Цитаты из книги «Три возраста Окини-сан. Том 1», страница 10

Летом Гога вернулся из кадетского плавания вокруг Европы, переполненный впечатлениями, и Коковцев подарил ему велосипед. Первенец вырастал общительным, разудалым, пригожим, однажды за столом – при матери! – он уже осмелился допустить гафф по отношению к женщинам, за что папа-минер, имея характер взрывчатый, тут же залепил ему полновесную затрещину:

– Дослужись хотя бы до мичмана… сопляк!

Это никак не испортило их отношений. Готовясь к экзамену по военно-морской истории флотов, Гога просил отца напомнить пример доблести и мужества. Коковцев охотно поведал сыну о подвиге французского капитана Дюпти-Туара:

– Англичане разбили его «Tonnaut», разрушив мачты и пушки, а сам Дюпти-Туар превратился в обрубок человека. Ядрами ему оторвало сначала одну ногу, потом вторую, затем и руку. Матросы бросили туловище в кадку с пшеничными отрубями, которая сразу намокла от крови. Но благородный Дюпти-Туар продолжал управлять боем, и последние его слова были: «Взорвать этот чертов кузов, но не сдаваться!» Он заслужил похвалу Нельсона, сказавшего: «Этот француз дрался, как бешеная собака, и дрался бы дальше, если бы мы не свалили его в яму». А ты, – заключил Коковцев рассказ, – должен помнить свято: русский флот никогда не позорил славного Андреевского стяга.

– Я помню, – ответил сын. – «Погибаю, но не сдаюсь!»

– Это еще не все, – строго заметил отец. – Сядь. Выслушай. Для идиотов, видящих в женщине только женщину, существуют публичные дома. Я прожил сорок лет, а не знаю, как в них отворяются двери, хотя пришлось немало покуролесить по белу свету. Это я говорю тебе в знак аттестации той пощечины, которой ты от меня и удостоился сегодня…

В ухоженной роще росли сосны и пальмы, шевелился бамбук и зрели бананы. В этой благодати расположились домики, их передние стенки были раздвинуты — душно. В растворенных на улицу комнатах, облаченные в халаты, посиживали на циновках босоногие офицеры русской эскадры, лениво обмахиваясь веерами. Возле них хлопотали японские «мусумушки», и пусть жены были временными, как временна и стоянка в Нагасаки, но иллюзия подлинной семейственности не покидала эти забавные жилища, распахнутые настежь для всеобщего обозрения...

… это мыло, уже сморщенное от старости, ещё хранило в себе тончайший аромат японских хризантем. Не так ли и сама жизнь, как это удивительное мыло?

- Публика всегда плевала и будет плевать на мнение критиков, если музыка уже заплеснула улицы всей Европы…

- Вот! – разом заговорили армейцы. – А бюджет-то у нас зиждется на водке. Сколько ни пьём этой заразы, а Россия не богатеет: где же вы наскребёт деньжат на новые эскадры?

Опустилась удушливая неспокойная ночь. Южные созвездия смотрели на аргонавтов чужими азиатскими глазами.

Очевидец писал: «Экое горе, и спать-то страшно: из одного угла крокодил ползёт, в другом удав свернулся калачиком, встанешь с койки – и со всех ног летишь носом в палубу, споткнувшись о громадную черепаху, жующую край одеяла… там хрюкают во мраке лемуры, здесь хамелеоны шипят на тебя. Господи, и куда же мы заехали?»

Да, заехали очень далеко – прямо в рай!

А по соседству с раем находится ад…

- Когда чёрт стареет, он делается монахом…

Поверь, русские меньше всего думают, какова шкура у человека – лишь бы человек был хороший.

Человек не всегда выбирает судьбу сам – иногда судьба схватит тебя за глотку и тащит в самый тёмный угол жизни. В тёмный и жуткий, как матросский кубрик, где, прыгая с койки, можешь наступить босой ногой на визжащую от ужаса поганую на крысу:

- А, зараза! Или тебе стрихнину мало?

Вылетали за борт чуть надкусанные бананы, матросы швырялись ананасами. А душа изнывала в тоске по кислой капусте.