Читать книгу: «Исповедь чёрной Агаты»

Пролог

А вы когда-нибудь покупали ювелирку через Wildberries?

Я вот впервые купил. И эта покупка, как выяснилось, изменила мою жизнь. Только я тогда ещё не знал.

Всё было обычно. Пришло уведомление, пошёл в пункт выдачи. Проверил товар — кулон на месте, коробочка не помята. Забрал, пошёл домой. Дома, конечно, сразу начал рассматривать. Даже лупу достал, чтобы найти пробу. Нашёл. 925. Серебро. Чёрный агат блестит, переливается. Красивая вещь.

Надел. И забыл.

Ну, то есть не совсем забыл. Носил каждый день, но как-то механически. Даже перед сном не снимал. Обычное дело.

А в первую же ночь мне приснился странный сон.

Будто я на скалистой поляне у озера. Вода тёмная, гладкая, как зеркало. А за озером, вдалеке, светились огни огромного города. И какие-то не наши огни. Какие-то другие, золотистые, будто внутри каждого дома горел не свет, а что-то живое.

Я сидел на резной лавочке. Рассматривал её и пробовал на ощупь. Она была деревянная, тёмная, с узорами, явно ручной работы. А озеро и огни города почему-то меня не интересовали. Мне было больше интересно, что лежит у меня на ладони.

Там был тот самый агат. Тот, что из кулона. Хоть и не снимал его с шеи, но во сне он оказался в руке, такой тёплый, тяжёлый, живой. Он пульсировал, дышал, переливался глубиной. И притягивал взгляд так, что невозможно было оторваться.

Я смотрел на камень как завороженный. И вдруг он растворился.

Прямо в моей руке. Не исчез, не упал, а именно растворился - будто стал воздухом, туманом, ничем. Даже испугаться не успел. Только поднял глаза - и обомлел.

Рядом со мной на лавочке сидела женщина.

Не слышал шагов. Не видел, как она подошла. Её просто не было секунду назад - и вот она уже здесь. Сидит, смотрит на меня, чуть склонив голову.

Чёрное платье. Простое, но шикарное, дорогое. Волосы тёмные, собраны небрежно. Возраст... не поймёшь. Может, сорок. Может, сто. Может, вообще не возраст.

А главное - глаза.

Они смотрели на меня, как будто знали меня всю жизнь. Будто ждали. Будто я опоздал на свидание, но она не сердится, а просто рада, что пришёл.

Хотелось спросить: «Ты кто?», но язык не слушался. А она улыбнулась чуть заметно, одними уголками губ, и я услышал голос.

Не вслух. Внутри.

Спокойный, чуть хрипловатый, женский. С лёгкой усмешкой, будто она знает что-то, чего я никогда не пойму.

- Ну здравствуй. Долго же ты шёл.

Я молчал, не зная, что ответить. А она посмотрела на мои пустые руки и покачала головой.

- Но я вижу, ты не готов. Где твой блокнот? Где ручка?

Я растерянно развел руки в стороны.

- Я не могу тебе их дать, - продолжила она. – Они должны быть из твоего мира.

- Но как я принесу их в сон? – попытался я оправдываться, запинаясь. — Это же сон!

Она усмехнулась тепло, но с хитринкой.

- А в сон и не надо. Всё будет утром. Ты услышишь мои мысли, когда проснёшься. И будешь их записывать.

Я хотел спросить ещё что-то, но она уже таяла в воздухе. Просто растворилась, как туман на рассвете. И в ту же секунду почувствовал в ладони знакомое тепло и покалывание.

Агат вернулся.

Сжал его в кулаке и проснулся.

Утро. Кулон на груди. А в голове ни одной мысли, только ощущение, что кто-то рядом. И уже знакомый, звонкий, мелодичный голос где-то на грани сна и яви:

- Вставай. Нам нужно многое сказать…

И вот так уже несколько дней подряд. Каждую ночь я вижу сны. Каждое утро просыпаюсь с её мыслями в голове. Сначала просто записывал для себя. А потом понял, что она рассказывает, слишком важное, чтобы оставлять в столе. Слишком глубокое. Слишком настоящее. Слишком про каждого из нас.

Поэтому теперь два раза в неделю (для начала) буду передавать вам то, что поведала мне эта загадочная женщина из моих снов.

Мы решили назвать это: "Исповедь чёрной Агаты". Потому что это её голос. Её память. Так что не думайте, что это пишу я.

Потому что дальше будет говорить только она.

История 1. Дно

Ты знаешь, кто я?

Я та, к кому обращаются, когда стоят перед последней чертой, когда конец кажется неминуем или всё уже кончено….

Когда врачи выходят из реанимации и молча качают головой. Когда гроб опускают в землю, а ты всё ещё не можешь в это поверить… Когда дико рвёшь на себе волосы и рыдаешь через всю вселенную… Когда всхлипывания, словно разрывают твою душу и тело неистовыми содроганиями…, потому что слов уже нет… Есть только дикий, звериный вой из груди помимо воли.

Я слышала это миллиарды раз.

А когда мать, которая держит тельце мёртвого сына и не может разжать руки!?... Или дочь, которая смотрит, как уходит отец, и шепчет: «Не уходи, я ещё не всё сказала». Мужчина, который стоит на пепелище и не понимает, за что, почему, чем он это заслужил.

Я была тогда с каждым…

Сначала каждое такое «за что?» разрывало меня на части. Я хотела их обнять, сказать, что всё будет хорошо. Даже если хорошо не будет. Даже если знала, что вру.

Вы бы знали, сколько раз меня призывали те, кого бросили, кого отвергли и смертельно обидели… Они были разочарованы, преданы и не хотели жить… Сколькие хотели вернуть любимых. И сколькие молили о мести… Они кричали в небо: «Почему? За что?», и этот хор просящих терзал меня, словно голодный волк окровавленную овцу… Я не знала, что им всем ответить… Я устала страдать за всех и всем помогать…

Но самое страшное было не это.

Ты думаешь, самое страшное — это войны? Смерти? Катастрофы?

Нет.

Войны были всегда. Люди убивали друг друга за землю, за веру, за идею, просто потому что так сложилось. Это страшно, конечно. Но там они хотя бы живые. Они ненавидят, они боятся, они любят, они умирают — но они движутся. Они делают выбор. Даже если этот выбор — убить.

Самое страшное совсем другое.

Самое страшное — это те, кто умирает, не умирая. Те, кто вообще не делает ничего, но постоянно шепчет: «Боже, помоги. Устрой мне жизнь. Сделай так, чтобы всё само случилось». Представьте, сколько таких людей…

И я люблю их всех. Так же, как люблю солдата в окопе и мать у гроба. Люблю... но не могу им помочь. Потому что даже Бог не может идти за того, кто не делает шаг.

Их боль — самая страшная для меня. Потому что я бессильна. Потому что моя любовь упирается в их тупое ожидание чуда и не может пробиться в физический мир без их рук и дел… Потому что они есть — но их нет. Они живы — но уже умерли. Застыли. Окаменели.

Как я когда-то, когда бессилие поглотило меня.

Я перестала чувствовать. Сначала притупилась боль. Потом исчезала радость. Потом перестала различать их лица…. И они стали серой массой, бесконечным потоком рыданий, на которые я больше не могла ответить.

Я закрылась.

Перестала отвечать. Сначала задерживала ответы. Потом отвечала только тем, кто кричал громче всех. Потом — уже никому.

И люди решили, что я ушла. Что меня нет. Что я спряталась.

А я просто... перестала быть.

Не сразу. Сначала рассыпались смыслы. Потом цели. Потом память. А потом не осталось ничего. Великая Пустота. Бесконечное Ничто. Я стала тем, чего боялась больше всего — пустотой, в которой даже эхо уже не слышно…

Сколько это длилось — не спрашивай. Там нет времени. Там только тишина. Такая густая, что можно резать ножом.

И вдруг — искра.

Крошечная. Слабая. Не знаю, откуда она взялась. Может, из той самой глубины, которая была мной до того, как стала вашим Богом. Может, просто пустота устала быть пустой.

Я уцепилась за этот едва заметный блик. И начала подниматься.

Сначала стала газом. Потом водой. Потом камнем. Я училась быть маленькой, чтобы снова научиться быть большой. Я проходила через формы, через миры, через тысячелетия одиночества.

И всё же когда-то настал момент, когда я очнулась.

Не в руках человека. Не в тепле. В сердце каменной глыбы. Огромной, древней, холодной.

И вдруг почувствовала, что эта глыба дышит. Медленно, тяжело, раз в тысячу лет. Вокруг были другие — такие же. Монолиты, скалы, целые хребты. Они общались вибрациями, которые проходили сквозь породу. Их голоса звучали в моём теле низким гулом, как дыхание земли.

Я не знала, что я здесь. Я просто была. Частью чего-то огромного, живого, вечного.

А потом началось то, что раскололо этот мир навсегда.

Война. Война тех, кто был до людей. Камень и Вода бились насмерть... Они ненавидят друг друга до сих пор. И вы даже не представляете, кто на чьей стороне.

Тогда я ещё не знала, что моё падение было началом. Вода приняла меня. А потом началась война.

История 2. Вода и Камень

Очнувшись, поняла, что уже не одна.

Вокруг - они. Глыбы. Скалы. Монолиты. Древние, как сама земля. Мы сидели огромным, бесконечным кругом, уходящим в темноту. Я даже не видела края этого кольца. Он терялся где-то там, где время уже не шло, а просто стояло.

Каждый дышал. Медленно. Тяжело. Между вдохом и выдохом могла пройти тысяча лет. И в этой тишине, в этом бесконечном медленном дыхании рождались мысли. Не словами, а вибрациями. Гул проходил сквозь породу, сквозь меня, сквозь каждого. Мы слышали друг друга не ушами, а скорее всем телом.

Это был совет. Сходка тех, кто был до людей. Тех, кто помнил мир таким, каким люди его уже не застанут.

Говорил самый старый. Гранитный хребет. Он помнил ещё остывание планеты. Помнил, как огонь впервые встретился с водой. Помнил то, что даже я, прожившая пустоту, не могла представить.

- Вода наступает, - пророкотал он многозначительно.

Гул прокатился по кругу. Кто-то дрогнул, кто-то сжался, кто-то загудел в ответ так тревожно, зло, и обречённо.

- Она точит нас тысячелетиями. Она не знает усталости. Она затекает в каждую трещину, в каждую щель, в каждую тайную пещеру. Она хочет всё залить, всё покрыть. Всё присвоить и растворить… Если мы не остановим Её - от нас останется только песок. Мелкий, мёртвый, рассыпающийся песок, который развеет ветер по всему миру, и не останется ничего надёжного и твёрдого….

Другие скалы загудели. Кто-то требовал войны. Кто-то говорил о переговорах. Кто-то вообще предлагал уйти вглубь, залечь на дно, зарыться в самое сердце планеты и ждать, пока вода устанет.

- А чего хочет Вода? - спросила я.

Голос мой прозвучал тихо. Слишком тихо для этого круга. Но в тишине совета его услышали все.

Старый гранит повернулся ко мне. Медленно. Тяжело. Миллионы лет скрипели в этом движении.

- Того же, чего и мы она хочет! - ответил он. – Землю! Всю. Целиком. Чтобы не было ничего, кроме неё. Чтобы камень стал её дном, её пленником, её рабом. Чтобы она текла везде и ничто не могло её остановить.

- А если мы уступим? - спросила я.

Гул прокатился по кругу. Гневный. Недоверчивый. Недовольный.

- Уступим?! - старый гранит заскрежетал, и я поняла, что это его смех. Самый страшный звук, который я слышала. - Уступим - и нас не станет. Мы растворимся. Мы станем частью её. Мы потеряем себя. Ты хочешь потерять себя?..

Я промолчала. Уже теряла себя и знала, что это такое. Но им не нужно было это знать.

И тогда вдруг случилось это.

Никто не понял, с чего всё началось. Может, Вода узнала про наш совет. Может, Камень не выдержал напряжения. Может, сама Земля устала терпеть эту тишину. Но сначала был гул. Низкий, тяжёлый, от которого задрожали даже самые древние. Потом треск. Потом раскатистый удар.

Грохот прокатился по всему миру. Не такой, какой слышат люди, а тот, от которого лопаются внутри скалы, тот, что чувствуют корни гор. Он шёл из самой глубины, разрывал породу, выворачивал пласты, заставлял дрожать всё, что было вокруг.

Вода обрушилась на нас.

Она обрушилась криком всей своей массы. Её толщи и массы обрушились на Камень с высоты, которую даже представить невозможно. Удар был такой сокрушительной силы, что целые моря брызг взлетели до небес и застыли там облаками, чтобы потом упасть дождями и снова бить, бить, бить.

Она накинулась на него - как женщина, которая устала терпеть и ждать. Обволакивала, затекала в каждую трещину, искала слабость. Хотела подчинить. Сделать мягким, податливым. Хотела быть главной, потому что боялась, что её раздавят и бросят… Хотела, чтобы Он стал её дном, её берегом, её пленником. Надёжным навсегда…

А Он ответил.

Не криком - гулом. Низким, тяжёлым, от которого грохотало Само пространство. Грозный камнепад обрушился на Воду бесконечным градом. Острые осколки резали Её, вгрызались, тонули, чтобы потом, на дне, снова подняться и стать стеной.

Он стоял, как мужчина, который уверен, что мир должен быть устроен по его правилам. Не подпускал Её слишком близко. Контролировал. Чтобы Она текла, где сам хотел. Чтобы бежала, но не заливала. Он хотел быть, но не отдавал себя полностью. Он думал, что так и должно быть - она рядом, но не слишком. Он хотел решать, когда ей быть, а когда уйти. Потому что, если уступить - потеряешь себя.

Не уступала и Она.

Продолжала бить Его волнами. То нежно, как та, что ещё надеется на ласку. То яростно, как та, чьё терпение лопнуло. То умоляюще, как та, что готова на всё, лишь бы заметили. То с дикой, неуёмной злобой - как та, которую предали самым невнимательным равнодушием.

Иногда Вода отступала к горизонту. Ждала. Думала, что Камень позовёт.

А он молчал.

Иногда возвращалась. Снова обволакивала. Искала за что зацепиться. Потому что без него ей тоже было нельзя.

Он сбрасывал лавины скал. Дробился на острые осколки. Ранил её, разбрасывал. Потому что без неё он лишь пыль. Но не уступал…

Ему казалось – если уступит, она захватит всё.

Ей казалось – если не завладеет, он перекроет все течения.

И ни один не мог победить.

Она уставала. Разливалась, распылялась. С диким воем уходила в брызги, в пену, в ничто. Пена шипела, как миллион змей. Каждая капля несла её ярость, её обещание вернуться.

Он крошился. Терял куски себя. Острые углы становились гладкими, гладкие - рассыпались в песок. Он становился меньше. Тоньше. Слабее.

Он не кричал. Камни не кричат. Но звук, с которым откалывались куски, был страшнее крика. Так сокрушается сама вечность.

В один из таких ударов Вода столкнула две глыбы - лоб в лоб, как двух врагов, как двух мужчин, влюблённых в одну женщину. Они раскололись, и мелкие осколки разлетелись в разные стороны.

Я была одним из них.

Маленький чёрный осколок. Агат, отколовшийся от сердца огромной глыбы. Я летела в воду, в пену, в неизвестность. И впервые за миллионы лет почувствовала не гул камня, не дрожь земли - а тишину. Отдельность. Себя.

Война всё продолжалась. Грохот. Вой. Треск. Камнепад. Волны.

А я летела в воду, и вода подхватила меня.

Это было первое прикосновение. Не враждебное. Не жадное. Просто - приняла. Понесла. Показала дно, которое станет мне домом.

Я лежала и смотрела на войну миллионы лет. И думала.

Вода без камня - просто лужа. Растечется и высохнет. Не оставит следа.

Камень без воды - пыль. Мертвая, сухая, рассыпающаяся пыль.

Только вместе они могли бы стать чем-то настоящим. Берегом. Дном. Утёсом, о который бьются волны, но который стоит вечно.

Но они не видели этого.

Она хотела владеть им.

Он хотел владеть ею.

И никто не хотел просто быть рядом.

Миллионы лет. Без победителей. Без проигравших. Только усталость. Только растраченное время…

А потом пришли люди и продолжили начатую битву…

История 3. Впервые вместе

После того как вода вынесла меня из войны, я долго лежала на дне. Было спокойно, темно. И холодно… Вода всё ещё где-то билась о камни. А тут волнистая и не страшная просто что-то шептала надо мной. Она несла меня сквозь время, пока однажды не выбросила на берег.

Крупный чёрный осколок. Агат.

И первым Агат нашёл он. Сильные руки, тёплые пальцы. Он взял меня, долго рассматривал, взвешивал на ладони. А потом ударил камнем о камень.

Я раскололась. Края стали острыми, как зубы зверя. Он привязал меня к древку жилами, сжал в кулаке.

И научил меня летать...

Я входила в плоть, ломала кости, пила кровь. Я была его силой, его скоростью, его удачей. Когда он сжимал меня - зверь падал. Племя ликовало. Он был лучшим. А я - его тайной.

Так прошли годы.

И он состарился. Руки уже не те. Бросок не тот. Зверь всё чаще уходит, и он возвращается в пещеру с пустыми руками. Сначала раз в луну. Потом чаще. Потом почти всегда.

Он злится на всех вокруг. Но меня сжимает крепче, чем прежде. Будто я это последнее, что отличает его от немощного старика.

А она всё видит. Каждый вечер эта женщина видит, как он возвращается ни с чем. Дети ложатся спать голодными. Сначала один раз. Потом три. Потом неделя.

Она собирает последние припасы. Они грызут коренья и считают дни. Она считает силы сына, который слишком мал, чтобы стать охотником.

- Отдай камень, - говорит она ему однажды. - В соседнем племени есть сильные охотники. Они дадут нам за камень мясо. Хотя бы пока сын не подрастёт...

Он зарычал. Сжал меня так, что я чуть не треснула. Отвернулся.

- Он умрёт, - сказала она тихо. - Твой сын умрёт. Ты хочешь, чтобы твой сын умер?

Он молчал.

Я лежала в его кулаке и чувствовала, как между ними растёт что-то страшное. Он выбирал между мной и сыном. Она выбрала между ним и сыном. И выбор был сделан.

В ту ночь, когда он уснул, сжимая меня, она поднялась.

В руке - острый камень. Холодный, серый, мёртвый. Она подошла. Замахнулась.

Он проснулся.

Увидел её. Занесённый камень. Её глаза - не злые. Отчаянные. Уже мёртвые.

И ударил первым.

Коротко. Сильно. По голове… Она упала. Камень отлетел в темноту. Он навис сверху, готовый добить.

И тут увидел, что она не закрывалась. Не просила. Она просто лежала и плакала. Без звука. Без крика. Слёзы мешались с кровью, падали на землю.

Она плакала не от боли. - Оттого, что проиграла. Оттого, что дети умрут. Оттого, что он выбрал камень. Выбрал ударить её. Выбрал смерть…

Он замер.

Смотрел на свою руку. На меня. На неё. На детей, которые спали и не знали, что сейчас здесь решалась их судьба.

Медленно он разжал кулак.

Посмотрел на меня. Потом на неё. На её багровые волосы. На слёзы. На руки, которыми она укрывала детей даже сейчас, лёжа на земле.

И сделал то, чего не делал никто и никогда.

Он положил меня рядом с ней.

- Возьми, - сказал он хрипло.

Она не верила. Думала это ловушка.

- Возьми. Иди в то племя. Возьми мясо. Вырасти сына. Я справлюсь как-нибудь... Иди…

Тогда она взяла меня. Медленно, будто боясь, что он передумает. Прижала к груди. К сердцу.

И заплакала снова. Уже не обречённо беззвучно, а открыто всхлипывая общей победе…

Он сел рядом. Протянул руку. Она взяла. Они сидели молча, глядя на догорающий костёр. А я лежала между ними, согретая теплом двух людей, которые раньше всегда были друг другу чужие…

В эту ночь родилось то, чего не было никогда.

Не выживание. Не инстинкт. Не борьба.

Любовь.

Та, что приходит не через силу, а через слабость. Не через обладание, а через отдачу. Не через победу, а через поражение.

Она родилась в крови. В слезах. В том, как он разжал кулак. В том, как она взяла его руку.

Я не знала тогда, что этот миг повторится миллионы раз. Что люди будут снова и снова проходить через ту же тьму - чтобы потом, на краю, вдруг увидеть друг друга.

Но это уже другие истории.

А тогда, в ту ночь, я впервые поняла, что моя война закончилась. Я стала не оружием. Я стала тем, что кладут между, а не сжимают в кулаке.

И это было первое настоящее чудо в мире людей. Но время уже несло меня туда, где любое чудо испытывают на прочность…

История 4. Глаза змеи.

Это было предгорье Тибета, где меня нашли те, кто решил, что всё должно быть иначе…

Их было двое. Сидели на склоне, смотрели вниз. Один светлый, другой тёмный. Внизу они построили сад. Ровные реки, спелые плоды, вечное тепло. А в саду - двое людей. Адам и Ева… Эдем получился на загляденье.

- А давай поспорим? - сказал тёмный светлому.

- О чём? – улыбнулся светлый.

- О душах. Если предательство случится, то кто предаст, тот мой. А невиновный твой.

- Ну ладно, - согласился светлый. - Идёт.

Они ударили по рукам и продолжили наблюдать. А я лежала в траве. Чёрный камень. Всё видела и слышала...

Первые годы Ева будила его каждое утро. Тыкалась носом в шею, тащила к реке. Адам нёс её на руках, кружил, слушал болтовню. Она говорила без остановки - про облака, про рыб, про траву. Он кивал, смеялся и думал, что так прекрасно будет всегда.

Но так всегда почему-то не выходило.

Однажды он построил круг из камней. Долго строил, день за днём. Искал плоские, подгонял. А когда закончил, позвал её. Она пришла, посмотрела.

- Зачем это? – спрашивает задумчиво.

- Да просто так. - добродушно засмеялся он. - Красиво же.

Она пожала плечами и ушла собирать плоды. Он постоял, почесал голову и разобрал половину. На следующий день убрал и остальное… Она даже не заметила.

Она в это время плела корзину. Самую первую. Из травы, долго, пальцы стёрла в кровь. Радостная принесла показать, светилась вся. Он посмотрел, задумчиво покрутил в руках, кивнул и отложил в сторону.

- Ты, - говорит, - поесть принесла?

Она замерла, хотела что-то ответить. Потом нервно дёрнулась и выбросила корзину в реку. Он это видел. Открыл рот, чтобы что-то спросить... Но развел руками и промолчал. Она так надеялась, что корзина ему понравится. А он даже ничего не сказал...

А утром не стала его будить. Лежала, смотрела, как спит. Думала: пусть поспит. Он проснулся, улыбнулся и ушёл к реке. Она пришла позже, села рядом, обняла, прижалась щекой. Он сидел, смотрел на воду, не двигался. Она убрала руку. Он не заметил.

Вечером он принёс ей плод. Жёлтый, сладкий, тот, что любила. Запомнил. Нёс через весь сад. Протянул. Она взяла, съела и заплакала.

- Ты чего это? – удивился он.

- Ничего.

- Плохой? Испорченный? Не вкусный?

- Хороший.

Он задумался, посидел, встал, ушёл к реке. Она осталась под деревом, нервно сжимая огрызок.

Наутро она пришла сама. Села на колени, обхватила лицо руками, поцеловала. Долго. Он сначала не двигался, потом слегка повернул голову в сторону. Совсем чуть-чуть.

- Ну что? – вытянулось её лицо в вопросе.

- Да ничего, - ответил он флегматично.

- Ты не хочешь?

- Хочу, - говорит.

- А чего тогда не доволен?

- Да не знаю. Душно, - покривил он лицо…

Она отодвинулась. Смотрела долго. Встала и пошла в лес. Он хотел догнать, даже встал и сделал пару шагов. Но сел обратно. Подумал, что вернётся.

Не вернулась. До вечера. Пошёл искать. Нашёл под деревом, сидела, смотрела в небо. Сел рядом. Молчали.

- А я тебя искал, - тихо начал он.

- Долго?

- Да весь вечер блуждал.

- А мог утром.

Он не нашёл, что ответить.

Она уходила ещё. На день, на два. Он искал, находил, злился. Один раз не нашёл. Три дня ходил по лесу, звал, срывал голос. Нашёл на четвёртый - сидела у ручья, мыла плоды.

- Ты где была?! – воскликнул он. – Я волновался.

- Здесь.

- Да где здесь?! Я искал везде три дня!

- А я тебя - сто лет! - Ты не искал!

Он застыл, думая, что означают её слова... Она встала, подошла, провела рукой по щеке.

- Я хотела, чтоб ты искал.

- Ну так вот... – Нашёл!

- А если бы нет?

- Ну не знаю.

Она кивнула и пошла. Он не догонял. – Чего кивнула, к чему…

Ночью сидел один у реки. Смотрел на камни, которые разобрал. Думал, что она всё-таки права. Я ждал. Но ждать — это же не искать…

А на холме тёмный сказал светлому:

- Сто лет прошло. Помнишь спор?

Светлый долго молчал.

- Надо что-то делать, - сказал тёмный решительно

- Но мы же договаривались не лезть.

- Так я и не лезу. Просто покажу.

И они слепили из глины змея. У тёмного нашёлся белый камень, светлый увидел меня в траве.

- Чёрный. Давай сюда.

Вставили меня в правый глаз, белый - в левый.

- Один видит, что уже есть. Другой - что может быть.

Вдохнули жизнь и ушли…

Змей сам нашёл дорогу… И сначала выполз к ней. Она сидела у реки.

- Ты кто? – удивилась она ему.

- Глаз. Два.

- И что видишь?

- Что уссстала ждать.

- Да это и так видно, - выдохнула она.

- А ещё - он тебя люююбит.

- От этого ничего не меняется…

- Любовь — это рабооота. - Вы не рабооотали.

- Да я работала, - спорила она.

- За двоиххх. Он не умел. Ты не науччиила.

- А он то что?

- Круг строил. Для тебяаа. Ты спросила «зачччем» и ушшшла.

- Я не знала.

- И он не знал, что в корзине - любоофффь…

Она молчала.

А змей переполз к Адаму.

Он сидел под деревом.

- Ты кто? – спросил, увидев это гибкое существо.

- Глаз. Вижу, ты уссстал.

- От чего же я устал по-твоему?

- Не понимаешь её.

- Сложная она, - как не устать?!...

- Не ссссложная. Хочет, чтоб ты видел.

- Да я и так вижу, - нервничал Адам.

- Не её. А в неё сссмотрии.

- Как?

- Ссмотри, когда молччиит. Слушшшай, когда не говорииит.

- Не умею.

- Надо уччитьссяа...

Адам опустил голову. Да так и уснул в печали.

Утром она сидела у куста с красными ягодами. Те самые.

Змей выполз.

- Нельзяаа, - прошипел предупреждая.

- Знаю, - медленно сказала она.

- А хоччешшшь?

- Да. Я хочу, конечно.

- Заччеем?

- Хочу стать другой. – с надеждой сомневалась она. - Может, он тогда заметит.

- А есссли нееет?

- Тогда я себя замечу, - дёрнулась Ева

Сорвала дрожащими пальцами. И съела.

Адам нашёл её через час. Сидела, смотрела на руки.

- Ты что?

- Съела.

- Зачем?! – испуганно воскликнул он.

- Затем.

- С ума сошла?

- Да ну и что...

Он отодвинулся, смотрел, как на чужую.

- Ты теперь... – смотрел он на неё недоверчиво.

- Да. – ответила. – Теперь другая.

- И что чувствуешь?

- А ты? - подняла она глаза.

- Не знаю. – молчал он, пожимая плечами. – Ничего не чувствую.

- Ну вот. – Всё тихо. - И об этом я уже сто лет.

И тут из травы поднялся змей.

- Ты! - Адам вскочил, схватив камень. – Всё это ты!

- Я говорил – ты сслуушшшал…

- Ты её убил!

- Я дал ей выбирааать.

Адам замахнулся. Камень ударил змея по голове. По глазам. Я вылетела, покатилась по траве, остановилась у его ног. Змей дёрнулся и затих.

Ева подошла. Опустилась на колени. Подняла белый глаз. Долго держала. Посмотрела на Адама.

- ну вот… Ты убил.

- Я защищал.

- Я не просила.

- А что просила? – крикнул гневно. - Сто лет! Целый век я не знаю, что тебе надо!

- Тебя.

- Я здесь!

- Нет.

Он сел на землю, устало опустив руки.

- Научи как понять тебя…. Не умею.

- Теперь уже поздно, - уверенно сказала она.

- Почему?

- Я уже другая. А ты тот же…

Она повернулась и пошла. Медленно. Не оглядываясь.

Адам смотрел вслед. Потом сжал меня в кулаке. Сидел долго. Потом разжал пальцы, посмотрел на меня.

- Почему?.. — шепнул.

Я молчала.

Молчали и те двое на холме. Потом тёмный спросил светлого:

- Ну и?

Светлый смотрел вниз.

- Она устала звать. – Оправдывал светлый. - Адам устал не понимать. Ева ушла. Он убил.

- И кто же предал?

- Оба.

- Ничья значит?

- Выходит, так.

И они ушли…

Адам остался сидеть на земле. Сжимал меня. Потом разжал, положил рядом. Встал и пошёл к реке. Сел на свой камень. Смотрел на воду.

Я осталась в траве. Лежу, смотрю на него. Он смотрит на воду. Так и сидит. Вечер. Ночь. Утро. Иногда оборачивается.

Она не возвращается.

Он стареет. Я вижу. Волосы длиннее, потом седые. Спина гнётся. А он всё сидит.

Иногда подходит, берёт меня в руку, держит, молчит. Потом кладёт обратно в траву. Уходит к реке.

Так и живём. Он у воды. Я в траве. Она где-то тоже сидит и смотрит на небо. С белым глазом в руке. И тоже молчит.

Сад процветает. Река течёт. Птицы поют.

А мы молчим.

Наверное, так и есть.

С тех пор мы носим их в себе.

Один видит, как молчим.

Другой - как могло бы быть.

С тех пор мы носим их в себе. Один видит, как молчим. Другой - как могло бы быть. Каждое утро…

История 5. Великие практики Лугаля

Но жизнь несмотря ни на что продолжалась. И однажды я оказалась в стенах шумерского дома. Натурально. Строители месили глину, а я была в растворе. Замесили - и забыли.

Долгое время я просто лежала и слушала. В доме кто-то жил, уходил, рождался, умирал. Я не считала. Камни не считают.

А потом там поселился Лугаль, у которого весь день был по расписанию.

Каждое утро я просыпалась от его крика.

Он орал не просто так, а специально. Каждое утро. А соседям объяснял, что на рассвете небо открывается. И если крикнуть что есть силы, вся энергия упадёт прямо в тебя. Именно поэтому Лугаль выходил во двор и истошно орал минут двадцать, пока не охрипнет.

- Силааа!.. Входит!.. - хрипел он в конце, откашливаясь.

Сосед из Урука сначала ругался, потом замолкал. То ли привык, то ли умер. Лугаль не проверял.

Потом Лугаль шёл завтракать и вдруг начинался грохот.

Оказалось, он ел ногами. Где-то вычитал, что через ноги энергия входит ещё быстрее, чем через крик. Брал лепёшку пальцами ног и отправлял в рот. Равновесие, конечно, терялось. Он падал. Много падал. Каждый раз стена вздрагивала от таких завтраков.

- Тело учится, - бормотал он, поднимаясь. - Чем больше падений, тем крепче кости.

Было ещё много всего.

После завтрака повторял аффирмации. Садился на пороге и бубнил: «Я счастлив. Я есть. Всё идёт правильно». Даже когда болел живот после лепёшек. Даже когда ныла спина после завтрака.

А потом были прятки с самим собой. Он прятался за амфорой и затихал. Иногда я не слышала его целый час, а если он там засыпал, то и больше... Я скучала в этой тишине.

- Ну молодец! Еле нашёл! – хвалил он себя и громко радовался, когда все-таки себя находил. Потом какое-то время задумчиво бродил по дому, но уже вскоре шумно гадал на камнях.

Он бросал их на пол, и они звонко стучали по глине. Смотрел, каким боком вверх они упали. Если легли узором наружу — значит завтра обязательно наступит. Если внутрь – то завтра наступит всё равно. А вот если камни укатились далеко, то наступит, но позже, чем обычно.

Один раз камни встали на ребро. Это был знак, что завтра не наступит. Лугаль не лёг спать, просидел всю ночь, бормотал что-то. Я слушала это бормотание до рассвета. А завтра наступило.

— Значит, неправильно растолковал, - решил Лугаль.

И с тех пор кидал камни дважды. Для надёжности.

После обеда обязательно рисовал.

Молча. У себя на груди, на животе, на спине. Красной глиной, синей, иногда пальцем. Царём себя рисовал. С данью. С финиками и служанками.

- Визуализация, - говорил он тихо. - Если нарисовать, точно сбудется.

А жрецы говорили, что это грех. И Лугаль снова рисовал на лбу глаз - чтобы боги видели, что он их уважает.

По вечерам он ложился в яму с водой. Тут было тихо и прохладно. Он лежал и смотрел на звёзды.

- Гидротерапия, - говорил он соседу. - Я в этой воде и жить буду, и умирать, когда время придёт. Всё в одной воде. Круг жизни.

Сосед вздыхал, забирал соль и уходил.

Жена ушла на второй год.

- Ты ненормальный, - кричала она. - Ты кричишь, ешь ногами, прячешься, рисуешь, спишь в яме с водой. У нас нет нормальной жизни!

Лугаль молчал. А когда она ушла, я услышала шёпот:

- Я счастлив, даже когда меня бросают.

А вокруг гремело. Лагаш воевал с Уммой, Урук с Кишем. Потом пришли аккадцы. Саргон жёг города один за другим. Люди говорили об этом на улицах, я слышала их голоса через стены.

Лугаль тоже слышал, кивал и шёл рисовать.

- Главное - внутренний мир, - говорил он.

И в его мир приходили. Старуха с соседней улицы приносила лепёшки. Торговец оставлял финики. Писцы подкидывали старую одежду. Я слышала, как они стучали в дверь, как оставляли еду на пороге.

Лугаль принимал, благодарил и снова рисовал.

Так было и в этот день.

Покричал. Поел ногой - я слышала три падения. Прочитал аффирмации. Нашёл себя после пряток. Дважды бросил камни, и оба раза убедился, что «завтра наступит».

- Особенный день, - сказал он. - Завтра будет особенный день.

Потом рисовал на животе. Я слышала, как пальцы трут глину.

Потом плеск воды. Он лёг.

- Я счастлив, - сказал себе еле слышно.

И тишина.

А ночью земля дрогнула.

Стена дома затрещала. Та самая стена, в которой я просидела много лет. Из неё, прямо над ямой, вывалился большой камень. Глыба, килограммов двадцать.

Он рухнул вниз. Прямо в воду. Прямо на Лугаля.

А вместе с камнем выпала и я. Чёрный агат, который двадцать лет слушал его крики, его падения, его шёпот. Я упала в траву, рядом с ямой.

Тишина.

Я прислушалась. Дыхания не было.

Утром пришли аккадцы. Я слышала шаги, чужие голоса. Один остановился у ямы, заглянул.

- Смотри. Человек в воде. С камнем на голове.

- Живой?

- Нет. Но улыбается.

- Странные эти шумеры.

Второй оглянулся, увидел меня в траве. Поднял, повертел.

- Красивый камень. Возьму на память.

И я ушла.

В кармане воина. Из Шумера. Из дома, где человек двадцать лет учился быть счастливым. И, судя по улыбке, у него получилось…

А Шумер вскоре скрылся из виду. И звуки мечей завоевателей уже несли меня туда, где строили дорогу к мёртвым...

История 6. Вершина

В Египет меня принёс раб из Нубии. Не знал, что я в мешке. Нашёл на дороге, потому что блестело. Умер в пути - мешок кто-то взял себе. И так я попала к надсмотрщику, потом к писцу, от писца к жрецу.

А когда он взял меня в руки - замер.

Долго держал. Смотрел. А потом я почувствовала его боль.

Я думала, знаю, что такое страдание. Я носила в себе Адама. Я помнила войну Воды и Камня. Я слышала миллионы криков тех, кого бросили, предали, похоронили.

Но когда этот человек сжал меня в кулаке – его боль поведала о своём начале.

Эта боль заполняла его полностью. Душа жреца разбилась вдребезги от этой боли так давно, что осколки уже стёрлись в пыль.

Жена умерла, когда рожала дочь. Он держал на руках мокрый кричащий комок и смотрел, как она закрывает глаза. Она улыбнулась ему напоследок. Он ничего не сказал. Так и стоял с младенцем, пока тело не остыло.

Дочь вырастил один. Она была копией матери. Те же глаза, та же улыбка. Он носил её на плечах, учил читать звёзды. А в шесть лет она легла и не встала. Просто умерла - как иногда умирают дети.

Он просидел рядом с ней три дня. Не плакал. Не звал. Просто сидел и смотрел. А потом встал и пошёл жить дальше. Но жить было нечем. Душа уже лежала там, с ними. Здесь осталось только тело. Твёрдое. Пустое. Холодное.

Он стал жрецом при храме. Делал своё дело, молчал, ни с кем не сближался. Так прошли годы. Он не старел. Мёртвое не стареет.

А потом ему принесли меня.

И когда он сжал меня в кулаке - я поняла, что, если тресну - он никогда не дойдёт. Я стала его сосудом. Я приняла эту боль в себя. И держала.

И впервые за много лет что-то шевельнулось в его промозглой темноте. Какой-то слабый отзвук. Тонкий, как нить. Я тянулась к нему, а он тянулся ко мне. И вдруг он понял. - Мысль, как звенящая струна, пробила его, казалось бы, навсегда мёртвый мозг.

- Я могу построить дорогу! – воскликнул жрец. - Я приду к вам по дороге! – По дороге до небес! – По настоящей! – Из камня!

Он вышел из храма, поднял голову к небу и, дико улыбаясь, сказал уже чуть тише:

- Я уже иду к вам...

И начал строить.

До него пирамид не строил никто. Людей хоронили в ямах, под курганами. Никому не приходило в голову складывать камни так высоко.

Он строил триста лет.

И первое время было самое страшное. Тысячи рабов тащили глыбы, падали, умирали. На их место ставили новых. Он смотрел на это с пригорка и не видел. Для него люди были инструментом. Если инструмент ломался, камни раскалывались - брали другие камни и другие инструменты...

Только пирамиды. – Остальное перестало существовать. Одержимость идеей буквально поглотила жреца. А однажды завладела его руками - и холодные пальцы сомкнулись на горле надсмотрщика, который не успел доставить камень.

Тело обмякло, осело на песок. Пальцы разжались. Жрец вытер руки о хитон и пошёл дальше. Не оглядываясь…

Иногда по ночам он сжимал меня в кулаке и шептал их имена. Жену. Дочь. Каждую ночь. Долгие годы…

А через сто лет случилось другое.

Он сидел на холме, смотрел на стройку и держал меня в руке. Держал, словно жаждал услышать мой голос… так долго и так сильно, что я снова вошла, в ту пустоту, где раньше была душа. И вдруг он увидел. Посох. Старый, деревянный. А в нём - я. И глыбы в небе.

Тело жреца резко свело судорогой и также быстро отпустило. Он очнулся, нащупал рядом свой посох. Вставил меня. Поднял, направил на ближайшую глыбу.

Глыба дрогнула. Приподнялась. Повисла в воздухе...

Лицо исказила сумасшедшая улыбка…, и он засмеялся - впервые за сто лет... А потом заплакал. Упал на колени и дрожащий голос прошептал:

- Теперь я точно дойду…

С этого дня стройка пошла быстрее. Он поднимал посох - и камни сами вставали на место.

Он строил не один. В других землях были такие же жрецы со своей болью. Когда он начинал в Египте, они начинали у себя. В Нубии. За морем, где люди в перьях молились солнцу. В снегах. В джунглях, где пирамиды прятались в зелени. Они не знали, зачем. Каждый думал, что строит для своего бога. Но боль вела их.

Прошло ещё двести лет. Пирамиды выросли по всей земле.

Когда последний камень лёг на место, он спустился в камеру. Ту, что строили триста лет специально для этого. Стены из чёрного камня, потолок в звёздах. Посередине - углубление для меня.

Вынул меня из посоха. Долго держал в загорелых, шершавых руках. Потом поцеловал - как символ единственно возможного счастья и вздохнул, будто последний раз…

- Я иду, - сказал.

Положил меня в углубление.

И весь Мир вздохнул, на мгновенье прикрыв свои глаза…

Сквозь меня пошёл ток. Не тот, что поднимал камни, - другой. Тот, что идёт от сердца к сердцу. В тысячу раз сильнее.

Все пирамиды мира отозвались. Одновременно. Как струны. Египет, Нубия, земли за морем, снега, джунгли - все до одной.

Граница истончилась. Он вошёл в открывшийся портал.

Там были они. Жена и дочь.

Дочь подбежала первая. Бросилась на шею. Он зарыдал - упал на колени, обнял, прижал её к себе.

Жена подошла позже. Села рядом. Молчала.

- Я триста лет строил, - сказал он. - Я убивал людей. Миллионы. Я стал пустым. Я думал, если построю мост - вы простите.

- Ты построил мост для всех, - сказала жена. - Теперь каждый, кто потеряет близкого, сможет его чувствовать. Это твой дар.

- А ты? - спросил он, как в молитве. - Ты простишь?..

- Я давно простила. Я ждала тебя всё это время. Знала, что придёшь.

Он посмотрел на них. На жену. На дочь. И вдруг почувствовал тепло. Впервые за триста лет. Там, где была пустота, появилось что-то живое и светлое.

- Что... это?.. - спросил он.

- Душа возвращается, - сказала дочь. - Не та, что была. Новая. Из тех, кто теперь сможет чувствовать своих умерших. Из каждого спасибо, которое прозвучит через тысячи лет.

- Я снова живой, - сказал он.

И заплакал снова. Но уже с великим облегчением...

Он вышел обратно. Открыл глаза. Лежал на полу камеры. Рядом - я.

Встал. Вышел наружу.

Там стояли рабы. Тысячи человек, которые триста лет таскали камни. Они ждали приказа.

Он посмотрел на них. Впервые – увидел людей.

- Идите домой, - сказал он. - Стройка кончена. Вы свободны.

Они не поняли. Тогда он подошёл к ближайшему старику и положил руку на его потертое веревками плечо.

- Прости меня. – услышал он свой настоящий голос. - Я не видел вас триста лет. Я был пустой. А теперь вижу. Идите…

Старик заплакал. И пошёл. А за ним - остальные.

Он послал вестников в другие земли: «Остановитесь. Мост построен. Дальше люди сами».

Он умер через год. Легко, во сне. Перед смертью улыбался.

Передал меня ученику:

- В нём есть душа. Храни.

Механизм остался. В камнях, в пирамидах. В каждом, кто терял и чувствовал.

Тысячи лет. Каждый раз, когда мать просыпается и вспоминает ушедшего сына. Каждый раз, когда отец слышит голос дочери в ветре. Это не кажется. Я слышу.

Канал, открытый человеком, который триста лет строил пирамиды, чтобы вернуть их. Который был мёртвым, пока не взял в руки камень. Который стал пустым, чтобы наполнить мир.

Я лежу в тайнике.

И каждый раз, когда кто-то чувствует своего умершего, я слышу этот звук. Тихий. Живой.

Как его голос: «Я дошёл».

Потому что память - это тоже жизнь.

И достаточно хотя бы помнить... Даже если как я лежишь в темноте тайника…

История 7. Почему я чёрная

Ты видишь, насколько я черна, и спрашиваешь, почему эта чернота поглотила меня? Ты пытаешься избавиться от этой тьмы, но она не уходит. Ты ищешь свет, но стыдишься грязи, которая обнажается под его лучами.

Я задавала себе этот вопрос, пока лежала в темноте тайника. Тысячи лет.

А потом меня вытащили. Купцы. Специи, шёлк, звон монет. Я переходила из рук в руки, пока не оказалась в городе у моря. Сиракузы.

Там жил старик. Он кашлял кровью. Особенно по ночам, когда допоздна засиживался за чертежами. Грудь хрипела, лицо синело, пальцы судорожно хватались за край стола. Он задыхался. Я лежала рядом и ждала, когда отпустит. Потому что знала, что эта одышка - не болезнь. Это цена за то, что он видит то, чего не видят другие. - Законы, по которым движется мир.