридических проблем, возникающих при его применении).

Но зато, при мне, был небольшой газовый револьвер, заряженный газовыми патронами и внешне неотличимый от его боевого аналога, легально приобретённый мной, по случаю, в соответствующем оружейном магазине в Москве (лицензия на его приобретение и ношение, тогда, не требовалась), который я носил в кармане своей военизированной куртки.

Суточное дежурство нашей опергруппы (начавшееся в восемь часов утра) в течение всего дня шло своим обычным чередом (то есть, с бесконечными выездами на места происшествий, заявления о которых поступили поутру, а также по вновь поступившим сообщениям о только что свершившихся кражах и грабежах, семейных скандалах и уличных хулиганствах), но ближе к полуночи количество событий криминального характера неожиданно резко увеличилось, и опергруппников стало не хватать на все требующие немедленного выезда ситуации.

В результате сложившейся ситуации мне, уже возвращавшемуся (вместе с одним из участковых инспекторов на управляемом милиционером-водителем старом служебном УАЗике) в дежурную часть ГОВД после выезда на очередной семейный скандал и изъятия оттуда минимум до утра очередного пьяного буяна (далее его мелкое хулиганство должен был оценить суд), по находящейся в автомобиле рации поступила команда сойти, по пути, возле одной из городских организаций и в одиночку разобраться на месте с поступившим в милицию телефонным сообщением о происходящем, якобы, там избиении сторожа.

Подчиняясь приказу старшего оперативного дежурного, я сошёл с УАЗика и направился к сторожке указанной мне организации.

В ней находились двое: сидящий за служебным столом мужчина предпенсионного возраста (видимо, сторож), под носом которого были видны небольшие следы крови, и стоящий возле него физически очень крепкий (на вид) человек лет сорока, озлобленно отчитывающий последнего за употребление тем спиртных напитков на работе.

В выражениях данный мужчина не стеснялся и не прекратил употреблять нецензурную брань даже при моём входе в сторожку.

От сторожа, и вправду, ощутимо попахивало спиртным, но пьяным он, тем не менее, не выглядел. Видимо, опрокинул рюмочку за ужином, не рассчитывая на проверку исполнения им своих служебных обязанностей, и попался.

Ругавший же его человек, судя по всему, был один из руководителей данной организации.

Я вежливо потребовал, чтобы тот прекратил нецензурно выражаться и объяснил суть происходящего.

Однако вошедший в раж мужчина никак не отреагировал на мои слова и продолжал ругать сторожа.

Мне пришлось строгим и громким окриком обратить на себя внимание предполагаемого «руководителя», отчего тот почему-то разозлился ещё больше и «буром» пошёл в мою сторону (как на человека, посмевшего поднять на него голос), видимо, приняв меня за какого-то случайно забредшего сюда армейского офицера.

Тем временем, я успел разглядеть в этом «руководителе» одного из местных криминальных авторитетов среднего ранга, который, судя по всему, «крышевал» данную организацию и даже имел в ней «для проформы» какую-то вполне легальную должность.

Я представился ему и, показав своё служебное удостоверение сотрудника милиции, обошёл его сбоку.

Подойдя к столу, я спросил сторожа о самочувствии и о том, отчего у него видны следы крови под носом.

Однако тот, боясь «руководителя» и переживая за свою работу, которую может теперь потерять, естественно сказал, что у него кровь часто «идёт носом» при повышении давления, и что физически никто на него не воздействовал.

Тогда я протянул ему чистый лист бумаги и ручку и попросил собственноручно написать на нём об этом для милиции.

Сторож принялся писать, а разозлившийся от этого ещё больше новоявленный начальник предложил мне выйти с ним на минутку из сторожки на улицу.

Я, не колеблясь, последовал за ним.

На улице, почти в полной темноте, «руководитель», потянув на себя пальцами одной руки верхнюю пуговицу моей форменной куртки, другой рукой достал из своей верхней одежды, как иногда пишется в милицейских протоколах, предмет, похожий на пистолет, и стал угрожающе крутить им перед моим лицом, возмущаясь тем, что я посмел вмешаться в его дела.

Но этот, как говорится, довольно авторитетный в определённых кругах человек явно не знал, на кого он решил воздействовать таким необычным образом.

Незаметно достав из правого кармана своей куртки газовый револьвер, я максимально сильно уткнул его дуло в живот новоявленного начальника и голосом, не терпящим возражения, потребовал, чтобы тот отбросил свой «пугач» далеко в сторону, иначе я сейчас, не долго думая, нажму на спусковой крючок и отправлю его на тот свет.

Моментально замолчавший «руководитель» быстро отбросил в сторону предмет, похожий на пистолет, и вмиг изменившимся голосом предупредил об ожидающих меня последствиях в случае применения мной оружия против «безоружного человека».

На это я бесстрастно сказал, что у меня в руках находится не служебный пистолет, а «левый» боевой револьвер, из которого я запросто могу сейчас выстрелить, а потом, вложив его ему в руку, описать произошедшее как «случайное самоубийство преступника в момент борьбы последнего с производившим его задержание безоружным сотрудником милиции» (то есть – со мной).

Поразмыслив, «руководитель» уже без злости предложил мне разойтись полюбовно и навсегда забыть о произошедшем.

На это я (сказав, что, в принципе, не против мирного разрешения нашего конфликта) спросил «авторитета» насчёт его отброшенного пистолета.

«Руководитель» деланно рассмеялся, признавшись, что его так называемый пистолет – лишь искусно выполненный муляж, и, аккуратно подняв последний с земли, демонстративно «подарил» его мне.

На этом мы и разошлись.

Предупредив незадачливого «руководителя» о недопустимости рукоприкладства в будущем по отношению к людям, не относящимся к специфическому кругу общения последнего, я отпустил его восвояси, так, кстати, и не раскрыв ему правды о своём небоевом револьвере (понимая, что в отсутствие свидетелей я ничего реального против него предъявить не смогу).

После этого я забрал написанные сторожем показания, отрицающие факт его избиения кем бы то ни было и, взяв с позвонившей в милицию соседки напротив объяснение об испугавшем её непонятном шуме в сторожке, мимо которой она проходила к себе домой до своего звонка в ГОВД, пешком вернулся в дежурную часть городского отдела внутренних дел.

Что же касается пистолетного муляжа, то я выкинул его в ближайший по пути мусорный контейнер…

Почему-то запомнилось мне и произошедшее, примерно, тогда же задержание преступника, произведённое мной и старшим оперуполномоченным уголовного розыска Юрием Кудрявцевым (будущим начальником ОУР ГОВД).

В ту ночь, находясь в составе очередной опергруппы, я (в соответствии с указанием начальника дежурной смены) вместе с милиционером-кинологом и его служебной овчаркой оказался в засаде в подъезде указанной мне дежурным многоэтажки, в одной из квартир которого мог скрываться человек, подозреваемый в нанесении (несколькими часами ранее) тяжёлого ножевого ранения патрульному милиционеру ППС.

Расследование этого преступления возглавил, тогда, лично начальник ГОВД полковник Ю.Н. Кудряшов, прибывший в отдел сразу же после сообщения о ранении его подчинённого.

Подняв на ноги весь личный состав уголовного розыска (организационно входившего в структуру Криминальной милиции, возглавляемой В.М. Дормидонтовым) и напомнив оперативникам с членами опергруппы о том, что поимка преступника, покусившегося на жизнь милиционера – дело чести каждого сотрудника ГОВД, он дал нам указание найти и задержать злоумышленника до восьми часов утра уже наступивших, к тому времени, новых суток.

К чести сотрудников уголовного розыска, процесс расследования занял не более двух часов: сначала операм удалось установить имя и фамилию неизвестного, до того, преступника, а затем – и выяснить все адреса подозреваемого, по которым он мог находиться.

Вот по одному из таких адресов и «сидели» до утра в засаде на одной из лестничных площадок подъезда я и кинолог с его собакой, поскольку никто из хозяев «засвеченной» операми квартиры на наш стук не откликался.

В шесть часов к нашему «засадному» дому на служебном автомобиле подъехал Юрий Кудрявцев «в гражданке» и, отправив одетого в милицейскую форму кинолога в машину, остался на лестничной площадке вдвоём со мной (в силу целого ряда объективных причин я тогда также был одет в гражданскую одежду).

И тут неожиданно в подъезд вошла и поднялась на наблюдаемый нами этаж женщина лет сорока пяти, которая, неспешно достав ключи, стала открывать дверь в нужную им квартиру.

Мы с Юрием тут же подошли к владелице ключей и, предъявив служебные удостоверения, вошли вслед за ней в нужное им помещение.

Там никого не было, а на наши расспросы женщина, оказавшаяся родной тёткой подозреваемого, пояснила, что ночевала сегодня у своей дальней родственницы (чьего адреса не было в списке, составленном операми), к которой, буквально, только что пришёл в состоянии сильного подпития разыскиваемый нами племянник и без каких-либо объяснений завалился там спать.

Недолго думая, я и Кудрявцев (захватив её с собой) тут же выехали по указанному ею адресу.

Поднявшись на нужный нам этаж, мы вежливо попросили женщину позвонить в дверь своей родственницы и, как только та её открыла, ворвались в прихожую.

Представившись, я с Юрием тихо спросил у хозяйки, где сейчас находится её молодой родственник, и та, растерявшись от неожиданности, показала на комнату с прикрытой дверью.

Осторожно проходя мимо вешалки, мы, практически, одновременно заметили на ней куртку подозреваемого, описание которой было известно ещё в самом начале поисков злоумышленника, и в присутствии обеих женщин обыскали её.

В одном из карманов данной куртки нами был обнаружен нож со следами крови на лезвии, и мы, переглянувшись, поняли, что находимся на верном пути.

Ну, а дальше, как говорится, было «делом техники» задержать владельца этого ножа.

Приоткрыв тихонько дверь и увидев преступника спящим на лежащем на полу матраце, мы тут же дружно навалились на него с двух сторон и, скрутив, надели ему на руки наручники.

А в восемь часов утра (тогда, когда начальнику ГОВД нужно было докладывать в областное Управление внутренних дел о результатах расследования по вооружённому нападению на сотрудника милиции) я и Кудрявцев доставили задержанного нами злоумышленника (им, кстати, оказался внук одного из самых уважаемых граждан Арзамаса, занесённых навечно на городскую Доску почёта – правда, к тому времени, уже покойного) в городской отдел внутренних дел…

В моей памяти навсегда отложилось также и одно из самых сложных уголовных дел, лично расследованных мной во время моей службы в отделении дознания.

Это было дело о попытке изнасилования неизвестным мужчиной несовершеннолетней девушки в подъезде её многоэтажного дома на одной из центральных улиц города, произошедшей летом в дневное время и поразившей всех небывалыми, в тот период, дерзостью и цинизмом.

Конечно, дела подобной подследственной категории вели в то время следователи прокуратуры, но, поскольку неудачливый насильник с места своего нападения убежал, а факта изнасилования не было, прокурорские работники, не желая возиться с заведомым, на их взгляд, «глухарём», настойчиво рекомендовали сотрудникам милиции на стадии проверки заявления подвергшейся нападению неизвестного девушки (написанного в присутствии её матери) рассматривать данный инцидент как злостное хулиганство (довольно рядовое криминальное событие, подследственное органам дознания ГОВД).

Так этот материал попал сначала в отделение дознания, а затем – и непосредственно мне.

Справедливости ради, надо заметить, что к тому времени я уже слыл (кстати, не только среди своих сослуживцев по ГОВД, но и среди работников городской прокуратуры и даже суда) одним из лучших дознавателей городского отдела внутренних дел, и меня периодически пытались переманить в свою службу руководитель следственного подразделения арзамасской милиции А.А. Бровин и его ближайшие заместители.

Однако я, следуя советам опытнейшего Ю.Л. Гринина и начальника Милиции общественной безопасности (МОБ), в структуру которой входило отделение дознания, В.М. Ушенина, наотрез отказывался от этих предложений и, до поры – до времени, продолжал привычно «тянуть лямку» в дознавательском отделении.

Получив на руки проверочный материал о попытке изнасилования шестнадцатилетней девушки и прекрасно понимая, что шансов найти преступника, мягко говоря, немного, а честнее сказать: «ноль целых ноль десятых», я невольно крепко задумался над тем, как же мне раскрыть данное преступление.

Нападение на находившуюся на летних каникулах старшеклассницу произошло примерно в одиннадцать часов утра, когда она, возвращаясь из продуктового магазина, зашла в свой подъезд пятиэтажного дома и успела подняться на лестничную площадку между первым и вторым этажом.

Она жила вместе со своими родителями, которые по случаю выходного дня были оба дома – в их квартире на третьем этаже.

Но, на её несчастье, ни они, ни кто-нибудь другой из проживавших по соседству с ними жильцов, в этот момент не входил и не выходил из своих квартир, отчего в подъезде стояла непривычная для этого времени суток тишина.

С её слов, выходило, что именно в этот миг к ней подскочил шедший, до того, в нескольких метрах позади неё и вошедший в тот же подъезд, что и она, неизвестный мужчина средних лет, который одной рукой быстро прикрыл ей рот, а другой с силой развернул её к себе лицом и прижал к стене.

После этого он всё той же правой рукой достал из кармана своих брюк явно не столовый нож и, приставив его острый конец к её горлу, тихо, но весьма угрожающе, потребовал, чтобы она, если хочет остаться живой, молчала и не сопротивлялась.

Убедившись, что девушка его поняла, преступник, убрав левую руку от её рта и ощупав ею через летнее платье девичью фигуру от груди до бёдер, с животным вожделением запустил её под край платьица и грубо спустил с неё нижнее бельё до области колен.

Всё это время старшеклассница, дрожа от страха, молчала и не проявляла никаких признаков неповиновения насильнику, и тот, понадеявшись, что она находится в полной его власти, опустил руку с ножом вниз и стал с помощью обеих рук расстегивать ширинку своих брюк.

И вот тут-то девушка проявила небывалую смелость и сообразительность.

Она одной своей рукой крепко прижала руку насильника, в которой был нож, к его корпусу (и, при этом, слегка порезала об лезвие ладошку), а другой резко оттолкнула от себя преступника в сторону лестницы, ведущей наверх.

После этого девушка ринулась вниз и, подтягивая, на ходу, вверх своё полуспущенное на ногах нижнее бельё, выскочила из подъезда.

Побежав по тротуару вдоль своей пятиэтажки, она стала громко кричать о помощи.

И преступник, поняв, что его план провалился, тут же вышел из её подъезда и быстро убежал в противоположную ей сторону, предусмотрительно пробираясь вдоль стены этого дома так, чтобы никто из припавших на крик к окнам жителей пятиэтажки его не увидел.

На крик дочери первыми выскочили из подъезда её родители, которые, едва поняв, что произошло, ринулись искать нападавшего (точнее, в поиск бросились отец девушки и несколько мужчин из числа его соседей, а мать, успокаивая, повела дочку к себе домой).

Но время ушло, и, конечно, никого они, ни на улице, ни во дворе дома, уже не нашли…

Прибывшая в тот день на место происшествия опергруппа добросовестно составила протокол осмотра данного места и опросила, как находившуюся в стрессовом состоянии потерпевшую, так и её родителей с соседями.

Девушка, несмотря на своё нервное потрясение, смогла описать, на скорую руку, напавшего на неё мужчину, и это описание, из дежурной части, было по рации моментально передано всем патрульным милиционерам и участковым инспекторам милиции.

Однако это тоже ничего не дало, и до конца дня никого похожего на преступника так никто и не нашёл.

В рамках порученного мне по данному происшесвию дознания я по телефону вызвал к себе старшеклассницу и её мать на уже официальный допрос и напомнил им про необходимость судмедосвидетельствования девушки в соответствии с выписанным ей ранее направлением (к слову, полученный мной позднее акт судмедосвидетельствования потерпевшей, как того и следовало ожидать, зафиксировал только ножевой порез на её ладони и отсутствие следов попытки изнасилования на теле).

Тем временем, пришедшая с матерью ко мне на допрос девушка письменно подтвердила на соответствующем бланке данные ею ранее показания и с помощью экспертов составила довольно приличный фоторобот.

На нём передо мной и назначенными мне в помощь сотрудниками недавно созданной в МОБ группы (состоящей из двух розыскников), закреплённой за отделением дознания (правда, название у этой группы было довольно мудрёное, и слово «розыск», там, ни в какой форме не фигурировало), предстало слегка удлинённое лицо ничем не примечательного мужчины, на вид 35–40 лет, славянской внешности, с русыми волосами средней длины и такими же по цвету усами.

Со слов потерпевшей, нападавший был кареглазым, высокорослым (ростом не менее 180 см) и коренастым по телосложению человеком. Одет он был в невзрачную одежду тёмносерого цвета: типовые брюки классического покроя и аккуратно заправленную в них рубашку с длинными рукавами. На ногах – туфли также тёмного цвета. В общем, персонаж – не из запоминающихся…

Отпустив потерпевшую и её мать домой, я вместе с «мобовскими розыскниками» наметил план необходимых мероприятий, которые могли бы помочь выйти на след неизвестного насильника.

Версию, что он – педофил, мы отмели сразу.

Девушка, несмотря на свой юный возраст, была довольно рослой и хорошо сложенной.

Лицо её тоже не выглядело чересчур молоденьким.

Одним словом, внешне она никоим образом не выглядела несовершеннолетней (на вид ей смело можно было дать 18–20 лет).

Так что про склонность преступника к педофилии, полагали мы, можно было смело забыть.

Поскольку до магазина потерпевшая не видела какого-либо мужчину, идущего за собой, было ясно, что неизвестный обратил на неё внимание либо в магазине, либо возле него.

Я поручил розыскникам связаться с участковым инспектором милиции, на территории которого находился вышеуказанный продуктовый магазин, и расспросить его насчёт пришедших недавно из мест заключения лиц, отсидевших ранее за изнасилования, и возможно поступавших ему в последнее время негласных жалоб со стороны местных женщин о каком-либо странном мужчине (похожем на сделанный фоторобот), долго шедшим за ними или пытавшемся с ними познакомиться и так далее, а также, начиная с этого дня, по очереди «прогуливаться в штатском» возле «засветившегося» магазина примерно с 10-00 до 14-00 (так как, в числе прочих, была также версия и о начинающем насильнике, совершавшем свои злодеяния в обеденный перерыв) с целью увидеть человека, похожего на этого преступника, и не забыть, перед этим, показать фоторобот подозреваемого продавцам вышеупомянутой торговой точки.

Не прошло и суток, как сделанные мной поручения неожиданно принесли мне весьма неплохие результаты.

Участковый инспектор «по секрету» сообщил, что, буквально, на днях одна из его жительниц среднего возраста «не под протокол» поведала ему, что её точно также – в собственном подъезде днём – под угрозой применения ножа изнасиловал неизвестный мужчина, внешне похожий на человека, изображённого на фотороботе.

Данная женщина была замужем, имела двух детей и работала на престижной работе. Конечно, она не хотела огласки и поэтому даже мужу не сказала о произошедшем с ней несчастье.

Участковому же она, в силу ряда не относящихся к делу причин, очень доверяла и поэтому попросила его быть повнимательнее к происходящим на его участке событиям, так как рано или поздно человек с ножом мог совершить и убийство…

Что же касается вышедших на свободу отсидевших за подобные преступления насильников, то таких, за последние пару лет, у него на участке не было.

Надо заметить, что в те годы, когда я служил в дознании, в нашем ГОВД ещё не было автоматизированной системы данных по преступникам и их отпечаткам пальцев, у сотрудников и жителей не было сотовых телефонов, а в городе отсутствовали настенные и прочие видеокамеры, по которым можно было бы отслеживать передвижение подозреваемых, и поэтому раскрывать преступления следователям, дознавателям, операм и участковым приходилось «вручную» – можно сказать, дедовскими методами.

Опрос работниц продуктового магазина также дал свои весомые плоды.

Одна из них, взглянув на фоторобот, сказала, что не раз видела похожего человека около их магазина.

С её слов, он вместе с женщинами из соседних сёл в определённые дни недели приезжает в Арзамас и продаёт молоко от своей домашней коровы прямо на улице возле магазинной стены, расположенной вдоль уличного тротуара.

Продажа эта происходит обычно с раннего утра и до обеда, и если кто-то из продавцов-«молочников» распродаёт товар раньше, то и к себе домой уезжает тоже пораньше.

На следующий день «мобовские розыскники» принялись спозаранку наворачивать «круги» вокруг упомянутой торговой точки и уже к девяти часам приволокли ко мне в кабинет (данное помещение, к слову, я делил тогда с ещё двумя дознавателями) искомого торговца молоком.

Всё вроде сходилось: и внешность подозреваемого, и место его «рабочего» обитания возле «засветившегося» магазина неподалёку от дома потерпевшей.

Даже имевшаяся, как выяснилось, судимость и нахождение на учёте у районного психиатра говорили не в пользу данного человека.

Был лишь один минус в этой ситуации: подозреваемый категорически отказывался от своей причастности к попытке изнасилования.

Тем не менее, я и мои коллеги–розыскники, уверенные в своей правоте, организовали официально оформленную процедуру опознания (с рассадкой рядом с подозреваемым ещё двух посторонних лиц, более-менее схожих с ним не только внешне, но и телосложением, и даже одеждой), на которую пригласили потерпевшую старшеклассницу.

И тут мы неожиданно потерпели оглушительное сыскное фиаско вкупе с глубочайшим разочарованием.

Девушка равнодушно окинула взглядом сидевшую в нашем кабинете троицу похожих друг на друга лиц и без тени сомнения заявила, что напавшего на неё преступника среди них нет.

Опешив, я ещё раз переспросил её, но она твёрдо стояла на своём.

Делать было нечего, и подозреваемого, к его большой радости, пришлось отпускать домой.

Отправили восвояси и потерпевшую с её матерью, с которой та приходила на опознание.

Настроение у меня было отвратительным.

Быть так близко к успеху, и тут – такой «облом»!

И вдруг меня осенило: а что, если и на следующий день отработать «молочников»-мужчин, приезжающих торговать к упомянутому магазину из других окрестных сёл «по своим графикам», и параллельно с этим проверить по имеющемуся фотороботу всех лиц, состоящих на учёте у районного психиатра.

Послав в поликлинику одного из розыскников, я уже через пару часов имел от него сведения о том, что помимо уже виденного ныне сельского жителя, «не дружащего с головой», существует ещё один схожий внешне с ним человек из другого находящегося поблизости села, страдающий точно таким же психическим заболеванием, что и первый, и вроде бы даже периодически также возящий в город домашнее молоко (правда, где именно тот торгует этим молоком, врач не знал).

Понятное дело, что адрес второго подозреваемого «сельчанина» был немедленно узнан всё у того же районного психиатра.

У меня и моих приятелей по службе вновь прорезался охотничий инстинкт. Но, на этот раз, мы решили не торопиться и действовать наверняка.

Утром следующего дня мои розыскники вновь принялись бродить возле заветной торговой точки. Однако время шло, а подозреваемый там не объявлялся.

Узнав о его отсутствии у «засветившегося» магазина, я поручил нашим сыскарям срочно узнать у «молочников», где ещё торгуют молоком, и немедленно проехать по всем этим точкам.

Через каких-то полчаса те вновь отзвонились и сообщили о том, как, показав на одной из проверяемых ими «молочных» точек имевшийся у них на руках фоторобот преступника местным продавцам молока, им удалось узнать от последних, что изображённый там человек, распродав свой молочный товар, только что уехал на автобусе на местную автостанцию, откуда он, как обычно, должен был вскоре выехать в своё село.

Зная адрес злоумышленника и выяснив по телефону о времени убытия с автостанции в том направлении ближайшего рейсового автобуса, я дал команду розыскникам немедленно заехать за мной в отдел на их служебной машине без милицейских опознавательных знаков и уже оттуда, вместе, проследовать в село, куда должен был вскоре вернуться наш подозреваемый.

В искомое село мы приехали за пять минут до прибытия туда автобуса из города и, будучи одетыми в гражданскую одежду, без особых на то ухищрений, расположились «в разнобой» на местной остановке.

Наконец, ожидаемый нами автобус подъехал, и из него стали неспешно выходить местные жители.

Подозреваемый сошёл с него где-то в середине выходящей массы пассажиров.

И тут случилось непредвиденное.

Преступник окинул внимательным взглядом стоявших на остановке людей и, заметив среди них сразу троих незнакомцев, неотрывно смотрящих только на него (и это, конечно, была наша непростительная оплошность), вдруг резво раскрыл свою большую сумку (в которой, видимо, он возил молоко в город) и, достав оттуда нож, резко отбросил его подальше от себя.

К счастью для нас, возле остановки располагалась ровная полянка с вытоптанной людьми травой, и нож, упав метрах в десяти от автобуса, всё равно продолжал отсвечивать на солнце своим широким лезвием.

Розыскники, не медля, скрутили преступника, тут же признавшегося в совершённом против девушки преступлении, а я, громко представившись и предъявив своё удостоверение сельчанам, сходившим с автобуса вместе с подозреваемым и видевшим его отброс ножа в сторону, наскоро записал в своей записной книжке все фамилии, имена, отчества и местные адреса очевидцев произошедшего на остановке, после чего отпустил тех домой, напомнив, что вскоре они должны будут дать об этом письменные показания.

Отобрав из пассажиров данного автобуса пару понятых, я на их глазах составил осмотр места происшествия и оформил изъятие отброшенного преступником ножа.

Затем вместе с задержанным, на которого нами были предусмотрительно надеты наручники, мы проследовали к нему домой и, осмотрев его место жительства (этот осмотр, кстати, ничего не дал), допросили жену подозреваемого, которая, будучи в шоке, подтвердила, однако, тот факт, что в день покушения на девушку её муж, действительно, ездил продавать молоко в город и отсутствовал дома с раннего утра до четырнадцати часов.

После этого, дождавшись снятия моими розыскниками показаний с односельчан преступника, видевших, как тот отбросил свой нож, и как этот нож был изъят нами с полянки у остановки, я вместе с ними и задержанным (к тому времени уже немного пришедшим в себя и начавшим потихоньку «косить» под полноценного психбольного) убыл на машине в Арзамас.

Там, при экстренно проведённом опознании, потерпевшая сразу же узнала в задержанном ранее напавшего на неё в подъезде мужчину (естественно, данное опознание также было проведено с соблюдением всех процессуальных норм).

При этом, бедная девушка, находясь на расстоянии каких-то двух–трёх метров от недавно угрожавшего ей ножом насильника, буквально, забилась в конвульсиях от вновь пережитого страха при виде этого человека.

Далее я, вынося соответствующее постановление, уже официально привлёк опознанного потерпевшей «молочника» в качестве подозреваемого в совершении попытки её изнасилования под угрозой ножа и вынес ещё одно официальное постановление о задержании того в данном качестве на двое суток.

Ну, а на следующий день я с лёгким сердцем передал (по подследственности) материалы данного дела в прокуратуру, работники которой и сняли, впоследствии, «все сливки» за его раскрытие, высказав мне лишь большое «человеческое спасибо» за отлично проделанную мной и моими коллегами работу.

Впрочем, я за лаврами сыщика никогда не гонялся и, в связи с этим, ни грамма не был расстроен, так как знал, что в этом деле ещё достаточно «геморройных» моментов, связанных с обязательным направлением преступника на психиатрическую экспертизу в Нижний Новгород и прочими малоприятными мероприятиями.

Тем не менее, это дело закономерно прибавило мне авторитета и в ГОВД, и в прокуратуре.

Прослужив в отделении дознания несколько лет, я (будучи уже в звании старшего лейтенанта милиции) был переведён в штаб ГОВД (где полученные мной ещё в армии штабные навыки вкупе с приобретённым ныне милицейским опытом сразу же дали превосходный результат) на должность старшего инспектора по анализу, планированию и контролю, которая неофициально приравнивалась к должности заместителя начальника штаба (на тот момент отсутствовавшей в структуре данной службы), что, впрочем, не освобождало меня (как и других лиц младшего и среднего начальствующего состава милиции) от обязанности дежурить по графику в опергруппе (так что, серьёзной потерей дознавательских навыков мне данное перемещение по службе не грозило).

Штабная служба, конечно, малозаметна, но весьма ответственна.

Большей своей частью – это кропотливый кабинетный труд, однако именно он помогает любой организации максимально эффективно функционировать, как взаимосвязанное единое целое.

Штаб ГОВД – это, своего рода, головной мозг милицейского организма, целеустремлённо производящего активные действия в определённом направлении.

Сюда приходят сигналы извне (в том числе, из высших руководящих структур МВД, органов городской власти и СМИ) и стекается внутренняя служебная информация из всех, без исключения, служб отдела внутренних дел.

Именно здесь данная информация тщательно фиксируется, анализируется и представляется руководству ГОВД в виде самых различных справок и отчётов, на основе которых, впоследствии, рождаются основополагающие приказы и указания местного значения для всех сотрудников городского отдела внутренних дел, чьё исполнение, опять-таки, контролируется самим штабом.

Служа здесь, я несомненно вырос в профессиональном плане.

Уже через пару лет своей штабной деятельности я попал в кандидатский резерв руководящих кадров ГОВД сразу в двух службах: собственно, штабной (руководимой Е.К. Русаковым) и кадровой (руководимой В.В. Храбаловым), а это, нужно заметить, ни много – ни мало, а реальное «претендентство» на должности заместителя начальника ГОВД по штабной работе и заместителя начальника ГОВД по кадровой и воспитательной работе (и, как следствие, в дальнейшем – на подполковничьи погоны).

На мне замыкались, ко всему прочему, связь со СМИ и общественностью, деловые контакты с департаментами городской администрации и тесное служебное общение с остальными силовыми структурами, расположенными в Арзамасе (РОВД, ЛОВДТ, МЧС, ФСБ, судом, прокуратурой, войсковой частью и так далее).

Когда мой непосредственный руководитель – начальник штаба Е.К. Русаков – отсутствовал по причине отпуска, болезни или командировки, мне приходилось исполнять его обязанности.

Так, как-то раз, мне пришлось, в частности, исполнять роль переговорщика с «вооружёнными преступниками, захватившими заложников» на крупных местных учениях по преследованию и задержанию совершивших особо опасное криминальное деяние лиц (лицезреть которые приехали люди с большими звёздами на погонах из Нижегородского УВД и начальники ГОВД и РОВД других городов и райцентров нашей области), и командовать значительной частью личного состава нашего горотдела (на внутренний плац, тогда, вышло не менее двухсот человек в форме) на общем торжественном построении по их окончании.

Свою задачу я выполнил на «отлично», и меня, естественно, отметили в милицейских верхах.

Словом, не прошло после вышеуказанных учений и двух месяцев, как мне предложили подполковничью должность заместителя начальника Арзамасского линейного отдела внутренних дел на транспорте по кадровой и воспитательной работе.

Немного подумав, я согласился и летом 1998 года был переведён из ГОВД в ЛОВДТ (там начальником, на тот момент, был А.В.Жирков) на вышеуказанную должность, где уже вскоре получил очередное звание капитана милиции (а впоследствии – через три года после этого – звание майора милиции, за которым – спустя ещё четыре года – и своё итоговое милицейское звание подполковника милиции).

Служба в линейном отделе внутренних дел на транспорте имела свою специфику.

Арзамасский ЛОВДТ (входивший в структуру Волго-Вятского УВДТ, действующего на территории всего Приволжского федерального округа), в частности, отвечал за общественную безопасность на железнодорожных участках (вместе с прилегающими к ним насыпями, станциями и, конечно, пассажирскими вокзалами) общей длиной свыше четырёхсот километров, включая внутрипоездное сопровождение милицейскими нарядами местных электричек и следующих в Москву пассажирских поездов из Сергача и Первомайска, а также расследование уголовных дел, возбужденных по всем преступлениям, совершённым в поездах и вокзалах, на станциях и перегонах железных дорог от Владимирской области до Чувашии (с запада на восток) и от середины железнодорожного пути из Арзамаса в Нижний Новгород до Мордовии (с севера на юг).

Коренным образом отличались от прежних и мои новые должностные обязанности.

Теперь я отвечал за поведение каждого сотрудника арзамасской линейной милиции (а это, к слову, порядка 160 человек, «разбросанных» по местам их непосредственного проживания и несения службы в таких населённых пунктах, как Арзамас, Сергач, Шатки, Лукоянов, Ужовка и Красный узел) не только в момент исполнения ими своих служебных обязанностей, но и в быту.

Понятное дело, что их воспитание и профессиональная подготовка (включая её огневую и физическую составляющие), а также приём и увольнение сотрудников, тоже стали основной частью моей работы и служебной деятельности трёх моих помощников по кадровому отделению: инспектора по боевой и служебной подготовке Олега Филатова, психолога Любы Прибыловой и кадровика Александра Назаренко (к слову, помощники мне попались толковые и боевые).

Однако, при этом, я никогда не уклонялся и от личной борьбы с преступностью.

Однажды в середине салона городского автобуса (когда я вместе с Филатовым и Назаренко ехал в обеденное время к себе домой на обед) разбушевались двое пьяных молодых парней (как выяснилось позднее, это было их обычное поведение).

Будучи в форме, я подошёл и в вежливо-требовательной форме сделал им по этому поводу соответствующее замечание.

Однако молодые люди, подумав, что я еду один (мои помощники были в тот день одеты в «гражданку» и находились на задней площадке автобуса), попытались начать со мной драку.

Я с помощью Филатова и Назаренко выставил дебоширов из остановившегося по моей команде автобуса на улицу.

Тратить своё обеденное время на молодых хулиганов не хотелось, и я сделал им лишь повторное устное предупреждение о недопустимости подобного асоциального поведения, вообще, и в общественном транспорте, в частности.

Вроде бы всё разрешилось к общему удовлетворению, но, когда автобус тронулся с места, один из хулиганов, бросив в него пустую бутылку из-под пива, разбил стекло, одним из осколков которого был нанесён небольшой порез на кисти моей руки, откуда стала обильно сочиться кровь.

Повторно остановив автобус и оставив на месте происшествия Назаренко, я и Филатов, проявив неплохую физическую подготовку, догнали нарушителей общественного порядка на территории вокзала и, задержав, доставили их в свою дежурную часть.

В дальнейшем, по этому инциденту прокуратурой было возбуждено уголовное дело.

Парням грозила реальная судимость, и за них стали хлопотать их матери-одиночки.

Ущерб автопредприятию за разбитое автобусное стекло был ими оперативно возмещён и признан (согласно справке из данной организации) незначительным, порез кисти моей руки (согласно акту судмедосвидетельствования) также был признан лёгким вредом моему здоровью, который я позднее великодушно простил протрезвевшим и извинившимся передо мной парням (быстро получившим, благодаря стараниям их матерей, повестки из военкомата на службу в армию), а их злостное хулиганство в общественном месте (из-за благосклонного отношения прокуратуры к новоявленным призывникам, основанного, главным образом, на вышеперечисленных фактах их прощения мной и автопредприятием) было хитроумно переведено в разряд обычного мелкого хулиганства, за который молодые нарушители порядка заплатили положенный штраф государству и остались без судимостей.

И, буквально, через несколько дней после вынесения прокуратурой постановления о прекращении уголовного дела по данному инциденту парни благополучно ушли служить в армию, за что их матери слёзно меня благодарили, отчего мне, честно говоря, было даже неудобно…

Поэтому крайне обидными для меня, тогда, стали предположения некоторых моих знакомых о том, что я, наверное, получил за своё прощение какую-либо денежную компенсацию со стороны обвиняемых.

И, хотя в таком «коммерческом» деянии, по сути, не было бы ничего предосудительного, мне, не совершавшим его, раз за разом, приходилось, тогда, разъяснять отдельным непонимающим приятелям, что желание не портить судьбу оступившимся молодым людям, только вступившим во взрослую жизнь, было единственным и естественным для меня чувством в этом деле.

Справедливости ради, однако, надо сказать, что ни у одного из близко знающих меня людей таких мыслей даже не возникало, так как все они слишком хорошо знали мой характер.

Вообще-то, привычка «махать шашкой» и «бросаться на амбразуру», как мне говорили многие приятели – в моём казачьем менталитете.

Так было, когда я, возвращаясь пешком (поздно вечером) с работы домой, увидел, что в сотне метров от меня, практически, под автомобильным мостом, четверо неизвестных избивали одного мужчину, и, будучи безоружным, бросился на помощь жертве данного инцидента (потерпевший, правда, впоследствии, не стал подавать заявление на своих обидчиков, сказав, что он сам виноват в возникшем конфликте и получил «за дело»).

И так было, когда я вместе с заместителем начальника ЛОВДТ – начальником МОБ В.А. Динисламовым (в то время нашим линейным отделом внутренних дел на транспорте руководил А.С. Мякин), получив в последний момент телефонное сообщение о том, что в одном из вагонов уже подходящей к перрону арзамасского вокзала нижегородской электрички находятся двое вооружённых преступников, только что совершивших в ней дерзкий разбой с использованием пистолета, не задумываясь, безоружным ринулся на их задержание.

На наше с Динисламовым (к слову, тоже безоружным) счастье, преступники сошли не из того вагона, рядом с которым мы встали, а из следующего, возле которого (по сделанному нами, на бегу, распоряжению) расположились наши вооружённые патрульные милиционеры, которые, в результате, и задержали подозреваемых так, что те не успели достать своё оружие…

Несмотря на природную коммуникабельность, интеллигентность и хладнокровие (отмечаемые в моих характеристиках, даваемых мне, как на всех предыдущих работах, так и на службе в МВД) я всегда относился (и, думаю, что отношусь и сейчас) к разряду тех людей, которые не любят прогибаться перед руководством (включая начальство самых высоких рангов).

Эту черту моего характера довольно наглядно продемонстрировал случай, произошедший со мной во время плановой проверки боевой и служебной подготовки личного состава Арзамасского ЛОВДТ, осуществлявшейся очередным высокопоставленным московским проверяющим.

Проверка объективно показала высокий уровень подготовки местной транспортной милиции, но по её окончании (весьма радушно встреченный на арзамасской земле и также хлебосольно с неё провожаемый) важный московский гость вдруг начал откровенно нам хамить, грубо намекая на недостаточный, с нашей стороны, «прогиб» перед его высокопоставленной персоной, к которому они – москвичи – якобы, привыкли в своих частых командировках в российскую провинцию.

На его саркастически-менторский монолог я моментально ответил тогда весьма рискованной фразой: «Не знаю, как… другие, а у нас – за такое «скотское» поведение – гостям морду бьют!».

Проверяющий поперхнулся и, быстро сменив тему разговора, поспешно уехал.

После его отъезда я, несмотря на позднее время, проехал к начальнику ЛОВДТ домой и, доложив тому о произошедшем инциденте, сообщил о своей готовности немедленно перевестись обратно в местный ГОВД в случае весьма возможного «наезда» на меня или него со стороны «транспортного главка» МВД в Москве или Волго-Вятского УВД на транспорте в Нижнем Новгороде, а ранним утром, заехав ненадолго в городской отдел внутренних дел, заранее заручился там согласием на мой экстренный перевод (с понижением в должности) в одну из служб ГОВД (при негативном развитии внезапно сложившейся вокруг меня ситуации).

Однако столь вызывающий (для управленческой транспортно-милицейской элиты Москвы) демарш неожиданно обошёлся мне без сколько-нибудь серьёзных отрицательных последствий.

За меня «горой» встали мои тогдашние непосредственные руководители основных направлений кадровой службы Волго-Вятского УВДТ, сумевшие отстоять «одного из лучших» (с их слов) заместителей начальников ЛОВДТ по кадрово-воспитательной работе во всём Приволжском федеральном округе…

Ну, а самым памятным событием в моей милицейской службе стала не поимка очередного преступника, давно уже ставшая для меня обыденностью (или острое «разногласие» с хамски ведущими себя людьми), а случай, произошедший со мной примерно за полгода до планируемого мной увольнения на милицейскую пенсию по достижении предельного возраста и выслуге лет.

В тот день я был «ответственным от руководства», то есть, дежурившим по графику представителем руководства ЛОВДТ, который целые сутки отвечал за всё, что происходило на вверенных нашему линейному отделу участках железной дороги, инструктируя утром заступающий на дежурство личный состав и направляя, при необходимости, выездную дежурную опергруппу на те или иные происшествия, а также периодически отчитываясь по телефону за оперативную обстановку перед Управлением внутренних дел на транспорте Приволжского федерального округа.

До поры – до времени всё шло своим чередом, пока во второй половине дня вдруг не раздался телефонный звонок, с которым пришло сообщение о том, что возле надземного перехода из вокзала к перрону нанятые местным железнодорожным начальством строители, делавшие ремонт в помещениях, находящихся под упомянутым переходом, нашли в куче строительного песка предмет, похожий на мину.

Я немедленно сообщил о таком чрезвычайном событии начальнику ЛОВДТ (на тот момент, это был уже В.Г. Леднев) и вместе с ним проследовал к месту данного происшествия, вокруг которого (на достаточно большом расстоянии) нами было сразу же выставлено милицейское оцепление.

Но прежде, чем сообщать куда-либо об этом, мы сами прошли к упомянутой куче песка, от которой давно уже были удалены строители, и лично осмотрели смертельную находку.

Однако наш осмотр не дал нам однозначного ответа на главный вопрос: «является ли данный предмет миной или нет».

Насквозь проржавевшая находка только своими внешними размерами и круговой формой отдалённо напоминала противотанковую мину. С равным успехом она могла оказаться и какой-либо деталью старой сельскохозяйственной техники (в которой мы оба не сильно разбирались) или частью спортивного инвентаря (типа круга для штанги)…

Мы осторожно подняли таинственный предмет из песка и, прикидывая на ощупь вес, по очереди покрутили его в своих руках.

Так, в конце концов, и не придя к единому мнению, мы положили странный предмет обратно и, искренне полагая, что данная находка, скорее всего, не является миной (а, если и является, то – наверняка, не боевой, а учебной), приняли, тем не менее, решение сообщить о ней в местный отдел МЧС (в котором была специализированная группа по разминированию), а также – в ГОВД, ФСБ, войсковую часть и, конечно же – в своё Волго-Вятское УВДТ.

Как нами и предполагалось, тут же началась большая шумиха со звонками и требованиями немедленно сообщать во все мыслимые и немыслимые инстанции о дальнейшем развитии этой нестандартной ситуации.

И мне с Владимиром Ледневым приходилось без конца отвечать на данные звонки типовой фразой о том, что «сейчас от нас уже ничего не зависит, так как теперь эту проблему будут решать узкие специалисты».

Одной из первых на место обнаружения загадочного предмета прибыла местная группа по разминированию, но она не приближалась к нему до тех пор, пока прибывшие одновременно с ней к нам на помощь сотрудники милиции из ГОВД (патрульная служба и госавтоинспекция) не увеличили, примерно, втрое диаметр выставленного нами оцепления.

Городской и линейной милицией (совместно) были экстренно очищены от пассажиров и вокзальных работников железнодорожный вокзал и основная часть территории вокруг него (с перекрытием движения проходящих рядом с ним рейсовых автобусов и обычных автомобилей), а руководством железнодорожников были остановлены на дальних подступах к городу все прибывавшие сюда по расписанию поезда и электрички.

Я и Леднев тревожно переглядывались: а вдруг наша находка окажется не миной?

Тогда же мы на долгое время предсказуемо станем предметом не скрываемых насмешек со стороны руководства всех местных силовых структур и городской администрации, не говоря уже о железнодорожном и милицейском начальстве в Нижнем Новгороде…

Когда же прибывшие на место (одетые словно космонавты) минёры, осмотрев находку, заявили, что она является-таки миной, но, скорее всего, учебной, я и Владимир облегчённо выдохнули. Значит, всё же не зря мы подняли всех «на ноги».

Тем временем, обнаруженную строителями мину, со всеми необходимыми в подобных случаях предосторожностями, в сопровождении нескольких машин госавтоинспекции, расчищавших от посторонних автомобилей дорогу на всём пути их передвижения, минёры вывезли на специальном грузовике (в кузове которого она покоилась в огромном ящике с песком) из города в дальний заброшенный карьер.

Оцепление с вокзала было снято, и я с Ледневым, дав указание подчинённым начать расследование по факту обнаружения на территории арзамасского вокзала мины (которая, как выяснилось позднее, попала сюда с вывозимым вагонами песком из расположенного под городом Киров старого карьера, где в годы войны размещался учебный полигон Красной армии), наконец-то, вернулись в кабинет последнего.

Отзвонившись в УВДТ по факту вывоза мины с подведомственной нашему отделу территории, мы немного расслабились и даже стали слегка подшучивать над собой, вспоминая свои рискованные действия и опасения.

А ещё где-то через час нам позвонил наш знакомый из группы разминирования и сообщил, что мина, при её проверочном подрыве в песчаном карьере, взорвалась так, что, если бы она сдетонировала подобным образом, оставаясь на месте обнаружения, то разнесла бы вдрызг весь наш надземный переход вместе с нами, ощупывавшими и пробовавшими её чуть ли не «на зубок»; то есть, она оказалась вовсе не учебной, а самой, что ни на есть, боевой – явилась, так сказать, запоздалым эхом Великой Отечественной войны…

Надо было видеть в этот момент наши лица.

По ним мгновенно пробежала одновременно целая гамма самых разнообразных чувств: от шоковой растерянности до острого эмоционального всплеска.

Мы поняли, что совсем недавно находились на краю смерти.

Прибыв позднее домой на ужин (на который ответственному от руководства неофициально отводился один час) и удобно разместившись за столом, я молча смотрел на хлопотавшую вокруг меня жену, приносящую и ставящую передо мной еду, и ясно понимал, что всего этого у меня сегодня могло бы уже и не быть, взорвись несколькими часами ранее злополучная мина в наших неопытных руках…

Прошло шесть месяцев, и я в возрасте сорока пяти лет (как и планировал ранее) подал в Волго-Вятское УВДТ рапорт о своём увольнении на заслуженную милицейскую пенсию.

Конечно, меня уговаривали остаться как арзамасские коллеги, так и руководство УВДТ, но я настоял на своём (с таким же упрямством я ранее два раза отказывался от должности начальника ЛОВДТ в период дважды случавшейся смены его руководства, и все в милиции уже твёрдо знали, что, если мной принято какое-то решение, то стараться его как-то изменить просто бесполезно).

На «гражданку» я ушёл подполковником милиции с медалями и нагрудными знаками «За отличие в службе», «За верность долгу», «200 лет МВД» и «85 лет Транспортной милиции», а также кучей почётных грамот и дипломов от милицейского руководства и не только, главным из которых было Благодарственное письмо, подписанное Полномочным представителем Президента РФ по Приволжскому федеральному округу С.В. Кириенко (кстати, он лично вручал его мне на соответствующей торжественной церемонии в присутствии руководства Волго-Вятского УВДТ и Нижегородского УВД).

Так закончилась милицейская часть моей судьбы…

После выхода на «милицейскую пенсию» я стал заново привыкать к штатской жизни и… работать в самых различных организациях Арзамаса вплоть до достижения мной уже обычного – гражданского – пенсионного возраста.

Кем только мне, тогда, не приходилось трудиться.

Я был и руководителем службы персонала в торговой фирме, и исполнительным директором на производственном предприятии, и генеральным директором межрегионального агентства недвижимости, и заместителем руководителя службы экономической безопасности ряда банков и холдингов, и начальником комендатуры ведомственной охраны арзамасского казначейства, и даже ведущим специалистом по организации технического обучения персонала на крупном оборонном предприятии (и, кстати, находясь везде на хорошем счету, менял работу только в случае существенным образом улучшающего моё положение предложения)…

Параллельно с «гражданской» работой я (чья казачья кровь и патриотический менталитет не давали мне покоя) в 2008 году подал заявление на вступление в ряды общероссийского движения за возрождение казачества – в частности, в структуру официально учреждённого Президентом РФ Волжского войскового казачьего общества (ВВКО), часто называемого его историческим именем – «Волжское казачье войско».

По истечении годового испытательного срока (имея звание подполковника милиции) я был на законных основаниях принят в состав местной казачьей станицы «Арзамасская» с присвоением мне (согласно утверждённой Президентом РФ табели о рангах членов казачьих обществ России) специального чина «войсковой старшина», соответствующего званию подполковника, и возглавил там, по понятным причинам, внутреннюю службу безопасности.

При этом, хочется особо отметить, что при моём вступлении в Волжское казачье войско в отношении меня был полностью соблюдён исторический ритуал принятия кандидата в казаки (приём был осуществлён на казачьем круге станицы в присутствии примерно полусотни одетых в соответствующую форму казаков и одного из самых опытных священников, благословлённых арзамасским благочинием на «духовное окормление местного казачества», и был сопряжён с произнесением мной уставной казачьей присяги, подтверждённой моим прилюдным целованием святого евангелия, православного креста, станичного знамени и казачьей шашки).

В 2013 году мне, находившемуся, на тот момент, в составе одной из межрегиональных казачьих общественных организаций (руководящие органы которой сначала дислоцировались в Москве, а затем – в Нижнем Новгороде), в соответствии с назначением меня на более высокую должность, был присвоен чин казачьего полковника и вручены (за создание патриотических литературных произведений, в том числе, и казачьих) наградная казачья шашка и почётный нагрудный знак «Казак России».

Помимо этого я (с малолетства увлекавшийся историей) вступил в 2019 году ещё и в ряды учреждённого Президентом РФ Российского военно-исторического общества.

Приём был осуществлён в Нижнем Новгороде, и там же моим первым поручением стало задание создать в месячный срок в Арзамасе подразделение Нижегородского регионального отделения Российского военно-исторического общества (РВИО).

С данным заданием я справился более чем успешно.

Создав местную ячейку РВИО из десяти человек и увеличив вскоре её численность вдвое, я организовал в ближайшие несколько месяцев в Арзамасе и его районе проведение их силами сразу нескольких мероприятий военно-исторической направленности, после чего добровольно передал бразды правления в ней тогдашнему декану историко-филологического факультета Арзамасского филиала Нижегородского государственного университета имени Н.И. Лобачевского, доценту, кандидату филологических наук, известному краеведу и руководителю Арзамасского отделения Союза писателей России Ю.А. Курдину (оставшись, при нём, его заместителем).

Понятно, что всё это время я не забывал и свои милицейские «корни», став одним из активных членов возглавляемой Б.В. Суконкиным городской организации ветеранов МВД и помощников главного хранителя Музея арзамасской милиции – заместителя руководителя Общественного совета при ОВД «Арзамасский» В.В. Храбалова.

Не забывал я также и о своей мечте узнать побольше о предках моей бабушки (по отцовской линии) Марии Родионовой (по мужу – Климовой) и давнем желании отыскать потомков поручика Анисова Н.Н.. И однажды мне повезло…

В октябре 2015 года мне внезапно подвернулась пятидневная служебная командировка в Санкт-Петербург, и я, зная, что там уже несколько лет проживает мой бакинский друг детства Виталий Пыршенков, заранее оповестил его о моём скором туда приезде.

В ходе нашего с ним телефонного разговора я вдруг неожиданно выяснил, что у него недавно появилась хорошая знакомая по имени «Елена», работающая в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга, и, конечно, тут же попросил его разузнать через неё что-нибудь о судьбе трёх «питерских» поручиков (Родионова Ф.А., Соболева В.В. и Анисова Н.Н.), а также (по возможности) и об их предках и потомках.

Особенно, конечно, я интересовался Родионовым Ф.А. и Анисовым Н.Н..

Виталий дал слово помочь мне в этом вопросе и ровно через неделю, когда я приехал в Питер и встретился с ним «за рюмкой чая» у себя в гостиничном номере, рассказал мне (естественно, со слов его знакомой «Елены») о том, что «изображённые на старом фото поручики Родионов Фёдор Алексеевич, Соболев Владимир Васильевич и Анисов Николай Николаевич были однокашниками по петербуржскому «Владимирскому военному училищу», впоследствии (по его окончании), направленными для дальнейшего прохождения службы в разные воинские части и, судя по всему, случайно встретившимися (и, по данному случаю, сфотографировавшимися) в Питере накануне начала Германской войны».

Все они (со слов его знакомой архивистки) погибли в разное время на фронтах 1-й Мировой войны (поэтому-то, подумал я, моя «шагреневая» старинная книжка с запиской и деньгами и осталась в «архиве» сестёр Родионовых и их матери).

Так, по её информации:

Поручик Соболев Владимир Васильевич, служивший в 6-й батарее 46-й артиллерийской бригады, был убит в бою 24 декабря 1914 года (впоследствии, тело поручика было отправлено для погребения в его родной город Ярославль);

Поручик Анисов Николай Николаевич, служивший в 184-м пехотном Варшавском полку, был убит в бою 1 июля 1916 года (впоследствии, тело поручика было отправлено для погребения в его родной город Владимир);

Поручик Родионов Фёдор Алексеевич, служивший в 241-м пехотном Седлецком полку, был убит в бою 9 ноября 1914 года (впоследствии, тело поручика было отправлено для погребения в его родной город Санкт-Петербург).

При этом, архивистке «Елене» удалось также выяснить, что:

Соболев В.В. был холост и прямых потомков (после своей гибели) не оставил;

Анисов Н.Н. во время своего краткосрочного отпуска в Питер в начале 1916 года женился на петербурженке (ФИО и сословие – неизвестны), у которой (от него) в конце того же 1916 года родился сын;

У Родионова Ф.А., потомственного дворянина, в Питере (после его гибели) остались жена Наталья Родионова (дочь полковника и, соответственно, тоже являющаяся потомственной дворянкой) и две их дочери: Ольга (старшая) и Мария (младшая).

После обмена мнениями по данной информации Виталий сообщил мне (также, естественно, со слов «Елены»), что, похоже (правда, этому нет прямых доказательств, а в наличии – лишь целый ряд косвенных данных), отцом Фёдора Алексеевича Родионова являлся генерал от кавалерии Алексей Викторович Родионов, а его дедом (и, соответственно, отцом А.В. Родионова) – генерал-лейтенант Виктор Алексеевич Родионов – основатель дворянского рода Родионовых в Санкт-Петербурге (к слову, дворянский род Родионовых в 1855 году был внесён в Родословную книгу Дворянского Депутатского собрания Санкт-Петербургской губернии).

Вдобавок ко всему вышеизложенному Виталий передал мне также и «еленовскую» распечатку с краткими биографиями обоих генералов Родионовых…

ГЛАВА 10. Петербуржский дворянский род моей бабушки (по отцовской линии) Марии Фёдоровны Родионовой (по мужу – Климовой)

Итак (с учётом вышеуказанных результатов исследования архивисткой Санкт-Петербургского государственного исторического архива «Еленой»), моя окончательная родословная по линии Родионовых теперь выглядит следующим образом:

Моя бабушка (по отцовской линии) Родионова (по мужу – Климова) Мария Фёдоровна родилась в 1914 году в Санкт-Петербурге в семье потомственных дворян: поручика Родионова Фёдора Алексеевича (ориентировочно, 1890 года рождения) и его супруги – полковничьей дочери – Родионовой Натальи. Умерла же Мария Фёдоровна, соответственно, в Баку в 1967 году.

Её отец (мой прадед) Фёдор Алексеевич Родионов, также родившийся в Санкт-Петербурге и отучившийся, судя по всему, в его Первом кадетском корпусе, впоследствии, там же окончил Владимирское военное училище и был выпущен в войска в чине подпоручика.

Владимирское военное училище (ранее – Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище) было открыто 1 декабря 1869 года и предусматривало единовременное обучение в нём двухсот юнкеров (позднее – 1 сентября 1901 года – численность его юнкеров составила уже четыреста человек; то есть, четыре роты или один батальон).

27 января 1903 года училищу было вручено собственное Знамя – белое древко с полотнищем, на котором изображён Спас Нерукотворный (к слову, освящение данного Знамени состоялось в присутствии Государя Императора 2 августа 1907 года в Красном Селе).

1 сентября 1908 года Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище Указом императора переименовали в Санкт-Петербургское военное училище.

И лишь в 1910 году приказом Военного ведомства №363 от этого года данному училищу (по Высочайшему соизволению Императора в память Великого Князя Владимира Александровича, бывшего главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, в ведении которого училище находилось свыше двадцати четырёх лет) было присвоено его окончательное название «Владимирское военное училище».

6 августа 1910 года в Красном Селе император Николай II в сопровождении свиты лично обошёл строй выпускников – юнкеров Владимирского училища. А 20 августа1912 года в лагере данного училища под Красным Селом был открыт и освящён памятник Великому Князю Владимиру Александровичу, в связи с чем, в присутствии великой княгини Марии Павловны, почётный караул юнкеров этого училища прошёл там торжественным маршем.

Осенью 1914 года, с началом Первой мировой войны, Владимирское военное училище перешло на четырёхмесячные ускоренные выпуски, и его выпускники стали получать по окончании учёбы чин прапорщика (соответствует нынешнему званию младшего лейтенанта); и, при этом, штат данного училища был увеличен с четырёхсот до восьмисот восьмидесяти пяти юнкеров.

После Октябрьской революции (или Октябрьского переворота, как предпочитают называть данное событие приверженцы другой точки зрения), а точнее – 29 октября (11 ноября – по новому стилю) 1917 года, юнкера Владимирского военного училища приняли участие в общегородском антибольшевистском восстании, организованном «Комитетом спасения Родины и революции» (который возглавляли сторонники эсеров).

Около четырёх часов утра они разоружили караул, охранявший их училище, и арестовали комиссаров городского Военно-революционного комитета. Однако, уже после девяти часов утра контролируемые большевиками воинские части пошли на них в атаку, и ситуация на поле боя (для обороняющихся) резко ухудшилась.

Юнкера отбивались около шести часов, несмотря на артиллерийский обстрел здания и подавляющий численный перевес нападавших, и даже сумели уничтожить метким огнём орудийный расчёт, ведший по ним огонь со стороны Малой Разночинной улицы.

Но данное орудие атакующими было оперативно передислоцировано на угол улиц Большой Порховской и Большой Гребецкой (ныне угол Чкаловского проспекта и Пионерской улицы), и оно стало, оттуда, опасно обстреливать боковую часть здания Владимирского военного училища.

А вскоре большевики подвезли трёхдюймовые орудия из Петропавловской крепости, и батарея красногвардейцев открыла по военному училищу ураганный огонь прямой наводкой.

Но юнкера-«владимирцы», и в этом случае, продолжали вести боевые действия…

Они сопротивлялись даже тогда, когда восстание в других частях города (включая штаб восстания – Николаевское инженерное училище в Михайловском замке) было подавлено.

И лишь после суток ожесточённого сопротивления юнкера сдались, и здание военного училища подверглось жесточайшему погрому. По данным тогдашних СМИ: при его осаде было ранено и убито около двухсот юнкеров, ещё двадцать «владимирцев» были расстреляны красногвардейцами у стен Петропавловской крепости, а семьдесят один – и вовсе стал жертвой самосудов.

Однако все вышеописанные события во Владимирском военном училище не коснулись моего прадеда Ф.А. Родионова, который в чине поручика 241-го пехотного Седлецкого полка (как я описывал ранее) уже был убит в бою с немцами за три года до этого – 9 ноября 1914 года…

Согласно вышеуказанному исследованию архивистки «Елены», отцом моего прадеда Фёдора Алексеевича Родионова (и, соответственно, моим прапрадедом) является Алексей Викторович Родионов – русский военачальник, участник Русско-Турецкой войны 1877–1878 годов, командир Лейб-гвардии Казачьего полка, начальник 2-й казачьей сводной дивизии, почётный опекун и генерал от кавалерии, родившийся 14 июля 1853 года в Санкт-Петербурге в семье титулярного советника (и будущего генерал-лейтенанта) Виктора Алексеевича Родионова и Анны Карповны Родионовой (в девичестве – Болталагиной).

А.В. Родионов поступил на военную службу (в частности, приступил к обучению в Пажеском корпусе в Санкт-Петербурге) 1 сентября 1871 года. По окончании Пажеского корпуса он был выпущен из камер-пажей корнетом в Лейб-гвардии Казачий полк (10 августа 1873 года).

Получив 13 апреля 1875 года чин поручика, Алексей Викторович Родионов принял участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов и за отличие в ней был награждён орденами Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом и Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Продолжая по окончании упомянутой войны службу в полку, он был произведён сначала в штабс-ротмистры (6 января 1879 года), затем – в ротмистры (24 марта 1885 года) и, наконец, гораздо позднее – в полковники (28 февраля 1893 года), занимая последовательно должности командира эскадрона Его Императорского Величества (с 4 ноября 1885 года по 1 октября 1891 года) и помощника командира Лейб-гвардии Казачьего полка (с 21 апреля 1893 года по 9 июня 1899 года).

С 25 июня 1899 года А.В. Родионов командовал 8-м Донским казачьим полком и 11 декабря 1902 года был произведён в генерал-майоры с назначением «генералом для особых поручений при войсковом наказном атамане Войска Донского».

30 июня 1904 года Алексей Викторович Родионов стал командиром Лейб-гвардии Казачьего полка и уже в следующем году был зачислен в Свиту Его Императорского Величества.

С 10 февраля 1907 года по 14 сентября 1911 года он командовал 3-й бригадой 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, а 14 сентября 1911 года был произведён в генерал-лейтенанты и назначен начальником 2-й Сводной казачьей дивизии.

31 декабря 1913 года А.В. Родионов был уволен с военной службы по возрастному цензу (то есть, в связи с достижением им возраста шестидесяти лет) с награждением чином генерала от кавалерии «с мундиром и пенсией». Однако в отставке он пробыл чуть более двух месяцев и уже 6 марта 1914 года Алексей Викторович Родионов был вновь принят на военную службу с прежним чином генерал-лейтенанта (со старшинством с 19 ноября 1911 года и зачислением по гвардейской кавалерии и Войску Донскому – в списки лейб-гвардии Казачьего полка) и назначением почётным опекуном Санкт-Петербургского (после начала 1-й мировой войны – Петроградского) присутствия Опекунского совета учреждений Императрицы Марии.

В качестве почётного опекуна вышеуказанного присутствия Опекунского совета А.В. Родионов являлся также членом Совета по хозяйственной части Императорского Воспитательного общества благородных девиц (Смольного института) и Александровского института. Однако, после Февральской революции 1917 года Временное правительство России приступило к ликвидации Ведомства учреждений императрицы Марии, и он, как и другие почётные опекуны, был оставлен за штатом.

А незадолго до Октябрьской революции (3 октября 1917 года) Алексей Викторович Родионов и вовсе (по личному прошению) был уволен со службы с производством в генералы от кавалерии «с мундиром и пенсией», получив, таким образом, чин полного генерала Русской императорской армии во второй раз.

Во время Гражданской войны генерал от кавалерии А.В. Родионов уехал на юг России и вступил в Донскую армию Области Войска Донского (в составе которой и скончался от болезни 4 сентября 1919 года – в возрасте 66 лет – в Новочеркасске).

Алексей Викторович Родионов был женат на баронессе Эмилии (имя в православных святцах, данное ей при её рождении и крещении – Емилия) Борисовне Родионовой (в девичестве – Гойнинген-Гюне), родившейся в Санкт-Петербурге 26 ноября 1857 года (и умершей, ориентировочно, в 1917 году или немного позднее).

Баронесса Эмилия Борисовна Родионова (Гойнинген-Гюне) являлась дочерью барона Бориса Александровича Гойнинген-Гюне, действительного статского советника (гражданского чина, приравненного, согласно Табелю о рангах Российской империи, военному чину генерал-майора и дававшего его обладателю и потомкам право на потомственное дворянство), из древнего рода обрусевших прибалтийских немцев из Лифляндии, принявших православие в Петровские времена и, с тех пор, верой и правдой служивших Российской империи.

Родоначальник данного баронского рода (кстати, баронское звание, уже само по себе, давало его обладателю и потомкам право на потомственное дворянство) – Иост Гойнинген-Гюне – переселился в Лифляндию из немецкого графства Марк (находящегося в германской провинции «Вестфалия») во второй половине XV века и был убит, там, в 1480 году в сражении.

Позднее данный род разделился на четыре ветви, проживавшие, соответственно, в Лифляндии, Эстляндии, Курляндии и на острове Эзель.

Представители рода Гойнинген-Гюне, в разное время, занимали должности: управляющего делами IV отделения канцелярии Его Императорского Величества Российской империи, сенатора, действительного тайного советника, действительного статского советника, надворного советника, члена Государственного Совета, и, конечно, самые различные офицерские должности в Русской Императорской армии (в чинах – до генерал-майора включительно)…

Долгое время у А.В. Родионова и Э.Б. Родионовой (Гойнинген-Гюне) не было детей. Однако, примерно, в 1890 году у них родился сын Фёдор, впоследствии (по достижении им десятилетнего возраста), также направленный на военную стезю (кадетский корпус – военное училище – армия) и в будущем очень мало контактировавший со своими родителями (при этом, по Питеру, тогда, ходили упорные слухи, что Эмилия Борисовна, которая, якобы, не могла иметь детей, признала своим ребёнка её мужа Алексея Викторовича Родионова, нажитого тем с местной незнатной вдовствующей дворянкой, умершей при родах)…

Отцом же Алексея Викторовича Родионова (и, соответственно, моим прапрапрадедом) был ещё один известный русский военачальник, военный инженер, генерал-лейтенант (и, следовательно, потомственный дворянин), командир Лейб-гвардии Атаманского полка и 2-й Донской казачьей дивизии, Виктор Алексеевич Родионов, родившийся 29 октября (10 ноября – по новому стилю) 1821 года.

С 1838 по 1843 год он обучался в Кондукторских классах при Главном инженерном училище России (где учился вместе с будущим писателем Ф. М. Достоевским, который, по его словам, писал ему сочинения).

С 1843 по 1845 год В.А. Родионов продолжил своё обучение уже в Офицерских классах этого же училища и после его окончания, получив специализацию военного инженера, был выпущен в чине подпоручика в корпус полевых инженеров.

С 1852 по 1853 год он находился в отставке и числился на гражданской службе, однако уже в период с 1853 по 1856 год Виктор Алексеевич Родионов стал участником Восточной войны.

В 1860 году его перевели в Лейб-гвардию, и с 1863 по 1864 год В.А. Родионов (в её составе) участвовал в Польской кампании.

В 1866 году Виктор Алексеевич Родионов был жалован чином флигель-адъютанта и назначен командиром Лейб-гвардии Атаманского полка, а ещё позднее – в 1870 году – находясь на этой должности, он был произведён в генерал-майоры с назначением в Свиту Его Императорского Величества.

С 1869 по 1875 год В.А. Родионов – командир льготных гвардейских дивизионов Донских казачьих полков; с 1875 по 1877 год – командир 2-й бригады отдельной Донской казачьей дивизии; а с 1877 года – командир 2-й Донской казачьей дивизии (вместе с которой с 1877 по 1878 год он участвовал в Русско-Турецкой войне).

Интересна хронология его чинопроизводства:

– в инженерных войсках: кондуктор – 16.01.1838 г., портупей-юнкер – 02.11.1841 г., инженер-прапорщик – 08.08.1842 г., подпоручик – 30.08.1844 г., поручик – 03.04.1849 г.;

– на гражданской службе: титулярный советник – 15.04.1852 г.;

– в кавалерии: корнет – 19.11.1854 г., поручик – 27.03.1855 г., штабс-ротмистр – 12.04.1859 г., ротмистргвардии – 03.04.1860 г., полковникгвардии – 19.02.1863 г., флигель-адъютантЕ.И.В. – 28.10.1866 г., генерал-майор (с назначением в Свиту Е.И.В.) – 30.08.1870 г., генерал-лейтенант – 30.08.1881 г..

В 1881 году Виктор Алексеевич Родионов был произведён в генерал-лейтенанты Русской Императорской армии с назначением «состоять по Донскому казачьему войску и запасным полкам». За свою долгую жизнь он был награждён всеми орденами Российской империи (вплоть до ордена Белого орла). Умер В.А. Родионов 24 октября (6 ноября – по новому стилю) 1906 года и был похоронен в Санкт-Петербурге на Никольском кладбищеАлександро-Невской лавры…

ГЛАВА 11. Моя творческая и общественная жизнь в Арзамасе

Слегка ошарашенный от услышанного я немного призадумался и попросил своего друга ещё раз встретиться с «Еленой» и озадачить её (в меру возможностей, конечно) поиском потомков поручика Анисова и их контактов.

– Не беспокойся! Я уже попросил её об этом и даже – мало ли что со мной может случиться – дал ей, на всякий случай, номера твоих телефонов: стационарного и сотового, – успокоил меня, тогда, Виталий. – Так что, если вдруг Елена найдёт ещё что-то «жареное» по данной теме, то она обязательно сообщит об этом мне или тебе.

Я, конечно, немного удивился его пессимистической фразе: «мало ли что со мной может случиться», но не придал ей тогда особенного значения.

Однако уже через два с половиной месяца после нашей с ним встречи мне вдруг было сообщено, что мой, на вид «пышащий здоровьем», друг Виталий Пыршенков скоропостижно скончался в результате инсульта…

И, увы… с его смертью канал связи с «Еленой» (как я тогда подумал) оборвался навсегда.

А поскольку мои интересы, в то время, одним только расследованием прошлого, конечно, не ограничивались, то я довольно быстро переключился на достижение результатов в другом своём увлечении, ставшим главным смыслом всей моей пенсионной жизни…

Дело в том, что в послемилицейские годы, при всех моих вышеперечисленных увлечениях и трудностях (чего стоит только десятилетний уход за моей лежачей больной матерью, также переехавшей – после смерти стариков – из Баку в Арзамас), у меня возникло острое ощущение того, что я не делаю чего-то очень важного в своей жизни – того, к чему всегда стремилась моя душа и была явная духовая предрасположенность.

И неожиданно для самого себя я вдруг ясно понял: это – литературное творчество!

Предыстория моей тяги именно к данному виду творчества довольно проста.

В школьной юности (а позднее – и институтской молодости) я перечитал огромное количество книг российских (дореволюционных), советских и зарубежных авторов самой разной тематики.

Как следствие, уже в свои неполные двенадцать лет я написал напоминающий дневник рассказ–наблюдение (впоследствии, беспощадно уничтоженный) об окружающих меня людях и природе, срисованных мной с обитателей небольшой деревни «Малый Речваж» Шарангского района Горьковской (ныне – Нижегородской) области (в которой я вместе с матерью и отчимом отдыхал тогда летом) и соседствующего с ней «ареала» местной флоры и фауны.

А в двадцать два года я написал уже целую повесть на полукриминальную тему о бакинской молодёжи (которую позднее постигла та же участь, что и мой юношеский рассказ).

После этого в моей литературной жизни был гигантский провал, связанный с весьма непростой судьбой, описанной выше.

И вот, наконец, наступает 2009 год, в самом начале которого я неожиданно возвращаюсь в «большую» литературу и сразу же берусь за написание полноценного романа…

Этим романом становится написанный мной за три месяца «Бакинец» (произведение, созданное, буквально, «на коленке» – то есть, долгими вечерами, а зачастую, и бессонными ночами, на маленьком столике крохотной кухни моей квартиры), опубликованный в местном региональном литературном альманахе «Арзамасская сторона» и изданный отдельным небольшим тиражом в том же, поистине знаковом, для меня 2009 году (который стал лишь первой ступенькой к моей литературной известности).

Мне вдруг нестерпимо захотелось описать то, что я когда-то лично пережил в Баку, и этим своим произведением наглядно показать читателям, как в мирном и, казалось бы, вполне дружном интернациональном сообществе может внезапно разгореться острый межнациональный конфликт.

Так родился «Бакинец» – моё видение тех суровых событий, доведённое до читательской среды посредством подробного описания мыслей и действий главного героя данного романа, отчего это произведение получилось у меня, во многом, автобиографичным, хотя и написанным в яркой художественной форме (поскольку я искренне полагал тогда, что абсолютное большинство рядовых читателей именно в таком виде острее воспринимает авторскую информацию).

На этом романе, думал я первоначально, всё моё литературное творчество и закончится.

Но тут мне вдруг стали массово поступать положительные отзывы о моём произведении…

В качестве примера приведу здесь лишь один из них – оставленный в международном, по своей сути, интернет-портале «Изба-Читальня» коренным «обитателем» данного уважаемого всеми литературного сообщества Марией Кирилловой (написан он был, правда, гораздо позднее первых откликов, но зато, удивительным образом, вобрал в себя сразу несколько оттенков множества прочих положительных отзывов других читателей):

«Вы – Большой Талант, Валерий Геннадьевич! С огромным удовольствием прочла Ваш роман «Бакинец»! В нём очень тщательно и подробно описаны непростые взаимоотношения между молодыми людьми, а главное, чувствуется глоток воздуха – того, прошлого, из советских времён. Это особенно ощущается в диалогах и характеристиках Ваших героев и необычайной теплоте всего Вашего текста. А последняя часть «Бакинца» – вообще, самая сильная и, главное, крайне правдивая в описании сложнейших исторических событий того времени! Весьма трогательна и концовка Вашего произведения. Да… очень сложная тема, и очень большая работа проделана Вами, Валерий Геннадьевич! И она, несомненно, заслуживает экранизации!».

И я, начав в большом количестве получать подобные положительные отзывы от прочитавших моего «Бакинца» незнакомых мне людей, решил двигаться дальше.

Вскоре у меня родилась историческая повесть «Крестик от Серафима» (основанная на рассказах моего деда Алексея о своей судьбе), также весьма быстро попавшая на страницы альманаха «Арзамасская сторона» (а затем – и на некоторые литературные интернетовские сайты) и получившая заслуженное литературное признание у её читателей.

Вот один из типичных (интернетовских) положительных отзывов о ней:

«Благодарю Вас, Валерий Геннадьевич, за интересную и захватывающую историю! Прочитала – словно фильм посмотрела! Образно и зримо! Господь всю жизнь оберегал главного героя! Вот оно – чудо в нашей жизни! Чудо участия, сопереживания, добросердечности и настоящей дружбы! С уважением и наилучшими пожеланиями, поэт Елена Леонова (город, к сожалению, не указан)».

С этими двумя произведениями («Бакинец» и «Крестик от Серафима») я в 2010 году стал лауреатом ежегодного литературного «Конкурса имени П.В. Еремеева», проводимого (под эгидой нижегородских региональных отделений Всемирного Русского Народного Собора и Общественного фонда славянской письменности и культуры) Арзамасским государственным педагогическим институтом, и получил, в нём, свой первый ценный приз – большую коробку с чайным сервизом…

Потом мне случайно попались на глаза воспоминания одного из офицеров ныне почти забытого Русского легиона, воевавшего во Франции в 1-ю Мировую войну, которые настолько впечатлили меня, что я долгое время ходил из угла в угол своей квартиры, переполненный лишь одной единственной мыслью: «Об этом героическом легионе, ведь, никто не знает! Значит, надо всем рассказать о нём! А как?! Да… только путём написания следующего романа… и никак иначе!».

Так в 2011 году мной был написан и издан принёсший мне позднее поистине широкую писательскую известность военно-исторический роман «Легион чести», с которым я в 2019 году стал ЛАУРЕАТОМ Межрегионального литературного конкурса НРО Российского военно-исторического общества «Военно-историческая проза» и ФИНАЛИСТОМ Общероссийского литературного конкурса Минобороны РФ в номинации «Проза».

О данном романе узнали не только в России, но и во Франции.

Вот наиболее яркие (из множества других) отзывы об этом моём произведении:

– «Именно такой культуре, а не скопированной с западных образцов подделке, следует оказывать государственную поддержку. Мною принято решение направить депутатское обращение Министру культуры РФ с просьбой оказать содействие в решении Вашего вопроса (речь в письме В.В. Жириновского В.Г. Климову за № 5.3/21-06/18.4935/6306 от 22.06.2018 г. идёт о литературном продвижении военно-исторического романа В.Г. Климова «Легион чести» про русское воинское подразделение, доблестно воевавшее во Франции в I Мировую войну). Желаю успехов и крепкого здоровья!»

В.В. ЖИРИНОВСКИЙ (Москва), руководитель фракции Государственной Думы РФ, лидер ЛДПР;

– «Благодарю Вас за Ваш яркий роман! Это – настоящий бестселлер! Просто преклоняюсь перед такими людьми, как Вы!»

ЖАННА ДОБРОДОН (Париж – Франция), президент Российско-Французской Ассоциации «Русское наследие»;

– «Написанный Вами роман внёс свой вклад в увековечение памяти героев Экспедиционного Корпуса!»

М.Ю. МЯГКОВ (Москва), научный директор Российского военно-исторического общества;

– «Валерий Геннадьевич, с большим удовольствием прочёл Ваш роман. Превосходная работа: то, что надо в формате «Невского проспекта»! Полное впечатление, что текст написан от первого лица очевидцем событий… Это – работа мастера!»

А.В. НИКОЛАЕВ (Санкт-Петербург), главный редактор литературного журнала «Невский проспект».

Позднее мной на эту же тему была написана пьеса «Русский легион», по которой в декабре 2017 года на арзамасской сцене (при переполненном зале, рассчитанном на триста человек) с большим успехом прошёл спектакль «Легион чести», в постановке которого мне пришлось поучаствовать не только в качестве драматурга, но и в качестве полноценного второго режиссера-постановщика и даже военного консультанта.

Вместе с актёрами молодёжного театра «Делий» и их руководителем Н.Н. Винокуровой, поставившими данный спектакль, я в 2018 году стал лауреатом международного интернет-проекта «Start Star» и Всероссийского конкурс-фестиваля народного творчества «Арт-Культ».

Вот, наиболее знаковые из многочисленных положительных отзывов об этом спектакле (и, конечно, самом романе):

– «Прочла с большим удовольствием Ваш превосходный роман и благодарю за него! Благодарю и как редактор, и как правнучка офицера Русского экспедиционного корпуса! Посмотрела и видео Вашего спектакля по данному роману. Очень достойная работа!»

Е.В. СЕМЁНОВА (Москва), главный редактор литературного журнала «Голос Эпохи»;

– «Валерий Геннадьевич, Вы – молодец! Хорошо пишете… и много! А после просмотра видеозаписи Вашего спектакля о героях Русского легиона во Франции я и вовсе не смог заснуть до утра. Был по-настоящему потрясён!»

Б.А. ЛАНИН (Познань – Польша), профессор русской литературы Института восточнославянской филологии Познанского Университета им. А. Мицкевича, доктор филологических наук, литературовед и критик, выступающий со своими лекциями и семинарами в лучших университетах Европы, Азии и США.

Кстати, в настоящее время видео данного спектакля демонстрируется на московских интернет-каналах «Русское наследие» и «Голос эпохи ТВ», а пьеса «Русский легион» вместе с ещё одной моей пьесой «Город ветров» вошла в изданный позднее в Арзамасе первый сборник моих пьес (к слову, до него – ещё в 2014 году – также отдельным тиражом был издан мой сборник повестей и рассказов, в который, кроме целого ряда новелл, вошли повести «Крестик от Серафима», «Казачьему роду нет переводу» и «Шаг навстречу», а чуть позже – в 2015 году – в Арзамасе был выпущен подарочный диск с включённым в него вариантом городского гимна, автором текста которого тоже стал я).

С данными достижениями я в 2018 году был награждён медалью «За заслуги в военно-патриотическом движении России» и принят в Российский союз писателей (находясь в котором, возглавил в 2022 году созданный мной и ещё двумя местными талантливыми коллегами по писательскому ремеслу – Кузнецовым А.Г. и Гудаковым И.В. «Арзамасский литературный союз писателей-романистов»), а немного позднее – это уже в 2023 году (когда я наилучшим образом представил прозаиков Нижегородской области на писательской конференции в Нижнем Новгороде с участием руководства Российского союза писателей, прибывшего туда пятого августа указанного года на специально направленном федеральной властью через всю страну «книжном поезде», ищущим литературные таланты) – мне за мои прошлые и уже новые литературные произведения была вручена медаль «За вклад в развитие русской литературы – «Святая Русь».

Кстати, во всё том же 2018 году – ещё со своей «старой» повестью «Крестик от Серафима» – я стал ФИНАЛИСТОМ Общероссийского литературного конкурса «Герои Великой Победы» и ОБЛАДАТЕЛЕМ Почётного нагрудного знака призёра данного конкурса «ЗОЛОТАЯ ЗВЕЗДА» (в виде большой восьмиконечной звезды золотистого цвета).

Положение признанного писателя обязывало, и после 2018 года разными издательствами нашей страны были изданы сразу несколько моих новых произведений:

– в 2020 году – роман «Возмездие для «Розенкрейцера», с которым я в 2021 году стал Финалистом Всероссийского литературного конкурса «Детектив 21/XXI» (данное произведение, кстати, было оценено в интернете литературным редактором Людмилой Зубаревой из Беларуси, как «большой роман, в котором соединилась и приключенческая линия, и историческая, и житейская, с выходом на глобальные проблемы человечества!»);

– в 2022 году – сразу два романа-дилогии: «Золотые погоны империи» (состоящего из романа «Легион чести» и новой повести «Белый жребий») и «Прощай, Баку» (состоящего из романа «Бакинец» и новой повести «Бакинский излом»), отзывы о которых весьма схожи с прежними положительными откликами читателей о произведениях, являющихся основными в этих дилогиях (и поэтому приводить их здесь не буду);

– в 2024 году – историко-приключенческий роман «Арзамас порубежный», с рукописью которого я стал ЛАУРЕАТОМ престижнейшей Национальной литературной премии России «ПИСАТЕЛЬ ГОДА» (в основной номинации) за предыдущий 2023 год (Гран-при в которой, к слову, достался известному русскому писателю Захару Прилепину) и ОБЛАДАТЕЛЕМ статусного ценного приза «ЗОЛОТОЕ ПЕРО» (в виде «статуэтки с пером золотистого цвета в каменной чернильнице») и контракта на издание большим тиражом вышеупомянутого романа за счёт средств Российского союза писателей.

Об этом историко-приключенческом романе, в положительном аспекте, высказались многие литературные эксперты и читатели данного произведения, но наиболее ярким из этих мнений мне показался отзыв Юрия Александровича Курдина, руководителя Исследовательского центра изучения культурного наследия Арзамасского края, доцента, кандидата филологических наук, экс-декана историко-филологического факультета АГПИ – Арзамасского филиала Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского, Почётного работника высшего профессионального образования Российской Федерации, председателя Арзамасских отделений Союза писателей России и Российского военно-исторического общества: «Одним из самых выдающихся событий литературной жизни этого года я считаю выход в свет историко-приключенческого романа нашего земляка Валерия Геннадьевича Климова «Арзамас порубежный», который, на мой взгляд, является поистине шедевром современной русской литературы. Я бы даже убрал в его жанровом обозначении слово «приключенческий», поскольку данное произведение – это самый настоящий исторический роман, достойный занять видное место на книжной полке каждого читателя нашей страны».

Если учесть, что подобного успеха (аналогичного моей победе в конкурсе «Писатель года») всероссийского (или всесоюзного) масштаба среди арзамасских авторов художественной прозы и поэзии (со времён А.П. Гайдара, получившего за выдающиеся успехи и достижения в развитии советской художественной литературы государственный орден «Знак Почёта») не добивался никто, то становится понятным, почему значительная часть из увидевших 31 марта 2024 года телепередачу ТРК «Арзамас» о моём лауреатстве в вышеуказанной Национальной литературной премии арзамасских зрителей постаралась в тот же день найти в интернете более подробную информацию о своём, на первый взгляд, неожиданно прославившемся земляке.

Многие, конечно, могут сказать: «А как же авторитетнейшие арзамасские писатели и поэты прошедших (после гибели А.П. Гайдара) десятилетий – такие, как П.В. Еремеев, А.И. Плотников и некоторые другие представители городской творческой интеллигенции, имеющие ныне или имевшие ранее весьма ценные награды и звания за свои литературные достижения? Официальные оценки их литературных успехов разве, при этом, не считаются»?

Считается, конечно, всё, но дело тут в том, что вышеуказанные лица, имеющие ныне или имевшие ранее самые различные по ценности награды за свои литературные достижения (звания «Заслуженный работник культуры РФ» или «Почётный работник сферы образования РФ» здесь не в счёт, так как они присваиваются гражданам за их высококачественное исполнение непосредственных профессиональных обязанностей на своём постоянном месте работы в течение определённого периода времени, а не за конкретные литературные произведения, победившие в общероссийских литературных конкурсах, в которых участвуют, как правило, несколько тысяч участников), обладали лишь медалями и лауреатскими званиями исключительно областного значения, а не всероссийского, как у меня, и вручали их им в городе Горьком (нынешнем Нижнем Новгороде), а не как мне – в Москве – в Центральном доме литераторов.

Лишь уроженец села Кирилловка Арзамасского района знаменитый поэт Н.Б. Рачков имеет одно (сопоставимое с моим лауреатством) звание лауреата Большой литературной премии России (2003г.), однако это звание Н.Б. Рачков получал уже в качестве постоянного жителя Ленинградской области (где он, кстати, до сих пор проживает и даже является её почётным гражданином), а не арзамасца.

Замечу, что большинство моих произведений (помимо их издания отдельными тиражами) опубликованы (и продолжают публиковаться даже сейчас) во многих конкурсных альманахах и «толстых» литературных журналах Москвы, Санкт-Петербурга и Нижегородской области, что говорит об их большой востребованности у российских (и не только) читателей…

Судьба нередко сводила меня с личностями, по-настоящему яркими и харизматическими (в том числе, поистине, общероссийского масштаба); к примеру, такими, как (каждый – в своё время) руководители депутатских фракций в Государственной Думе В. Жириновский и С. Митрохин, полномочный представитель Президента РФ в Приволжском Федеральном округе С. Кириенко, президент Российского союза писателей Д. Кравчук, знаменитый писатель А. Проханов, журналистка и ведущая одного из центральных каналов российского телевидения С. Сорокина, руководитель Первого ТВ-канала К. Эрнст, известная киноактриса Н. Селезнёва, вратарь сборной СССР (и московского «Спартака») по футболу Р. Дасаев, а также вышеупомянутые уже лётчики-космонавты, фронтовик-знаменосец Знамени Победы и многие другие знаменитости прошлых и нынешних лет.

И пускай эти встречи продолжались, порой, не более пяти – десяти минут, они, несомненно, очень многое дали мне в психологическом плане для формирования независимого характера и не подстраивающегося ни под кого мировоззрения.

Моя служба в армии и милиции, работа в «оборонке» и творческая литературная деятельность отмечены многочисленными наградами, дипломами и благодарственными письмами (в том числе, от МВД РФ, Министерства обороны РФ, Министерства образования и науки РФ, Министерства культуры РФ, Российского военно-исторического общества, различных российских писательских союзов и издательств, а также целого ряда региональных и городских организаций).

Я женат (женился единожды – и, как говорится, на всю жизнь). Моя жена (как я уже указывал выше) – уроженка города Баку Климова (Архипова) Наталья Александровна (1959 г.р.) – педагог по математике (в СССР она окончила Азербайджанский педагогический институт им. Ленина), вышедшая несколько лет назад на заслуженную пенсию с должности руководителя Арзамасского филиала Ижевской академии дополнительного образования. У нас: трое взрослых детей (два сына и дочь, уже имеющие собственные семьи) и, по крайней мере, пока, четверо малолетних внуков (два внука и две внучки).

Одним словом, можно сказать, что жизнь у меня удалась…

На этом мне, наверное, можно было бы и закончить своё повествование о своей жизни – жизни потомка славных русских родов: казаков Климовых, дворян Родионовых и рабоче-крестьянских семей Живовых и Солдатовых, но, понимая, что у читателей (как правило, после прочтения ими любого автобиографического произведения) всё равно остаются какие-то вопросы к автору, предлагаю вам для ознакомления моё крайнее интервью, данное мной корреспонденту газеты «Арзамасские ведомости» Николаю Жидкову после моей победы в Национальной литературной премии России «Писатель года»:

Статья Н. Жидкова «На пути к литературному Олимпу»

(опубликована в газете «Арзамасские ведомости» 11.04.2024 г.)

Вступление:

21 марта в Центральном доме литераторов в Москве были объявлены лауреаты Национальной литературной премии России «Писатель года» за 2023 год. Всего в конкурсе участвовали более двух с половиной тысяч поэтов и писателей. Целый год их произведения анализировало Большое жюри из двадцати пяти самых маститых и известных деятелей культуры и искусства.

Из них семнадцать непосредственно оценивавших одну тысячу конкурсных прозаических произведений являются членами Союза писателей России (СПР), среди которых двое – почётные члены этого союза, двое – бывшие члены Союза писателей СССР и сразу несколько лиц, входящих в руководящий состав СПР (в том числе, председатель Правления Московской городской организации СПР, главный редактор «Литературной газеты» и член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека Максим Замшев).

На торжественной церемонии оглашения победителей и их награждения наш земляк писатель-романист Валерий Геннадьевич Климов был удостоен второй премии в основной номинации этого престижнейшего конкурса. А призовую статуэтку «Золотое перо» и диплом лауреата, дающего право на заключение с Российским союзом писателей (РСП) договора на издание лауреатского романа за счёт РСП, ему вручал Виктор Куллэ, экс-редактор журнала «Литературное обозрение», секретарь Союза писателей Москвы, доцент кафедры литературного мастерства и руководитель семинаров поэзии в Литературном институте имени А.М. Горького.

И, к слову, Гран-при данной Национальной премии было присуждено Захару Прилепину, члену Общественного Совета при Минобороны РФ и Совета при Президенте РФ по культуре и искусству и одному из самых известных современных российских писателей, публицистов и общественных деятелей.

Отмечу, что никогда арзамасские литераторы не получали такого высокого признания.

В общем, повод встретиться с русским писателем, драматургом, подполковником милиции в отставке, председателем Арзамасского литературного союза писателей-романистов, членом Российского союза писателей, Русского литературного клуба, Российского военно-исторического общества и Арзамасской организации ветеранов МВД, лауреатом и призёром целого ряда международных, всероссийских и региональных литературных конкурсов (всех званий и регалий не перечислишь) Валерием Геннадьевичем Климовым был, и весьма – весьма весомый.

Всем известно, что в нашей жизни ничего не бывает случайным. Собственно, и сама жизнь состоит из череды кажущихся, на первый взгляд, случайностями событий. Готовя эту публикацию, я поймал себя на мысли, что в судьбе Валерия Геннадьевича Климова таких вот «случайностей» было более чем предостаточно. И одной из них, по пути на российский литературный Олимп, стало прибытие в Нижний Новгород знаменитого «Книжного поезда».

В августе прошлого года состоялась широко освещённая в федеральных СМИ, так называемая, Книжная экспедиция – путешествие на специальном «книжном» поезде известных писателей, издателей, руководителей писательских союзов и прочих крупных общественных деятелей от Санкт-Петербурга до Владивостока.

«По пути – в больших городах – ею делались суточные остановки, во время которых члены данной экспедиции проводили многочисленные творческие встречи, лекции и круглые столы», – рассказывает Валерий Геннадьевич. – «В Нижнем Новгороде президенту Российского союза писателей (РСП) Дмитрию Владимировичу Кравчуку нашим нижегородским отделением были представлены три моих ранее изданных романа. А на творческом вечере, на котором нижегородские поэты и писатели выступали с их отдельными произведениями, я прочитал отрывок из своего нового историко-приключенческого романа «Арзамас порубежный», над которым тогда работал. По окончании вечера Дмитрий Владимирович подошёл ко мне, поблагодарил и сказал, чтобы я готовился к поездке в Москву для получения награды. Сначала я не отнёсся серьёзно к его словам. И напрасно. Месяцем позже мне пришло официальное приглашение в Центральный дом литераторов (ЦДЛ), где 4 ноября прошлого года, в День народного единства, мне торжественно вручили медаль «За вклад в развитие русской литературы» – «Святая Русь». Думал, что всё этим и закончится. Однако, позднее, на меня вновь вышли представители РСП, которые сообщили, что его руководство номинирует мой роман «Арзамас порубежный» на участие в главном ежегодном литературном конкурсе страны «Писатель года». К тому времени мной было уже написано почти три четверти романа, и мне пришлось срочно его заканчивать к моменту окончания приёма конкурсных работ – 31 декабря 2023 года. Я успел в срок. А в марте 2024 года мне сообщили, что я попал в число ста финалистов данного конкурса, и пригласили в ЦДЛ на церемонию объявления его победителей. Ехать, признаюсь, не хотел и до последнего момента сомневался в целесообразности этой поездки: всё-таки, уже пенсионер, в возрасте, да и здоровье уже не то. К тому же, думал, что вряд ли мне там что-то «светит». Подтолкнула жена, которая сказала: «Ну, а вдруг?! Потом, ведь, до конца жизни будешь жалеть, что тебя там не было». В общем… поехал, хотя от самой церемонии ничего хорошего не ждал ровно до тех пор, пока на сцене не вскрыли конверт и не объявили мою фамилию. Для меня это стало полной неожиданностью, а вернее – настоящим шоком».

Жидков:

– Именно с романом «Арзамас порубежный» Вы стали лауреатом премии «Писатель года». А о чём Ваш роман?

Климов:

– «Арзамас порубежный» – это историко-приключенческий роман о приключениях стрелецкого сотника Стремянного полка Московского кремля Григория Бекетова, представителя служилого сословия «детей боярских», волею судьбы направленного со специальным поручением в порубежный (то есть, пограничный) Арзамас в качестве особого обыщика Разбойного приказа (то есть, следователя по особо важным делам). Действие его происходит в Смутное время, а точнее – в 1606-1613 годы. Используя острый и занимательный сюжет, я постарался показать читателям романа крайне сложные исторические события того времени в наиболее доступной им форме. Считаю, что когда повествование о них происходит параллельно с динамично развивающим сюжетом – оно (особенно, для молодежи) становится гораздо понятнее и интереснее. Сам же исторический фон (насколько это, конечно, было возможно) я постарался создать максимально соответствующим действительности того времени, для чего 2,5 месяца «не вылазил» из архива и библиотеки, изучая не только имеющиеся там труды историков и краеведов, но и копии редких сохранившихся писцовых документов Арзамаса той эпохи, выискивая в них реальные имена местных «чиновников» и служилых людей и крайне скудные сведения о тех или иных их поступках.

Жидков:

– А откуда такая любовь к истории?

Климов:

– С детства. Уже в школе я прочитал много исторических книг. Не отошёл от этой увлекательной привычки и в дальнейшем.

Жидков:

– Валерий Геннадьевич, а сколько всего сейчас издано Ваших произведений?

Климов:

– Перечислю самые крупные. Это дилогия «Золотые погоны империи» – роман «Легион чести» и повесть «Белый жребий», дилогия «Прощай, Баку!» – роман «Бакинец» и повесть «Бакинский излом», роман «Возмездие для «Розенкрейцера», сборник повестей и рассказов, включивший в себя повести «Шаг навстречу», «Казачьему роду нет переводу», «Крестик от Серафима» и ряд коротких новелл, а также сборник пьес, в который вошли пьесы «Русский легион» и «Город ветров». По пьесе «Русский легион» молодежным театром «Делий», возглавляемым Н.Н. Винокуровой, был поставлен спектакль «Легион чести» о русских воинах-героях во Франции в 1916-1918 годы, в котором мне довелось поучаствовать не только в качестве сценариста, но и в качестве второго режиссера. Кстати, спектакль стал лауреатом сразу двух театральных конкурсов: Международного Конкурса будущих звезд «START STAR!» и Всероссийского конкурса-фестиваля детского и взрослого творчества «Арт-Культ». Ну, и, наконец – нынешний роман «Арзамас порубежный». Сейчас вышел лишь малый (сигнальный) тираж этого романа. Однако присуждение мне Национальной литературной премии «Писатель года» предполагает издание его большим тиражом за счет средств Российского союза писателей с последующими презентациями на всех книжных выставках и частичным распространением в книжно-торговой сети Москвы (и, возможно, Санкт-Петербурга). Если роман станет пользоваться успехом у читателей, то со мной будет заключён новый договор об издании его дополнительного тиража.

Жидков:

– Ваши романы и повести, так или иначе – исторические. Но в «Арзамасе порубежном» Вы впервые обратились к истории именно нашего города…

Климов:

– Да, действительно. Как-то подумал – а что это я «обделяю» Арзамас – город, который по-настоящему стал мне родным? Пришел к выводу, что наступила пора написать роман и о нём, тем более, что история Арзамаса вполне предрасполагает и даже вдохновляет на подобное творчество.

Жидков:

– Литературный герой произведений Валерия Геннадьевича Климова – какой он?

Климов:

– Это, как правило, человек не из элиты, творческий, неординарный, представитель так называемого среднего класса. Убеждён, что именно такие люди двигают нашу историю. Всегда предполагаю, что мой главный герой, несмотря на все свои минусы и плюсы, свойственные каждому представителю нашего социума (поскольку нет идеальных людей) – честный и порядочный человек, искренне любящий свою Родину и справедливость. По крайней мере, я всегда пытаюсь своих главных героев изобразить именно такими.

Жидков:

– А Ваши герои похожи на Вас?

Климов:

– Скажем так – это я стараюсь быть похожим на них в их лучших качествах. Все мы не безгрешны, но точно могу сказать, что ничего непорядочного или заведомо плохого я в своей жизни не совершал. Для меня во всем и всегда есть определенный нравственный предел, который я не могу перешагнуть «ни за какие коврижки».

Жидков:

– Каковы Ваши творческие планы?

Климов:

Отвечу известной поговоркой: «Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». После каждого своего романа я думал, что больше не буду писать такие произведения, но проходило некоторое время, и я вновь «брался за перо». Думаю, мечтаю и надеюсь, что обязательно напишу ещё что-нибудь «такое-этакое» – как все мои ранее написанные романы – если, конечно, позволит здоровье. Мыслей много. Задумок – ещё больше. И желание есть. Да и признание моего творчества на столь высоком уровне заставляет меня более серьёзно подходить к данному вопросу.

Жидков:

– Ну, а это самое признание – слава – не мешает?

Климов:

– Никогда не страдал «звёздной болезнью». Главным моим критиком всегда был я сам. Я отлично знаю минусы и в своей жизни, и в своём творчестве. Почётная премия же лишь лишний раз обязывает меня «держать планку», в том числе, и в личностном плане. Мне 63 года, а «звёздной болезнью» обычно заболевают раньше. И мои друзья отлично знают, что я не способен на это. Тем более что работа в милиции научила меня трезво смотреть на жизнь. Я прекрасно понимаю, что она из себя представляет: сегодня ты – на взлёте, а завтра, в один миг, можешь оказаться в крутом пике… Кроме того, в первую очередь, я – православный христианин, во-вторых – русский человек, а в-третьих – казак. Поскольку весь мой род, по отцовской линии, является казачьим, у меня – казачий менталитет. Это всё достаточно ясно говорит о моём восприятии и самого себя, и окружающего меня мира. И от этого своего мировоззрения – я никогда не отступлю.

После вышеуказанного интервью от 11.04 2024 года прошло уже достаточно много времени, за которое, естественно, успело произойти и немало новых событий в моей жизни.

К примеру, я стал НОМИНАНТОМ (т.е. выдвиженцем на участие в общероссийском конкурсе от руководства какого-либо всероссийского писательского союза или редакции известного на всю страну литературного журнала) сразу двух популярных Национальных литературных премий: «Наследие» (от Российского союза писателей) и «Большая книга» (от Редакции литературного журнала «Невский проспект»), что само по себе очень знаково и почётно, а также – специально приглашённым ГОСТЕМ (со своей авторской программой) и, впоследствии, ДИПЛОМАНТОМ IV-го Всероссийского литературно-музыкального фестиваля «За Святую Русь помолюсь» (традиционно проходящего в с. Дивеево Нижегородской области).

Помимо этого, во всё том же 2024 году (за своё литературное творчество) я был награждён руководством Российского союза писателей: медалями «Александр Пушкин 225 лет» и «Михаил Лермонтов 210 лет», а также – Почётным нагрудным знаком – Звездой «Наследие».

Что же касается моих очередных творческих свершений (в частности, в текущем 2025 году), то я недавно написал лирическую новогоднюю комедийную пьесу «Новогоднее переплетение» (ныне готовящуюся к постановке Арзамасским молодёжным театром «Делий»), которая вместе с ещё одной недавно написанной минипьесой «Встреча со смертью» (инсценировкой отрывка из незаконченной повести Льва Николаевича Толстого «Записки сумасшедшего») и ранее написанной пьесой «Затерянные в лесах» (инсценировкой отрывка из романа Павла Ивановича Мельникова-Печерского «В лесах и горах») войдёт в готовящийся к изданию второй том моего сборника драматических произведений «Пьесы», и подготовил к изданию отдельным тиражом читаемый вами сейчас мой новый роман «Потомок».

Ну, и ещё одно немаловажное для меня событие, свершившееся в марте текущего 2025 года: издательство Российского союза писателей в полном соответствии с подписанным Договором между мной и ним (предполагающим издание в течение пяти лет одной тысячи экземпляров моего произведения) и Положением о Национальной литературной премии «Писатель года» издало первую партию экземпляров моего лауреатского исторического романа «Арзамас порубежный» (один из которых, к слову, в том же месяце был уничтожен в зоне СВО).

В машину, на которой вместе с боевыми товарищами ехал с передовой на ротацию (с личными вещами и вышеуказанным романом) один из давних почитателей моего таланта, попал украинский дрон-камикадзе, принесший гибель двоим русским бойцам и тяжело ранивший ещё троих военнослужащих.

Моя книга, как и остальные вещи наших военных, естественно, сгорели. Однако её владелец (мой давний хороший знакомый), к счастью, остался жив и невредим (лёгкие повреждения – не в счёт) и позднее… запросил у меня (себе на фронт) ещё один экземпляр этого романа, поскольку не успел тогда дочитать его до конца!

Так что, мои книги ещё и воюют…

ЭПИЛОГ

В один из жарких июльских дней 2025 года в моей квартире неожиданно раздался звонок нашего домашнего телефона (от которого мы пока всё ещё никак не соберёмся отказаться), и я, подняв трубку, услышал на том конце провода незнакомый мне ранее вежливый мужской голос.

Звонил некий Александр Васильевич Анисов, который представился правнуком поручика Анисова Николая Николаевича – давнего приятеля моего прадеда Родионова Фёдора Алексеевича и сообщил мне, что его совсем недавно (благодаря помощи своих знакомых из местной полиции), по телефону, разыскала в Питере ранее ему незнакомая «архивистка» из Санкт-Петербургского государственного исторического архива по имени «Елена», которая, сказав, что она по просьбе одного своего знакомого уже давно ищет потомков рода Анисовых, передала ему мои данные и телефонные контакты.

Он предупредил, что будет ждать меня через три дня на перроне железнодорожной станции «Арзамас1» во время почти часовой стоянки поезда «Самара – Санкт-Петербург», на котором он будет возвращаться в свой родной Питер из деловой поездки.

Сказать, что этот звонок меня сильно взволновал, равносильно тому, что ничего не сказать.

Он, буквально, взорвал моё внутреннее, до того абсолютно безмятежное, состояние.

Нечего говорить, что я с огромным нетерпением дожидался обозначенного звонившим дня.

Однако надо же было такому случиться, что именно в назначенный час у меня возникли неотложные дела, и я попал на вокзал лишь перед самым отходом вышеупомянутого поезда.

На перроне рядом с вагоном (с заранее сообщённым мне номером) стоял и спокойно курил сигарету рослый мужчина вполне респектабельного вида и схожего с моим возраста.

Я поспешно подошёл к нему, и мы, мгновенно «просчитав» друг друга по внешнему виду, одновременно улыбнулись.

– Александр, – протянул мне руку Анисов. – Росгвардия. Майор в отставке. Потомок поручика Анисова Николая Николаевича.

– Валерий, – пожал её я. – МВД. Подполковник в отставке. Потомок поручика Родионова Фёдора Алексеевича.

Мы аккуратно присели на свободную скамейку, стоящую как раз перед вагоном Александра, и я, помня о скоротечности нашей встречи, сразу же протянул ему старинную книжку с запиской В.В. Соболева и двумя десятирублёвыми денежными купюрами 1909 года выпуска.

Анисов «младший» посмотрел на меня с некоторым недоумением, но всё же вежливо принял в руки мою «передачку» и вопросительно замер в ожидании какого-либо пояснения к этому дару.

Я, конечно, тоже не стал затягивать со своим разъяснением и вкратце пересказал ему историю о долге автора книжной записки его предку – Н.Н. Анисову, который, в связи с уходом (с разницей в несколько дней) в 1914 году на германский фронт всех трёх бывших приятелей по военному училищу, оказался (вместе с книжкой и посланием) до лучших времён в семье моего прадеда поручика Ф.А. Родионова и, впоследствии, перешёл ко мне «по наследству».

Потрясённый моим рассказом Александр Анисов на какое-то время глубоко задумался, но, довольно быстро придя в себя, слегка покачал в такт своим мыслям седой головой и, положив в свой нагрудный карман лишь записку и одну денежную купюру из двух, решительно возвратил мне «шагреневую» книжку и вторую купюру.

– Так будет справедливо! – сказал он. – Да и не стоят ныне эти деньги ничего… Я думаю, что сейчас, подполковник, главное для нас с тобой – это сохранить память о наших славных предках – тех, для кого слова «честь» и «долг» не были пустым звуком!

– Это верно! – благодарно принял я обратно часть своих «раритетов». – По крайней мере, мы – их потомки – должны по максимуму приложить к этому все наши усилия!

На этом мы, чрезвычайно довольные нашим знакомством, собственно говоря, и расстались, договорившись, впоследствии, поддерживать связь по телефону.

– Прощай, потомок рода Родионовых! – поднимаясь в вагон тихо тронувшегося с места состава, махнул напоследок мне рукой заметно взволнованный Анисов «младший».

– Прощай, майор! – Ответно махнул ему рукой я.

Тем временем, его поезд стал потихоньку набирать ход и менее чем через минуту скрылся из виду.

А я ещё довольно долго стоял на залитом солнцем перроне и погружённый в свои мысли задумчиво смотрел в ту сторону, куда только что умчался пассажирский состав с моим новым знакомым из Питера.

Поистине, ничто на Земле не проходит бесследно…