Читать книгу: «Я – твое сердце»

Valentina Torchia

Io al posto tuo

© 2022, De Agostini Libri S.r.l., www.deagostinilibri.it

© Золоева Л., перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

«Как бы я хотел, чтобы кольцо никогда ко мне не попадало. Чтобы ничего этого не было!»

«Как и все, кому выпадает такой жребий, но решать не нам. Мы можем лишь решать, как распорядиться временем, что нам отпущено».

Властелин колец: Братство кольца. Режиссер Питер Джексон

Пролог. Это моя вина

Думаю я, пока какие-то люди вытаскивают гроб из катафалка и ставят его перед ямой.

Он такой маленький, как в нем может уместиться человек? Весь человек, со всеми своими мыслями, со всем тем, что он сделал и сказал в своей жизни. Со всеми своими мечтами.

Кажется, что это тоже моя вина, как и все, что происходит в последнее время.

Думаю я, пока гроб опускают в могилу.

И засыпают землей. Какой же он все-таки маленький. Как он может вместить человека?

Воздух застыл. Он застревает у меня в горле и не попадает в легкие.

Я сплетаю пальцы в тугой узел. Хочется на волю.

Я смотрю на гроб, и мое сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот разорвется.

Это несправедливо. Так не должно быть.

Сердце Бьянки

1

Он так и назывался – «Клуб 27».

Это был бар где-то на окраине Милана. Я, конечно, никогда там не была, но это не важно – все равно он уже закрылся.

Почему «Клуб 27»? Это такое выражение. Что-то вроде проклятия, которое навлекли на себя некоторые певцы лет сто назад, в 60-е и 80-е или что-то около того.

«Клуб 27» объединяет людей, умерших в возрасте двадцати семи лет. Курт Кобейн, Джими Хендрикс, Джим Моррисон. Вполне себе известные личности, к слову сказать.

Могу ли я стать членом этого клуба? Иногда мне нравится думать, что да. Ну, так, просто чтобы пофантазировать и представить себя в компании красивых и проклятых рок-звезд.

Но правда в том, что этого не будет.

Думаю, до двадцати семи я не дотяну.

Я питаю особую любовь к американским кладбищам. По сути, это такие зеленые зоны без заборов или стен, отделяющих их от остальной части города. По ним можно гулять, как по парку, вокруг также много деревьев, а надгробия растут прямо из травы. Не то что наши кладбища – один гравий да искусственные клумбы. Американские кладбища – это уголок свободы. Не уголок счастья или радости, разумеется. Но и не муравейник из могил, поставленных друг на друга, как какая-то многоэтажка для покойников.

Я вздыхаю. Кеды шуршат по гравию.

Я проскользнула в церковь прямо во время церемонии и заняла место на скамье почти у самого выхода. Впереди у алтаря сидели родственники покойного, знакомые, друзья и так далее. Я, разумеется, никого из них не знаю.

Знаю только, что церемония была ужасно скучной. Просто смертельно скучной.

Пение, проповеди, сморкающиеся люди – и отвратительная музыка.

Музыка на похоронах очень важна. На собственную кончину я бы выбрала лучший в мире саундтрек. Не знаю, что-нибудь вроде темы из «Звездных войн» или «Игры престолов». Героическое, одним словом.

От псалмов, которые исполняют на похоронах, меня просто тошнит.

После церемонии все вышли на улицу и отправились на кладбище пешком.

Я пошла за ними, но держалась на расстоянии. На меня иногда посматривали. Гадали, наверное, кто я. Дальняя родственница старика? Племянница? Любовница?

Я старалась ни на кого не смотреть, уткнувшись лицом в носовой платок и изображая нечто похожее в моем представлении на плач человека в полном отчаянии. Думаю, у меня неплохо получилось, потому что меня не только не прогнали, но и ничего не сказали.

После того как гроб опустили в яму и все разошлись, я осталась немного побродить среди могил.

Грустное какое-то кладбище. И церемония тоже грустная.

Не хочу себе такие похороны.

Хочу, чтобы меня похоронили по-другому. Чтобы люди запомнили мои похороны надолго. Может, даже навсегда.

В Новом Орлеане, к примеру, после похорон все танцуют под музыку какого-нибудь джаз-бэнда. Устраивают мегавечеринку, грубо говоря, только на кладбище.

А в некоторых странах покойников вообще не хоронят. Ну, то есть хоронят, но не сразу. На Филиппинах, вот, когда кто-то умирает, родственники надевают на него лучшую одежду и усаживают на стул у входа в дом… с сигаретой во рту.

Клянусь.

Я в интернете читала.

Ну, в смысле, я к сигаретам вообще никогда не притрагиваюсь – курение убивает. А таких, как я, оно убивает еще быстрей. Но если ты мертв, то тебе ведь все можно, да?

Интересно, что сказали бы соседи, увидев мою мумию, присевшую на лестничной площадке возле подставки для зонтиков с сигаретой во рту.

Еще одна очень важная вещь на похоронах – это, конечно же, гроб. Мне всегда казалось, что наши гробы какие-то… скучные. Ну вот скажите, кому охота лежать запертым в блестящем деревянном ящике, обложенном подушками? Я бы предпочла кровать с балдахином. Или космический корабль.

В Гане умершим делают гроб, который напоминает о том, чем они занимались при жизни. Это может быть что угодно: «мерседес», если умерший был бизнесменом или деловой женщиной; гигантская рыба – если рыбаком; банка кока-колы – если работал в баре.

Вообще, я еще не решила, какой гроб хочу. Хотя, наверное, самым подходящим для меня будет гроб в виде больничной койки, учитывая, что я на ней провела большую часть жизни.

Эти мысли крутятся у меня в голове, пока я иду мимо ровных рядов надгробий.

Лица, имена, даты рождения и смерти.

Обычно народ, глядя на фотографии, приклеенные к могилам, спрашивает себя, какую жизнь прожили эти люди. Что они любили, о чем мечтали и все такое. Романтичное.

Такэру точно думал бы о чем-то таком.

А я – нет.

Мне не интересно, как жили эти люди. Я бы хотела знать, как они умерли.

Почему никто не додумался писать об этом на надгробиях вместо никому не нужных слащавых фраз?

Такой-то и такой-то родился тогда-то, умер тогда-то: упал со скалы, делая селфи. Или такая-то растакая-то родилась в один день, умерла в другой, после того как съела весь арахисовый торт, не зная, что у нее аллергия.

Так было бы гораздо интересней.

А сейчас все так банально…

И снова одышка.

Надо найти скамейку.

Я сажусь и чувствую, как в груди странно и беспорядочно колотится сердце. Открываю сумку, которую ношу с собой, и проверяю провода. Вроде все в порядке, батарея заряжена.

Я наклоняюсь вперед, закрываю глаза и дышу.

Медленно вдыхаю носом и так же медленно выдыхаю через рот. Я делаю это несколько раз, пока сердцебиение не возвращается в норму – насколько оно вообще может быть в норме у таких, как я.

Усталость не прошла, но на меня, по крайней мере, больше не давит тяжеленный пресс.

Я вспоминаю про телефон и достаю его из кармана джинсов. Звук отключен еще с тех пор, как я вошла в церковь: нехорошо соваться на чужие похороны с включенной мелодией звонка. Иногда необходимо проявить немного такта.

У меня куча уведомлений, и почти все – от Такэру.

ТАКЭРУ

Привет, что делаешь?

16:05

Я пеку торт!

16:05

Эксперимента ради. Приедешь и увидишь.

16:06

Торт будет сладкий, пышный и ооочень жирный.

16:06

Ладно, шучу. Не особо жирный, я использовал растительные сливки и все такое.

16:08

Короче, полезный торт, во!

16:08

А ты где?

16:30

Торт готов!

16:30

Щас буду пробовать.

16:31

Ммм, божественно!

Представляю твое лицо, когда ты его попробуешь.

16:40

Ты где? Все в порядке?

17:01

Переживаешь из-за завтра?

17:01

Я улыбаюсь.

Уже почти 18:00.

Я вышла прогуляться. Извини, телефон был выключен.

17:58

ТАКЭРУ

Ты опять на похоронах?

17:59

…

17:59

Ты отключаешь звук только на похоронах и в операционной.

18:00

И под наркозом!

18:00

Ну, и как прошли похороны?

18:01

Господи, я уже совсем…

Спрашиваю, как прошли похороны…

18:01

Как обычно. Банально, скучно, ужасная музыка.

18:02

Ты ведь сейчас не о Бриджертонах?

18:03

Какой там. Здесь не было ни одного герцога с золотой задницей.

18:02

Я отказываюсь смотреть эту ерунду.

Ты домой вообще собираешься? Завтра в силе?

18:04

Я кое-как встаю и ковыляю дальше.

Может, и вправду домой пойти.

Мне здесь больше нечего делать.

Хотя, если честно, мне и дома нечего делать.

Но папа наверняка захочет провести вечер вместе.

Я просматриваю аккаунт Такэру, листаю его сторис и вижу, как он печет торт на огромной кухне в «бед энд брекфаст», а затем угощает им клиентов, расположившихся на веранде с видом на озеро и закат.

Даже не подозревала, как по всему этому соскучилась.

Вот так получается: Такэру готовит десерты в своем родном Кальде, крошечном городке на озере Маджоре, а я почему-то торчу здесь, в Милане. Среди серых могил на горячем гравии, впитавшем жар июньского солнца.

Школьный год еще не закончился, но мы уже практически на каникулах. Два дня назад произошел какой-то несчастный случай с девочкой из выпускного класса и ее парнем. Я толком не поняла, что там стряслось, но вся школа была в шоке, потому что этот парень, Эдоардо Маркони, был типа всеобщим любимчиком.

А ее звали Аврора Вольтерра, я пару раз видела ее в коридоре. Она очень странно одевалась. Хотя Кати вот нравилось.

Короче, после этого инцидента учителя пытались вести уроки, но получалось у них плохо. Все мы думали о другом.

Ну да ладно. До конца года осталось совсем немного, и, кажется, меня таки переведут в следующий класс. Из жалости, надо думать. В прошлом году учителя были менее милосердны. У меня было слишком много пропусков, и, хотя все они были по состоянию здоровья, меня все равно оставили на второй год.

Получается, через несколько месяцев я пойду в выпускной класс. Потом экзамены.

А потом?

Рано об этом думать.

Завтра меня ждет гораздо более важное испытание.

Я отрываю взгляд от экрана и понимаю, что забрела в незнакомую часть кладбища.

Надгробия возвышаются над обычными плитами, окаймленными узкими дорожками гравия, но вокруг никого. И не потому, что кладбище скоро закроется.

Я подхожу к одной из могил. Выгравированные слова наполовину сколоты, как будто кто-то соскоблил их наждачной бумагой.

И так на всех соседних могилах.

Работа времени.

В этой части кладбища похоронены люди, которые умерли в начале XX века и даже немного раньше. Блуждая среди теней, вытягивающихся вокруг меня, я замечаю, что здесь все еще более серое.

И тусклое.

Ни безделушек, которые родственники оставляют на могилах, ни цветов, даже засохших.

Сюда вообще кто-нибудь приходит?

Я останавливаюсь посреди дорожки.

На мгновение кажется, что у меня снова перехватило дыхание.

Но на этот раз дело не в сердце.

Это одиночество.

Не мое, я переписываюсь с лучшим другом.

Одиночество людей, которые здесь похоронены.

Все, я домой. Зацени, куда меня занесло.

18:15

Я снимаю на видео заброшенное кладбище и надгробия тысячелетней давности и отправляю Такэру.

ТАКЭРУ

И никто не принес этим бедолагам даже цветочка?

18:20

Мне хочется его обнять.

Любой другой человек сказал бы, что я вечно зацикливаюсь на какой-то ерунде. Они давно умерли, не все ли теперь равно и т. д. и т. п.

Шла бы лучше домой и занялась делами поважнее.

А вот Такэру сразу меня понял.

Ты знаешь язык цветов?

18:21

ТАКЭРУ

Я нет, зато Гугл знает!

18:21

Я захожу в поисковик.

И знаю, что Такэ делает то же самое за десятки километров от меня, на своей веранде с видом на озеро.

Каллы символизируют любовь.

18:25

ТАКЭРУ

А фиолетовые каллы – любовь, которая длится вечно.

18:25

На своей максимальной скорости я иду к цветочному киоску. У меня не так много денег, но хватает на приличный букет фиолетовых калл.

Когда я возвращаюсь к старым могилам, сторож уже закрывает ворота в эту часть кладбища.

– Пожалуйста… – говорю я, запыхавшись от ходьбы и показывая букет.

Тощий сторож с жестким вытянутым лицом недовольно фыркает, но не препятствует. Он встает у ворот, а я выбрасываю бумагу, в которую был завернут букет, и обхожу могилы. Все могилы.

И на каждой оставляю цветок.

Любовь, которая длится вечно. Даже если вас веками никто не навещает, вы не одиноки.

Ну, то есть мы все одиноки. Все вместе.

После моего обхода этот уголок выглядит уже не таким серым и пустым.

Я улыбаюсь сторожу. Он поджимает губы и кивает.

Пора домой.

Завтра у меня серьезное испытание.

И это не выпускной экзамен.

2

Проблемы с сердцем у меня начались еще в лицее.

Настоящие проблемы, это не какая-то тухлая любовная метафора.

Первый приступ случился во время тренировки по дзюдо. Мы бежали пару кругов по спортзалу для разминки.

Я сильно запыхалась, но подумала, что это нормально: я тогда была не в лучшей форме. Обычное дело, когда целыми днями сидишь на стуле. С утра за партой в школе, потом за письменным столом дома. Уроки, домашка, уроки, домашка, уроки, домашка. Мы только перешли в лицей, а на нас уже давили со всех сторон.

Папа переживал еще больше меня. Он преподавал математику в той же школе, только в другой параллели. Каждые десять минут он заглядывал в мою комнату под каким-нибудь нелепым предлогом, чтобы убедиться, что все в порядке и мне не нужна помощь.

Я отвечала сразу, как только его голова просовывалась в дверь. Наугад. То да, то нет. Черт побери, мне было четырнадцать. Я могла самостоятельно выполнять свои чертовы домашние задания.

Ему, кстати, не очень нравился мой лексикон. Он считал, что я говорю слишком вульгарно и архаично для четырнадцатилетнего подростка. Думаю, во всем виноваты книги. У меня всегда их было полно.

Я много читала.

Раньше.

А потом настал День Тренировки по Дзюдо. Мне нравилось заниматься, хотя дзюдоист из меня был так себе. Но, блин, какая разница, мне нравилось дзюдо! Кто сказал, что нравиться может только то, что ты умеешь делать идеально? Я и в Mario Kart люблю играть, хотя всегда прихожу последней.

В общем, в тот день я вместе со всеми, как обычно, бежала по периметру спортзала. Запыхалась. И еще у меня появилось странное ощущение в желудке, как будто я переела шоколада. Но я-то знала, что в тот день никакого шоколада не ела. Я продолжила бежать. А потом все вокруг меня вдруг почернело. Звуки отдалились, пол стал ближе.

Я потеряла сознание.

А когда пришла в себя, надо мной склонялись незнакомцы в флуоресцентной оранжевой униформе. Меня подняли, положили на носилки и втолкнули в машину скорой помощи.

Мы приехали в большую больницу.

И вот тогда я слегка занервничала. Вокруг суетились люди, я понятия не имела, что происходит. Только с ужасом понимала, что мне задрали футболку, а грудь, открытую четырем ветрам, утыкали бумажными дисками, подключенными к устройству, которое издавало странный сбивчивый писк.

Я была уверена, что сейчас меня жахнут электрическим током и кто-нибудь обязательно крикнет: «Еще разряд!», а кто-нибудь другой драматично завопит: «Мы ее теряем!»

Я попыталась сесть на каталке, пока меня везли по больничному коридору. До этого я даже не представляла, как выглядит больница внутри. Насколько знаю, я была там всего один раз, когда родилась.

– Мы позвонили твоему папе, – сказал кто-то, оказавшийся женщиной с коротко подстриженными седыми волосами и пронизывающими насквозь глазами. – Меня зовут Мария Келлер. Я врач. Нам надо тебя осмотреть.

Я смогла только сказать, что требую адвоката.

Адвокат, конечно, не пришел.

Зато пришел папа.

Один, без мамы. Мама, как всегда, была на высоте тысячи метров. Разносила коктейли на каком-нибудь авиалайнере в каком-нибудь бизнес-классе.

Когда тебе четырнадцать, твой папа определенно лучше любого адвоката на планете Земля. Он держал меня за руку все время, пока мы были в больнице. Я знала, что папа все уладит.

Но ошибалась.

Спустя несколько часов и кучу анализов доктор Келлер провела нас в свой кабинет.

Насколько я поняла, меня «стабилизировали» и мои «жизненные показатели» были в норме. У меня и вправду перестал болеть живот, не было и ощущения, будто я объелась шоколада. Честно говоря, в тот момент я бы от него не отказалась. По словам профессора Люпина из «Гарри Поттера», шоколад прогоняет страх, и я с ним полностью солидарна.

Из той нашей встречи с доктором Келлер я запомнила только три слова: семейная дилатационная кардиомиопатия.

С того дня моей семьей стали многие люди, которых я раньше не знала.

Доктор Келлер, медсестры, санитарки.

А еще я узнала, что такое анализы, электрокардиограммы (я тогда еще не умела выговаривать это слово, не сломав язык) и много других противных вещей.

Например, когда тебе дают подышать усыпляющим газом, а потом вскрывают грудную клетку, чтобы попытаться исправить сердце, которое работает не так, как надо.

Со мной такое проделывали неоднократно, и каждый раз папа уверял, что все хорошо. Думаю, он так говорил только потому, что после всех этих операций я не умерла. Но мы оба и доктор Келлер знали, что все становилось только хуже.

В ту первую встречу с Келлер я поняла, что папа не сможет меня спасти. Это просто не в его власти. Мой мир рухнул. И кажется, его тоже.

Болезнь была у меня с рождения, просто раньше никак не проявлялась. Я будто узнала, что внутри у меня была бомба замедленного действия, которая в конце концов взорвалась и унесла половину моего сердца. Моя сердечная мышца не работала как положено, и с этим надо было что-то делать.

Все закончилось тем, что мне установили одну штуковину. Такэру называет ее стальным сердцем. Я называю ее Польдо в честь плюшевого мишки, которого я потеряла в первом классе во время поездки в горы. А доктор Келлер называет ее VAD. Польдо-VAD заставляет мое сердце биться в нужном ритме.

Все это вдруг вспомнилось сегодня, когда я садилась с папой в машину.

Мне уже девятнадцать, я все еще не умерла, а внутри у меня вместо моего разбитого сердца бьется стальной прибор.

Сегодня мы с папой едем в больницу.

Вот это событие, да?

Мы пробираемся под арками, нависающими над входом, и попадаем в нечто вроде внутреннего дворика.

Нигуарда – это больше, чем больница. Это целый город со множеством зданий, разделенных дорожками и самыми настоящими асфальтированными дорогами.

Мы идем к северному корпусу в отделение детской кардиологии. Оно расположено в современном здании с белыми кирпичными стенами и большими окнами. Подняв голову, я смотрю на второй этаж, пробегаю глазами по окнам больничных палат и останавливаюсь на окне в дальнем углу с южной стороны. Это лучшая палата, в которой я когда-либо лежала. И не потому, что она какая-то особенная, все палаты в больнице одинаковые. Заслуженной славой среди пациентов (и медсестер) эта палата пользуется за вид из окна. Там, прямо перед зданием, растет огромная магнолия, а за ней стоит скамейка. Вот за эту скамейку и любят палату в дальнем углу с южной стороны.

Войдя внутрь, мы проходим мимо регистратуры.

Кивком с нами здоровается охранник, невысокий коренастый парень. Папа отвечает ему тем же. Я направляюсь прямиком в амбулаторное отделение здесь же, на первом этаже. Я давно не смотрю на указатели – и без них прекрасно ориентируюсь. Я знаю здесь каждый поворот, каждый угол, каждую дверь. Эта больница уже много лет – мой второй дом.

Я подхожу к кабинету доктора Келлер, тому самому, в котором пять лет назад она сообщила мне о моей болезни.

Перед дверью стоит несколько стульев.

Один из них занят.

Увидев меня, Такэру вскакивает и идет мне навстречу.

Ноги у меня становятся как желе.

Он обнимает меня.

Я зарываюсь лицом в его плечо, которое на несколько сантиметров выше моего. Всегда думала, что из-за своей наполовину японской крови он так и останется маленьким и тощим, а он вырос в какого-то великана. Поджарого и худого, но все равно великана.

– Как дела, карлик? – спрашивает он.

– А у тебя, вкусная фрикаделька Такэ-яки?

Я кусаю его в плечо, и он отскакивает, улыбаясь.

– Боишься?

Я не хочу плакать. Не должна плакать.

Но я не хочу входить в кабинет Келлер.

– Вообще нет. Ты ведь все это уже проходил. Так что я точно знаю, что они со мной сделают.

Я хватаюсь пальцами за ручку кабинета. И опускаю ее вниз.

В кабинете я сажусь перед столом Келлер. Папа и Такэру садятся рядом со мной: один справа, другой слева.

Келлер приветливо улыбается.

По-хорошему Такэру здесь быть не должно. Он мне не родственник, а все беседы с врачами должны быть строго конфиденциальными, ну, или как там это называется. Но Келлер знает нас обоих так давно, что и бровью не ведет.

Ты готова, Бьянка? Готова услышать вердикт?

Келлер долю секунды смотрит на моего отца. Потом прочищает горло. Перед ней на столе лежит моя медицинская карта. Приличная такая папка, примерно той же высоты, что последняя книга «Сумерек», этот бесконечный кирпич, написанный от лица зануды Эдварда.

– Бьянка, – начинает Келлер, глядя на меня из-под очков. – Тебе хорошо известно твое состояние, поэтому обойдемся без ненужных вступлений.

Я никак не реагирую. На это нужно что-то отвечать? Я молчу.

Такэру вытягивает руку и сжимает мою ладонь.

Я не двигаюсь.

– Ты наблюдаешься у нас уже несколько лет, и за это время мы перепробовали все возможные методы терапевтического и хирургического лечения, – продолжает Келлер, открывая медицинскую карту и глядя на верхний лист. – В последние месяцы ты сдала множество анализов и прошла массу обследований, иногда довольно неприятных.

Вспоминается, как пару недель назад мне пришлось прийти в больницу, чтобы мне вставили трубку в пах. Врачи хотели добраться до моего сердца, перемещая трубку по кровеносным сосудам. В верхней части трубки была камера.

Не каждому выпадает такой шанс, да? Заснять свое сердце изнутри. Я спросила, можно ли выложить видео к себе на страничку, но мне не разрешили. Жаль, я бы набрала миллионы просмотров.

Доктор Келлер все говорит и говорит. От папы так несет напряжением. Он похож на фонарный столб, втиснутый в пластиковый больничный стул. Надеюсь, он не сломается.

– Вчера состоялся общебольничный консилиум. Мы решили, что лучшим вариантом для тебя будет трансплантация.

У меня подпрыгивает желудок.

Такэру крепче сжимает мою руку.

Все-таки трансплантация.

Келлер рассказывает, что меня ждет. Список ожидания. Туманные сроки. Необходимость найти подходящего донора.

– Ты готова к этому, Бьянка?

По сути, она спрашивает: «Ты готова надеяться, что кто-нибудь протянет ноги и любезно отдаст тебе свою сердечную мышцу, чтобы ты могла продолжать свое жалкое существование?»

Я готова?

Я смотрю на Келлер. Мы знакомы уже много лет. Она всегда была уравновешенной, холодной и рассудительной.

А сейчас у нее как будто слегка дрожат губы.

Рядом раздается сдавленный всхлип.

Папа сжимает мою руку и смотрит на меня. Он не осмеливается говорить.

Я готова?

Нет, думаю я.

– Да, конечно, – вылетает из моего рта, а потом еще: – Спасибо за вашу заботу обо мне.

Не могу сказать, что атмосфера в кабинете разрядилась. Хотя теперь, конечно, солнце светит в окно немного ярче. Так, наверное, должны думать все сидящие в этой комнате.

Все, кроме меня.

Келлер, воодушевившись, пускается в длинные объяснения и перечисляет шаги, которые нам надо будет предпринять. Обследования, ожидание. Она объясняет, что и после пересадки мне придется постоянно наблюдаться. Надо будет продолжать лечение и соблюдать определенные правила.

– Ты должна заслужить это сердце, Бьянка, – говорит Келлер.

Я киваю.

Так себя, наверное, чувствуют космонавты, запущенные в космос.

В полную пустоту.

Мы выходим из кабинета и сталкиваемся с родителями Такэру.

Они здороваются с папой и начинают болтать как старые приятели. Дети с сердечными проблемами – неисчерпаемая тема для разговоров. Тем более дети с сердечными проблемами, которые проводят вместе по два выходных в месяц.

– Ну вот, теперь мы официально в одной команде, – с улыбкой говорит Такэру.

– Только я во взрослом составе, а ты в списке сопляков, – отвечаю я. – Тебе вручили воздушный шарик, когда ты вступил в клуб? Или плюшевого мишку?

Такэру показывает мне язык.

Но я не успеваю ответить, потому что Келлер появляется в дверях кабинета и жестом приглашает Такэру с родителями войти.

– Можешь меня не ждать, – говорит он. – Мне все равно не скажут ничего нового. Опять что-нибудь про лекарства и дозировку.

– Какая скука, – фыркаю я. – Тогда спишемся позже!

Мы крепко обнимаемся.

И наконец расстаемся.

– Я в душ, – говорю я, едва за нами закрывается входная дверь.

Не хочу слушать очередную ободрительную речь от папы.

Я знаю, что ему это нужно. Знаю, что он хочет верить, что все будет хорошо. Знаю, что он думает, что я заслуживаю новое сердце, а кто-то заслуживает смерти – чтобы я могла жить дальше, а он мог забыть обо всем этом как о страшном сне. Может, он и прав.

Он заслуживает того, чтобы забыть обо всем и быть счастливым. И мама тоже.

Я запираюсь в ванной и открываю кран.

Потом достаю телефон и читаю сообщение от Такэру.

Всего одно, как ни странно.

Привет! КАК ТЫ?

12:25

Как человек, которому сказали, что его железное сердце нужно заменить на сердце из мяса.

12:25

Ну, чисто технически у тебя пока сердце из мяса, какое-никакое.

12:26

Я в порядке, мистер Лист ожидания для малых деток, а Вы?

12:27

Я не стану реагировать на твои искрометные шутки, потому что у меня есть предложение получше. И я наконец могу его сделать…

12:27

А??

12:28

Давай поспорим?

12:29

?????????

12:29

Давай поспорим, что я получу новое сердце раньше тебя.

12:29

Я идеальный кандидат: у меня более серьезная патология и идеальная физическая форма. Не говоря уже о самурайской дисциплине.

12:29

То, что твой отец-вегетарианец держит тебя на хлебе и овощах, еще не означает, что ты в лучшей форме, чем я.

12:30

И в любом случае я не могу конкурировать с фрикаделькой Такэ-яки, я отказываюсь!

12:30

Перестань называть меня фрикаделькой, карлик.

12:30

В любом случае вегетарианская диета гарантирует более долгую жизнь. И потом, я ем мясо два раза в неделю, согласно диетическим предписаниям, которым я следую неукоснительно.

12:30

Я вспоминаю о пачке чипсов, спрятанной у меня под кроватью, и прикусываю язык.

В любом случае у тебя есть одно слабое место, которого нет у меня, так что я, скорее всего, выиграю пари. И вообще это глупо. На некоторые темы лучше не шутить.

12:31

Сказал человек, который ходит на чужие похороны и планирует свою Идеальную Похоронную Церемонию.

12:31

Это называется дальновидность, Такэ-яки.

12:31

А что у меня за слабое место?

12:31

Твой рост. Найти сердце твоего размера намного труднее.

12:32

Я всегда знал, что у меня слишком большое сердце для этого жестокого мира. Но я все равно выиграю.

12:33

Спорим?

12:33

Какое же ты надоедливое дитя.

12:34

Хорошо, хорошо.

12:35

Спорим.

12:35

Сердце Такэру

3

У человека частота сердечных сокращений составляет шестьдесят-семьдесят ударов в минуту.

В году больше пятисот тысяч минут, или тридцать шесть миллионов семьсот тысяч ударов сердца.

Средняя длина человеческой жизни равняется почти трем миллиардам ударов сердца.

Они кажутся бесконечными, но это не так.

Сколько ударов продлится моя жизнь?

А жизнь Бьянки?

В нашу первую встречу я ее не сразу увидел. Сначала я ее услышал.

Это был крик, достойный Лаудреда с явной тенденцией в финале перерасти в вопль Эксплауда¹.

Я сидел в своей палате, тестировал разные способы распределения таблеток по группам. Сначала я рассортировал таблетки по цвету, но потом решил попробовать разобрать их по времени, в которое их надо принимать.

Я тогда еще не очень понимал, что у этих разноцветных дисков внутри, но мне нравилось перебирать их. Это давало мне ощущение, что я держу ситуацию в своих руках. В буквальном смысле.

Поэтому я не очень обрадовался, когда из-за этого крика выронил пузырек с красными таблетками и они рассыпались по одеялу, нарушив мою тщательно продуманную композицию.

Я фыркнул, сложил все обратно в три исходные упаковки и поставил на тумбочку рядом с бутылкой воды, заполненной на девяносто процентов, пластиковым стаканчиком и пакетом с десятью бумажными носовыми платками.

Пока я все это проделывал, крики продолжались.

На соседней кровати никого не было, а мама ушла к автоматам за кофе.

Поэтому я встал, надел синие тапочки и выглянул из палаты в коридор. По нему, как обычно, ходили туда-сюда медсестры и врачи. На первый взгляд – ничего необычного. А крик между тем не стихал. Разве в больнице не должны соблюдать тишину?

Я потянулся к стулу у кровати, взял свой зеленый в желтую полоску халат и аккуратно обернул его вокруг тела. Потом вышел в коридор и, нахмурившись, направился к источнику раздражающего шума.

Он исходил из комнаты в двух палатах от моей.

Подойдя ближе, помимо крика, который в несколько децибел превышал допустимый в помещении уровень шума, я услышал голоса мужчины и женщины, которые старались говорить приглушенно и сочувственно.

Я заглянул в палату. И увидел ее.

На кровати с закатанными рукавами сидела пухлая девочка с большими темными глазами и рыжими волосами, выбившимися из хвоста. Стефи одной рукой гладила ее толстощекое лицо, а в другой держала иглу с бабочкой, прикрепленную к длинной трубке от маленькой прозрачной бутылки. У девочки пытались взять кровь из вены.

В отделении детской кардиологии Стефи – что-то вроде ангела-хранителя. Она работает там целую вечность и сразу стала моей любимой медсестрой, потому что обожает сладкое и умеет избавлять от страха так, будто смывает грязь под проточной водой.

Но в тот день что-то пошло не так.

Девочка зажмурилась. По ее щекам и пижаме текли крупные слезы. Она была похожа на несгибаемого манекена. Точнее, на несгибаемого манекена в истерике.

– Милая, я знаю, это больно, – говорила Стефи. – Но, как только я найду вену, все тут же закончится. Одна минута – и все, обещаю.

Понятно.

Стефи нужно было взять кровь, но она не могла попасть иглой в вену. Может, потому что у девочки были пухлые руки.

«Со мной такого никогда не случалось», – подумал я, хватаясь за локти, выпирающие из халата.

В общем, ситуация явно зашла в тупик: девочка не давала себя уколоть, потому что боялась или потому что ей было больно, а Стефи нужен был образец крови.

Я шагнул вперед и кашлянул, чтобы обратить на себя внимание.

Стефи и девочка повернулись в мою сторону.

Я медленно подошел к столику у правой стены напротив кровати, а точнее – к диспенсеру для салфеток. Салфетки были квадратными и такими плотными, будто их делали из пластика. Я взял одну и подошел к девочке.

– Такэру, тебе что-нибудь нужно? – спросила Стефи, явно недоумевая, какого черта я делаю в этой палате и как разрешить проблему с пухлыми ручками, не разнеся при этом всю больницу звуковой ударной волной.

Я кивнул и повернулся к девочке. Вблизи стало видно, что она старше меня. Может, даже намного старше.

Во мне проснулась гордость: я, шестиклассник, утешаю старшеклассницу!

Я закатал рукав халата и пижамы и показал ей свое запястье. Его, как браслет, обхватывал кусок лейкопластыря, прижимая трубку, воткнутую в руку. Трубка для капельницы. Уж точно намного хуже, чем игла для забора крови.

Девочка – Стефи называла ее Бьянкой – смотрела на меня, сморщив плотно сжатые губы.

Я стал сгибать салфетку то в одну сторону, то в другую. Потом загнул вниз верхний угол.

Бьянка смотрела на меня и молчала.

А я продолжал складывать салфетку, пока она не превратилась в журавлика. Оригами получилось не то чтобы идеально, шея у моей птицы немного кривила вправо, но все же это был добротно сделанный журавль.

Я положил бумажную птицу на тумбочку и сказал:

– Бумажные журавлики исполняют желания. И защищают.

Бьянка все так же молча смотрела на меня.

– У японцев есть легенда, что, если сделаешь тысячу бумажных журавликов, они исполнят твое желание.

– Что ты вообще знаешь о японцах?

– А ты посмотри, какие у меня красивые миндалевидные глаза.

– Действительно. Извини, – сказала Бьянка, все еще хмурясь. – Но на тысячу журавликов все равно нужно потратить уйму времени.

– Я их делаю очень быстро, – с улыбкой ответил я, выпятив грудь. – У меня на одного уходит всего три с половиной минуты, то есть двести тридцать ударов сердца. Вот, смотри.

Я взял еще одну салфетку и снова начал представление.

Бьянка подняла брови. Она, наверное, не поняла и подумала, что я чокнутый.

– Я уже выросла из того возраста, когда верят в легенды, – буркнула она. – Тебе легко, ты еще маленький.

– Я тоже не верю, – резко ответил я.

Хотя на самом деле я верил. Еще как верил. Я, может, и сейчас верю.

– Вот. Видишь? Их уже два. Если хочешь, я еще могу сделать.

Бьянка, кажется, по-прежнему ничего не понимала, но кивнула и наконец вытерла щеки.

Мужчина – по-видимому, отец Бьянки – протянул мне диспенсер с салфетками, широко растянув губы в благодарной улыбке.

Я взял салфетку, сделал еще одного журавлика и поставил его рядом с двумя другими.

Потом показал Бьянке, как их складывать. Она неловко и медленно орудовала пальцами, делая много ошибок. Но через несколько минут к трем моим журавликам присоединился еще один. Очень кривобокий.

Он был таким смешным и нелепым, что я не мог не рассмеяться. Бьянка тоже засмеялась.

– Мне очень больно, – призналась она. – Это все невыносимо. Я больше не могу.

И говорила она не только об анализах крови.

– Я тоже.

Бьянка убрала за ухо рыжую прядь. Потом вздохнула и протянула руку Стефи. Медсестра все это время не вмешивалась, наблюдая за нами.

Потом взяла руку Бьянки и поднесла иглу к коже.

– Смотри на журавликов, – сказал я. – Они, может, и не исполняют желания, но защищают сто процентов.

Я тоже смотрел на наши оригами, слушая журчание крови, стекающей в пробирку. Стефи управилась за пару минут.

Только когда она отпустила Бьянку на свободу с комком ваты, прижатым к руке, плакса-старшеклассница мне улыбнулась.

– Меня зовут Бьянка. Я здесь уже два дня. Несколько месяцев назад я потеряла сознание на тренировке по дзюдо, и теперь мне предстоит операция на сердце.

– Я Такэру. Я здесь уже неделю, и мне тоже должны сделать операцию на сердце.

Мы начали общаться.

С тех пор прошло пять лет. Семнадцать с половиной миллионов ударов сердца.

Все это время мы поддерживали контакт.

И делали журавликов.

Может быть, они и не могут исполнить наши желания, но с ними определенно спокойнее.

– Он бы идеально подошел. Он лучший на стометровке!

– Сколько ему?

– Девятнадцать.

– Эм-м-м…

– А что? По-моему, то что надо. Посмотри, какие у него кубики! Он же в отличной форме…

– Да, но ты сказала, что он туповатый, – бурчу я, выхватывая у Бьянки телефон.

Не знал, что ей нравятся качки.

– При чем тут это? Он же должен подарить тебе сердце, а не мозги!

– Ну, не знаю…

– Боишься, что его сердце слишком здоровое, чтобы поместиться в твоем тощем тельце?

Я бью ее подушкой по голове.

Мы смеемся.

Через минуту у нас начинается одышка.

У людей с больным сердцем бои на подушках почти всегда заканчиваются, не успев начаться.

Мы у меня дома на озере Маджоре. Бьянка приехала час назад, ее привез отец. Мы будем вместе все выходные. Мы столько лет проводим выходные вместе, что это уже не кажется чем-то необыкновенным. В моей комнате давно стоит вторая кровать, и она сразу стала «кроватью Бьянки», хотя иногда у меня на ночь остаются и другие друзья.

И все же эти выходные особенные. Бьянке только что сообщили, что ей сделают пересадку сердца. Это здорово, правда? Ну, то есть, наверное, в понимании нормальных людей это совсем не здорово. Но, когда она обзаведется новым сердцем, у нее больше не будет проблем со здоровьем. Никогда. Новое сердце, новая жизнь!

Мы лежим на моей кровати животами кверху. Телефон Бьянки, в котором мы просматривали профили ее одноклассников, валяется у моей правой ноги. Надо бы его подвинуть, он на самом краю кровати, в шатком равновесии. Но я ничего не делаю. Я могу думать только о том, что между моей левой ногой и ее правой ногой примерно три сантиметра.

Бьянка потягивается, и это расстояние исчезает. Теперь ее правая нога лежит прямо поверх моей. Сквозь джинсы ощущается ее тяжесть.

Только бы случайно не двинуться.

Бьянка ничего не замечает.

– Опять твоя старая привычка? – говорит она, указывая на приоткрытую дверь.

Мама с папой взяли с меня обещание никогда не закрывать двери. Где бы и с кем бы я ни был.

Отчасти так положено по фэншую: энергия должна струится свободно или что-то в этом роде. Отчасти я думаю, что они хотят быть уверены, что со мной все в порядке, что я не упал вдруг в обморок и всякое такое.

Надеюсь, что причина в этом, думаю я, глядя на Бьянку. Она ниже меня, у нее округлое гармоничное тело. И футболка с надписью: «Разве невнимание к окружающим – не лучшее доказательство влюбленности?»

– Да нет, понимаешь, это просто…

Бьянка переворачивается на живот и смотрит на меня. Ее лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Я не могу точно посчитать расстояние между нами, но знаю, что еще никогда не видел ее глаза так близко.

– Они боятся, что я могу развратить тебя? – шепчет она, подмигивая.

Потом отодвигается и садится. Теперь мы не соприкасаемся ни одной частью тела. Нас разделяют миллионы сантиметров.

– Тебе это не кажется оскорбительным? – спрашивает Бьянка.

– Что ты можешь развратить меня?

– Что они никак не могут смириться с тем, что мы с тобой практически брат и сестра. В смысле, это был бы инцест какой-то.

Я молча смотрю на свои пальцы. На одном носке – микроскопическая дырочка на месте большого пальца. Бьянка ее никогда не увидит, а меня она страшно раздражает. Я не могу больше думать ни о чем, кроме этой крошечной дырки.

Но лучше уж думать о ней, чем о том, что только что сказала Бьянка.

– И потом, – продолжает она, – ты еще маленький!

– У меня рост метр восемьдесят.

– Тебе шестнадцать! Ну, сам подумай. Ты ведь маленькая фрикаделька Такэ-яки!

– В Штатах я уже мог бы водить машину.

– В Штатах пасту едят с кетчупом.

Я встаю и принимаюсь рыться в ящике стола: не хочу больше видеть дырявый носок. И не хочу думать о том, что Бьянка считает меня маленьким, как фрикаделька. Тем более что я не люблю фрикадельки, терпеть их не могу.

Бьянка копается в своей сумке. Как она умудрилась засунуть в нее все, что ей может понадобиться в выходные?

– А если тебе позвонят из больницы? – спрашиваю я, указывая подбородком на закрытый чемодан, стоящий у стола.

Он готов уже год, но я им еще не пользовался. Только менял в нем одежду с наступлением нового сезона.

Когда мне позвонят, я выйду из дома меньше чем через минуту.

Этот упакованный чемодан – лучшее, что есть у меня в жизни.

Может быть, он даже лучше, чем Бьянка.

Может быть.

– Не позвонят. Меня же только вчера внесли в список. Не думаю, что мой Идеальный Донор откинется так быстро!

– Не говори «откинется»…

– Черт, я забыла аптечку в машине.

Бьянка вскакивает и бежит вниз.

Я слышу, как она зовет своего отца, который болтает с моими родителями у стойки регистрации нашего «бед энд брекфаст».

Чуть позже в комнате материализуется фиолетовый пенал, набитый таблетками и разными лекарствами. Бьянка рассеянно швыряет его в тот же угол, в который втиснула свою сумку, между шкафом и столом.

Мне не нравится, как она хранит лекарства. Они у нее не рассортированы. Почему бы не разделить их по дням? Или хотя бы по цвету. Ума не приложу, как она в таком бардаке понимает, когда и как их пить.

Я вот приспособил для этой цели ящик для инструментов. Переделал его в органайзер для таблеток и прочих медикаментов. В нем есть семь отсеков с названиями дней недели. В каждом отсеке лежат таблетки в пластиковых пакетах. К каждому пакету приклеена этикетка, а на этикетке написано время, в которое надо принимать лекарство.

Иногда мне кажется, что я слегка перегибаю со всей этой систематизацией. Но мне становится спокойнее, когда я раскладываю таблетки по категориям. Это как выполнение домашнего задания. А человек, который все делает правильно, в конце концов получает награду, так?

Моей наградой будет новое сердце. Я жду его уже почти год, намного дольше, чем Бьянка.

4

– О, еще одна книга! Какой сюрприз.

После ужина в нашем «бед энд брекфаст» отец Бьянки сел в машину и вернулся в Милан. Мама начала играть на пианино в гостиной, папа устроился рядом с ней с книгой в руках.

Мы с Бьянкой сначала поели торта, который я приготовил по новому рецепту. Со сливками, но абсолютно невредный, без животных жиров. И разумеется, очень вкусный.

А потом вышли прогуляться.

И вот мы идем по центру Кальде. Хотя, честно говоря, называть центром четыре улицы, пересекающиеся у озера, – все равно что ставить в один ряд «Мандалорца» и «Звездные войны». Мы же все понимаем, что один из этих фильмов – шедевр, а другой – полный отстой.

Но да не важно. Важно, что мы в центре, гуляем у озера. У самой воды стоит несколько киосков с едой, разным барахлом и книгами.

– Смейся, смейся. Как будто я сама не знаю, что у меня весь дом ими завален, – сухо отвечает Бьянка, протягивая продавцу деньги за томик индийской поэзии с непроизносимым названием.

– И когда ты в последний раз читала книгу?

– А я никогда и не говорила, что собираюсь их читать.

– И какой смысл забивать дом книгами, которые ты не собираешься читать? Только не надо мне рассказывать очередную старую историю о…

– Слушай, моя антибиблиотека не обсуждается. Это моя торговая марка. И потом, – добавляет Бьянка, тыча пальцем в свою футболку, – как бы я создавала эти шедевры без своих книг?

На изумрудно-зеленой футболке красуется надпись: «Нельзя цепляться за мечты и сны, забывая о настоящем, забывая о своей жизни».

У Бьянки дома целая коллекция футболок. Она покупает их в интернете и потом печатает на них цитаты из книг. Сама она не читает, только пролистывает для того, чтобы выбрать цитату для очередной футболки.

– Тебе нельзя волноваться, у тебя слабое сердце, – говорю я.

– Ты попал в список на год раньше меня, так что не тебе говорить о слабом сердце.

Мы корчим друг другу рожи и, чтобы перевести дыхание, присаживаемся на скамейку перед небольшим каменным спуском к воде. Чуть впереди в вечернем свете маячат лодки, и качающиеся на ветру снасти издают гул, похожий на далекие удары колокола.

Бьянка собирает книги, которые никогда не прочтет. Такая вот у нее мания. Я этого никогда не понимал. Но и она не смеется над тем, что я складываю футболки в шкафу по цвету, так что я смирился с ее причудами, пусть даже и не понимаю их.

Мы сидим и смотрим на лодки, болтая о всякой ерунде. Здесь очень хорошо.

Между нами около десяти сантиметров.

А что, если я…

Бьянка вскакивает, засовывает книгу индийской поэзии в рюкзак и объявляет:

– Идем в Форначи!

Не сказав больше ни слова, она поворачивается и идет вдоль берега.

Я следую за ней.

У нее короткие ноги. Даже когда она «несется», я догоняю ее за пару минут.

– Туда лучше ходить днем, Бьянка…

– Да какая разница, мы знаем это место как свои пять пальцев! – бурчит она, перелезая через ржавый металлический шлагбаум. – Или темноты боишься, малыш?

За спиной слышны звуки города. Люди гуляют по набережной, смеются, разговаривают, сидят в ресторанах, едят мороженое или ужинают.

Слева вздыхают волны озера. Солнце давно закатилось за линию воды на горизонте. Уже почти ночь.

Прямо перед нами шлагбаум, через который только что перелезла Бьянка, и темнота парка Форначи.

Как и все в нашем городе, я знаю это место с детства. Форначи не совсем парк. Там нет деревьев, качелей и всякого такого. Эта заброшенная фабрика не знаю чего стоит прямо на берегу. Сейчас там все закрыто, здания лежат в руинах уже много лет. На самом деле это чья-то частная собственность, но всем будто бы все равно. Забора там нет, а когда городские власти пытаются ставить какие-то ограждения, люди просто перепрыгивают через них, обходят или ломают – кто на что горазд.

Я, конечно, не из тех, кто любит нарушать правила. В конце концов я ведь наполовину японец. Но парка Форначи это не касается. С ограждениями или без, это слишком красивое и проклятое место, чтобы его избегать. Вот и все.

Правда, сейчас темно, а фонарей там нет. Зато полно ветхих зданий с пробоинами, мусором и бог знает чем еще. Не самое идеальное место для тихого летнего вечера. Особенно, если тебе нужно поддерживать тело в оптимальной форме в ожидании пересадки сердца.

Бьянка включает фонарик на телефоне и размахивает им у меня перед глазами.

– С этим я разгляжу твои прыщи даже в полной темноте. И его света уж точно хватит, чтобы не свалиться куда-нибудь по дороге. Давай, пошевеливайся. Я просто хочу пойти посидеть на мосту перед башней.

Это одно из самых романтичных мест, которые я знаю.

Оно не просто романтичное, там царит та атмосфера постиндустриального упадка, от которой сердце любого человека начинает биться быстрее.

Любого, кроме Бьянки, наверное. Она не из тех, кто дает волю чувствам.

Наверное.

Она уже двинулась по дорожке и даже не оборачивается, чтобы посмотреть, иду ли я за ней.

В итоге я, разумеется, сдаюсь. Включаю фонарик на телефоне и бегу следом. Ну, в смысле, быстро иду следом. Мое сердце не позволяет мне пуститься за ней бегом.

Мы пересекаем большую площадку, залитую лунным светом. По противоположной от озера стороне тянется длинное низкое здание. Стекла из больших окон давно исчезли, а двери вынесли лет сто назад. Внутри в окружении стен, украшенных граффити, лежат выброшенные на берег обломки старых автомобилей с покореженным каркасом. Их раскрасили флуоресцентным спреем в пурпурный, зеленый и синий цвет. При свете фонарика кажется, что интерьер здания специально задумали так, чтобы он напоминал дно озера: водоросли, рыбы, волны, странные существа, похожие на доисторических животных.

Наверное, при дневном свете выглядит очень эффектно. Но в темноте я чувствую себя так, будто пустился в какое-то психоделическое путешествие.

Мы с Бьянкой молча идем мимо обветшалых зданий, рассыпанных по берегу озера. Слышно, как в нескольких метрах от нас о каменные стены разбиваются волны.

Но когда мы приходим на мост, выясняется, что мы в парке не одни.

Прощай, романтика.

Людей немного – всего лишь Эудженио и Матильда, мои друзья со средней школы. И еще два или три человека, которых я не знаю.

– Такэ! – восклицает Матильда, подбегая к нам и обнимая меня.

Она в купальнике. Как и все остальные.

– Ребята, нырнете с нами? – кричит Эудженио с края моста.

Матильда бросает на него убийственный взгляд, и он бледнеет, понимая, какую глупость сморозил.

Мы с Бьянкой всегда носим с собой сумку размером с бельтбэг, но она не похожа ни на одну другую сумку или рюкзак, которые наши друзья когда-либо носили.

У нас в этих сумках не телефоны и не сигареты. У нас в них части наших механических сердец. В том числе аккумуляторы. Мы не можем оставить их дома просто потому, что они подсоединены к сердцу проводами, проходящими через кожу.

Купаться нам, конечно, нельзя. В душ тоже так просто не сходишь.

Эудженио на несколько секунд замирает в нерешительности. Наверное, он сейчас чувствует себя полным идиотом.

– Я плавки забыл, – весело отвечаю я. – Как-нибудь в другой раз. Идите, мы присмотрим за вашими вещами.

И показываю ему язык.

Матильда неуверенно смотрит сначала на меня, потом на Бьянку. И натянуто улыбается.

Бьянка отвечает ей тем же.

Мы садимся чуть в стороне, у башни. Она высокая, стянута ржавым железом и по форме напоминает перевернутый рожок мороженого.

– Мы никогда не были внутри, – говорит Бьянка.

– Не думаю, что туда можно войти.

– Если уж на то пошло, там, где мы сейчас, тоже нельзя находиться, идиот.

Я слегка толкаю ее в бок. Она мягкая, а волосы у нее пахнут ванилью и озером.

– А о ней ты что скажешь? – спрашивает Бьянка, указывая взглядом на Матильду, которая готовится к прыжку в воду.

– Э-э, в каком смысле? Она милая. Но у нас ничего не вышло, ты же знаешь.

Бьянка запрокидывает голову и смеется.

– Да я не про вашу историю любви! Я имею в виду сердце. Ее сердце тебе бы подошло?

Я часто думаю о своем сердце. В смысле – о новом сердце. Пытаюсь представить, каким оно будет. Как мне позвонят из больницы. Любой, кто ждет пересадки, всегда должен иметь наготове собранный чемодан и быть в зоне доступа 24 часа в сутки. Никогда не знаешь, когда объявится подходящее тебе сердце. И когда это произойдет, придется поспешить.

Я часто представляю себе этот момент.

Но не люблю думать о том, что будет до него.

Потому что до него кто-то умрет. Может, в результате несчастного случая, может, внезапно. И родственники решат пожертвовать его органы.

Я не хочу, чтобы кто-то умер, чтобы отдать мне свое сердце. Но сердце я очень хочу.

Хочу бегать, не выбиваясь из сил за пять секунд. И еще много чего хочу делать.

Просто я не люблю думать о моменте до пересадки. Не люблю думать о том, кому сейчас принадлежат сердце, которое станет моим. Хочу думать только о том, что буду чувствовать, когда оно начнет биться у меня груди.

А вот Бьянка легко говорит об этом. И даже шутит. Она крепкая, как скала. Она намного сильнее меня.

– Не знаю, – отвечаю я. – Может быть. Хотя, может, лучше пусть пожертвует собой тот парень с кубиками, который тебе так нравится.

– Он мне не нравится, он просто мой одноклассник, – говорит Бьянка, пожимая плечами. – А учитывая, что у него прекрасное здоровье, он не ест вредную пищу и все время занимается спортом, он мог бы стать Идеальным Донором.

– Знаешь, я тут подумал, – говорю я после минутного молчания. – Я не уверен, что хочу человеческое сердце.

– Ты бы предпочел фрикадельковое?

Бьянка смеется и пытается укусить меня за руку. Я снова слегка толкаю ее в бок и продолжаю:

– Я бы предпочел сердце черепахи, например.

– Черепахи?

– У черепах частота сердечных сокращений составляет около шести ударов в минуту. И они могут жить больше ста пятидесяти лет.

Бьянка присвистывает.

– То есть ты хочешь сказать, что будешь жить дольше или меньше в зависимости от того, как быстро бьется твое сердце?

– Вроде того. Вот обзавестись сердцем колибри было бы настоящей подставой.

– Почему?

– Сердце колибри бьется очень быстро. Шестьсот ударов в минуту.

– И сколько же они живут? Год?

– Шесть месяцев, – говорю я низким голосом, чтобы придать ответу драматизма.

– Обалдеть, – со вздохом произносит Бьянка, глядя на озеро. – Подсмотрел в каком-нибудь из твоих документальных фильмов?

Она зациклена на книгах, которые не читает, а я на систематизации вещей. И иногда на животных.

Я качаю головой.

– Нет, я еще в детстве прочитал об этом в одной книге. Там, короче, были дети, которые могли превращаться в животных. Ну и так как они превращались в разных зверей, они и жили по-разному. Я только потом узнал, что продолжительность жизни действительно зависит от сердца.

Матильда с криком ныряет в темную воду озера.

– Честно говоря, не думаю, что она подходящий донор, – комментирую я. – Она подвергает себя опасности и делает всякие глупости.

– Купается в озере? Да, это ужасно.

– Ну, там ведь бывают водовороты. И вообще, это озеро не самое безопасное место для ныряния. Там на дне железные провода, мусор всякий, острые предметы.

У Бьянки появляется странный блеск в глазах.

Кажется, она бы сейчас с удовольствием искупалась. Но не двигается с места и молчит.

Потом снова поворачивается к башне.

– Мне так хочется на нее подняться.

Я тоже смотрю на башню. Лезть наверх совсем не хочется. Прям чувствую, как металл крошится у меня под ногами.

– А мне – нет. Мне и здесь неплохо. Мне нравится просто сидеть и ждать. Вот как сейчас.

«Сидеть и ждать, – думаю я. – Сколько мне придется ждать новое сердце? И главное, сколько ударов сердца пройдет, прежде чем Бьянка поймет, что я к ней чувствую?»

– Думаешь, оно найдется, да? – говорит она, по-прежнему глядя на башню.

– Конечно, – без тени сомнения отвечаю я.

Потом смотрю на Бьянку. Моя лучшая подруга собирает книги, которые никогда не прочитает, и ходит на чужие похороны, чтобы скоротать время и заодно идеально спланировать собственное погребение.

– А ты думаешь нет?

Бьянка поджимает губы и молчит.

– Не знаю, – отвечает она наконец. – Может, да, а может, и нет.

– У нас будет новое сердце, – уверенно говорю я. – И мы будем делать все, что не можем сделать сейчас. Вместе.

– И на башню залезем?

– Далась тебе эта башня!

– Мне нравится смотреть на мир издалека.

– Но издалека не видно деталей.

Бьянка бросает на меня хмурый взгляд.

– А они так важны?

Я думаю о том, что сегодня ночью она будет спать в моей комнате. Что ее кровать в двадцати сантиметрах от моей. Что мы знаем друг друга целую вечность и вместе ждем новое сердце.

А еще – о том, что я для нее всего лишь младший брат. И только потому, что я на каких-то три дурацких года младше нее.

В мире нет ничего важнее деталей.

5

– Так вы сделали это?

Матильда бросает карту «Обезвредить», чтобы заблокировать «Взрывного котенка», которого она только что вытащила из колоды на столе.

Эудженио присвистывает и берет новую карту.

– Пропускаю, – говорит он.

– Что? – спрашиваю я, вытягивая «Заглянуть в будущее».

Я могу посмотреть три верхние карты в колоде. Третья сверху – «Взрывной котенок». Я беру колоду, прячу ее под стол, чтобы никто не видел, и передвигаю котенка на одну карту вверх. Потом кладу колоду обратно на стол и беру верхнюю карту, которая оказывается обычной «Кошкокартой».

Матильда бросает мне «Нападай». Я отвечаю ей картой «Неть»!

– Спали вместе… – говорит она, вытягивая новую карту из колоды.

И, увидев «Взрывного котенка», издает отчаянный вопль. Как я и предполагал, у нее закончились карты «Обезвредить».

– Ты проиграла! – с ухмылкой констатирую я.

– А ты все никак не расстанешься с девственностью, – вставляет Эудженио. – Когда ты наконец решишься?

Я молчу.

– Если у тебя не хватает смелости сделать первый шаг, просто забудь об этом, – говорит Мати, потягиваясь на стуле и трогая пальцем цветок гортензии на живой изгороди, окружающей сад «бед энд брекфаста».

Мы сидим за столом в глубине, между живой изгородью и прохладной тенью акации. Отсюда не видно лужайку, на которой папа проводит занятие по дзен-медитации.

Сезон только начался, а наш «бед энд брекфаст» уже битком набит.

Папа преподает йогу и медитацию с двадцати лет. Это место – их с мамой воплощенная мечта.

Мама навсегда уехала из Японии, когда встретилась с папой, но решила дать мне японское имя Такэру. Иероглиф, которым оно пишется, означает «смелость». Так звали легендарного японского героя Ямато Такэру. Его статуями уставлена вся Япония – я видел фотографии в интернете. Похоже, мама, давая мне это имя, хотела выразить совершенно определенное пожелание, но я совсем не герой и вообще не смелый, как правильно заметила Матильда.

Горькая ирония состоит в том, что мое имя можно написать и другой идеограммой, означающей «здоровье». Смешно, да?

Меня зовут Такэру, но в Японии я был всего один раз, еще в начальной школе.

Я почти не помню ту поездку. Только ощущение сырого зноя и враждебности. Едва уловимое. Оно проникает под кожу, а ты даже не понимаешь, что происходит. И японский я тоже толком не знаю. Мама почти никогда не говорит на нем. Только когда сердится.

Некоторые слова я, однако, понимаю. И тогда я их понимал.

Мы остановились у бабушки с дедушкой в пригороде Осаки.

У них был двухэтажный дом, довольно большой для Японии и обставленный в западном стиле.

Но мы пробыли там всего несколько часов.

Бабушка и дедушка показались мне очень добрыми. Они все время улыбались.

Но потом я услышал это слово – гайдзин. Мама очень обиделась.

Мы ушли.

И никогда больше не возвращались в Японию.

«Гайдзин» значит «иностранец». Это уничижительное слово, немного расистское. Для бабушки и дедушки я не был настоящим японцем, потому что мой отец – итальянец.

Хотя сам я чувствую себя японцем. И итальянцем.

«Бед энд брекфаст» в Кальде – мой дом, и мне здесь хорошо. Но иногда мне хочется переехать в Милан. Чтобы мы с Бьянкой могли видеться каждый день, а не только пару выходных в месяц или в больнице.

Я смотрю на карты на столе. Матильда выбыла из игры, значит, ходить мне, но я никак не могу сосредоточиться.

Я вздыхаю и допиваю последние капли очищающего травяного чая, который нам приготовил папа.

Бьянка вернулась в Милан сегодня утром.

Прошлой ночью мы, как всегда, спали в моей комнате. Я на своей кровати, она на своей.

Мы немного поговорили, сделали пару бумажных журавликов. Потом Бьянка уснула.

А я не сомкнул глаз. Как я мог спать?

Я все пересчитывал сантиметры, отделяющие ее кровать от моей. И слушал ее дыхание в надежде, что она проснется.

По всему телу бегали мурашки. Я потел. Я не мог лежать спокойно, но и пошевелиться тоже не мог. И дело было не в сердце.

Ну, в смысле сердце у меня не болело.

В итоге, как мне только что услужливо заметили мои лучшие друзья, у нас ничего не было. Как обычно.

– Смелость тут ни при чем, – говорю я, сам не веря своим словам. – Просто…

Матильда хлопает меня по плечу так, что у меня карты вылетают из рук.

– Ой, только не надо, пожалуйста, снова причитать: «Я не хочу портить нашу дружбу»! Это неприлично!

– У тебя нет ни одной «Обезвредить», Борса-сан, – вставляет Эудженио, глядя на разбросанные по столу карты.

Я собираю их и встаю из-за стола.

– Я устал от вас! – бурчу я. – Игра окончена!

Матильда и Эудженио смеются.

– Это просто игра, Такэ! – говорит Эудженио, складывая колоду.

– А Бьянка просто девушка, – добавляет Матильда. – Если она тебе нравится, скажи ей об этом, и все. Ну или забей.

Забей.

Именно это я и собираюсь сделать.

Если бы у меня было новое сердце, я бы ничего не боялся. Я бы даже не боялся признаться Бьянке.

Может быть, я стал бы героем, чтобы соответствовать имени.

Может быть.

Но сейчас у меня в груди бьется эта неисправная штуковина.

Я захожу на кухню и направляюсь к одному из шкафов. Третий ящик снизу. Достав батарейки, я иду в ванную наверху.

Снимаю футболку и вздыхаю.

Ни одного кубика. Единственное, что заметно выступает у меня на животе, это ребра. И провода устройства VAD, которое помогает моему сломанному сердцу нормально работать.

Я вставляю в устройство заряженные батарейки и подключаю к сети разряженные.

Кто-то переживает из-за низкой зарядки телефона, а я должен периодически подзаряжать свое сердце.

Закончив с батарейками, одеваюсь и возвращаюсь вниз.

Проблемы с сердцем у меня начались в шестом классе.

Сперва все казалось банальным гриппом. Он гулял по школе уже несколько недель, им переболели почти все мои одноклассники. Температура, озноб, недомогание.

Я тоже заразился.

Сначала я не сильно переживал. И мои родители тоже.

Они вообще никогда не переживали из-за болезней, особенно папа. Он поил меня своими травяными чаями, устраивал мне сеансы медитации и прочие ритуалы. Мама не то чтобы соглашалась, но поначалу ничего не говорила. А потом втайне от папы стала давать мне тахипирин.

Папа вовсе не антипрививочник. Просто он не слишком доверяет классической медицине, поэтому не даст лекарства, пока не увидит, что ты при смерти.

А я не был при смерти, просто не выздоравливал.

Мне не помогали ни мистические обряды, ни травяные чаи, ни лекарства против жара. Время шло, а мне становилось все хуже.

В конце концов мама рассердилась, и папа капитулировал. А я оказался в больнице. Здесь, недалеко от нашего дома.

И там выяснилось, что у меня был вовсе не грипп.

У меня был цитомегаловирус. Да, я тоже долго не мог выговорить это слово. И очень гордился, когда научился произносить его лучше, чем мама. Ей все еще трудно даются некоторые итальянские слова.

В общем, этот вирус оказался страшной гадиной. По крайней мере, по отношению ко мне.

Заражение шло полным ходом и добралось до сердца.

Так мне пришлось выучить еще одно новое слово: миокардит.

Честно говоря, к тому моменту я уже не так радовался все этим новым словам. После нескольких недель в больнице, после бесконечных уколов, лекарств, которые не помогали, и кошмарных ночей в лихорадке.

Так продолжалось несколько месяцев.

Я не выздоравливал.

Меня перевели в больницу Нигуарда в Милане. Она была намного больше и белее, чем больница возле Кальде. Говорили, это одна из лучших больниц для людей, у которых, как у меня, проблемы с сердцем.

Там меня немного растрясли.

Температура спала. Я снова начал дышать. У меня перестали постоянно болеть мышцы.

Но было уже поздно: мое сердце работало не так, как раньше.

Мне наговорили кучу других трудных слов. Я начал принимать лекарства по несколько раз в день.

Теперь даже папа хотел, чтобы я их принимал. Похоже, он здорово испугался, когда понял, что я в буквальном смысле был при смерти. Папа, конечно, не перестал вливать в меня свои чаи, но теперь сам каждый месяц ездит в город в аптеку, чтобы купить нужные мне лекарства.

Я тогда уже не умирал, но дела у меня шли неважно.

Меня то клали в больницу, то выписывали из нее.

Там я и встретил Бьянку. Пять лет назад, во время очередного курса лечения.

VAD в меня вживили примерно год назад, когда мое сердце окончательно перестало работать самостоятельно. Затем меня поставили в очередь на трансплантацию.

Я с самого начала знал, что ожидание будет долгим.

Проблема в моем росте: метр восемьдесят. Я тощий, но высокий.

Мне нелегко найти подходящее сердце.

Мало найти совместимого донора – пресловутый размер тоже имеет значение.

Если мне пересадят слишком маленькое сердце, ничего хорошего не выйдет. Сердце должно подходить идеально, как очки.

И, как оказалось, найти большое сердце еще труднее, чем найти совместимое.

Чтобы я все же дожил до пересадки, мне вскрыли грудную клетку и засунули внутрь механический аппарат. После того как я пережил риск заражения и несколько недель мучительной боли, дело пошло на лад.

Мама с папой тоже успокоились. Со временем они перестали устраивать ночные бдения, на которых призывали мировую энергию исцелить меня.

С VAD я могу делать практически все. Конечно, мне надо быть осторожным и не перетруждаться. А еще нельзя плавать. Зато для душа у меня есть специальный набор, который защищает VAD от воды и поломки.

С ним, конечно, много возни, но оно того стоит.

Я хочу новое сердце. Я хочу снова жить нормальной жизнью.

Я хочу…

Но я ни о чем не жалею. Я бы не хотел ничего менять в своем прошлом.

Цитомегаловирус – страшная гадина, я знаю.

Но, если бы не он, я бы не встретил Бьянку.

Сердце Бьянки

6

Выходные с Такэру закончились.

Мы много спали, чуть-чуть гуляли (нам нельзя перенапрягаться), вкусно ели (только здоровую пищу в соответствии с диетой, назначенной в больнице).

Естественно, был и торт, о котором писал Такэру. Естественно, очень вкусный.

Мы также много болтали.

Такэру – мой дом. И неважно, что он живет в часе езды от того места, где живу я.

А еще мы делали бумажных журавликов. У нас это почти ритуал. Согласно одной японской легенде, бумажные журавлики исполняют желания. Желаний у нас много, и, бывая вместе, мы обязательно складываем оригами. Не то чтобы мы так уж верили в легенду (я-то вообще не верю, а Такэру, хоть и притворяется, что нет, кажется, верит). Просто когда нам становится тревожно, мы вооружаемся листами бумаги. Любыми, хоть страницами газет, которые отец Такэру зачем-то покупает каждый день, хотя все давно знают, что в интернете новости появляются гораздо быстрее.

Такая уж у него семья. У них есть свои традиции, и они их защищают, живя в странном пузыре спокойствия дзен.

В доме Такэру пьют только чай матча (на вкус он напоминает пропитанную водорослями рыбу, наспех перемешанную в блендере) и едят в основном вегетарианскую пищу (Япония здесь ни при чем; просто отец Такэру не ест мясо).

Мне нравится бывать у них. С ними у меня возникает ощущение, что можно делать что хочешь и быть кем хочешь.

Но, как бы то ни было, сегодня утром я снова проснулась в своей постели, в Милане.

Папа в школе на собрании. А может, у него экзамены?

Под дверь комнаты проникает запах кофе. У меня от него чешется в носу. Мама дома, никаких рейсов в ближайшее время. Кажется.

Чем бы заняться?

Я потягиваюсь в кровати и беру телефон.

Десять утра, но Такэру уже давно не спит. Он – жаворонок. Прислал мне фото собаки. Жирной черной собаки.

Не люблю собак.

Они воняют, у них вечно текут слюни, и они постоянно вертятся под ногами. Я навечно в команде кошатников. Кошки изящны, опрятны и проявляют должную долю чистейшего презрения к людям. Обожаю их. Всегда хотела кошку, но папа с мамой против.

Они, наверное, думают, что двуногое существо с больным сердцем и так доставляет слишком много хлопот. Не хватало еще пушистого четвероногого, за которым надо убирать лоток.

К тому же кошки живут еще меньше, чем человек. Здоровый человек, то есть. Интересно, как часто бьется сердце у кошек? Такэру точно знает. Он помешан на всяких подсчетах. И на животных тоже.

Я обдумываю, какими должны быть идеальные кошачьи похороны, но меня отвлекает звонок телефона.

Не моего. Домашнего. Да, да. Мои родители не желают отказываться от телефона с проводами. Им нужен этот антиквариат из 90-х. «Чтобы чувствовать связь с миром», как они говорят.

Как можно чувствовать связь с миром, пользуясь устройством, которое не подключено к интернету?

Я слышу голос мамы.

Потом наступает молчание.

У меня сжимается желудок.

Мы ждем звонка из больницы. Но Такэ ждет уже год, и ему еще не позвонили. А он в точности следует курсу терапии, диете и всем рекомендациям, которые ему дает Келлер. Даже самым абсурдным.

Такэ – Идеальный Пациент.

Я принимаю лекарства только потому, что родители кладут их мне на блюдце за завтраком. И проверяют мусор, чтобы убедиться, что я их не выбрасываю.

Может, стоит обидеться на такое откровенное недоверие? А может, они делают это потому, что рады, что у них есть я? В конце концов, я лучше кота. Я хожу в туалет, за мной не надо убирать лоток, и я не бужу их в четыре утра, потому что хочу есть. Хотя я, конечно, не такая ласковая, как кошка. И не мурлычу.

Иногда я думаю, что им стоит подумать о обмене. Обмене Бьянки на кошку.

Я напрягаю слух.

– Да, это я.

Молчание. Вздох.

– Нет, меня это не интересует, спасибо. До свидания.

Звук падения телефонной трубки на доисторический аппарат.

Желудок отпускает. Я замечаю, что сжимаю простыню. Отбой. В голове проносится едва уловимая мысль: Твое время еще не пришло.

Я встаю. Начинается мой обычный день.

В первую очередь я проверяю батарейки в Польдо. Вставляю те, что подзарядились за ночь, и ставлю на зарядку старые.

Потом иду в ванную и вожусь с набором для водных процедур.

Если мне позвонят и вызовут на трансплантацию, все это закончится?

Не хочу даже надеяться. Не верю.

Я одеваюсь и иду на кухню.

Мама приготовила легкий завтрак: фрукты, йогурт и хлопья.

Мне ужасно хочется объесться шоколадным тортом из кондитерской «Бинди», но его практически исключили из моей жизни. По крайней мере до тех пор, пока я не получу новое сердце.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как обычно. Наполовину Железный человек, наполовину Тейлор Свифт.

Мама смеется. Но не очень уверенно. И не садится.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она.

Я смотрю на нее.

– Типа железного здоровья и нежелезного сердца? – спрашиваю я в ответ.

Мамина улыбка исчезает.

– Я иду на почту, но это ненадолго, – начинает она, – а потом мне надо будет заскочить в швейную мастерскую, чтобы…

Мама работает стюардессой и почти не бывает дома. Большую часть жизни она проводит на высоте 10 000 метров. Наверное, трудно после такого спускаться вниз. Ну, мне так кажется. Кажется, что ей трудно находиться на земле. Она будто двигается под водой. Медленная, неуклюжая, с явным желанием смыться.

А может, ей просто тяжело с дочерью, которая может умереть в любой момент?

– Так я пойду? – спрашивает мама, глядя на меня.

Я киваю:

– Да, да, иди. Мне ничего не нужно.

Она не уходит и, похоже, напрягается.

– Какие у тебя планы на сегодня?

Я пожимаю плечами.

– У меня каникулы.

Мама продолжает буравить меня взглядом, поэтому я вздыхаю и наконец говорю:

– Наверное, встречусь с Кати.

– О боже, как бы я хотела быть этим микрофоном!

Я перевожу взгляд с телефона на телевизор. Какой-то кореец поет в каком-то клубе. И шепчет в микрофон так, будто это его единственная любовь. Или самое вкусное в мире мороженое.

– Он, наверное, весь его обслюнявил. Ты уверена, что тебе это понравится?

– Да! – не задумываясь отвечает Кати.

Мы смотрим на Netflix очередной эпизод корейской дорамы «День после расставания». Точнее, Кати смотрит, а я дремлю в кровати и едва вслушиваюсь в происходящее.

Кати обожает дорамы. Она годами втихаря скачивала пиратские копии японских фильмов, а с тех пор, как появился Netflix, подсела на корейцев. Для меня почти ничего не изменилось. Я даже рада, что нам больше не надо часами бродить по пиратским сайтам в надежде найти новый эпизод.

Серия заканчивается.

Кати вздыхает, потом поворачивается и пихает меня локтем.

Я бросаю на нее вопросительный взгляд.

– Тебе жарко? Хочешь, включим кондиционер?

Кати закатывает глаза.

– О да, еще как жарко, – подмигивает она, – но кондиционер мне не поможет. Я правда не понимаю, как ты можешь…

– Не возбуждаться при виде корейского актера, играющего сексистскую роль в сериале, полном гендерных стереотипов?

– Да кому какое дело до стереотипов! – давясь от смеха, говорит Кати. – Он такой милашка!

Теперь глаза закатываю я.

– В любом случае, – продолжает Кати, – я здесь уже несколько часов, а ты мне до сих пор ничего не рассказала.

– Умоляю…

Кати одержима не только корейскими дорамами.

– Я хочу знать!

– У нас ничего не было!

– Это невозможно! Даже Доусон и Джоуи в итоге поцеловались!

– Это ты про сериал, который вышел до твоего рождения? – поддеваю я.

– Какая разница? Он сейчас идет на Netflix. И вообще, хватит увиливать.

Кати влюблена в Такэ с тех пор, как впервые увидела его у меня дома. Ей плевать, что он на три года младше нас, практически ребенок. Главное, что он – двойник Кэнто Ямадзаки, актера, сыгравшего главного героя в «Алисе в Пограничье». И, как мне объяснила Кати, он же снялся в роли L в японском сериале «Тетрадь смерти».

Совершенно бесполезная информация. И зря Кати надеется, что мне это может быть интересно.

Для меня Такэ – это просто Такэ-яки, моя любимая фрикаделька: нежная, мягкая и надежная. Нельзя же, в конце концов, влюбиться во фрикадельку, какой бы вкусной она ни была, правильно?

Конечно, Такэ ни о чем не подозревает, Кати никогда ему не говорила о своих чувствах. Удивительно, что она вообще может разговаривать с ним, не заикаясь.

Моя подруга Кати – единственная одноклассница, с которой мне удается поддерживать какой-никакой контакт, хотя последний год она проучилась без меня.

И теперь, пока я жду новое сердце, она ждет выпускных экзаменов.

А еще Кати – неисчерпаемый источник знаний о Корее, Японии и, самое главное, о любви. Она может часами объяснять, какой подход лучше избрать в отношениях с парнем. Но сама с людьми противоположного пола даже разговор завязать не может.

– Хотя нет, кое-что между нами все-таки было, – терпеливо отвечаю я. – Мы поговорили о наших сердечных делах. Ты ведь помнишь, что я теперь в списке на трансплантацию?

– Как бы мне хотелось навещать его в больнице, – вздыхает Кати. – Он, наверное, даже сексуальнее, чем Коул Спроус в фильме «В метре друг от друга».

– А, так ты не только азиатские фильмы смотришь?

– Стараюсь не быть зашоренной, – отвечает Кати, потом кладет голову мне на плечо и закрывает глаза. – Знаешь, я очень рада, что тебя включили в список. Уверена, все будет хорошо и ты скоро заживешь новой свободной жизнью.

– Листы ожидания иногда бывают очень длинными, – говорю я, пялясь в погасший экран телевизора. – И еще неизвестно, как пройдет операция. А об отторжении я вообще молчу…

– Тебе надо набраться терпения, у тебя обязательно будет шанс.

Кати обнимает меня. Я не сопротивляюсь. Ее волосы пахнут малиной и упрямыми мечтами.

Мне вдруг становится дурно оттого, что в самый разгар июньского дня я сижу на кровати в комнате с зашторенными окнами и смотрю дорамы, до которых мне нет никакого дела.

Я отодвигаюсь от Кати и тихо говорю:

– Я устала.

Она таращится на меня и привстает с кровати.

– Ой, прости! Если ты хочешь отдохнуть, я уйду и вернусь завтра!

Я киваю и грустно улыбаюсь.

Она не поняла.

Она собирает свою матерчатую сумку Twice. Я провожаю ее до входной двери.

Усталость, о которой я говорю, никак не связана с моим слабым сердцем. Ну, то есть связана, конечно, но не в том смысле. Не так, как все думают.

Я устала пытаться. Устала ходить в больницу, устала от уколов в вену, устала глотать таблетки, пробовать разные методы лечения. Устала от операций, от рвоты после наркоза, от бесконечных выздоровлений.

Я устала надеяться, что все будет хорошо, когда все становится только хуже.

Кажется, никто и не пытается понять, что меня поставили в очередь на пересадку сердца только потому, что терапия в моем случае потерпела фиаско. Единственный способ вылечить меня – это выполнить полную перезагрузку и подыскать мне другое здоровое сердце. Мое уже совсем выдохлось.

Я почти ненавижу ее, эту дурацкую мышцу в моей груди. Я не хочу такое сердце. Я хочу, чтобы оно было другим, я хочу быть здоровой.

Мне говорили, что я поправлюсь, но я не поправилась.

И перестала верить.

Трансплантации не всегда бывают удачными. Иногда они не помогают. Иногда люди все равно умирают – через несколько недель или месяцев.

Почему пересадка должна пройти хорошо, если все эти годы мне становилось только хуже?

Я больше не верю в надежду.

Родителям я тоже говорю, что устала, и после безмолвного ужина запираюсь в своей комнате. Среди книг, которые я никогда не прочту, в единственном месте на земле, где я чувствую себя в безопасности.

Я открываю Spotify и включаю депрессивный, но нежный плейлист лоу-фай со звуками дождя и ветра. Перестаю думать.

И, должно быть, засыпаю.

Я не сразу понимаю, что меня разбудило.

Потом слышу звонок. Это домашний телефон.

Мама снимает трубку.

И молчит.

Потом начинает говорить очень быстро. Как будто пытается одновременно и произносить слова, и задержать дыхание.

Трубка падает на телефон.

К моей комнате приближаются быстрые шаги.

Дверь резко открывается.

– Дорогая! – выдыхает мама, глядя на меня своими большими карими глазами.

И прежде чем она успевает сказать что-то еще, я все понимаю.

Ничего не говори. Ничего не говори. Ничего не говори.

Но она говорит.

– Одевайся, быстро. Тебе нашли сердце!

7

Первое, о чем я думаю: Как сказать Такэ, что я выиграла наш спор?

Я не хотела его выигрывать. Нет, правда, Такэ должен был прийти к финишу первым, я этого не заслуживаю. Если честно, я даже не верила, что мне найдут сердце.

Второе, о чем я думаю: Как я организую похороны, если умру во время операции?

Я провела последние несколько лет, пробираясь на погребальные церемонии совершенно незнакомых мне людей. И не только католиков. Однажды я побывала на буддийских похоронах и даже проводила в последний путь японца синтоиста. Затесаться на чужие похороны не так уж трудно. Буддисты вообще пацифисты, они примут любого, кто знает, как правильно складывать руки, и каждые десять минут кланяется до самой земли.

С японцами было немного сложнее. Я, разумеется, не могла сойти за родственницу. Поэтому прихватила с собой Такэ – и его невинное азиатское личико. Когда мы появились, девушки приняли его за L, детектива-социопата из сериала «Тетрадь смерти», питающегося исключительно сладостями.

С того момента это стало больше похоже на автограф-сессию, чем на похороны. Какой-то старичок даже спросил у Такэ, не думает ли он, что покойный умер не своей смертью и его убила бывшая жена.

Короче, я провела последние несколько лет, документируя чужие похороны и представляя свою Идеальную Погребальную Церемонию. Правильная музыка, правильная одежда, самый необычный гроб, особенный ритуал и идеальное захоронение.

Проблема в том, что я еще ничего не решила. Слишком большой выбор парализует воображение.

Как я могу отдать концы, если не знаю, как меня будут хоронить? Что может быть пафоснее смерти в девятнадцать лет? Только смерть в девятнадцать лет и банальные скучные похороны.

Час настал.

22:30

ТАКЭРУ

???

22:30

Я сейчас умру.

22:31

В смысле, вполне вероятно, что сегодня я таки откинусь.

22:31

Ты с ума сошла? Что случилось? Ты забыла принять лекарства?

22:31

Мне позвонили из больницы.

22:31

О господи, Бьянка!.. О ГОСПОДИ!!! Сердце! Тебе нашли сердце! Я же говорил тебе! А ты не верила!

22:33

Я очень рад за тебя, хотя…

22:33

Хотя.

Такэру ждет уже год.

Я же – всего несколько дней.

Это несправедливо.

Хотя мне обидно, что я продул в нашем споре.

22:34

Вообще-то меня еще должны прооперировать. И пока непонятно, выживу я или нет.

22:34

Может, хватит уже шутить на эту тему?

22:34

Я знаю, что ты на это не годишься и у тебя отвратительный музыкальный вкус…

22:35

???

22:35

Но я все равно завещаю тебе организацию моих похорон. Не разочаруй меня, пожалуйста!

22:35

Я лечу в ванную и моюсь, стараясь, как всегда, не намочить VAD. Возясь с проводами, батарейками и чехлами, на мгновение замираю. Если пересадка пройдет успешно, у меня больше не будет механического сердца?

Телефон продолжают атаковать сообщениями, но у меня нет времени отвечать. Мама в комнате собирает чемодан. Тот самый, который у Такэру стоит собранным уже год и который он обновляет в зависимости от времени года.

Я свой так и не собрала.

У меня урчит в животе, пока я одеваюсь и в последний раз оглядываю свою комнату. Кто знает, вернусь я сюда живой или хладным трупом.

Блин, я даже не подумала о том, кому подарить все эти книги после смерти.

Пока мы с родителями выбегаем из дома, я думаю о своей эпитафии: может, стоит рассказать в ней о моей страсти к книгам? Вдруг никто так и не узнает, что я не прочла ни одного томика из своей антибиблиотеки.

Маленькой я много читала. До Дня Тренировки по Дзюдо. А после него не смогла больше открыть ни одной книги.

Ну, чисто технически-то я могла это делать. И даже очень успешно: брала книгу, проводила пальцами по обложке, читала название и открывала первую страницу. Напечатанные слова скользили перед глазами, но до головы не доходили. Как будто я смотрела в черный экран. Не то чтобы я не понимала написанного – до меня просто не доходили истории, рассказанные в книгах. Они были такими далекими, размытыми. Меня нисколько не волновали ни персонажи, ни их проблемы.

Мне было неинтересно жить их жизнью.

И тогда я начала понимать, что мне и своей жизнью жить неинтересно. Какой смысл жить, если ты точно знаешь, что через несколько лет все закончится?

Так я перестала читать. Но книги мне по-прежнему нравились, и я начала их коллекционировать. Я заполнила ими всю комнату, полки, место под кроватью. Это и есть моя антибиблиотека – книги, которые я покупала, заранее зная, что никогда их не прочитаю.

Бесконечное разнообразие жизней, которые я никогда не проживу.

По прибытии в отделение нас встречает Стефи. Так, наверное, выглядят тети на свадьбах любимых племянниц – взволнованные и со слезами на глазах.

Она отводит нас с мамой в пустую палату.

Мама закрывает дверь и помогает мне раздеться. Я остаюсь в одних трусах и надеваю привычный белый халат, распахнутый на спине и совершенно непристойный. Я краснею, как пойманный вор, всякий раз, когда мне приходится натягивать его.

Я хватаюсь за сумку с Польдо. Мы расстаемся навсегда, мой друг. Кто знает, буду ли я сейчас плакать, как в тот раз, когда в шесть лет потеряла в горах твоего плюшевого тезку.

Стефи возвращается и обматывает мне руку лентой, которая измеряет давление. Потом укладывает меня на кровать и прикрепляет к груди бумажные диски электродов. Подключив их к аппарату ЭКГ, ждет, пока выйдет бумажка, где будет написано, как бьется мое глупое сердце.

Стефи протягивает мне пластиковый стаканчик размером со стопку для шотов. Прям как на вечеринке какой-то. Жаль только, что в стакане не алкоголь, а вода, чтобы запить пару таблеток. Кажется, мне их дают, потому что я плохо переношу общую анестезию.

Доктора Келлер не видно.

– Тебя ждут в операционной, – говорит Стефи, убирая мне с лица потные волосы.

Стефи невозможно не любить. Я ненавижу это место больше всего на свете, но здесь, по крайней мере, есть Стефи.

У нее сухие и прохладные руки.

Если она так спокойна, может, и мне стоит серьезно рассмотреть вероятность того, что, кажется, есть один очень-очень маленький шанс, что я все-таки умру не сегодня.

Стефи вталкивает в комнату каталку. Я укладываюсь на нее.

Мама берет меня за руку. Папа улыбается. В глазах у него стоят слезы.

О боже. Я не могу умереть сейчас, не могу.

– Все будет хорошо, дорогая, – всхлипывая, говорит папа.

– Мы будем ждать тебя здесь, – говорит мама, сжимая мою руку.

– Нам пора, – говорит Стефи и катит меня по коридору.

Перед глазам пролетает потолок, перемежаясь неоновыми огнями. Потолок, светильник, потолок, светильник, дверной косяк, потолок, светильник, металлические раздвижные двери.

Мы в лифте. Он достаточно большой, чтобы вместить каталку.

Стефи смотрит на меня.

– У тебя будет невероятное лето, – говорит она, улыбаясь. – Первое лето твоей новой жизни.

Я больше не могу сдерживаться. Я плачу.

Мне страшно. Мне ужасно чертовски страшно.

Стефи гладит меня по лицу, смахивая слезы.

Лифт останавливается, и снаружи открывается новый коридор с обычным занудством: потолок, светильник, потолок и так далее.

Мы проходим через автоматическую раздвижную дверь и попадаем в предоперационную. Незнакомая медсестра подходит к каталке и втыкает мне в запястье иглу. Это для капельницы, говорит она.

Стефи на прощание сжимает мое плечо.

Щеки у меня все еще влажные от слез.

Незнакомая медсестра вытирает их салфеткой. Я не вижу, улыбается она или нет – пол-лица у нее закрыто маской.

– Смелее, – говорит она.

Какой нежный голос.

Мне снова хочется плакать.

Я лежу на каталке животом вверх. Потолок больше не двигается, но мое сердце бьется как бешеное. Что, если оно разорвется до того, как мне вставят новое?

Это будет очень глупая смерть. Интересно, смогу я посмертно получить премию Дарвина? За самую глупую смерть года.

Мне становится жутко холодно, даром что на дворе июнь. Я, не поднимаясь, натягиваю на себя простыню как можно выше.

Открывается раздвижная дверь.

Слышится гудение и пиканье оборудования в операционной.

Медсестра толкает каталку внутрь.

Я вижу трех человек в синих перчатках и с шапочками для душа на голове.

Один из трех – доктор Келлер. Она улыбается глазами. Губ не видно, потому что у нее тоже пол-лица закрыто хирургической маской. Она рада за меня?

Желудок сжимается до боли и становится тугим и твердым, как абрикосовая косточка.

Медсестра просит меня вытянуть палец. Я слушаюсь. Она надевает на него что-то вроде наперстка.

– Это чтобы измерить… – начинает она.

– …сатурацию, я знаю, – перебиваю я, пытаясь говорить снобистским тоном всезнайки и киношной дивы.

Один из тех, что в перчатках и шапочке, смеется.

– Бьянка уже знает почти столько же, сколько кардиохирург.

У меня замирает сердце. Я узнаю голос.

Это Массимо Франки, ассистент Келлер.

Тот самый, из-за которого палата на втором этаже с южной стороны стала самой желанной для всех пациенток. Дело в том, что Массимо Великолепный имеет обыкновение проводить свой обеденный перерыв за чтением книги на скамейке под большой магнолией, которая растет прямо перед окном той палаты.

– Как дела, Бьянка? – спрашивает он, и я понимаю, что мое бедное сердце не выдержит больше ни одной минуты и просто распадется на части.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь улыбнуться.

Теперь особенно остро осознание, что на мне отвратительная рубашка, расстегнутая на заднице, а лицо потное и перекошенное.

Медсестра, ничуть не смущаясь, продолжает как по накатанной.

– Сейчас мы тебя усыпим, – говорит она, подсоединяя капельницу к прозрачному мешку, который висит на палке рядом с каталкой. – Начинай считать вместе со мной. Десять… девять…

– Десять… девять… – повторяю я.

– Восемь, семь, шесть…

– Восемь… семь… шесть…

А что, если я больше никогда не проснусь?

Я чувствую странный привкус во рту. Как же я ненавижу анестезию.

– Пять, четыре, три…

– Пять… четыре… три…

Веки тяжелеют, дыхание учащается. А если анестезия не подействует, а если я не усну и меня начнут оперировать наживую, а если…

– Два, один…

– Два…

Меня куда-то дергают.

А потом – только тьма.

8

– Бьянка? Бьянка?

Первое, о чем я думаю: Зачем так громко? Можно потише? Я спать хочу.

Первое, что со мной происходит еще до того, как я открываю глаза, – меня рвет.

Голова раскалывается так, что я не могу даже повернуться на бок.

И меня рвет прямо на меня.

Но в желудке пусто. Поэтому я извергаю из себя только жалкие слюни.

Кто-то вытирает мне лицо и кладет что-то под подбородок. Слюнявчик?

Я поднимаю веки, похожие на расплавленный металл.

Как же я ненавижу анестезию.

Подо мной – мягкая кровать, солнечный свет в комнате срезан приспущенными жалюзи. Слышится жужжание и писк медицинских приборов. Мой палец все еще зажат штуковиной для измерения сатурации.

– Бьянка? – повторяет кто-то настойчиво все тем же невыносимо громким голосом.

Это Стефи. Она стоит у кровати в защитном костюме, похожем на скафандр космонавта. Такие носят в инфекционном отделении.

Обычно я обожаю Стефи, но сейчас я ее ненавижу. Я знаю, что она кричит, чтобы убедиться, что анестезия прошла и я проснулась. Но все равно ее ненавижу.

Оставь меня в покое, думаю я, не в силах произнести ни слова.

Не могу пошевелиться.

Стоит мне сдвинуться хотя бы на миллиметр, как все вокруг начинает кружить, а желудок сжимается от подступающей тошноты.

Я закрываю глаза и сжимаю губы.

– Попробую дать тебе что-нибудь от тошноты, хорошо? – говорит Стефи, на этот раз тише.

И, повозившись с капельницей, добавляет:

– Скоро должно подействовать.

Почему скоро? Почему не сейчас, сию минуту, немедленно?

Я ненавижу общую анестезию. У большинства людей наркоз проходит без последствий, а я просыпаюсь с таким ощущением, будто мой желудок запихнули в стиральную машину вместе с самой отвратительной едой, какую только можно себе представить. И меня постоянно рвет.

Когда включается мозг, в голове проносятся все мысли сразу.

Я жива.

Я знаю, что после операции меня должны были какое-то время держать в отделении интенсивной терапии. Но сейчас меня, наверное, уже перевели в общую палату.

Очень медленно я двигаю глазами.

В комнате только моя кровать. Других пациентов нет.

Я пытаюсь вспомнить, что говорила Келлер во время нашей последней встречи. Когда объясняла, как делают пересадку.

Но ничего не выходит.

Я чувствую только тошноту.

Я жива.

Не знаю, чем занять мозг. Меня может вырвать в любую минуту.

Ненавижу капельницу, засевшую в руке. Хочу ее вырвать и убежать.

Я делаю очень медленный вдох.

И только теперь понимаю. Меня не беспокоит ничего, кроме тошноты.

Тошноты и странного пощипывания в груди.

Я медленно вытягиваю руки. Там, где раньше на меня давил Польдо, теперь только огромные пластыри. Или бинты?

Когда я касаюсь этого места, пощипывание усиливается.

Мне вскрыли грудную клетку и вставили внутрь новое сердце.

Только сейчас я это понимаю.

Сердце бьется.

И бьется нормально. И дышу я тоже нормально. Я чувствую, что мое тело работает. Снова. Как будто ничего не случилось. Как будто все эти несколько лет у меня не было никаких проблем со здоровьем.

Мое сердце начинает биться немного быстрее. И все. Больше ничего.

Я жива.

Мое новое сердце работает.

9

Дальше один странный день сменяется другим.

Я много сплю.

И много ем. Все говорят, что в больницах отвратительно кормят. В общем так оно и есть, просто я и дома так же питаюсь. Уже пять лет.

Когда у тебя больное сердце, из твоего рациона удаляют все хоть сколько-нибудь вкусное. Шоколад, например. Или майонез.

Я смотрю много видео на планшете и ловлю себя на том, что подсела на дорамы. Кажется, даже немного скучаю по Кати.

У нее начались выпускные экзамены, так что она практически не выходит из дома. И разумеется, не может меня навестить.

Мы переписываемся. Точнее, я пишу, а Кати шлет мне бесконечные голосовые сообщения. Она любит болтать, когда мы одни. Забавно, что в присутствии хотя бы еще одного человека, даже Такэру, она замолкает, как на нежданном устном опросе по древнегреческому.

Такэру засыпает меня сообщениями.

Он попросил снять для него на видео палату. Как будто я тревел-блогер какой-то. Это они обычно показывают подписчикам свои номера в отелях.

«Представляете, у меня собственная ванная! Здесь все только для меня одной. Только посмотрите на эту кровать! Я могу поднимать и опускать ее с помощью пульта. И обратите внимание на звонок! Нажимаешь на него – и к тебе тут же является кто-нибудь из персонала в любое время дня и ночи. Круче, чем доставка в номер в отелях «Хилтон». Правда, мне обычно приносят лекарства, а не еду или алкоголь. И любой, кто захочет войти ко мне, должен вырядиться, как ученые из «Очень странных дел», когда исследуют Изнанку.

И все из-за отторжения.

Трансплантация прошла успешно, но пока непонятно, уживется ли мое тело с новым сердцем. Оно ведь у меня теперь инородное. Не мое. Вот меня и пичкают лекарствами, чтобы моя иммунная система не возмутилась, решив, что это сердце не имеет абсолютно ничего общего с моим телом и лучше от него избавиться.

Иммунная система не отличается сообразительностью. И если она вдруг пойдет в атаку на мое новое сердце – то есть если у меня начнется отторжение, – вполне вероятно, что мы все плохо кончим: и сердце, и иммунная система, и я. Поэтому я пью иммунодепрессанты как воду.

А еще меня надо всячески защищать от бактерий, вирусов и тому подобной дряни. Мой организм сейчас не в состоянии с ними бороться.

Вот я и сижу в почти стерильной комнате, а любой, кто в нее входит, должен быть на сто процентов уверен, что ничем меня не заразит. Так что дресс-код в этом заведении – комбинезон, перчатки и маска.

Для всех, кроме меня. Я провожу весь день в пижаме. Кто-то о таком может только мечтать.

* * *

Я недавно проснулась и только что закончила завтракать.

В дверь стучат.

Родители.

Приходят ко мне каждый день. Даже мама. Она взяла отпуск на месяц и постоянно носит мне книги из моей антибиблиотеки.

Никто, кроме Такэ, не знает, что я их не читаю.

Книги постепенно скапливаются на тумбочке рядом с кроватью.

Как будто я снова дома в своей комнате.

– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спрашивает папа, садясь на кровать рядом со мной.

Как я себя чувствую?

По правде сказать, хорошо.

Как будто никогда не болела.

Кошмар, преследовавший меня последние годы, исчез, словно кто-то протер запотевшее стекло.

Я даже слабости не чувствую. Мне кажется, я могу забраться на гору или побиться с профессиональным борцом.

– Хорошо, – отвечаю я и улыбаюсь. – Когда мне разрешат выйти?

– Тебе надо еще несколько дней побыть под наблюдением, – говорит мама, глядя по сторонам. – Потом тебя переведут в другую палату. В нормальную, где не надо будет надевать вот это все.

Говоря, она тычет в комбинезон и улыбается.

Папа с мамой похожи на неуклюжих пряничных человечков, только не коричневых, а белых, как крем.

– У нас для тебя сюрприз, – говорит папа.

В дверь снова стучат. На этот раз робко, но нетерпеливо.

Дверь открывается, и входит Такэру. Видны только миндалевидные глаза. Они улыбаются. Такэ подходит к моей кровати и останавливается, высокий и неуклюжий.

Родители переглядываются.

– Мы пойдем поговорим с Келлер, – бормочет мама. – Там надо оформить кое-какие документы. Увидимся позже.

Они уходят. Теперь мы с моим лучшим другом одни в этой белой комнате.

– Так ты заразная? – говорит Такэ.

– Это ты заразный! – возражаю я. – Ты и прилипшие к тебе фрикадельковые бактерии из внешнего мира.

– Как хорошо, что мне выдали этот суперсекси комбинезон, – хихикает он.

А потом без всякого предупреждения тянется ко мне и крепко обнимает. Ткань комбинезона не пропускает его запах. Все равно что обниматься с упаковкой посылки, только что доставленной «Амазоном».

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Такэ, садясь на кровать.

Он внимательно осматривает меня. Я натягиваю одеяло на пижаму, купленную на рынке. В больницу ведь не кладут в вечернем платье.

Мы тысячу раз спали в одной комнате, когда я приезжала к нему в Кальде или когда он останавливался у нас в Милане. И еще больше времени мы провели вместе в больнице. Правда, в больнице мы спали в разных палатах, потому что взрослые иногда бывают на редкость недоверчивы. Как будто между нами могло что-то произойти.

Короче, Такэру знает наизусть все мои пижамы, а я его. Но теперь все по-другому.

Теперь я другая.

У меня в голове жужжит одна-единственная мысль: Мне вставили новое сердце, а он ждет уже год.

– Странно, – отвечаю я. – Не знаю. Наверное, хорошо.

– Ты понимаешь, что сделала это?

Такэру вскакивает на ноги. Кажется, он вот-вот пустится в пляс прямо в комнате.

– У тебя новое сердце. У тебя новое здоровое сердце! Все твои беды закончились.

Он задумывается на мгновение, а потом говорит голосом, которым обычно озвучивают рекламные ролики:

– Сегодня начинается новая глава твоей жизни.

Я хихикаю. До чего же неловко.

– Первое, что ты сделаешь, когда выйдешь из больницы?

– Слушай, все не так просто, – говорю я, глядя на книги на прикроватной тумбочке. – Отторжение…

– Ты шутишь? Это лучшая больница в стране! Тебя бомбардируют лекарствами. Какое отторжение?

– Ну, кто знает. И я пока не решила, что буду делать. Вернусь домой, буду спать, отдыхать…

– Ты можешь делать все, что захочешь… – говорит Такэру, а его отсутствующий взгляд блуждает по комнате, будто он созерцает далеко-далеко незнакомый пейзаж. – Можешь лазать по горам, пробегать марафоны, плавать… О, когда приедешь в Кальде, мы пойдем в Форначи, и ты сможешь нырять, сколько угодно.

– Разве это не опасное место для ныряния? Там ведь железные провода, острые предметы и эти… как их… водовороты, нет?

– Да. И я бы не стал там купаться, даже если бы у меня было тело Джейсона Момоа, – с усмешкой говорит Такэру.

– Тебе такое телосложение точно не грозит, худышка!

Он показывает мне язык. Я ничего не вижу под маской. Но, зная Такэ, уверена, что сейчас он показывает мне язык.

Папа с мамой возвращаются, и я этому очень рада.

В том, что происходит между мной и Такэру, что-то не так. В наших словах, в наших жестах.

Говоря с ним, я чувствую, что все неправильно. Я не должна быть здесь. Здесь должен быть он. Он ждет уже год, и у него под кроватью не спрятана пачка чипсов.

Такэ прощается с моими родителями, потом прощается со мной и говорит, что ему нужно зайти к Келлер.

– Похоже, мне придется снова лечь в больницу. Мне надо изменить дозировку лекарств.

У меня сжимается желудок.

– Зачем? Что-то не так?

Такэру театральным жестом подносит одну руку к груди, а другую ко лбу.

– Да, мое чуткое сердце больше не может выносить уродства этого мира…

– Ты идиот.

– А ты стала красивее с новым сердцем, бьющимся под этой ужасной пижамой.

Такэру выходит из палаты прежде, чем я успеваю ответить.

Я подношу руку к груди. Под тканью чувствуются выпирающие швы. А под ними – ровное биение моего нового сердца.

С каких пор Такэ делает мне комплименты?

– Ты знала, что мы в отделении делаем ставки на вас?

Стефи перевязывает мне рану очень нежно. Потом поправляет капельницу, помогает мне проглотить таблетки, измеряет температуру, давление и делает ЭКГ.

Пока бумага с треском выкатывается из машины, Стефи смотрит на меня и заговорщически подмигивает.

Что?..

– Вы делаете ставки на то, кто первым получит сердце? Или кто первым умрет? – резко спрашиваю я. – Знаешь, по-моему, это не очень профессионально.

Стефи тут же хмурится.

– С ума сошла? Мы ставим на то, когда у вас наконец начнется роман! И кто сделает первый шаг. Мы сходимся на том… – добавляет она прежним шутливым тоном, – что это будет наш Такэру.

Я сказала ей, что Такэ сделал мне комплимент. Сама не знаю почему.

Не знаю, почему сказала это ей, а не Кати.

Со Стефи всегда так. С ней почему-то легко говорить о любых проблемах. У нее есть удивительная способность: внушить мысль, что все наладится.

И потом, Стефи – мой персональный ангел. Сколько раз она смывала с меня рвоту после анестезии? Сколько раз помогала мне писать в утку посреди ночи? Она видела меня в мои худшие минуты, когда и родителям-то стыдно показаться.

Я знаю, что могу сказать ей все, что только придет мне в голову.

– Ему же шестнадцать! А мне девятнадцать! – возмущаюсь я. – Это хотя бы законно? Меня же могут арестовать! Какая ирония: оказаться в тюрьме сразу после вставки нового сердца!

Стефи качает головой и в последний раз проверяет устройство, измеряющее мой пульс, – сумку, которая висит над кроватью и монотонно пищит.

– Вы так давно знакомы и так хорошо относитесь друг к другу. Вместе пережили тяжелые времена. В каком-то смысле вы очень похожи.

– Больше нет, – резко говорю я. – У меня есть новое сердце, а у него нет. Теперь мы очень разные.

Стефи смотрит на меня и в первый раз с тех пор, как вошла сегодня вечером в палату, не оценивает мое клиническое состояние. Она берет меня за руку.

– Ты не должна так себя чувствовать, – говорит она.

– Как? Потерянно?

– Виновато, – вздыхает Стефи. – Ты не виновата в том, что получила сердце раньше него. Такие вещи нельзя просчитать.

Я с трудом сдерживаю слезы, мысленно уговаривая себя не плакать.

– Наслаждайся этим моментом, Бьянка, – продолжает Стефи. – У тебя в самом деле начинается новая жизнь. Но с этим нельзя шутить. Ты должна заслужить это сердце. Ты должна заботиться о нем. И наслаждаться этим подарком в полной мере.

Я молчу.

– Не омрачай свою радость, Бьянка, – шепчет Стефи. – Ты получила прекрасный подарок. И должна быть счастлива.

– Я знаю, – выпаливаю я. – И я счастлива.

– Тогда хватит всяких глупых мыслей.

Стефи гладит меня по щеке и улыбается. Потом подходит к двери и дает обычные рекомендации на ночь. Звонить, если что-нибудь понадобится, не отключать ни один из приборов, подключенных к моему телу, и сладко спать.

Когда она уходит, я сворачиваюсь в клубок под простыней.

И еще раз перед сном смотрю в телефон. Непрочитанные сообщения. От Такэру.

Я не должна чувствовать себя виноватой. Я не должна так себя чувствовать. Это неправильно. Я смотрю на уведомления и вдруг срываюсь. Да, я хочу насладиться моментом. Хватит думать о всяких глупостях, хватит!

Я отключаю звук и кладу телефон на тумбочку экраном вниз.

Я не читаю сообщения.