Читать книгу: «Десятая заповедь»

Пролог

Неожиданный выстрел расколол предрассветную тишину. Расколол безжалостно, властно и неумолимо. Он разорвал ночь пополам, будто гнилую мешковину, резко отделив прошлое от будущего, перечеркнув это прошлое и остановив стрелки чьих-то часов в серости наступающего утра.

Напуганное выстрелом воронье стремительно взлетело в небо, неистовым криком оповещая мир об очередном злодеянии против него. О злодеянии, учиненном наиболее совершенным творением Господним – человеком. И самым неудачным его творением тоже.

В этом зловещем вороньем крике слышался резкий протест против содеянного насилия. Не так! Вовсе не так должно начинаться летнее утро! Один только жаворонок может разбудить солнце. Только его неповторимая песня вправе оповестить все живое о наступлении нового дня. Песня летнего рассвета, а не безжалостный гром беды, имеет право на существование в этом лучшем из миров! Но лучший ли он на самом деле?…

Только немые свидетели этого ужасного злодеяния – уже чуть пригасшие предрассветные звезды равнодушно тускнели в небесной выси, невозмутимо наблюдая за тем, что творится на грешной Земле. Лишь они, далекие и холодные, видели что-то, пока еще недоступное никому другому. Но еще ни одна из них никогда и никому не открыла своих тайн. Ни своих собственных, ни тех, невольными свидетелями которых им пришлось стать только по причине своего высокого положения в этом мире. Наверное, никогда и не откроет…

Застучали двери домов. Заспанные, встревоженные неожиданным громом, люди начали выходить в свои дворы, тихо приветствуя соседей, и переспрашивая друг друга о причине неожиданной тревоги. Самые смелые из них вышли на улицу, тщетно пытаясь увидеть хоть что-то в рассветном сумраке.

Звук выстрела разбудил Галину. Какая-то непонятная, неопределенная и никак не осознаваемая тревога холодными тисками охватила ее сердце. Услышало, наверное, беду, вот и затрепетало тревожно и испуганно, будто пойманная в руки перепелка. Такого с ней еще никогда не случалось.

– Вася!..

Но мужа рядом не было. Знала, что собирался на рассвете поехать с товарищем на рыбалку. Говорил, что какой-то экзотики для своих прудов раздобыть желает. Несколько сомиков, окуньков и плотвичек. Да и на уху что-то домой привезти обещал. Он и раньше, время от времени, баловался удочками, но Галина довольно спокойно относилась к такому увлечению мужа. Пусть отдохнет! Ведь работает от зари и до зари. А с домашними хлопотами она и сама управится.

Если бы не тот, неосознанный еще, звук выстрела, не неистовое карканье растревоженной стаи ворон и не тревожный стук собственного сердца, то и уснула бы себе снова, как это и раньше бывало, никуда не спеша в это теплое воскресное утро. Но уснуть больше не могла. Наверное, впервые в жизни почему-то так тревожно заныло сердце, и душа, казалось, вот-вот вырвется из груди и легкокрылой чайкой полетит туда, за порог, где случилось что-то лихое, что-то злое и неотвратимое, такое, чему нет ни объяснения, ни возврата.

Набросив на себя легкий халатик, босая и непричесанная, выбежала она в сени и открыла дверь.

Ой! Лучше бы она ее не открывала! Лучше бы не видела той беды, которая так неожиданно свалилась на дружную семью Степанчуков. Но разве кто-то сумел спрятаться от беды за закрытой дверью? Не придумали еще такой двери. И замков, которые уберегли бы от зла, еще никто не сделал…

Открыла дверь, и сразу остолбенела от ужаса. На какое-то мгновение онемела на месте в каком-то странном оцепенении. Ее Васенька, ее муж и отец ее детей, лежал лицом вниз, упав с крыльца на заросшее спорышом подворье, а над его левой лопаткой зловеще краснело кровавое пятно…

– Васенька!!! – будто не губами, а самой мгновенно осиротевшей душой прокричала, и упала без чувств на тело своего любимого.

Соседи, услышав крик убитой горем женщины, бросились в ее двор и, растеряно посматривая друг на друга, молча обступили тела двоих молодых людей, которые так неожиданно для всех нашли свое последнее пристанище на ухоженной ими земле своего собственного двора. Безусые юнцы и поседевшие мужчины в одночасье будто окаменели, не зная, что делать. Только более импульсивные женщины, которые вслед за мужиками прибежали к дому супругов Степанчуков, пытались хоть что-то посоветовать.

– Пропустите! Разойдитесь немедленно! – резкий голос местного фельдшера Марии Михайловны вывел из оцепенения притихшую толпу. Сама же Михайловна быстро присела возле Галины и уложила ее на спину.

– Потеряла сознание. Отнесите ее быстренько в кровать и дайте понюхать вот это, – ткнула пузырек в руки ближайшей женщины.

– Он еще живой, – быстро проговорила Михайловна, прислушиваясь к еле слышным ударам сердца и пытаясь уложить Василия на спину. – Помогите! А вы, Семенович, немедленно звоните на «скорую»! И в милицию позвонить не забудьте!

Семидесятилетний Семенович, услышав утешительные для всех слова фельдшера, молодым козликом посеменил к своему дому выполнять данное ему чрезвычайное поручение.

– Сердце, кажется, не задето, – будто сама себе промолвила Михайловна. – Легкое, вне сомнения, пробито. Необходимо остановить кровь…

Казалось, независимо от нее самой, ее умелые руки уже доставали из сумки бинт и перевязывали раненого. Оно и не удивительно. Почти сорок лет на этой работе. Всякое в ее практике случалось. Но таких ранений ей видеть еще не приходилось. Движения ее были быстрыми и уверенными. Казалось, что эти руки сами знали, что и как им делать.

– Еще сделаем обезболивающий укол, и будем дожидаться «скорой помощи». Будем надеяться на лучшее.

– Васенька!!! – снова израненной чайкой бросилась к мужу Галина. – На кого же ты нас покинул?… Кто же тот вражина проклятый? Кто зло нам такое содеял?… – закричала-заголосила женщина-чайка над телом своего любимого.

– Не голоси, Галинка! – нежно обняла ее Мария Михайловна. – Не умер твой Васенька! Живой еще… А тревожить его не надо. Тяжело он ранен. Но наш Петр Федорович и не таких с того света возвращал. Помолись лучше за мужа своего. Будем надеяться, что «скорая помощь» быстро приедет.

– Уже приехала, – натужно прохрипел Семенович, забегая во двор. – Я и в милицию позвонил, и участковому нашему сообщил.

Василий неожиданно шевельнул губами, чуть-чуть приоткрыв глаза.

– Колька… – будто шелест листвы под легким ветерком, сорвалось с его уст, и он снова упал в тяжелое забытье, ступив на тоненькое лезвие между жизнью и смертью.

Глава 1

Только минут через десять после того, как «скорая помощь» помчалась с раненым в местную больницу, возле двора Степанчуков остановился милицейский УАЗик. Василий, наверное, уже и на операционном столе лежал.

– Так… – еле выполз из машины и, переваливаясь с ноги на ногу, двинулся к людям немолодой уже милиционер.

– А чего это вас так много здесь собралось? – сурово и чуть самонадеянно обратился он к толпе. – Все следы затоптали! Как мне теперь прикажете преступника искать? Или, может, сами найдете? Кого здесь убили?

– Не убили, – вышла вперед Мария Михайловна. – Ранили только. Тяжело ранили Василия Степанчука.

– Это бизнесмена-то нашего новоявленного? – будто обрадовался неожиданной новости, зачем-то переспросил милиционер. – Того, который лесопилку в лесничестве устроил? Кто бы мог подумать?… Но если его только ранили, то нам тут и делать нечего. Когда в себя придет, то сам своего обидчика найдет. Сам же его и накажет. За ним не заржавеет…

– Ты, Макар, меньше языком молол бы! Лучше делом займись, если ты на хоть какое-то дело вообще способен, – обрезала его Михайловна.

– Но, но, но! – сердито цыкнул на нее представитель закона. – Должностное лицо при исполнении обижаешь! В «кутузку» захотела?

– А ты не нокай на меня! Не запряг! И кутузкой своей меня не пугай. Я уже настолько пугана, что теперь ничего не боюсь. А тебя – тем более. Приехал дело делать, так делай! Или ты только со мной ругаться будешь?

– Ты поговори еще у меня, колючка будяковая! Почему раненого забрали, нас не даждавшись?

– Да ты, никак, с дуба упал, лейтенант?!. Пьян ты, или температура вдруг поднялась, что глупости такие несешь?… Дитя малое знает, что раненого спасать надо, а не твоего приезда дожидаться. Вот здесь он лежал. Лицом вниз. Пуля в грудь, чуть выше сердца попала, и со спины вышла.

– Ты, Михайловна, так хорошо все объяснила, будто сама в него и стреляла…

– Объяснила, потому что кровь останавливала, рану его перевязывала. Да что с тобой говорить? Неужели в вашей милиции кого-то более понятливого не нашлось? Один полицай-Макар в милиции штаны протирает?

Михайловна даже сплюнула в сердцах. А стоявшие вокруг люди тоже сердито заговорили, поминая нерадивого милиционера не совсем добрыми и далеко не тихими словами.

– Ты таки напросишься у меня на неприятности. Даже статья в кодексе соответственная есть. «Оскорбление власти» называется.

Тут уже и другие не сдержались. А старый Семенович от возмущения даже чуть заикаться начал:

– Т-ты д-долго еще б-будешь с ж-женщиной п-пререкаться? М-может, хочешь, чтобы я, как депутат р-райсовета, т-тебя на с-сесию вызвал, г-где т-тебя люди о работе твоей спросят? Тоже мне, власть нашлась! Задрыпанная…

На сессию районного совета Макару явно не хотелось. Потому он, насколько мог, приглушил свой гнев. Но продолжал что-то невнятно ворчать в свои кустистые усы. Он молча бродил по двору, заглядывал во все уголки, неуклюже пытаясь создать видимость того, будто что-то ищет. Даже фонариком кое-где присвечивал, хотя уже и утро наступило.

– А кто и откуда стрелял? – как черт из табакерки, снова спросил у присутствующих.

– Мать моя, женщина! Опять за рыбу деньги! А ты для чего сюда приехал? Или тебе только покататься захотелось? – Михайловна прямо-таки пылала от злости.

– Тут человека чуть не убили, а он детские вопросы задает! Ищи, ирод, откуда стреляли, и не выводи меня из себя! А то не посмотрю, что на тебе форма висит.

– Форма моя не висит, а на меня одета, – с ударением на последнем слове молвил Макар.

– Может, на ком-то она и одета, – не могла угомониться Михайловна. – А та тебе, как на чучеле огородном, висит. Займись делом, ирод! Потому что общество эту форму и снять может. Тем более, что висит она на недостойном ее человеке. А когда форму снимем, то и по заднему месту надаем хорошенько. Чтобы ум из него чуть повыше поднялся. А то он там у тебя явно застоялся. Может, тебе «пурген» дать?…

Собиралось на грозу. Не ту, что в природе живет по своим собственным законам и только по воле ветра налетает на наши города и села. А на грозу социальную, стихийную, когда возмущенная толпа вот-вот разразится громами справедливого гнева, и гнев тот разящими молниями так и прошьет бестолкового представителя закона.

Спасло Макара от неприятностей только то, что именно на то мгновение появился следователь районной прокуратуры. А вслед за ним и несколько представителей милиции подъехало. Они-то в некоторой степени и разрядили накалившуюся до предела обстановку. Хотя вряд ли ее можно было разрядить полностью.

Следователь в городке был человеком новым. Потому все соседи Василия заинтересованно присматривались к нему. Что же он сможет сделать, еще совсем желторотый, если вот этот, уже поседевший на службе мешок с дерьмом, только кучу глупостей намолол, а по делу так ничего и не сделал.

– Успокойтесь! Успокойтесь, граждане! Давайте, спокойно и детально во всем разберемся. Кто может подробно сообщить о том, что здесь произошло?

Мария Михайловна, не совсем еще успокоившаяся от словесных перепалок с горе-милиционером, насколько сумела, рассказала следователю о том, что видела.

– Потерпевший был в сознании, когда вы его осматривали и перевязывали?

– Нет. Только на какое-то мгновение глаза приоткрыл и вымолвил единственное слово – «Колька».

– А-а! Так это же дружок его закадычный! Тоже бизнесмен задрыпанный! Вот он его и порешил! – не сдержавшись, вклинился в разговор Макар. – Наверное, доходами делиться не захотел. Его работа! Сто процентов – его!

Собравшихся людей явно возмутили эти слова милиционера.

– Прошу вас не вмешиваться, господин старший лейтенант, – сердито оборвал его следователь. – Если можете доложить о чем-то существенным, то докладывайте.

– Как же! Доложит он! – не выдержал Семенович. – Он уже полчаса с Марией Михайловной ругается. А в расследовании обстоятельств дела у него – даже кот не валялся. Будто на прогулку сюда приехал.

– Вы место происшествия осмотрели? Откуда стреляли – выяснили?

– Да я чуть ли не на коленях весь двор облазил. Гильзы нигде нет.

– А на дороге смотрели? Или вы думаете, что гильза только во дворе может быть?

– Нет. На дороге еще не смотрел. Мы сейчас, в айн момент, это сделаем. Пойдем, ребята, гильзу искать.

Только теперь, открыто посмеиваясь над своим незадачливым начальством, из кабины вышел шофер-сержант.

– Что, Макар Иванович, досталось вам на орехи?

– Ты поговори еще у меня, – обижено засопел Макар. – Марш на улицу – дело делать! Разговорился тут. Лодырь!

Хотя ситуация была довольно напряженной, но кто-то из молодых даже тихонечко засмеялся. Это же надо! Как из человека, прямо-таки, прет начальственный дух! Правду говорят в народе, что не дай Бог из хама пана. Да еще и в милицейской форме.

Следователь тем временем произвел опрос всех свидетелей, хотя свидетелями присутствующих и не назовешь. Ведь свидетель – это тот, кто что-то видел и потому может что-то свидетельствовать именно об увиденном. Или слышал что-то определенное. А тут только часть присутствующих слышала выстрел. Да и не все из них поняли, что это был именно выстрел. Они были только свидетелями большой беды своих соседей. А вот, как именно эта беда подвернулась, как она случилась, о том никто и ничего не знал. Ни машины, ни мотоциклы, которых в городке было немало, по улице не проезжали. Чтобы кто-то убегал с места происшествия, то такого тоже никто припомнить не мог.

Составив протоколы опроса свидетелей, и детально описав в отдельном протоколе место происшествия, следователь прокуратуры уже, было, собрался ехать в больницу. Но именно в тот момент нашли стреляную гильзу. Свежо стреляную. Из нее еще запах пороха не выветрился. А нашли ее соседские мальчишки, которые тщательно осматривали придорожные кюветы, и старательности которых мог бы поучиться присутствующий на месте происшествия офицер милиции. Да и не только он.

Получалось, что стреляли с дороги, на гладком асфальтированном полотне которой никаких следов, конечно же, не было. Куда исчез преступник, то ли в верхнюю часть города подался, то ли в нижнюю, выяснить не удалось.

– По всему видно – «глухарь», Макар Иванович, – тихо сказал милиционеру следователь. – Вряд ли нам удастся раскрутить это дело.

– Что вы, Сергей Петрович! Так раненый сам на убийцу указал. Колька, мол. Дружок его закадычный.

– Друзья редко убийцами бывают, – не согласился с ним следователь. – Да и один ли Николай в этом городе есть…

– А, насколько мне известно, именно из друзей самые лютые враги и получаются. Вспомните мое слово! Николай – убийца! И я вам это докажу. Выписывайте постановление на арест! Он у меня в айн момент расколется.

– Вы что, разве не знаете, что ордер на арест только прокурор выдать может? И, к тому же, если для того есть веские основания. А я даже не его заместитель. Потому и решения такого принять не могу. Да и не уверен я в правильности вашего вывода.

– Как же вы можете в чем-то быть уверенным, если с колоритом нашим, местным еще не знакомы. А нашим людям – хлеба не давай, только бы по поводу нашего законодательства позубоскалить, да кулаки свои о чужие ребра почесать. У нас еще такие фрукты встречаются, что пусть Бог милует.

– Я еду в больницу, – не обращая внимания на слишком длинную реплику Макара Ивановича, сообщил ему представитель прокуратуры. – А вы, надеюсь, знаете, как в таких случаях поступать. Если не согласны с моим мнением и если у вас есть серьезные основания для отстаивания вашей точки зрения, то обращайтесь с соответственным рапортом к своему непосредственному руководителю.

Глава 2

Тьма… Тьма беспросветная, хоть глаз выколи! Ни солнечного лучика, ни лунного сияния, ни проблеска далекой звезды… Одна только растревоженная мысль, неуловимая, как тень в полдень, бродит где-то в дремучих лабиринтах подсознания, пытаясь постичь сущность того, что произошло. Изредка, словно споткнувшись обо что-то, перед внутренним взглядом высвечиваются отдельные картинки недалекого прошлого. Но утомленная мысль никак не может соединить эти картинки в одно целое…

Старший сержант Василий Степанчук отслужил срочную службу в воздушно-десантных войсках и вернулся домой с твердым намерением поступить в институт и выучиться на инженера-строителя.

Манила его романтика новостроек. Влекло к себе что-то новое, еще не изведанное. Хотелось его увидеть, это новое. А еще больше хотелось самому приложить руки к созданию чего-то необычного, еще до сих пор никем не виданного, такого, что изменяло бы существующий мир и делало его еще лучшим и более привлекательным для людей.

Раньше о таком почему-то не мечталось. Может, слишком молодым был, или, скорее всего, собственного жизненного опыта не хватало. Ведь что в жизни мог видеть вчерашний выпускник средней школы? Как и все его ровесники, жил он чуть ли не в тепличных условиях, созданных любящими родителями. Хотя бы в силу этих обстоятельств, не мог он видеть и понимать всех тех сложностей ежедневной жизни, которые нас окружают постоянно. Раньше, в совсем еще недалеком детстве и в юношестве, обо всех этих сложностях и не думалось. Да и погулять хотелось перед армией. А потом – испытать себя на прочность суровыми армейскими буднями.

Даже в мысли не было у Василия где-то в чем-то схитрить, придумывая себе несуществующие болезни, и таким образом откосить от воинской службы, как это делали некоторые из его знакомых.

– Так и до старости доживете, прячась за мамины юбки, – презрительно говорил в таких случаях мнимым больным. – Никогда так и не узнаете, на что сами способны. То ли сорняками в человеческом поле расти будете, то ли колосом весомым нальетесь…

Не всем нравились такие Васины мысли вслух. Но не заставишь же его замолчать, если слушать неприятно. Кто отвечал резко, а кто и помалкивал.

В институт Василий поступил без особенных хлопот. К знаниям всегда тяготел. Да и память у него хорошей была. Все налету схватывал, и запоминал надолго. А дальше пошли нелегкие студенческие будни. Надо было и лекции посещать, и к семинарам готовиться. Да еще и, время от времени, вагоны на станции вечером или ночью разгружать. Чтобы на жизнь хватало. Ведь сколько той стипендии?… А у родителей со средствами всегда туговато было. Младших на ноги ставить надо.

Может потому, что жилось в те времена нелегко, ни к сигаретам, ни к выпивке так и не пристрастился. Хотя и не отказывался иногда сто грамм выпить. В праздник какой-то, или при хорошей компании. Всегда был дружелюбным. С людьми сходился легко, хотя и расставался с некоторыми без всякого сожаления. Расставался, если чувствовал фальшь в их душах или слащавое словоблудие на устах. Приспособленцев никогда не любил. Ценил в людях чистоту души и откровенность в речи. Особенно нравились ему те, кто умел отстаивать свою точку зрения. Даже, если она не совпадала с его собственной.

Родители Василия, которые всю свою жизнь отдали обучению доброго, разумного и вечного детишек своего небольшого городка, никогда не заводили с ним разговоров о Боге. Но устоявшихся христианских традиций придерживались. Всегда, наравне с соседями, праздновали и Пасху, и Рождество Христово, да и другие большие религиозные праздники тоже. Не принято было в их молодые годы в церковь ходить. Особенно им, учителям.

Только один-единственный раз, в раннем детстве, Вася побывал в церкви. Когда умерла его бабушка. Детский разум не мог тогда постичь всего величия и таинства церковного обряда. Но после того случая возражать вере в Господа, даже подсознательно, уже никогда и ни перед кем не решался. А больше всего не нравилось ему, когда некоторые ушлые дельцы, неистово работая локтями, чтобы завоевать себе теплое место под солнцем, всячески пытались использовать религиозные верования людей и, сыграв на самых сокровенных струнах человеческих душ, сталкивали их чуть ли не лбами, натравливая парафиян различных конфессий друг на друга.

– Мы все христиане! – доказывал он в минуты откровенных разговоров, – и греко-католики, и католики, и православные, и даже представители разных сект. В жизни главное – быть человеком! И не столь важно, кто какой веры придерживается.

– Почему же ты сам в церковь не ходишь, если веры христианской не сторонишься? – спрашивали его некоторые.

– Да хотя бы потому, что не только честные и набожные люди туда ходят. Не только за молитвами они время в церкви проводят. – Отвечал он на такие вопросы. – Ходят и те, кто грязно ругается на людях, и те, кто ближнего своего, как липку, обдирает. В церковь теперь многие люди ходят для того, чтобы грехи свои замаливать, а не совета у Господа спросить и помощи в осуществлении добрых дел попросить. По мне, так достаточно Бога в сердце своем иметь. И заповедей его придерживаться. А если я не прав в этом, то мне самому за то и отвечать. Перед Богом, да перед совестью своей. А не перед вами.

Как-то на зимних каникулах уговорили его друзья на поездку в Карпаты.

– На лыжах покатаемся, – уговаривали они его, – возле вековых смерек Новый год встретим.

Хоть и не слишком далеко от гор жил Василий, но как-то так получилось, что ни разу не пришлось побывать ему в этом сказочном краю. Потому и уговаривать его долго не пришлось. Поработали друзья две недели на разгрузке вагонов, деньжат на поездку поднакопили, и двинулись веселой компанией в неизвестность, руководствуясь только своей молодой удалью и верой в хороших людей.

Новый год действительно встретили в девственном лесу. Что-то такое непривычное, такое сказочное было в этом праздновании, что оно всей их компании на всю жизнь запомнилось. Но самым важным для Василия в этой поездке было то, что встретил он в горах свою самую первую в жизни любовь, свою ясноглазую Галинку, дочку простых людей, горян с деда-прадеда, у которых квартировала вся их компания.

И Галинке приглянулся статный, кареглазый юноша, который выгодно отличался от всех своих товарищей серьезным отношением к жизни и к людям, которые ему встречались на жизненном пути. А через год молодые стали на рушничок счастья. Повез Василий свою Галинку в родное Полесье, где леса, как и в Карпатах, немеряные, где реки такие же быстрые, а люди приветливые и добродушные, как и во всей Украине.

Так как для Василия были несвойственны непродуманные решения, то проблему материального обеспечения семьи он решил еще перед свадьбой. Правда, пришлось перевестись на заочное отделение. Не сидеть же у родителей на шее. Да еще и с молодой женой.

Было их тогда два неразлучных друга – Василий Степанчук и Николай Погорелец. Дружили они с детства. Вместе в школу ходили. В институте учились на одном курсе. Даже жениться решили почти одновременно. Но жениться – не в кино сходить. Ведь это – на всю жизнь. Долго они тогда думали – как на жизнь заработать и семьи свои материально обеспечить.

Хлопцы были довольно бережливыми. Тяжелым трудом заработанные на разгрузке вагонов деньги на ветер не выбрасывали. Вот и собрать кое-какие суммы сумели. Еще немного у родителей одолжили, и решили при местном лесничестве свою пилораму открыть. Правда, покрутиться пришлось немало. Кое-что преподаватели институтские посоветовали, а чем-то родственники и знакомые родителей помогли. Удалось им тогда взять довольно хорошее оборудование на очень выгодных условиях – в лизинг, то есть в аренду с выкупом.

Дела пошли неплохо. Хотя и хлопотно на первых порах было. Особенно – при поиске первых клиентов. Да и работать иногда с утра и до темной ночи приходилось.

Очень помог ребятам директор лесхоза, старый друг отца Василия.

– Чем я буду отдавать лес-кругляк каким-то неизвестным барыгам, и они на нем наживаться будут, – обмолвился он как-то за рюмкой у Васиных родителей, – я лучше помогу раскрутиться Василю и Николаю. Может, и они мне когда-то чем-то полезными будут. А нет, так нет. Мое доброе дело мне в актив и запишется. Хотя бы на суде Божьем…

И помогал Иван Иванович ребятам. Помогал искренне, от всей души. И лесом первосортным, и советами мудрыми, и клиентами денежными.

Так и вышли Василий с Николаем в люди. Хорошие свадьбы на свои собственные деньги справили, и молодых жен в родительские дома привели. А уже через год, когда молодые жены им первенцев подарили, Василий с Галиной и новоселье справили.

Николай к тому времени свой дом еще не достроил. Он был единственным ребенком у родителей. Потому ему не так припекало с новостройкой, как его товарищу, у которого еще двое младших в родительском доме были. Потому и пришлось Василию с Галиной какое-то время без друзей-соседей жить. Но дружить они еще больше стали. Только теперь уже семьями. Так общее дело их объединило, что они, шутя, даже сватами себя именовать стали. Ведь Василию жена сынишку родила, а Николай стал отцом очаровательной девчушки.

Глава 3

Городок Берестин маленький. В нем всего-то тысяч восемь населения. Как три села вместе. Любое известие от одной околицы до другой быстро доходит. Тому и удивляться нечего. Ведь большинство людей с деда-прадеда между собой знаются. Даже прозвища уличные из далеких сельских времен кое-где остались. Десятилетиями люди роднились, дружили, кумовьями становились. Да и работали все вместе на нескольких предприятиях. Потому лихое известие о покушении на жизнь успешного местного бизнесмена Василия Степанчука, как брехня по селу, за каких-то полчаса разошлось по городку и стало известно всем.

Мария Федоровна и Василий Иванович, родители Василия, прибежали в больницу, когда еще шла операция. Вся в слезах, Галина бросилась к свекрови. Они, обнявшись, и все время всхлипывая, так и стояли, изо всех сил стараясь сдержать готовый вырваться наружу неистовый крик обиженных душ. Так и простояли перед дверью операционной, подсознательно чувствуя, что их причитания могут только повредить и Василию, и докторам, которые теперь борются за его жизнь. Даже говорить громко боялись. Чтобы, не дай Бог, не навредить чем-то своему сыну и мужу. Чтобы врачам не мешать. Боялись за самого родного для них человека.

Шепотом, чуть слышно, Галина рассказала родителям о том, что случилось, хотя и сама до конца не могла осознать всю глубину беды, так неожиданно свалившихся на них всех.

Сдерживалась. Гасила свой крик, как могла. И таки выдержала! Выдержала, как это могут сделать только любящие женщины.

А Василий Иванович все эти томительные минуты места себе не находил. Молчаливой, хмурой тенью сновал он по коридору, время от времени нервно встряхивая с рубашки несуществующие пылинки. То зубами скрипел в бессильном гневе, то пальцы в кулаки сжимал, будто к рукопашному бою с неизвестным злодеем готовился. Человек добрый, тихий и скромный по натуре, он, казалось, в эти минуты и сам, не задумываясь о последствиях, своими собственными руками задушил бы нелюдя, который так нагло посягнул на жизнь его первенца.

Как же медленно тянется время! Секунда за секундой ползут, как улитки, медленно складываясь в тяжелые минуты ожидания. Только мысли, одна быстрее другой, темные и тяжелые, быстро мелькают в голове, не зная, за что зацепиться, и тщетно пытаясь ускорить ход времени. Свою собственную жизнь, всю – до последней капельки, отдал бы, если бы ее, как донорскую кровь, можно было перелить в ослабевшее тело сына. Только бы это можно было сделать…

Как ни долго они ждали того мгновения, дверь операционной открылась совсем неожиданно. Три пары исполненных скорбью и надеждой глаз были направлены на главного хирурга районной больницы. Что он скажет? О чем сообщит им? Надежду ли им подарит, или чернее самой темной ночи будет его весть?…

– Успокойтесь, пожалуйста, – попробовал улыбнуться в небольшие усики Петр Федорович. – Самое страшное уже позади. Рано еще нашему соколику на тот свет отправляться. Вытащили мы его с той черной дороги, с которой возврата нет. Теперь все только от него самого, да от вас всех зависит. Организм у него сильный. Должен справиться с травмой! А мотивация к жизни у Василия очень высокая. Это – и родители любящие, и жена любимая, и детишки маленькие. Мы же, в свою очередь, и в дальнейшем будем делать все, чтобы его как можно скорее на ноги поставить.

Насилу сдерживая громкий плач, Галина с Марией Федоровной бросились обнимать доктора, не зная даже, как благодарить своего спасителя за его доброе сердце и золотые руки. Ведь хорошо понимали, что если бы не он, то могло и не быть у них того проблеска надежды, который теперь появился у них в жизни. И только после этого, будто реально осознав эту надежду, скупые отцовские слезы тихо побежали по щекам Василия Ивановича. Будто в одночасье отпустила его какая-то неведомая сила, ранее удерживающая его в относительно нестабильном равновесии.

– Спасибо Вам, Петр Федорович! – еле выдавил из себя, всхлипывая. – Что бы мы без Вас делали?!.

– Ну-ну, не надо, – слегка приобнял и похлопал его по плечу врач. – Успокойтесь! Хотя бы настолько, насколько это возможно, успокойтесь. И женщин своих успокоить попытайтесь. Потому что я этому, наверное, никогда так и не научусь.

Когда Василия отвезли в палату, Галина уселась возле него на стульчик и заявила всем, что отсюда никуда не пойдет. Тут, мол, буду сидеть, пока Вася в сознание не придет. Пока выздоравливать не начнет. И столько уверенности было в ее словах, что даже мать ничем не могла возразить своей невестке. Хотя и в ее сердце на какое-то мгновение всколыхнулась неудержимая волна ревности, но сразу же и улеглась. Прогнала она ее, негодную, не дав никому и заметить. Поняла мать, поняла, что именно она, невестка, мать его детей, в этой тяжелой ситуации больше всего и сможет помочь ему – ее сыну. Только бы ей силы хватило!

– Я тоже немножко посижу с тобой, Галинка. А потом к детям пойду, – нежно обняла за плечи свою невестку. – А ты, отец, быстро беги к внукам. Чтобы, не дай Бог, не перепугал их кто. Побудь там, пока я приду. А сюда по очереди ходить будем.

– А ты, дочка, за детей не переживай, – это уже к невестке. – Мы с отцом за ними присмотрим. Дома у вас все хорошо будет. Только бы здесь на поправку быстрей пошло.

Не меньше часа просидела мать с невесткой, молча всматриваясь в Васино лицо. Она все еще тщетно надеясь на то, что вот именно сейчас он откроет свои карие глаза, и что страшный призрак небытия отойдет куда-то в сторону и больше никогда, никогда, никогда не подступится к нему.

А Василий лежал неподвижно, как больничная подушка, белый, и только по легкому шевелению простыни чуть-чуть угадывалось его дыхание. Даже не верилось, что такой сильный мужчина может вот так беспомощно лежать, не в силах не только руку приподнять, но и глаза открыть.

– Идите уже, мама, – будто пробудившись от тяжелого сна, тихо прошептала Галина. – Пойдите к деткам нашим. Чтобы я хоть за них спокойной была. А то сердце мое может и разорваться между ними и Васей.

– Иду, доченька. Отец тебе что-то поесть принесет.

– Ой! Лучше не несите ничего. Не до еды мне теперь. И ложки в рот взять не смогу. Не обижайтесь только.

Постаревшая в это недоброе утро на добрый десяток лет, мать тихо вышла из палаты, оставив Галину наедине со своими горькими думами, со своим любимым мужем, с ее немощным сыном. И зачем только Господь наградил людей способностью думать? Да еще и такой сильной способностью, что мысли эти никак в повиновении не удержать?…

Галя осталась в больнице. Осталась рядом со своим любимым и, фактически, наедине со своими мыслями.

Доктор сказал, что операция прошла успешно, и что выживет ее Васенька, да еще сто лет проживет. Но правда ли это? Может, только успокаивает?… А если не выживет?… Если не выйдет из того мрака ее ладо? Что же она с малыми детками в чужом городе делать будет? Кто ее приголубит? Кто сердечко согреет? Кто смеречкой карпатской назовет?…

И домой возвращаться нет сил, и тут оставаться – беда. Какая только злая судьба может достаться человеку! Всего лишь одно мгновение, один-единственный импульс преступной мысли, одно движение пальцы – и весь радужный мир жизни в один миг превращается в серое пристанище теней, в мир без солнца, без звезд высоких, без желаний счастья и надежд на счастливое будущее.

Кто? Кто тот злой ирод, который счастливую их судьбу прикрыл черным крылом смерти? Кто в звезду их жизни в далеком небе попал? Кто деточек маленьких сиротами в мир пустить надумал?…

Роятся и роятся в голове у Галины мысли, одна горьше другой. Стучится в висках остывшая от ужаса кровь, любящее сердце ледяным дыханием обнимая. А сама она сидит, не двигаясь, возле кровати своего суженого, с тревогой всматриваясь в обескровленное лицо. Не верится ей, что это он, ее Васенька, такой сильный, веселый и жизнерадостный, лежит теперь перед ней таким беспомощным.

Разумом она осознает, что у страха глаза велики и что все может оказаться не таким ужасным, как ее мысли рисуют. Но сердцем того воспринять не может. Лишь чуть-чуть угадывается дыхание ее мужа. Иногда даже кажется, что эта могучая грудь уже не поднимается, и что последние капельки жизни неумолимо оставляют его, и что ничто уже их, эти драгоценные капельки, не в состоянии будет вернуть назад.

Но и совсем иное чудится ей. Всем сердцем чувствует Галя, что только взгляд ее любящих глаз, ее собственная энергия жизни, сила ее любви передается через этот взгляд телу любимого, и он обязательно выживет. И снова будет счастливой их жизнь, а черная тень беды навсегда исчезнет в неизвестности. Вот, только бы ей глаз не закрыть! Только бы не прервать тот лучик надежды, струящийся из самых таинственных глубин ее любящего сердца и пробивающий себе путь сквозь мрак забытья к сердцу ее любимого.

А как красиво в их жизни все складывалось! Вспоминался и вспоминался тот зимний день, когда веселая ватага студентов зашла на их подворье, и тато согласился взять их на ночлег. Сразу же бросился в глаза Гилинке молодой, статный парубок, и тенькнуло сердечко от первого дыхания не понятой еще любви. Да и он сам, ее Васенька, казалось тогда, не сводил глаз со стройной чаровницы-горянки. Даже снег в ту зиму казался ей горячим. Все люди были на удивление приветливыми. А в каждом дыхании ветерка улавливался таинственный и неповторимый запах весны, весны ее первой любви. И как подхватила их эта волна любви, как бросила их в свой бездонный омут, так и поплыли они в той сладкой волне, и не могли нарадоваться своему счастью.

А, может, думалось Гале, счастья того было слишком много? Нескольким супружеским парам могло бы хватить. А все только им самим, их семье досталось? Но, нет, нет! Это только горя у человека может быть слишком много. А счастье – оно всегда в меру. Если дорожишь им – приумножится. А если пренебрегаешь им, то и отвернуться может. Много его никогда не бывает.

Никогда не была легкомысленной со своим счастьем Галина. Всегда бережно относилась к нему, от недоброго слова и лихого ока берегла. Потому и теперь никому его не уступит. День и ночь будет сидеть рядом со своим ладом, и ниточке своего влюбленного взгляда прерваться не даст. Это обязательно поможет! Выживет ее Васенька! Обязательно выживет! А как только глаза свои откроет, как только глянет на свою любимую женушку, то тогда уже никто и ничто их разлучить не сумеет. Здоровье она ему сама вернет – и теплом своего сердца, и искренним лепетом их детишек, и целебными травами карпатскими, силы которых еще никем не измерены и которые в состоянии вливать здоровье в любое тело, даже в старое и немощное. А уж такому сильному организму, как Васенькин, то они, тем более, помогут.

Снуют и снуют мысли в голове у Галины. Приятные воспоминания душу переполняют, наливая сердечным теплом обращенный к мужу взгляд. Будто разговаривает мысленно с ним его жена. И кажется ей, что чело его светлеет от того взгляда, и будто тень его улыбки неуловимо пламенеет на его устах.

Возможно, он действительно чувствует направленную на него силу целебной энергии ее любви? Не может быть, чтобы не чувствовал ее тепла, ее заботы о нем! А если чувствует, то и сам за свое выздоровление бороться будет. Пусть на уровне подсознания, но будет бороться! Не зря ведь ученые люди утверждают, что наше подсознание, то самое шестое чувство, является чуть ли не самым главным и самым сильным резервом человеческого организма. Резервом, который в состоянии самостоятельно включаться в экстремальных ситуациях. Который помогает человеку преодолевать самые тяжелые недуги.

Вспоминается Гале, как Вася приезжал к ней весной, тогда, когда древние Карпаты одевались в нежную зелень осин и берез, когда ручейки лесные чистую родниковую воду в долины несли, птичьими песнями все вокруг полнилось и когда ее девичье сердце тоже соловушкой заливалось, в пылком порыве стремясь к его сердцу. Вспоминается, как говорил ей тогда Вася:

– Очаровала ты меня, милая горяночка! Навек очаровала! Кажется, и белый свет без тебя не милый, и солнце не так греет, и месяц не радует. Полюбил я тебя! С первого взгляда полюбил. Хочу, чтобы ты женой моей стала. Любить, лелеять всегда буду, на руках носить буду! Только бы ты моей стала!

Удивительной была такая речь простой карпатской девушке. Удивительной, но очень приятной. Будто на крыльях, поднесли ее те слова, вознесли в само поднебесье – и властно бросили в необозримый омут любви, в омут, который затянул в себя все ее существо и властно бросил в объятия парня.

– И ты мне люб, Васенька!.. – еле слышно выдохнула из себя. А больше и слова вымолвить не смогла.

Вот так, вроде бы и незаметно, подхватила их река любви. Подхватила, и понесла их к неведомым берегам, где, надеялись, их ожидает счастливое будущее.

– Ой, Вася! Люди увидят… – через какое-то мгновение розовым лепестком выскользнула из его пылких объятий. Застеснялась, порозовела, как маков цвет, и на шаг-два отступила от парня. Потом руки к сердцу приложила.

– Я согласна выйти за тебя замуж. Любить буду, верной тебе буде до конца дней своих. Только бы ты меня всегда любил.

А после тех слов как бы лукавые бесики стрельнули из ее глаз:

– Но должен ты у моей мамы и тата разрешения на брак со мной попросить. Ни одна горянка без родительского благословения замуж выйти не может. Таковы уж наши обычаи. Может, и старомодные, но хорошие. Так у нас с деда-прадеда повелось. И не мне, дочери гор, эти обычаи нарушать.

Хотя, вроде бы, и в шутку это сказано было, но Василий серьезно отнесся к словам любимой. Ведь и он сам не бусурман какой-то. По всей Украине так с давних времен заведено. Не только в Карпатах. Потому и он согласился руку любимой у ее родителей просить.

– Сегодня же с твоими татом и мамой поговорим. Если на то будет их согласие, то в следующем году и поженимся. Я к тому времени институт кончу. На работу устроюсь, чтобы самому семью обеспечивать.

– А если не согласятся тато с мамой? – будто шутя, спросила его Галя. А в самих словах и тревога, и надежда угадывались, и стремление во что бы то ни стало отстоять свое, такое неожиданное, счастье. – Что ты тогда делать будешь?

– А тогда я украду тебя. Украду, и за тридевять земель, в тридесятое царство занесу, – поддержал шутку Василий, хотя и тревожила его возможность родительского несогласия на их брак. – Может, в моих жилах есть немножко татарской или еще какой-то бродяжьей крови. Так почему бы тебя и не украсть, если это для твоего же счастья?…

– Ой, Васенька! – мнимо испугалась Галя. – Я не хочу, чтобы ты меня выкрадал! Хочу, чтобы тато с мамой наш брак благословили. Если они благословят, то и Небо благословит. Не гневи Бога, любимый! Попроси моей руки у тата с мамой…

Долго они тогда еще гуляли над речкой. Молодые смеречки им тихо нашептывали что-то. Может, долю счастливую пророчили? Может, советовали парню, как с родителями девушки разговаривать, чтобы те не отказали? А, может, о чем-то своем, личном, перешептывались между собой, о том, что людям не ведомо, и о чем им знать вовсе не обязательно?…

Вслушивался Василий в тот шепот смерековый, в гомон волн речных, в счастливый смех своей любимой, и сам всей душой радовался. И деревьям, их окружающим, и речке быстрой, и пряному разнотравью, и солнцу высокому над головой. Но еще больше он радовался тому, что рядом с ним, в этом волшебном мире, ступала его королева, его любимая, его будущая жена.

Только время от времени легкая тень озабоченности пробегала по его лицу. Именно тогда, когда он думал о будущем разговоре с родителями Гали. Не то, чтобы он боялся этого разговора. Ведь именно по этой причине он выбрался на день-два в Карпаты. Пугала его неизвестность. Не мог он с полной определенностью угадать реакцию родителей на его брак с их дочерью.

Но все получилось намного проще, чем он сам себе представлял.

– Что-то ты, парень, зачастил к нашему подворью! – будто, шутя, встретила их Галина мама, когда они ранним вечером возвратились с прогулки. – Уж не чар-зелье какое-то на нашем дворе выросло, что мы о нем и сами ничего не знаем? Или горы наши тебе так понравились?…

И такой спокойной, такой уверенной была речь этой еще молодой и симпатичной горянки, что все тревоги и сомнения парня, будто росой утренней смылись. Так спокойно на душе стало. Уверенности в себе, в своих силах будто больше стало. Будто само сердце подсказало, что такая красивая женщина не сможет отказать в счастье для своей дочери. Да и отец Гали, который как раз вышел из хаты, весело подморгнул молодым, как будто пытаясь поощрить их к какому-то конкретному разговору.

Как долго ни готовился Василий к той неизбежной беседе, но все, ранее заготовленный им, слова как бы вылетели из головы, и он сказал то, что первым на ум пришло. А, может, именно то, что само сердце подсказало, а уста только повторить сумели?…

– Мама и тату! Люблю я вашу Галю! Люблю, и она меня любит! Мы хотим пожениться! Отдайте ее за меня!

– Вот тебе и раз!.. – руками ударила себя по цветастой юбке. – Только второй раз приехал, и сразу же – «Отдайте!». Да где же это видано?…

Сначала Василий чуть-чуть растерялся. Но в словах женщины, в интонации ее речи угадывалась такая искренняя радость за свою дочку, что он только смущенно улыбнулся, но таки нашел необходимые слова:

– Можно годами знать друг друга, а потом, в браке, как кот с собакой грызться. А можно только один раз увидеть – и на всю жизнь полюбить.

– А что, дочка, понравился тебе легинь? – молвил свое слово и отец.

– Понравился, тату! Люблю его, как вы нашу маму любите! А, может, и больше! – и зарделась вся, прикрывая личико руками, не зная, куда и деться.

– Ну, что ты, доченька? Мы же не недруги твои, что ты так застеснялась? Или ты в нашей с мамой любви к тебе засомневалась? – отец нежно обнял Галю за плечи. – А, пойдемте-ка в хату. Там и поговорим ладком.

Искренним и откровенным получился тот разговор. На всю жизнь запомнил его Василий. Ведь в семье горян его сразу же сыном признали. Не затем, «который любит все взять», а именно сыном. А после того памятного разговора, уже через две недели, и официальное сватовство было. Родители Василия приехали в горное село с хлебом-солью. А домой возвращались со свадебным рушником.

Глава 4

Николай как раз выводил свой мотоцикл на улицу, когда к воротам подкатил милицейский УАЗик.

– Уж, не в бега ли податься решили, Никола Хведорович? – с явно выраженным сарказмом обратился к нему милиционер, вываливая свое разжиревшее тело из кабины. – От милиции не убежишь!

Обеспокоенный своими собственными мыслями, Николай далеко не сразу понял, чего от него хочет старший лейтенант, который, ни свет, ни заря, явился к нему во двор. Потому и посмотрел удивленно на прибывшего милиционера, не зная, что и сказать. То ли в дом приглашать, то ли здесь, во дворе, несколькими словами перемолвится?

Но в дом приглашать не хотелось. Дочка что-то приболела. Всю ночь температурила. Даже «скорую» вызывали. Только к утру и уснула. Вера возле ребенка совсем вымоталась. Да и сам он всю ночь на ногах провел, ребенка в колыбели укачивал, компрессы на лоб ставил. Только к утру вспомнил о договоренности с Василием поехать на рыбалку. Вот и решил сообщить товарищу, что не сможет ему компанию составить. Странно, что он сам до сих пор еще не пришел. Ведь не раз бывало, что подходил к их двору, когда Николая что-то задерживало. А сегодня что-то нет его… Да и полицай этот чего-то приперся. Уж не наехал ли кто опять?…

– Куда же это вы так собрались? – недобро улыбаясь, снова обратился к Николаю милиционер. – Если в далекие края, то и одежду теплую прихватить не мешало бы… Мешочек с сухарями… Или еще чего… Может, и надолго родной дом оставить придется…

– Что это вы, Макар Иванович, загадками заговорили? Или не с той ноги встали? Если считаете необходимым что-то конкретное сказать, то говорите. А если нет, то я поехал. Некогда мне с вами лясы точить.

– Это мы еще посмотрим, кто из нас не с той ноги встал! – гневно рявкнул на него милиционер. – Я тебе покажу, как в людей стрелять!

– ?!.

– Что невинным ягненком прикидываешься? Думаешь, никто не догадается, что именно ты своего дружка убил? Думаешь, в милиции одни дураки работают?

У Николая внутри враз будто оборвалось что-то. Так он оторопел от неожиданности. Да так оторопел, что и слова вымолвить не мог.

– К-кто?… К-кого убил?…

– Как это, кто? Да ты же сам и убил! Своего дружка-напарника убил. Бизнесмен долбаный! Денежки поделить не сумели, вот и убил! Думал, не догадаемся? А я в айн момент обо всем и догадался! Так что, поехали, голубь, со мной, и будем всю правду-матку на бумаге выкладывать.

Николай, как стоял оторопело, так и сел прямо на ступеньки крыльца, словно молнией, сраженный неожиданным и страшным известием.

– Вставай, остолоп! Хватит тебе святую невинность из себя корчить! Знаем мы вашу святость! Только бы от державного пирога отхватить кусочек побольше, да друг друга в грязи утопить. Не наедитесь никак! Все вам мало! Бизнесмены долбаные!..

Из хаты выбежала чем-то растревоженная Вера. Наверное, правда, что любящие сердца действительно, даже на расстоянии, чувствуют тревогу друг друга и сразу же бросаются на помощь. Кинулась к своему мужу, даже не глянув в сторону милиционера. Где и силы взялись! Будто и не она всю ночь не спала, хлопоча возле больной дочери.

– Что случилось, Коля? Почему ты сидишь на ступеньках?

– Он вот это сидение в своем дворе в ближайшие лет двадцать как манну небесную вспоминать будет, – зловеще прошипел представитель власти. – Вставай, козел, а не то тумаками подниму! В кутузку поедем! К следователю! В убийстве признаваться. И каяться, если душа еще совсем не зачерствела.

– Да вы что, господин лейтенант, белены объелись! – гневно посмотрела на милиционера Вера. – Убийцу нашли! Да я за такие слова сама с вас погоны посрываю!

– Вот семейка! – с притворной озабоченностью ударил себя по ноге Макар. – По обоим тюрьма плачет!

– Вера!.. Кто-то Василия убил… – еле поднимаясь на ноги, тихо сказал жене Николай. – А этот ирод считает, что это я сделал.

– Ой, горе!.. – еле выдохнула из себя. – Да что же это делается? Кому же он комом в горле стать мог?… Как же там Галина с детьми?… – затужила она, заламывая руки и не замечая слез, градом покативших из глаз.

– Иди к дочке, Верочка! Я в милицию поеду. Со следователем поговорю. Может, и выясню что-то о Васе… А ты отдохни немного. И попробуй не волноваться. Тебе нельзя.

– Поехали! Поехали уже! Только одежку теплую прихвати! Не на курорт собрался.

Николай оцепенел от такой наглости. Был бы на месте Макара кто-то помоложе, то и не сдержался бы. А так – только зубами заскрипел, стиснув руки в кулаки. Лишь тихо молвил:

– Не дай Бог свинье рога! Всех заколет…

– А эти слова я тебе тоже припомню, – злобно прошипел милиционер. – Не раз припомню! На коленях прощения просить будешь! Но не дождешься!..

Хотя и не слишком громко велся разговор во дворе, но родители Николая его услышали и тоже из хаты вышли. И они всю ночь не спали, пытаясь помочь детям с больной внучкой.

– Что это у вас здесь творится? – озабоченно спросил хозяин, переводя взгляд с сына на милиционера.

– Папа! Кто-то Василия убил, – еле выдавил из себя новость сын. – Я сейчас в милицию поеду. Надо помочь разобраться.

– Не разбираться, а в тюрьму садиться! – зло улыбнулся милиционер. – Хотя бы перед родителями имей смелость сознаться в содеянном!

– Что это ты мелешь, Макар? – разгневано набросилась на него мать Николая. – С чего бы это наш сын друга своего убивать стал? Да и когда он это сделать мог, если вечером Василий у нас был. По дороге с работы они вместе зашли. Ночью мы все не спали. Внучка наша заболела. Николай только в два часа ночи за «скорой» бегал. На ней и домой приехал.

Что-то у Макара в кучу не увязывалось… Если Оксана правду говорит, то Николай, и вправду, не мог быть на месте происшествия час назад. А если не был – значит, не он… Оксану Макар давно знал. Еще со школы. Знал о ее нетерпимости к вранью. Стоило бы задуматься.

Но он уже настолько убедил себя самого в виновности Николая, что никаких новых свидетельств даже не пробовал анализировать. Наверное, слишком маленькой оказалась у него масса серого вещества, которое в народе мозгом зовется. Той массы, в которой мысли рождаются. Потому он просто отмахнулся от только что услышанного, как от надоедливой мухи. Не желал он анализировать очевидные для всех вещи. И дальше упрямо принимал желаемое за действительное. Правда, уверенность в том, что убийца именно Николай, возникла у него совершенно спонтанно. Никакого обоснования под собой эта уверенность и не могла иметь. Но бравый милиционер почему-то настолько поверил в свою фикс-идею, что ни о чем другом и мыслить уже не желал. Да и не мог. Зачем думать, если все и так ясно?!.

Сколько там той езды от дома Николая до районного отделения милиции? Пять-семь минут, не больше. Но сколько мыслей пронеслось в его голове за этот коротенький промежуток времени. Вспомнились и их детские игры, и пионерские костры в лесу, и студенческие будни. Все эти воспоминания, как кадры немого кино, быстро-быстро пронеслись перед внутренним взором памяти. Пролетели и угасли, как утренняя заря, уступив место воспоминаниям последних лет.

Хотя и трудно начиналось развитие их бизнеса, но велся он честно. Ни государство, ни людей никогда не обманывали. И с контрагентами всегда честными были. Трудно на ноги вставали. Ведь практически с нуля начинали, без стартового капитала. Кто-то другой, будь он на их месте, возможно, и не рисковал бы. А они решились. И сделали то, что многие считали невозможным.

Теперь, когда у них было пять прибыльных предприятий, многие и завидовать стали. Наезжать начали, угрожать, или льстивыми словами пытались склонить к мысли о продаже бизнеса. Причем, за смехотворно малую цену.

Так что недоброжелателей у друзей было более, чем достаточно. Но чтобы вот так сразу – стрелять… Нет! Такое в голову не укладывалось. То, что от угроз могли перейти к откровенному вредительству, он еще мог понять. Поджечь что-то… Детей или жену выкрасть… Могли и кого-то из них захватить, поиздеваться, принудить к передаче предприятий в другие руки. Но чтобы сразу убивать… Нет! Здесь что-то не так! Они ведь никому зла не делали, никому в борщ не плюнули, поперек дороги никому не стали, на чей-то сегмент рынка не позарились…

В отделении милиции в это утреннее время еще никого не было. Только дежурный одиноко отсиживался за стойкой, лениво посматривая на часы.

«Только пять часов», – про себя отметил Николай, мимо воли взглянув на старенькие ходики, висящие на стене напротив дежурного. «Если Васю действительно убили, то сейчас здесь будет людно…» – ни село, ни упало, родилась в его голове мысль. Не верилось, что друга уже нет в живых. Ведь только вечером разошлись, обговорив все насущные проблемы и договорившись о завтрашней рыбалке. «О сегодняшней», – горькой мыслью сам себя поправил Николай.

Макар Иванович, попав в свои родные пенаты, резко открыл дверь следственного отделения и зловеще промолвил:

– Заходите, господин-гражданин! Будем с вас показания снимать!

– Какие еще показания? – все еще не веря в случившееся, а также в то, что против него всерьез выдвигается обвинение в убийстве, задумчиво молвил Николай.

– А обо всем! О том, что не поделили, как убить решили, из чего стреляли…

– Да побойтесь Бога, Макар Иванович! Зачем же мне друга убивать? У нас столько замыслов было. Работы – на десятки лет… А вы – убил! Вместо того, чтобы настоящего убийцу искать.

– Ну, ты посмотри на него! Уже и «Макар Иванович»! А то о свинье, о ее рогах трепался. Не раз тебе еще эти рога припомню. Кровью харкать будешь, но о рогах не забудешь…

– Да и вы не святой! Говорили бы со мной по-человечески, то и я слова плохого не сказал бы. А так – извиняйте. И вы в кадетском корпусе не учились, и я об институте благородных девиц только понаслышке знаю. С чем вы ко мне пришли, тем я вам и ответил. Так что мы квиты. И если вы сами уважаете свою форму, то давайте разговаривать культурно, не обижая друг друга. Я, конечно, далек от юридической казуистики, но хорошо знаю, что преступником, тем более убийцей, меня может признать только суд. А вам такими словами разбрасываться не позволено.

– Вишь, как заговорил! Ты мне о законе не разглагольствуй. Не тебе меня учить. Зеленый еще! Здесь я – хозяин! И закон – тоже я! И все, что я говорить буду – закон для тебя! А ты под арестом находишься. И отвечать на все мои вопросы обязан.

Николай только глянул на него искоса. Глянул, и отвернулся. А Макар за такое неуважение к представителю закона еще больше разозлился. Даже покраснел весь, как спелый помидор.

– Вот у меня тут лампа рентгеновская есть… Как посвечу на тебя, так все нутро твое гнилое и увижу. Тогда и сам о себе все расскажешь.

Упрямый слуга Фемиды, каковым он сам себя считал, направил прямо в лицо Николая настольную лампу, заставив того прищуриться и отвернуться от яркого света.

– Ты сюда смотри, не отворачивайся! Смотри, и рассказывай все!

– А я, Макар Иванович, еще не завтракал сегодня. Ночью в туалет ходил. Так что, в моих внутренних органах вы, даже со своим «рентгеном» ничего не увидите. Разве что, на себя посветите. Сравните. Вы ведь тоже – из внутренних органов…

К его счастью, Макар не уловил иронию слов подследственного. Он продолжал упрямо наводить на него яркую лампу, надеясь таким образом вывести его из равновесия и подавить психику. Но Николай упрямо отворачивался от света. Но, в конечном итоге, не выдержал:

– Если я арестован, то покажите мне ордер на арест. Это, во-первых. А во-вторых, если есть такой ордер, то я хочу взглянуть на него. А также настаиваю на присутствии на моем допросе адвоката. И, в-третьих, или вы будете ко мне на «вы» обращаться, или разговора у нас вообще не получится. Я, насколько помню, свиньи с вами не пас…

– Ух-ххх! – кулак милиционера со смаком врезался в живот Николая. У того аж свечи в глазах стали, и дыхание ему перехватило. Он сразу же почувствовал себя рыбой, которую неожиданно выбросили на берег и которая никак не может ухватить необходимую для дыхания порцию кислорода из незнакомой ей среды обитания. Руки сами собой сжались в кулаки. Казалось, что эти кулаки, не дожидаясь импульса центральной нервной системы, тут же начнут отбивать чечетку на голове сразу же ставшим ненавистным ему милиционера. Но удержался. Рассудительность таки взяла верх. Только зубами заскрипел в бессильной злобе.

– А вы никогда не думали, – наконец отдышавшись, медленно молвил Николай, – почему вы до сих пор всего лишь старший лейтенант? Ровесники ведь давно уже полковничьи папахи носят. Словесные обиды я вам еще прощу. Сам не святой. А вот этого – никогда! Не быть вам больше даже старшим лейтенантом! Иначе – я не я буду! На этом наш разговор будем считать законченным. В другом месте разговаривать будем. И по другому поводу…

– Ты посмотри, нежный-то какой! Только ветерком подуло, а он уже и падает!.. Будешь! Будешь отвечать! И чем быстрее вину свою признаешь, тем для тебя же лучше будет! А иначе я тебя в айн момент резиновой палкой охаживать начну. Сразу сговорчивым станешь!..

Но Николай уже его не слушал. Мыслями своими он теперь был рядом с Верой, с маленькой Аленкой, с Васиной Галей и ее детьми. Ведь теперь он обе семьи обеспечивать должен. Всех троих детей в люди выводить. Еще и четвертого, который вот-вот на свет появится. А иначе, какой же он друг покойному, если о его семье заботиться не будет? Вот только бы меньше на свете было таких полицай-Макаров, от которых пользы обществу – как от козла молока. Но жизнь другим людям они портить умеют.

Глава 5

За три года работы на лесопилке друзья достаточно хорошо освоили свой бизнес и смогли убедиться в том, что не такие уж и радужные у него перспективы. Спрос на доски и брусья, окна и двери всегда был и будет. Как бы ни тяжело жилось теперь людям, но все же часть из них строится. И в дальнейшем тоже будет строиться. Кое-кто с размахом возводит себе настоящие дворцы. А кто-то и небольшой домишко. Только бы у семьи хоть какая-то крыша над головой была. Но без дерева ни один застройщик не обойдется.

Только работа эта носила ярко выраженный сезонный характер. Самой лучшей была древесина зимней заготовки. А вот спрос на готовые изделия из этой древесины был, в основном, в теплое время года. Не выручало ни производство шпал, ни тарной дощечки, ни других изделий, заказы на которые поступали только время от времени. И никакой системы в этих заказах, что могло бы позволить хоть как-то планировать дальнейшее производство и свидетельствовать о стабильности спроса, не было и близко. Вот и получалось, что месяц-два чуть ли не в три смены работать приходилось, а в отдельные месяцы и на одну смену работа не всегда была.

– Придется нам для поддержки штанов еще чем-то заняться, – как-то, будто размышляя вслух, промолвил Николай. – Не нравится мне наша работа с постоянными сменами авралов и простоев.

– Я и сам уже об этом не раз думал, – поддержал друга Василий. – Надо что-то такое, чтобы и для тела, и для души было. Чтобы и людей, время от времени, на другой участок работы перебросить можно было, и чтобы прибыль от другой деятельности основную кассу пополнять могла.

– Неплохо было бы мельницу в одном из ближних сел поставить. Но стоимость ее слишком велика. В лизинг вряд ли оборудование кто-то даст.

О возможности переработки сельскохозяйственной продукции и Василий не раз и не дважды уже задумывался. Но он хорошо понимал и то, что в этом деле разбираться надо. Это ведь не доски пилить, а продукты питания выпускать. И все чтобы качественным было, вкусным, и чтобы спросом пользовалось, не залеживалось на прилавках, как продукция фирм-однодневок, которые как появлялись на бизнесовом горизонте, как грибы-поганки после тучного летнего дождя, так и исчезали с него в одночасье. А тут – и с санэпидемстанцией сотрудничать надо, и очыстные сооружения строить, и людей учить. А чему ты кого-то научишь, если сам в этом деле ничего не смыслишь?

Вот с мельницей было бы куда проще… Требования к этому производству не такие жесткие, как, например, к молочному или мясному. Загруженность, правда, тоже более-менее сезонная. Но сезон помола зерна припадает именно на межсезонье в работе лесопилки. Так что перспективы очень заманчивые вырисовываются… Это ж можно и выпечку хлеба, и изготовление макаронных изделий потом наладить. А параллельно с этим – производство комбикормов. Помогли бы селянам зерно молоть, то и сами в накладе не остались бы.

– Да! С мельницей мы бы себя намного лучше чувствовали. Ведь основная масса помола на осень-зиму приходится. Именно тогда, когда наше оборудование больше всего простаивает. Потому и замысел твой очень своевременный. И очень интересный. Придется немного урезать свои затраты, и подсобрать денег на новое оборудование. Тем более, что с мельницей у нас и новые перспективы откроются. Сельхозпроизводитель будет в ней заинтересован. Ведь и муку получит, и отруби для скота. А там можно будет и оборудование для получения витаминно-травяной и хвойной муки приобрести. Только премиксов добавь, да с отрубями смешай, – вот и комбикорм для скотины и птицы готов. С руками отрывать будут!

– А там и хлебопекарню можно будет построить, – мечтательно продолжил Николай. – Макаронную линию. Цех кондитерский…

– Ой, как же далеко тебя твои мечты завели! – засмеялся Василий. – Но и мне такое тоже по нраву. Перспектива вырисовывается неплохая. Вот только, чтобы эту мечту в жизнь воплотить, лет пять понадобится. А хотелось бы поскорее…

– Уж, не на кредит ли ты намекаешь? Так мне такая перспектива приятной не кажется.

– С кредитами и я связываться не желаю. Наши банки теперь больше на ростовщиков смахивают. Вот, если бы нам облигации выпустить! Например, новогодние. Да еще и не денежные, а продуктовые. Чтобы деньги, одолженные на время у людей, потом продуктовыми наборами к новогоднему столу вернуть.

– Так это же столько продуктов закупить придется! Ведь, если выпускать облигации, то не меньше, чем на сто тысяч. Чтобы и на оборудование хватило, и на раскрутку нового производства.

– Да. Не меньше сотни… А чтобы все нормально прошло, надо нам базовый колхоз определить и с нужными людьми обо всем договориться.

– Не колхоз, а коллективное сельскохозяйственное предприятие. Или даже какое-то фермерское хозяйство. От жизни отстаешь, Вася! Нет у нас теперь колхозов.

– Да как их не называй, а суть все та же остается. Частных собственников теперь единицы. За годы советской власти людей настолько от собственности отучили и настолько приучили к коллективному труду и коллективной безответственности, что психология раба еще долго будет властвовать над нашим крестьянством. И не только над ним. Думаю, что так еще долго будет.

Хотя и горько за наше крестьянство, но мы и сами ничем его не лучше. Что не задумаем нового, то десять раз примеряться будем. А на одиннадцатый раз вообще от идеи откажемся…

А потому, ищи, Николай, колхоз, который бы для нас базовым стал. Вот, хотя бы и в Вербном. Ведь в радиусе пяти-семи километров еще шесть сел есть. Не менее пяти тысяч населения. Каждой семье надо зерно смолоть. Потому что пшеницу в том же колхозе, или, как ты говоришь, в коллективном сельскохозяйственном предприятии, заработают, а вот смолоть ее негде.

Сразу же с председателем говори о создании с колхозом совместного предприятия. Мы бы оборудование и строительные материалы приобрели. А селяне здания построили бы. Вот и будет у нас с ними общая собственность. И им выгодно, и мы в накладе не будем. И узнай, какую продукцию нам за помол зерна выделить смогут. Чтобы загодя знать, чем за облигации рассчитываться будем. Я же тем времени в область смотаюсь. В финансовом управлении разведаю всю процедуру получения разрешения на выпуск облигаций. Это парочку месяцев займет. Мы тем временем рекламу в районной газете организуем. Тогда и посмотрим, что из этой идеи вырисуется.

Долго они тогда еще обговаривали перспективы развития нового производства. Вроде бы все нюансы обговорили, а будто чего-то не хватает. Решили еще несколько дней подумать. А потом уже начинать огород городить. Чтобы ошибок как можно меньше допустить.

– Ну, будем считать, что для тела мы что-то надумали, – шутя, шлепнул друга по плечу Василий. – А что для души?…

– Так, если для тела хорошо, – поддержал шутку Николай, – то и душа от того хорошего согреется.

– Да я о другом, Коля. Хочется мне еще что-то сделать. Чтобы такое, что действительно для души будет.

– А чего конкретно твоей душе захотелось?

– А захотелось ей пруды в балке, за нашими домами, устроить. Чтобы ивы плакучие над ними шумели. Чтобы рыбка в воде плескалась. Там можно было бы и с удочками какой-то вечерок посидеть, карпика для ухи поймать, и шашлычек на берегу поджарить. И все это чтобы рядышком с домом было, а не где-то, за тридевять земель.

Николай даже улыбнулся. Да так широко, что в кабинете светлей стало.

– Ты знаешь, а мне такая мечта тоже по душе! Предлагаю эту работу параллельно с только что обговоренной вести. Тут и затрат больших не надо будет. Только землю лет на пятьдесят в аренду взять, да работу надлежащим образом организовать.

Балка была неглубокой, но достаточно широкой. Трава в ней росла какая-то совсем неприметная. Ни корову, ни даже козу не напасешь. Только изредка по ее склонам росли чахленькие кустики боярышника. Земля там какая-то неважная была – ни для деревьев, ни для травы. Одним словом – неугодья.

Никакого строительства на той территории не намечалось. Потому взять эту землю в аренду было совсем не сложно. Городской голова даже обрадовался такой непонятной для него просьбе. Вынес вопрос на рассмотрение сессии. Выделили им ту землю сроком на двадцать пять лет. В надежде хоть какую-то копеечку в городской бюджет за нее получить.

А им только того и надо было. Наметили они места для дамб, и начали возить для них камень и глину. Дамбы решили сделать широкими. Чтобы по ним, в случае необходимости, и на машине проехать можно было. Укрепили их надлежащим образом. Водосливы в них бетонные устроили. И начали воду искать.

А что ее искать, если оба хорошо помнили о тех родничках, из которых мальчишками еще воду пили и которые с годами заилились и в землю ушли? Только время от времени выливалась из них какая-то капелька воды. Потом они снова под землю пряталась. Будто яркого солнышка пугались.

Недолго и чистить пришлось. Только сняли метровый слой грунта, как забурлил песок под лопатами. Освобожденная от тяжелых глиняных оков вода весело заструилась из глубины, заполняя выкопанную ими яму. Только одно кольцо для колодца и вставили, чтобы родничок снова глиной не затянуло.

Все эти работы обошлись почти в полугодовую прибыль от лесопилки. Но за израсходованными средствами они не жалели. На Канарские острова их не тянуло. За роскошью они не гонялись. Даже жены и родители с пониманием отнеслись к затее с прудами и, чем только могли, помогали в их обустройстве.

Таким образом было построено пять красивых прудов. Метров по сорок в ширину и по шестьдесят-семьдесят в длину. До конца сентября они до самых краев водой заполнились. И заплескалась голубая волна в рукотворных озерцах, наполняя радостью сердца своих творцов. Еще и первые рыбки в их глубины поплыли. Надо же было проверить, переживут ли они зиму в новой для них воде.

В некоторых местах глубина достигала трех метров. Это, в совокупности со свежей родниковой водой, давало повод надеяться, что рыбе в них не будут угрожать зимние заморы. Противоположный от домов берег засадили камышом и осокой, а на самом берегу высадили плакучие ивы. И красиво будет, и всякая водная растительность разводиться начнет. Чтобы рыбе дополнительный корм был. А на своем берегу место для отдыха обустроили. Со столиком и лавочками вокруг него. Со специальным местом для костра. С небольшой беседкой, в которой можно было бы укрыться во время дождя. А возле самой беседки несколько сосенок посадили. Для них даже грунт из соснового леса завезли. Чтобы новые деревца росли в привычном для них грунте.

К одному берегу прудов теперь вплотную подходили огороды друзей и некоторых их соседей. Они, соседи, тоже были в восторге от идеи с домашней рыбалкой. А на другом берегу насадили несколько рядов малины и ежевики. Это уже идея Гали и Веры. Саженцы брали сортовые. Плантацию обустроили по всем правилам агрономической науки. Даже чернозем специально завозили. И органических удобрений не пожалели. Пусть растут и плодоносят! Пусть цветом весенним мир украшают, а ягодками отборными летом сердце радуют!

Глава 6

Была средина лета. Конец июня. Лес вступил в зенит своего цветения. Уже стали на крыло птенцы первого выводка, а зайчата и бельчата с каждым днем становились все более и более самостоятельными. Хорошо в лесу в эту пору! Хотя земляника уже почти отошла, но малины еще было вдоволь. А там, смотри, и первые ягодки ежевики появятся. В отдельных местах и грибов немало насобирать удается. Только знать надо, где именно.

Ребята часто наведывались в лесхоз. И по делам, и просто так, чтобы пообщаться с мудрым человеком. От такого общения пользы для себя можно было почерпнуть куда больше, чем из самых умных книг. Ведь книги те, как это ни странно, часто пишут люди, которые реальную жизнь, разве что, из других книг знают. А вот практиков почему-то к написанию книг не тянет. Жалко, конечно. Потому что очень мудрыми и поучительными могли бы получиться такие книги.

Иван Иванович разговор начал издалека. Сначала молодежь об успехах расспросил. О проблемах и задумках на будущее. Потом своими взглядами на решение некоторых текущих дел поделился. И молодых бизнесменов, и своих собственных. Тогда уже и к главному перешел. Но так заговорил, будто извинения за хлопоты попросил.

– Не дает мне, друзья мои милые, покоя одна проблема. Хорошая проблема. Я даже сказал бы – очень вкусная проблема. И для здоровья очень даже полезная. Вот только в руки мне она никак не дается. Какая именно? Вижу, что не терпится вам узнать. Расскажу. Ведь именно для помощи в ее решении я вас и пригласил. Или подскажете что-то, или пошлете старого дурака куда подальше…

И столько невысказанной грусти и затаенной надежды было в голосе старого друга, что ребята чуть ли не в один голос попытались его успокоить.

– Да что же вы это, Иван Иванович? Или мы бусурманы какие-то, чтобы вам не помочь? Вот только, позволят ли наши возможности?… Говорите быстрее, что за проблема такая, что вы сами ее решить не можете. Будем вместе ее обдумывать.

Иван Иванович медленно подошел к окну, задумчиво всматриваясь в зеленую даль. А за окном лесничества спешил к вечеру долгий июньский день. Белокорые березки о чем-то тихо перешептывались с красавцем-кленом. Пахло скошенной травой и сосновой хвоей. И так покойно, так уютно было в этом оазисе дикой природы, что, казалось, на всей Земле наступила пора такого же умиротворения, что исчезли куда-то огромные заводы, скоростные автомобили и реактивные самолеты. Только тихое пчелиное гудение, мерное стрекотанье кузнечиков и редкое сердитое гудение шмеля изредка нарушали эту благодатную тишину.

Только легонькое дыхание ветерка изредка чуть взвихривало березовые косы. Жить бы в таком нетронутом мире, и радоваться ему! Жить, и не знать всех тех «чудес» цивилизации, индустриализации и урбанизации, всех тех див и ужасов, которые человечество, уверенно шагая по пути прогресса, понавыдумывало на свои бесталанные головы.

Привыкший к этой красоте, Иван Иванович будто и не замечал ее, настолько он сжился с ней, настолько чувствовал себя самого ее неотделимой частичкой. Точно так, как не замечает красавица-березка изумительной красоты своих соседок-подружек. Как не замечает пчела неповторимости и совершенства каждого цветочка. А, может, они все это замечают? Замечают, и ценят. Только нам не говорят о том…

Давно уже уверовал старый лесничий в то, что все вокруг него и должно быть таким прекрасным – и березки-красавицы, и дубы могучие, и сосны ароматные, и травы тучные, и цветы неповторимые в своей скромной красоте. И все это должно быть и понятным, и таинственным в то же время, манящим к себе своей неповторимостью и тягой к жизни.

– Вы только посмотрите – какая красота вокруг! Столько лет смотрю на нее, и никак налюбоваться не могу. Сколько кладов в каждом клочке этой земли припрятано! А сколько их прямо перед глазами лежит! Не ленись только! Нагибайся и поднимай. И тебе польза будет, и людям, и государству. Сколько здесь трав целебных! Сколько ягоды вкусной! Всего в наших лесах полно! Вот только руки у меня до всего этого добра не доходят. Людей на все не хватает. Да и средств тоже. Мне теперь – только бы лес сберечь да лесозаготовки выполнить. И выплату зарплаты людям обеспечить. Я и за тем не всегда успеваю. А леса наши подлеском ненужным зарастают, который травы и деревья глушит. Скоро лес тайге нехоженой подобным станет. Душа за все это болит. Аж пищит, санитарной рубки лес требует. Но невыгодно теперь это дело. Людей много надо. А прибыли от того никакой. Одни только убытки.

– Так вы на нас эти убытки перекинуть хотите? – вроде шутя, спросил у лесничего Николай.

– Не перебивай, Коля! – Василия будто и самого за живое зацепили слова Ивана Ивановича. Зацепила та боль, с которой он говорил о насущной проблеме. – Мы ведь действительно можем в чем-то помочь. И затрат на то больших не потребуется. Еще и пользу, хоть какую-то, иметь можно. В принципе – и немалую пользу…

– Вот-вот! – разволновался Иван Иванович. – Именно о пользе я и хотел с вами разговор завести. Но наболелое покоя не дает. Помните, какая у нас пасека еще несколько лет назад была? На весь район пасека! Иногда по бидону меда с каждого улья брали! Но не стало деда Панаса, царствие ему небесное, и пропало у нас это дело. Не нашел я тогда хорошего хозяина для пчел. А жалко! Теперь, после чернобыльской чумы, нашим деткам меда целебного поесть бы, да сил от матушки-Природы набраться. Вот о чем я хотел вас попросить. О возобновлении пасеки. А лес почистить, то уж как-то вместе осилим.

– Сами же говорите, что пасечника нет, – молвил Николай. – А мы где его возьмем?

– Научить кого-то надо. На курсы пасечников направить. Ведь ни инженеров опытных, ни столяров вы не всегда найдете. А за свои деньги обучите, да хорошей работой-зарплатой обеспечите, то и людям польза будет, и сами в выигрыше окажетесь. У меня такой возможности нет. Средств катастрофически не хватает. А в управлении о таком и слушать не желают. Посылай, говорят, любого из своих работников, и пусть учится. Но командировку оформить мы тебе не позволим. И в штате пасечника не утвердим.

– Думали мы уже об обучении, – поддержал Ивана Ивановича Василий. – Нам и технологи нужны будут, и бухгалтеры. Ведь надумали мы переработкой сельскохозяйственной продукции заняться. Зерно молоть и хлеб печь собираемся, масло сбивать и колбасу делать. Может, и еще чем-то займемся. Все это у нас сейчас на стадии предварительных просчетов.

– И то – дело хорошее. В этом я бы вам посоветовал жен своих на заочное обучение направить. Сейчас, если сам за обучение платишь, то и высшее образование получить не так уж сложно. И вы сами за свой бизнес спокойными будете. Ведь близкие люди нужными вам проблемами заниматься будут. Те, кому вы доверяете.

Вот с пасечником намного сложнее будет. Тут ведь зеленого пацана на науку не пошлешь. Человек нужен надежный. Живущий здесь оседло. Который семьей уже давно обзавелся и о ней заботится. Да еще и такой, который природу любил бы, уважал и берег ее. Пенсионеры тоже люди не надежные. Ведь кто знает, кому сколько века отмерено… Тут такой человек нужен, кому хотя бы лет на пятнадцать-двадцать пасеку доверить можно. А такого нужно нормальной зарплатой обеспечить.

– Нутром чую, что вы такого человека уже нашли, – засмеялся Василий. – Так говорите, кто именно. Тогда и решать будем.

– Михаил Седличный. Я уже разговаривал с ним. И просит он не так уж много. Полторы сотни зимой, да две – летом. И частичную натуроплату медом.

– Деньги, вроде бы, и небольшие… Курсы пасечников – несколько месяцев. Не больше. Это мы потянуть сможем. А вот как с самой пасекой? С ульями? Со всем остальным? Ведь не выбросили же вы это все, не сожгли. Стоят себе где-то. Ведь иначе вы и разговор этот не затевали бы…

– Стоят, сынки! Стоят! Рук ваших дожидаются. По моему хозяйству они уже давно списаны. Так что, бесплатно отдам. Полсотни штук! И все – исправные. Только подновить немножко, рассохшиеся доски посбивать, подкрасить. Весь инвентарь для пасеки тоже имеется. На год-два хватит. А там – и новое что-то приобрести можно будет. Но самым главным, и самым затратным является то, что весной новые пчелосемьи покупать надо, воск, рамки новые изготовить и поставить. Гривень по сто на каждый улей потребуется. А на всю пасеку – не меньше пяти тысяч. Своим хозяйством мне эту сумму никак не потянуть. А вы – подумайте, просчитайте, прикиньте, что к чему. Через несколько дней, если что-то надумаете, и на мое предложение решитесь, то и разговор этот продолжим. Хотя бы десять-пятнадцать ульев обновить…

И такая затаенная грусть чувствовалась в словах старшего уже мужчины, что отозваться на нее и не протянуть ему руку помощи не смогла бы, разве что, самая черствая душа.

– Да тут долго и думать не надо. Потянем мы эту сумму. Правда, Коля?

– Факт, что потянем. Правда, читал я когда-то, что пчеловодство – дело очень рискованное. То ли весна поздней будет, то ли лето дождливое… В такой год и самого меда не возьмешь, и пчел подкармливать придется.

– Бывают и такие годы. Душой кривить не буду. Обо всех плюсах и минусах этого дела расскажу честно. Даже больше скажу. Когда выгонят меня с этой работы на пенсию, то я и сам к Мише помощником пойду. По колхозам ульи возить будем. На поля гречихи, на рапс и подсолнух. А с крестьянами можно будет договора заключать. Ведь запыление гречихи, проводимое пчелами во время цветения, иногда на двадцать, а то и больше процентов урожайность увеличивает. А если мы будем принимать участие в повышении урожайности, то и часть самого дополнительного урожая по договору получить можно будет. Вот вам и сырье для производства крупы, и гречневая каша на столе. Да еще и с медом!

После этих слов Иван Иванович засмеялся. И такая любовь светилась в его добрых глазах, такое желание посвятить себя этому делу, что ему просто нельзя было не поверить.

– Давайте сюда вашего пасечника! – улыбнулся Василий. – Будем с ним детали согласовывать и на работу его принимать. Может, и мед свой в следующем году попробуем. А за совет жен наших на науку послать огромное вам спасибо. Обговорим это с ними. Думаю, что согласятся.

Глава 7

Галина голова становится все тяжелее и тяжелее. Спать! Ой, как хочется спать! Хотя бы на минутку смежить отяжелевшие веки. Хоть на одно мгновение! Но, нет! Никак нельзя прервать ту невидимую нить, соединяющую ее с Васей. Нельзя! Ведь она ему так нужна. Только она, эта тоненькая ниточка любви, и удерживает его на этом свете, возле нее, возле их детишек. Не имеет права она спать. Чтобы не проспать своего счастья. Их счастья.

Осунувшаяся от неожиданного горя, она снова и снова всматривается в черты дорогого для нее лица. Воспоминания о совместной жизни продолжали роиться в ее голове. Они складывались в отчетливые картинки такого недолгого счастья. Счастья, которое могло быть бесконечным. Какая же черная рука решилась оборвать его? Кто на самом взлете решил застрелить голубую птицу их счастья? Кто этот нелюдь? Кто???

Одно из таких воспоминаний для нее было очень неприятным. Даже омерзительным. К сожалению, среди людей таковые иногда встречаются. Ничтожные и противные людишки. Потому что назвать их людьми – язык не поворачивается. Вот и воспоминания, связанные с такими людишками, всегда вызывают отвращение.

Тогда они поехали в областной центр. Там, в одной из областных контор, работал выходец из их городка. Галя теперь даже имени его вспомнить не могла. Но воспоминание о той, давней обиде время от времени возникали в ее голове. Вот и сейчас почему-то припомнилось. Хотя вины за собой не чувствовала никакой.

Васин земляк даже с виду был неприятным человеком. У нее сразу же, как только Василий их познакомил, появилась какая-то настороженность по отношению к нему. Даже не неприязнь, а именно настороженность. Не совсем понятная, но, однако, четко выраженная. Весь какой-то серый и невзрачный, он казался каким-то мальчиком-переростком рядом с ее статным и красивым мужем. Хотя и был на несколько лет старше. Редкий, чуть рыжеватый волос еле прикрывал его голову. Если бы не они, эти редкие волосинки, то лысиной можно было бы всю улицу освещать. Нос его был крючковатым, с густыми веснушками. Именно этот нос делал его похожим на какую-то хищную птицу. Не на орла, конечно, и даже не на сокола. Те – птицы гордые. Они на лету бьют свою добычу. А на какую-то из тех, что падалью питаются. Картинку завершала маленькая, совсем глупая и довольно-таки реденькая бороденка, с которой он был слегка похож на старого, облезлого козла. Вот только бы рожки…

Человек этот был каким-то невзрачным, скользким и как бы слащавым. Он юлой крутился возле Василия, пытаясь убедить его в своей незаменимости и значительности.

– Да для вас, Василий Васильевич, я не только двести кубов дерева, я вам звездочку с неба достану. Чтобы она вашей милой Галине Михайловне всегда светила. Чтобы любое ее желание выполняла. Как сказочная Золотая Рыбка.

Тьфу ты! Даже вспоминать противно. Васе тогда лес очень нужен был. Хотя и помогал ему Иван Иванович, но далеко не всегда он имел возможность полностью удовлетворить потребности лесопилки. Вот и приходилось другие возможности изыскивать.

Галя тогда в скверике осталась. Не бегать же ей по этажам и кабинетам той конторы. Жарко там, неуютно. А она как раз второго ребенка под сердцем носила. Вот и осталась в скверике, на свежем воздухе, пока ее Вася свои дела решает.

Ей не часто приходилось бывать в большом городе, и потому она заинтересованно рассматривалась по сторонам. Особенно интересно ей было наблюдать за людьми. Смотреть, во что одеты женщины, думая при этом, не слишком ли она сама отстала от моды. Наблюдать за мужчинами, мысленно сравнивая их со своим милым. Тогда ей приятно было убедиться в том, что одета она никак не хуже городских барышень, и что ее Вася куда лучше любого из всех мужчин.

А еще она заметила, что из многочисленного птичьего племени в городе разве что голуби и воробьи водятся. Иногда пролетала какая-то одинокая ворона. Редкое карканье ее было грустным и каким-то отрешенным. Казалось, что она потерялась в этом большом городе, и чувствует себя совсем одиноко. Как в пустыне. В пустыне, где вороньему глазу и зацепиться не за что…

Ох, как мало настоящей природы среди этих многочисленных домов! Разве что – несколько деревьев в скверике, да реденькие цветочки на клумбах. Да разве это природа? Так себе. Только какое-то отдаленное подобие на нее. И не более того.

Не хотела бы она жить в этих каменных громадинах. Не чувствовала бы она себя в них свободным человеком. А быть одним из камней, которыми всегда славился любой город, ей вовсе не хотелось.

Тогда она даже не заметила, откуда тот бородатый козлик возле нее объявился. Вроде как с Васей в помещение пошел? А тут, вдруг, как черт из табакерки, будто прямо из воздуха материализовался. Еще и с цветочком каким-то, совсем некрасивым. Не иначе, как с клумбы сорвал.

– Наше вам почтеньице, Галинка Михайловна! – протянул ей то цветочное чудище. – Василий Васильевич с моим коллегой по делам уехал. А меня попросил за вами приглянуть, в баре коктейлем вас угостить.

Галя тогда удивилась. Никак не мог Вася, ее не предупредив, уехать куда-то. Да еще и вниманию этого бестолкового бородача поручить. Ведь сам видел, что он ей неприятен. Еще и шепнул тогда, чтобы не обращала внимания, потому как в друзьях у него тот не числится.

А тот обольстительным лисом продолжал увиваться возле нее, настойчиво приглашая в машину. Еще и город показать обещал, утверждая, что муж ее раньше, чем через три часа, не вернется. Вроде он сам на службе не был, и стол его рабочий сам за него работу выполнять должен.

Но вида не подала. Сказала только, что здесь, на свежем воздухе, мужа ждать будет.

Но не так-то легко было от того настырного отделаться.

– Да что вы, Галинка Михайловна! Да никак я не могу вас вот здесь оставить. Вам ведь и пообедать надо. Какие же мы будем гостеприимные хозяева, если такую красивую женщину в нашем городе хотя бы обедом не угостим? Не по-нашему это было бы, не по-украински. Пойдем же в мою машину! Я вас в ближайшую кафешку отвезу. Если не обедом, то хотя бы кофе с пирожным угощу.

Да так упрашивал, так упрашивал, что Галя, в конце концов, вынуждена была согласиться. Хотя бы – чтоб отстал и больше не навязывался. Ведь, кто его знает, сколько еще ждать придется? А покушать, хоть что-то, и вправду уже хотелось. А тут еще и этот, козлобородый, прилип, как банный лист. Того и смотри, что люди внимание обращать начнут.

Но ехать новый знакомый почему-то не спешил. Начал о городе рассказывать, о квартире своей двухкомнатной…

– Ох, и квартирку я себе недавно по дешевке купил! Не квартирка, а настоящая сказка! И мебель современную завез, и книг на распродаже прикупил. Вот только хозяечки в ней нет. Я просто удивляюсь, что такой бриллиант, как вы, согласились жить в такой дыре. Вам бы к нам, в большой город. Я бы вас по театрам и концертам водил, в свет вас выводил бы. Не то, что Васька, со своими дровами. Вам ведь там за лесом и света божьего не видно…

Галя сначала не поняла даже, о чем это он речь ведет. Если квартирой своей хвастается, то ей это безразлично. Если себя самого чуть ли не столичным жителем считает, то это его личные проблемы. Ей и горного села вполне хватало, а уже их городка – то и подавно. Бесхитростная и непривычная к таким грубым и наглым заигрываниям, она сначала и не поняла, что это он сам к ней таким образом клинья подбивает.

А он, не чувствуя возражений с ее стороны, от слов стал переходить к делу.

Галя тогда и опомниться не успела, как он правой рукой ее приобнял, чуть ли не за грудь ухватившись. А левая рука тем временем уже и под юбку забираться начала.

Все тогда чисто спонтанно получилось. Где и сила взялась? То ли вековая гордость горянки тогда ею руководила, то ли любовь к мужу? А, может, и обида за свою честь? Ведь ее, честь эту, не только горожане имеют. У горян ее никак не меньше. Даже куда больше, чем у других людей.

Как бы там ни было, но она так залепила козлобородому в рожу, что вся пятерня на ней так и обозначилась. Он вспыхнул весь, покраснев, как вареный рак. И руки свои, как от огня, отдернул.

– Ах, ты ж гнида поганая! Да как ты посмел даже подумать о таком? Чтобы я, имея самого лучшего в мире мужа, да на такого замухрышку или на квартиру твою позарилась! Еще только одно движение в мою сторону, и я сама твои блудливые глазенки выцарапаю. Васе даже жаловаться не буду. Будешь горянок знать!

И так треснула дверцей машины, что стекла чуть не посыпались.

– Ой, Галинка Михайловна! – залебедил бородач. – Да вы меня совсем не так поняли. Я ведь… это. Я только обедом хотел…

– Не нужен мне твой обед! И на глаза мне лучше больше не попадайся. Если еще когда надоедать начнешь, то мой Вася тебя по асфальту размажет. И не посмотрит, что вы с ним когда-то соседями были.

После тех слов его всего перекосило от злости. Не привык, видно, такой отпор получать. Да еще и от какой-то селючки. Змеей зашипел от злости.

– Ах, ты ж, ведьма карпатская! Да я не я буду, если моей не станешь! А надолго ли станешь, то только от меня зависить будет…

Она тогда только плюнула ему вслед. И отвернулась. Как от прокаженного.

А вскоре и Вася из помещения вышел. Оказывается, он и не ездил никуда. Хотела сначала ему все рассказать, но потом передумала. У него и так хлопот, хоть отбавляй. Зачем же ему еще и дополнительные неприятности? Сама с наглецом справилась. И впредь справляться будет. Ведь она – горянка!