Читать книгу: «Mitis impotentia»

Всё было как всегда. Он и Она должны были встретиться в автобусе.

Он и Она, почти всегда, за исключением выходных и редких будних дней, оторванных от производства, и отданных в объятия семейным обстоятельствам, встречались в этом автобусе. Их встречи происходили в одно и то же время: примерно в семнадцать пятнадцать. Автобус ходил по определённому расписанию, и именно в это время он приезжал за работниками, окончившими дневную смену.

Он садился на первой остановке в маршруте движения автобуса, Она садилась на второй – следующей остановке. До города было одиннадцать километров, и завод нанимал автобусы для удобства перемещения своих рабочих и служащих: как с мест работы до дома, так и наоборот – из города на завод.

Обычно подавали какой-нибудь один из двух типов автобусов. Первый тип был просторным внутри, с минимумом сидячих мест, с максимумом стоячих, и к тому же приспособленным к перевозке инвалидов. Второй тип автобуса был с большим количеством сидячих мест, и узким проходом между двумя рядами кресел. Когда приезжал такой автобус Он садился сам, и занимал соседнее сидячее место для неё. Это было здорово! Они сидели всю дорогу рядом, говорили друг с другом вполголоса – почти интимно, как ему казалось. Её глаза, её губы были так близко, и Он упоённо смотрел на её, такое близкое, лицо, от восторга и волнения порой не понимая что Она говорит, потому и отвечал ей невпопад; а иногда, залюбовавшись, и вовсе не отвечал на её вопросы. В летнее же время (а именно такое время было сейчас) их руки, не прикрытые рукавами, соприкасались, и то, что Она не береглась этих соприкосновений, не отстранялась от него, будоражило его душу и будило фантазию. Но такие поездки были очень редки. Куда чаще приезжал автобус с малым количеством сидячих мест, и именно такой автобус прибыл на остановку сегодня.

Он зашёл в салон через среднюю дверь, встал у окна, напротив этой двери и приготовился так ехать всю дорогу – стоя. В таком автобусе Он всегда ездил стоя. Считал стыдным суетится ради приобретения редких сидячих мест, стеснялся сидеть, когда рядом стояли женщины, вошедшие в автобус на более поздних остановках, сосредоточенно смотреть в окно, избегая встречи с их взглядами, или притворяться спящим.

Автобус тронулся и быстро набрал хороший ход. Глухо урча мотором и поднимая за собой шлейф дорожной пыли, он лихо двигался к следующей остановке.

Его лицо было обращено вперёд – по ходу движения автобуса. Благодаря большим окнам, обзор из автобуса вперёд и вправо был прекрасным, так что, подъезжая к следующей остановке, Он мог запросто увидеть там ли Она, среди других ожидающих автобус людей, или её нет. Её фигура всегда была легко узнаваема среди других фигур. Его сердце начинало учащённо биться, когда Он видел в приближающейся толпе знакомую одежду и её мелированную причёску.

Порой его ожидание было обмануто, взгляд не находил между других людей знакомые очертания и цвета. Тогда ему становилось грустно, а потом обидно. Грустно потому, что ему приходилось ехать всю дорогу без неё, в обнимку с этой грустью. Обидно потому, что Он знал: муж иногда подвозит её домой. Несколько раз видел своими глазами, как Она деловито, и, нарочито не торопясь, садится к мужу в машину, говорит с ним, белозубо улыбаясь, и целует в его довольные уста. Он несколько раз видел это сквозь окна автобуса, в котором, проезжая мимо её остановки, оставался наедине со своими, опрокинутыми навзничь, приятными ожиданиями. И Она, при этом, ни разу не подняла глаза на проезжающий мимо автобус, не вглядывалась в его окна, хотя наверняка знала, что Он смотрит через эти окна на неё, на её мужа и на их взаимные улыбки и поцелуи.

Но были и более вопиющие выходки с её стороны. Было и такое, когда Он занимал ей сидячее место, и уже млел в ожидании приятной поездки, как вдруг, Она, вошедши в автобус на своей остановке, проходила мимо него даже не взглянув в его сторону, и садилась на другое свободное место, рядом с каким нибудь угрюмым дядей лет пятидесяти пяти. И вид при этом у неё был спокойно-независимый, и даже несколько презирающий ту окружающую обстановку, к которой, без всякого сомнения, принадлежал и Он.

Когда это произошло в первый раз, это сильно сконфузило и даже испугало его. Он думал, что их хрупкое, на тот момент, знакомство, закончилось. Но на следующий день, когда Он в отместку, приготовился ответно не смотреть в её сторону, и уж тем более не встречаться с ней взглядами, Она сама, вдруг, как ни в чём не бывало, подошла к нему и завела беззаботный разговор. Когда это случилось в другой раз, это уже не пугало его, но ужасно злило. Ему хотелось подойти к ней и сделать едкое замечание, а, если бы Она заговорила с ним отстранёно или неприязненно, то наговорить ей гадостей, да так громко, чтобы слышал весь автобус. Но Он всегда сдерживал и подавлял это желание, будучи от природы добрым человеком. Он даже не знал, какие бы гадости ей говорил. Он просто представлял свою жёсткую речь, и её изумлённое лицо. Свою жёсткую речь Он представлял не как слова несущие смысл, а как своё жестокое лицо с чётко открывающимся ртом, а что это будут за слова… Да и не уверен Он был, что сумеет придать своему лицу жёсткое выражение.

Тем временем автобус подъезжал к следующей остановке. Взгляд привычно отметил в толпе людей её русые волнистые волосы, мелированные широкими светлыми пёрышками, и знакомые – розово-сиреневые – цвета её лёгкого летнего платья. Лицо у ней было обращено к подъезжающему автобусу и ему показалось, что Она напряжённо всматривается сквозь широкие окна, внутрь салона. Его взволновала мысль о том, что, возможно, Она пытается увидеть его среди других пассажиров, и при этом волнуется, также как и Он, переживает по поводу их встречи.

Он окинул взглядом салон автобуса,словно пытаясь заранее определить куда она может от него улизнуть. Сегодня шансов избежать встречи с ним у неё было очень мало. Не только все сидячие места были заняты, но и в проходе между сиденьями густо стояли люди. Более или менее свободное место было только рядом с ним, и ещё на задней площадке, но там Она ехать не будет – слишком тряско; до сегодняшнего дня Она никогда не ездила на задней площадке, – Он не помнит такого случая.

Автобус остановился, двери открылись, и люди стали входить в салон. Она зашла в автобус почти последней (Он было подумал, что она вообще не зайдёт) и взгляды их встретились. Он напрягся, но Она стала пробираться прямо к нему, и от сердца у него отлегло. Как только Она достигла его, автобус тронулся.

Он посторонился, пропуская её к окну, и, улыбаясь, произнёс:

– Привет!

– Привет, – сказала Она, также слегка улыбнувшись в ответ.

Сегодня Она была, как ему показалось, явно расположена к общению с ним. Они стояли сейчас так близко друг к другу. Она была ниже его примерно на голову, и Он смотрел сверху в её серо-зелёные глаза, обращенные вверх – навстречу его взгляду. Сердце его учащённо билось, ему показалось, что было в этих взглядах – её, обращенного вверх, и его, обращенного вниз, что-то романтическое, и даже эротическое: снизу – женская податливость, сверху – мужская напористость.

– Отработала? – приветливо улыбаясь спросил Он.

– Отработала, – ответила Она, и отвела свой взор.

– Устала? – Он проявил участие.

– Немного устала, – jна отвечала на его вопросы, задумчиво глядя в окно автобуса.

– Сегодня правда какой-то нудный день, я сам еле отработал.

Ему почему-то показалось, что Она была утомлена, и отзывается о прошедшем рабочем дне с неудовольствием, и Он решил ей подыграть.

– Да нет, день такой же как всегда, только душновато.

– До обеда, вроде, ветерок дул.

Он всё пытался плести нить беседы; просто хотел, чтобы Она говорила с ним.

– Я его не заметила, – Она пристально, с лёгкой усмешкой, посмотрела ему в лицо, и чётко произнесла, – я редко выхожу из цеха, а устала я от того, что день такой же как всегда!

Он отвёл взгляд, и стал смотреть в окно; нить разговора оборвалась. Его смутила её довольно резкая реакция на его – вполне безобидные – слова. «Надо быть осторожным», – подумал Он. Подумал спокойно. Он уже знал основные черты её непростого характера, во всяком случае те, которые Она демонстрировала уже несколько раз, и знал, что эта резкость ещё не означает конца общения.

Автобус ехал вдоль завода. Рядом с дорогой тянулся кирпичный заводской забор, за забором возвышались заводские корпуса, выкрашенные в унылый бледно-жёлтый цвет. Пейзаж, виденный им бесчисленное количество раз, местность, примелькавшаяся до потери её восприятия.

Ему хотелось продолжить беседу, но Он уже услышал жестковатую нотку в её голосе, и эта нотка не добавляла простоты в их общение. С чего начать? Простое его высказывание Она может проигнорировать, и её молчание будет сгущать его конфуз. Придётся задавать вопросы непосредственно обращаясь к ней. Он знал её уже достаточно, и робел задавать ей вопросы поперёк этой жёсткой нотки. Она была с характером, а Он был для неё слишком посторонним, чтобы она эту нотку смягчала.

И всё таки Он попробовал, – желание говорить с ней пересилило чувство страха перед её неудовольствием.

– Что будешь делать дома? – спросил Он нарочито весёлым голосом, – домашние заботы после небольшого отдыха?

– Да, но только после очень небольшого – ответила Она, и, снова пристально и с усмешкой, глядя ему в лицо, добавила, – женщины не могут себе позволить отдыхать долго, в отличии от мужчин.

– Мне тоже не придётся долго отдыхать, – сказал Он несколько поспешно, словно торопился оправдаться перед ней, – надо за банками в гараж сходить.

– За банками? – задумчиво глядя на него переспросила Она, и затем, оскорбительно безразлично добавила: – жена заставляет?

– Попросила… – промямлил Он в ответ, и почувствовал, что начал краснеть.

– А я сама себя заставляю, – печально сказала Она, отворачиваясь к окну и снова уходя в задумчивость.

Он сконфужено замолчал. «Что за чёрт? – раздражённо подумал Он, – Зачем Она спросила про жену?» Внезапно Он разозлился на самого себя: «Дались тебе эти банки, домохозяин хренов!»

Он мысленно пытался найти какие нибудь нейтральные темы, по поводу которых можно было вновь начать разговор. Но всё приходившее на его ум было либо мелочным, либо вовсе неприемлемым. Работа? Ей будет не интересно. Она никогда не рассказывала как ей работается, и всегда переводила разговор, когда Он пытался рассказать о своей работе. Прошедшие выходные Он провёл на Хопре, у бабушки в Сковородино. Рассказать? А вдруг спросит один Он туда ездил или нет? Опять жену помянет. Смешные выходки детей? Ему почему то не хотелось говорить ей про своих детей, дети были свои и родные, а Она …

Он смотрел на профиль её головы. Она была серьёзна; глазами стального цвета провожала проплывающий за окном пейзаж. Её лицо было по-взрослому красивым. Вспомнил её насмешливый взгляд, ухмылочку на губах. Нет, Он не будет ей рассказывать про своих детей.

Автобус выворачивал на центральную магистраль, пронизывающую весь город от начала до конца. На повороте, на дорожной выбоине, автобус качнуло, стоящие в салоне люди качнулись вместе с ним, и крепче ухватились за поручни.

Он воспользовался этим как поводом начать разговор. Спросил, как будто ни к кому особо не обращаясь, когда закончится это безобразие с дорогами. Она не стала, к его радости, игнорировать этот вопрос, и ответила, что видимо никогда, пока в администрации области работают те люди, которые – на данный момент – там работают. Он поспешно согласился, сказав: «это точно», – и добавил, что хорошо хоть центральную дорогу отремонтировали, не на всём протяжении, но, по нищете нашего региона, и это неплохо. Она же ответила, что в их квартале вообще дороги ужасные, и их (её и мужа) машина, месяца два назад, на выбоине, зацепилась глушителем, и порвала выхлопную трубу. Он, про себя, отметил, что это ею было сказано так, как будто машина, сама управляя собой, задела что-то выхлопной трубой, но ничего не было сказано о том, кто сидел за рулём. Ранее Она говорила что боится водить машину, значит – сделал Он вывод – за рулём сидел её муж.

Он автоматически подметил глупость её мужа, нёсшегося как бешеный по плохим дорогам их квартала, вслух же сказал, что, скорее всего, асфальтирование внутриквартальных дорог это несбыточная мечта, которой, при их жизни, не суждено воплотиться в реальность; на асфальтирование основных магистралей денег не хватает, а наш президент, таким управленцам в кавычках, как команда нашего губернатора, больших денег не доверяет, и видимо неспроста!

Поскольку разговор принял политический характер, Она заметно оживилась. Помянула воровство во всех эшелонах власти. Перечислила чиновников из городской и областной администрации, фамилии большинства которых Он никогда не слышал, а Она, было заметно, очень интересовалась их личностями, и тёмными делишками, творимых этими личностями. В этих её обличительных речах проскальзывали и положительные моменты, но всё через частицу «хоть», и через союз «но». Например, выводя на чистую воду депутата городской думы К…ва, Она говорила: – «он хоть и построил в трёх дворах детские площадки, но на его зарплату, да на то что он получает за лоббирование, можно было в тридцати трёх дворах детские площадки построить!»

Она разволновалась. Он заметил лёгкую испарину, трогательно выступившую над её верхней губой. Он радовался, что Она хочет его внимания, и Он слушал и не слышал её, пытался представить о чём ещё, так прекрасно разгорячившись, Она могла бы говорить. Если бы Она, в таком волнении, говорила бы о чём нибудь другом, – о чувствах…

В лицо ему вдруг ударил луч, клонившегося к закату, солнца. Внезапно, Он словно попал в иной мир: запах её духов, мельчайшие капельки пота на её коже, ложбинка между двух грудей, видимая в вырез её платья, её голос и луч солнца, вдруг ударивший в глаза, всё это отодвинуло серую и плоскую будничную повседневность его жизни. Мир стал цветным, объёмным, полным оптимизма и радостным ожиданием счастливого будущего! Он чувствовал его где-то на грани восприятия, почти уже дышал им! Но это ощущение длилось всего миг; немного порадовав своей светлой полнотой, оно тут же начало сворачиваться. Суровая реальность быстро отвоёвывала утраченные позиции. Лёгкое и радостное ожидание чего-то необыкновенного сменилось серьёзностью и озабоченностью существующего. Почему-то вспомнился Минск, в котором Он был в прошлом году с семьёй, словно сознание пыталось яркими воспоминаниями продлить быстро промелькнувшее приятное состояние. «Может рассказать про Минск?» – подумал он. Рассказать о том какой это ухоженный и красивый город. Но Он тут же вспомнил, что уже рассказывал ей про него, и даже несколько раз, и чувство какой-то тягучей безысходности охватило его. Он предчувствовал продолжение обыденного, неинтересного разговора.

Движение автобуса стало заметно замедляться. Она продолжала говорить уже более спокойным тоном, с какой-то тихой тоской глядя в окно, и, медленно объявляясь из своего короткого выпадения из действительности, Он услышал конец её фразы: – «но … ведь воруют, воруют же».

«Коррупция!» – произнёс Он одинокое слово, ставшее символом и бичом настоящего времени; выговорил бестолково и задумчиво, словно хотел его просто выговорить.

Автобус, постепенно замедлявший ход, наконец остановился. Двери разъехались, за ними оказался бритый наголо, сильно загоревший, уже не молодой мужчина, – единственный обитатель остановки на данный момент. Одет он был непринуждённо: в красную выгоревшую футболку, заправленную в сильно потёртые голубые джинсы; поясной ремень на них отсутствовал. «Наверное какой нибудь командировочный, – мобильный, сменный пролетарий», – подумалось вдруг, и Он обратил внимание на резиновые пыльные шлёпки мужчины, и торчащие из них грязные пальцы ног.

– До какой остановки едете !? – заорал мужчина в салон внезапно сильным голосом.

– До 117-й школы, – хором ответили ему пассажиры автобуса.

Мужчину не удовлетворил такой ответ, и он отошёл от двери. Автобус, заревев мотором, тронулся, на ходу закрывая двери. Он быстро набрал ход, словно пытался возместить время, потерянное на какой-то глупый пустяк. Дорога была хорошей, ровной, отремонтированной, несмотря на повальное воровство и коррупцию.

Вечерело. Солнце клонилось к закату, но жарило сильно,– жгло через стекло окна.

– По моему такой дыры как наш город во всей стране не сыщешь, – заявил Он машинально, заметив, что Она молчит, и снова с тоской вспомнил, что и эту фразу Он говорил уже не один раз. Его охватила неловкость, почти паника, за этот свой прокол. Она молчала. Он почувствовал каплю пота выскользнувшую из подмышки и побежавшую по рёбрам.

– Это по сравнению с Москвой? Или с Минском? – наконец спросила Она, и при этом продолжала не отрываясь смотреть в окно.

– Это по сравнению даже с Воронежем, – ответил Он, хотя в Воронеже никогда не был, слышал о нём от своей жены, у которой там жила двоюродная тётка.

Она ничего на это не сказала, видно проплывающий за окном пейзаж, и собственные мысли занимали её больше. Автобус гнал на полной скорости, ветер залетал в открытые форточки, приятно охлаждал кожу, трепал волосы. Пассажиры: кто сидел задумавшись, иные вглядывались в экранчики своих гаджетов, где-то на передних сиденьях мужчина громко разговаривал по телефону.

– Скучно у нас, – Он невольно обрисовал то, что было у него в данный момент на душе.

– Особенно у нас в районе, – поддержала Она.

– Сходить летом некуда.

– У нас ни зимой ни летом сходить некуда. Приличного парка нет, ни каруселей ни качелей для детей нет. Один единственный кинозал на весь район.

«Опять мы негатив погнали»,– с тоской подумалось ему.

Так трепетно ожидаемая им, эта встреча всё никак не показывала ему те стороны, из-за которых и стоило бы трепетать.

Он ожидал от неё необыкновенности. Этого требовала его влюблённость. Он всей душой желал от неё оправдания её же незаурядности. Она, своим наивным политиканством, жестоко не удовлетворяла это его желание.

Политика? Коррупция? Воровство? И жена, и тёща, и мать – все они пели те же, тысячи раз пропетые, немелодичные песни. И дело было не только в том, что они говорили ложь. Дело было в другом: в общежитейском заблуждении, что-ли.

«Всякий кулик своё болото хвалит», – была такая, сейчас уже не популярная поговорка. Вымерли те кулики влюблённые в свои болота. Сейчас всяк своё болото ругает, даже если оно и на болото не похоже.

Когда его родные, сразу после первых приветствий, заводили эту изъезженную пластинку про коррупцию и прочие уродства российского госкапитализма, ему хотелось просто уйти в другую комнату. И он так частенько и делал. И делал это не потому, что был ярым сторонником существующей в стране власти. Его просто пугала эта одержимость простых людей вещами слишком обширно-неподъёмными для них, и маниакальная, бескомпромиссная их убеждённость в верности своих обвинений, – ни капли сомнений и колебаний. Так, словно правительство жило в доме напротив, и вся их порочность была видна невооружённым глазом. И не дай Бог озвучить своё несогласие с их позицией, – скандал обеспечен: выпученные глаза, слюна, летящая из говорящего с жаром рта, страстные, но плохо продуманные аргументы.

Он подозревал в этом кустарном политическом критиканстве тяжёлое заболевание сознания, засаженное через интернет в мозги его родных и близких, новое психологическое оружие Запада.

Он грустно смотрел на свою знакомую, продолжающую говорить свои, обличающие реальность, речи, тайно ожидая от неё перемены темы разговора. Вот сейчас она повернёт к нему своё лицо и произнесёт что-нибудь интересное, необычное, что-нибудь оправдывающее его надежды, и заставляющее биться сердце.

– «Как тут разнообразишь свою жизнь с нашими зарплатами, – молвила она не оправдывая его надежд и ожиданий, – были бы у нас депутатские зарплаты»!

– «Как будто сами ангелы», – подумал он разочарованно, не услышав от неё ничего нового.

И всем особенно чужие деньги покоя не дают. Вот тёщу поставь президентом, первым делом она тестя изведёт, с ним она уже двадцать лет в разводе, и всё он никак не сдохнет, – как она бы хотела, – в нищете. Ну а далее она бы вытоптала весь свой круг знакомств, так как в этом круге даже дворовые коты были что-то ей должны, и в чём-то виноваты. Уже этого достаточно, чтобы не подпускать её к власти на пушечный выстрел.

– Да и вся жизнь зацикленная какая-то, – продолжала его знакомая печальным голосом и с задумчивым видом, словно размышляла вслух, – мало ярких событий, праздников.

– Я уже не помню когда у нас на бульваре праздники устраивали, – вставил он своё возмущённое слово.

А что оставалось делать? Приходилось поддакивать, так как боялся быть отверженным и заклеймённым. А Он был влюблён.

– Дом, работа, дом, работа, всё нудно и серо, – скукотища!

– Ну в реальной жизни, на самом деле, действительно мало…

– Скажи, – она оторвалась от окна и посмотрела ему в лицо; свою ладонь она положила на его предплечье, – ты когда в последнее время по настоящему отдыхал?

– Недавно, – он заволновался от её прикосновения, – отдыхали с роднёй.., – он запнулся на слове «роднёй», – отдыхали на Хопре.

– Ну и что? – Не убирая руки и не отводя взгляда спросила она, – ты отдохнул там душой, радовался как ребёнок?

– Ну… – он немного опешил от её вопросов, заданных так откровенно, – ребёнок не ребёнок, но, отдохнул.

Он вспомнил свою поездку в Сковородино. Три, полных неудобств, часа на электричке, отправлявшейся от ближайшей к его дому станции аж в шесть часов утра. Дремотное состояние всю дорогу, жёсткое сиденье, расспросы матери и сестры о его работе, – на них почему-то утомительно было отвечать, – однообразный степной пейзаж за окном, дочки, за которыми приходилось следить и пресекать их баловство, а в мыслях – заботы, заботы, заботы. Отдыхом тут не пахло. По приезду в место назначения он увалился спать и проспал три часа. Встал с некоторым чувством вины, потому что, пока он дрых, его жена, мать, сестра и восьмидесятидвухлетняя бабуля хлопотали на летней кухне, – готовили праздничный обед. Быть с ними на душной, тесной, полной назойливых мух летней кухне не хотелось, и он решил сводить дочерей на озеро. Кроме того, раздражал своей болтливостью зять, находившийся на кухне вместе с женщинами и развлекавший их своими разговорами. Дочки, игравшие до этого в прохладном доме, никуда идти не хотели, но он проявил настойчивость.

Время стояло за полдень, уже сильно припекало солнце, и очень скоро он пожалел о том, что потащил дочурок в такую жару и потащился сам, усиливая общее своё, далеко не комфортное, душевное состояние. Однако, на озере дочери видели цаплю, медленно прохаживающуюся вдоль болотистого берега в поисках пищи, и она произвела на них впечатление: обе они всю дорогу домой оживлённо щебетали, обсуждая увиденное. Младшенькая даже спародировала осторожную походку птицы, чем всех повеселила. От души отлегло, он немного оттаял, и раздражение его потихоньку развеялось.

В качестве апофеоза этой разрядки, над ними, громко стрекоча пропеллером, низко пролетел жёлто—синий «кукурузник». Восторгу дочерей не было предела: они махали самолёту вслед, высоко подпрыгивая от радости.

Он подивился поворотам ситуации. В данный момент ход событий благоволил ему, помогая выбраться из душной ямы озлобления.

Затем было застолье, на котором было более-менее весело. Много ели, много пили, говорили о политике (куда же без неё, чёрт возьми) и кино. Бабушка рассказывала о его матери, когда она была такой же маленькой, как его дочери. Мать рассказывала о нём и его сестре, когда они были такими же маленькими, как его дочки. Мать оспаривала достоверность тех или иных событий в рассказах бабушки. Он же с сестрой оспаривал достоверность тех или иных событий в рассказах своей матери. Зять подтрунивал над ними и подливал спиртное. Потом они на улице, уже в сумерках, все вместе пели песни; кто-то подпевал им с соседних дворов.

Радовался ли он как ребёнок? Он не знал как может радоваться хорошо выпивший ребёнок. Отдыхал ли он душой? Вспомнил своё состояние на следующее, после застолья, утро: похмельный смрад в голове, вопросы к вчерашнему дню,– как вёл себя? не сболтнул ли пьяным языком чего лишнего? Вспомнил, что каждый раз, когда выходил покурить на крыльцо, думал о ней – о своей сердечной знакомой из заводского автобуса, представлял её рядом с собой, представлял её здесь – в Сковородино, сидящей за столом рядом с ним. Нет, вряд ли он отдохнул там душой.

Купание в Хопре тоже нельзя назвать отдыхом. Он ходил туда с женой и сестрой, зять идти отказался из-за болезненного состояния, дочери остались с матерью. Дорога была долгой. Шли они полчаса по жаре. Он потел, пил противную минералку, от которой его мутило, и снова потел. Нырнув два раза в воду, он утратил всякий интерес к купанию, лёг на песок пляжа и задремал. Нет – нет, вряд ли он отдохнул душой, и, уж тем более, вряд ли радовался как ребёнок.

– Я бы тоже сейчас с удовольствием съездила на Дон, – прервала она его воспоминания, – с ночёвкой.

– Я…мы…купался в Хопре.

– Нет, я хочу на Дон. Палатка, костёр, звёзды.., – мечтательно проговорила она, глядя в окно автобуса.

Внезапно ему сильно захотелось осуществить её мечту. Волнение охватило его. Он подумал, что можно было бы попробовать провернуть эту авантюру. Увезти её на Дон. Жене сказать что к матери, что у матери прорвало водопроводную трубу…Нет, о матери говорить рискованно. Сказать что Мишка Горюнов на рыбалку позвал, – меньше риска. «Хотя, моя может его жене позвонить, или в «Одноклассниках»…да, в «Одноклассниках» точно спросит о рыбалке, – его мысли, подстёгиваемые сердечными желаниями, метались в голове в поисках приемлемого решения. – Может Мишка как нибудь поедет на рыбалку и мне тогда примазаться? – как будто и я с ним, – это было бы неплохо».

Она смотрела ему в глаза, как ему казалось, с надеждой, и явно ждала ответа. Её рука по прежнему лежала на его руке.

– Я за свою жизнь один раз пережила такую романтическую ночь…– промолвила она негромким голосом, – давно, лет десять назад.

Какой мечтательный у неё был вид, какой просящий взгляд, как близко было её лицо, её губы.

Он ясно представил летнюю ночь. Чистое небо усыпано мириадами звёзд. Млечный путь, так хорошо видимый за городом, придаёт этой ночи особую романтичность и незабываемость. Где-то рядом неспешно течёт Дон. Он и она сидят перед костром. Огонь, колеблющимся светом, освещает палатку, прибрежный кустарник, его автомобиль, её лицо. Её лицо так близко, ещё ближе чем сейчас. Эта мысленная картина стала так притягательна, и его посетила уверенность, что всё это можно легко устроить.

– Я думаю это можно устроить, – Он постарался сказать это как можно спокойнее, боялся сорваться в каком-то захлёстывающем его воодушевлении, торопливо наобещать то, что не в состоянии был осуществить. Но всё равно сказал это дёргано и неубедительно. При этом Он продолжал лихорадочно думать о том, как это всё можно лучше сделать.

Она усмехнулась. Было видно, что не поверила обещанию.

– Я тоже думаю, что это можно устроить, – с улыбкой на губах сказала она и убрала руку с его руки, – когда нибудь, желательно летом.

Нет не верила Она его обещанию. Снова стала смотреть в окно погрустневшими глазами. Его уверенность в том, что их романтическая встреча на Дону состоится быстро улетучивалась. Её место занимала тревожная обеспокоенность. Как достоверно объяснить жене своё суточное отсутствие? Как незаметно погрузить в машину палатку? Взять у жены деньги на еду и вино? И каждая такая мелочь превращалась в настоящую проблему. Даже плавки, необходимые для купания, могли стать причиной позорного разоблачения.

Автобус подъезжал к её остановке. Он мог выйти вместе с ней, или на следующей. Идти до дома, по времени, ему было одинаково,– что с этой остановки, что со следующей, но выходить с ней не хотелось. Он устал от напряжённой беседы на протяжении всего пути, ему было неловко от своего скороспелого обещания, тем более, что сам Он в него до конца всё-таки не верил. Раздражала какая-то нескромность, или скорее, несвоевременность её желания. Хотя, когда же её желание было бы своевременным? Когда у него не будет жены?

“А как Она сама у мужа будет отпрашиваться? – Он чувствовал, что раздражение его нарастает. – Обо мне Она подумала? как я перед женой буду оправдываться? Можно было бы просто в парке погулять для начала, а тут на Дон, да ещё с ночёвкой!»

Промелькнула мысль, что и в парке можно наткнуться на знакомых и «спалиться», но эта трусливая мысль промелькнула и исчезла, хотя после неё раздражение стало утихать, оставляя место для самооправдания.

«А что мне оставалось делать? – Самооправдание началось с этой мысли, – отказать ей, сказать что это невыполнимо?»

Автобус стал притормаживать перед её остановкой. Она сделала два шага и оказалась перед дверью автобуса.

«Неужели выйдет не попращавшись?» – мысленно спросил Он у самого себя и почувствовал, как в душе уже начала разрастаться обида. Лицо у ней было грустное, задумчивое, и какое-то отстранённое. Вдруг Она обратила его к нему и спросила: – «ты со мной выйдешь?»

Никогда Она не спрашивала его об этом. Никогда Он не выходил вместе с ней, хотя и говорил, что ему всё равно где выходить. Никогда Он не признался бы себе, что причиной этому были ясные картины разоблачения, возникавшие в его взволнованной голове. Картины, рисуемые его воображением, будоражили своей реалистичностью. Вот Он и Она идут вместе, Он что-нибудь рассказывает, и, увлёкшись, вдруг ощущает на себе чей-то любопытный взгляд. Обладательницей этого взгляда, в его представлении, всегда была свояченица. Он тушуется. Взгляд продолжает буравить его насквозь. Он начинает нервничать, заикаться, его спутница замечает это, и, в свою очередь, тоже начинает смотреть на него недоуменно. Он мечется под перекрёстными взглядами двух женщин, становится смешон и жалок.

Не ожидая её вопроса Он растерялся, и Она заметила его растерянность. Губы её сложились в лёгкую улыбку.

– Я…, мне надо…,мне надо в магазин зайти.., на посёлке.., в «Радеж», – Он чувствовал как пол уходит у него из под ног, слышал неубедительность своего голоса, чувствовал неубедительность своего существования, но, начав глупость, был уже не в силах её прекратить, – коту колбасу купить.., ливерную.

Улыбка исчезла с её лица, теперь Она смотрела на него с сожалением.

Автобус остановился, дверь открылась перед ней, но прежде чем выйти, Она сказала ему на прощание: – «На Дон мы с тобой конечно съездим, но по отдельности, каждый со своей роднёй».

Она быстро сбежала по ступенькам с автобуса и пошла лёгкой походкой прочь. Автобус тронулся, а Он продолжал смотреть через окна на её удаляющуюся стройную фигурку.

Щёки его горели.

***

Он сошёл с автобуса на следующей остановке. Было душно. Солнце словно старалось перед заходом отдать побольше тепла пространству. Закурив, Он зашагал прямиком домой. Ни в какой «Радеж» он конечно не пошёл, – незачем было. Всё купила жена; при скользящем графике работы у ней сегодня был выходной.

Щёки и уши у него продолжали гореть. «Наверное обо мне думает,» – подумал Он со злостью, но сквозь это убогое объяснение Он чувствовал свой полный моральный крах. Как ему завтра себя вести при встрече с ней? Сделать вид что обиделся? Смешно.

“Почему Она всё время пытается меня в чём то уличить? – его злость продолжала нарастать, – поддеть, подкопаться, жену помянуть?”

Сигарета истлела после трёх затяжек, и Он с остервенением выплюнул окурок.

«А что такого? Чего я переживаю? Я ведь согласился ехать, – его злость опять переродилась в самооправдание, – сказал ведь, что можно это устроить. Такие дела за минуту не делаются, Она должна понимать, сама ведь замужем!»

Но пока Он лечил свою раненую душу скороспелыми оправданиями, всё более проявлялось его убеждение в том, что врёт самому себе. Когда Она произносила свою последнюю фразу, там, в автобусе, Он больше беспокоился о том, не слышат ли её другие пассажиры. И они услышали её. И осознание этого делало его морально обрушенным уже не только перед ней. Какая стыдная тяжесть теперь у него на душе. Тут Он вспомнил, что Она первоначально даже не намекала на то, что хочет поехать на Дон именно с ним; почему Он отнёс её желание на свой счёт? Потому что Она так смотрела на него?

«Ну чёрт с ней, – со злым упрямством подумал Он,– фиг я к ней теперь подойду. А других это просто не касается!»

Задней мыслью он понимал, что ему придётся уйти в глухую оборону: избегать её взглядов, уклоняться от её попыток заговорить, подавлять собственные желания смотреть на неё, и вообще, отказываться от многих, ставших уже привычными, душевных движений, связанных не только с её присутствием в автобусе, но и с её отсутствием тоже. А как на неё не глядеть? Он вспомнил её сегодняшнюю. Вспомнил её загадочно-печальный взгляд, устремлённый на пейзаж за окном автобуса, и его сердце забилось чаще.

«В конце концов, – торопливо, чтобы отвлечься от воспоминания, завёл Он внутренний монолог, – у меня прекрасная жена, у меня семья!»

Жена ему вспомнилась тоже сегодняшняя. Растрёпанные русые волосы с осветлёнными кончиками,старенькая длинная ночная рубашка, отпечатавшийся на щеке шов наволочки, почти ненавистное выражение лица, – такой Он запомнил её сегодня утром.

Да, они сильно поскандалили утром. Собираясь на работу, уже обутый и готовый к выходу на улицу, Он вспомнил, что забыл паспорт, необходимый ему для получения нового медицинского полиса, и ожидал, что жена выйдет его провожать. Тогда он и хотел попросить её принести ему паспорт. Но она не выходила. Позвав её два раза сдавленным голосом, Он, потеряв всякое терпение, что есть мочи заорал её имя.

Жена с непроницаемым лицом вышла из комнаты, молча подошла и со всего маха ударила его кулаком в грудь.

– Что ты орёшь,– заорала она в свою очередь, – сдурел?

– Ты специально не отзываешься? Я на автобус опоздаю!

– Пять секунд не можешь подождать? Опаздывает он.

Секунды три после этой фразы она зло смотрела ему в глаза. Именно этот её образ, длившийся короткий отрезок времени, Он и вспомнил. Потом она отвернулась, и решительно зашагала обратно в комнату. И тогда Он заметил испуганное личико младшенькой дочурки, выглядывающее из комнаты. Она была свидетельницей развернувшихся в коридоре событий. Сейчас, вспоминая её глазки, готовые брызнуть слезами, ему стало стыдно.

Малышка была очень капризна со сна, приходилось её очень аккуратно будить, и, успокаивая и ласково уговаривая, собирать в детский сад. Видимо этим и занималась его жена в то время, когда Он, внутренне сотрясаясь от раздражения, ждал её у входной двери. Он ясно представил как дочка, а может и сидящая перед ней на корточках жена, испуганно вздрогнули, когда Он заорал в коридоре как бык недорезанный. Его сердце сжалось от жалости.

Но случилось ещё кое-что, до того как Он увидел дочку, и это кое-что сильно испугало его. Грудь его болела от её удара. Уязвлённая гордость взывала к отмщению. Она стремительно удалялась от него с независимым видом, и за этой независимостью Он с беспокойством ощущал равнодушие к себе.

Ему стало необходимо сломать это равнодушие, сбить её гордость, довести до слёз наконец, и потом, уже сломленной и рыдающей, предложить примирение. После того как она, обливаясь горючими слезами, прокричалась бы, а Он, холодным рассудительным тоном объяснил бы ей причины её же неправоты, вот тогда, выждав минут пять, Он положил бы ей руку на вздрагивающее плечо, или, что ещё эффектнее, вытер ладонью ей слёзы со щёк и бархатным, сожалеющим голосом сказал бы: – «Ну ладно, ну прости.»

До сегодняшнего утра всегда было так. В любой их ссоре Он всегда был на высоте, во всяком случае Он так считал. Доводил её до слёз, а потом диктовал условия примирения. А ещё Он считал себя умнее и хитрее жены, и оттого никогда не беспокоился по поводу их ссор, никогда не подвергал сомнению своё умение манипулировать супругой.

Сегодня всё было по другому, Он с тревогой чувствовал это, пока подбирал обидные слова для её наказания. Она опередила его.

«Придурок!» – вымолвила она тихим голосом и спокойным тоном, – слишком обыденно для этого нервного утра, и это слово ударило его как пощёчина. Он вздрогнул. Самое страшное было то, что Он как бы ждал от неё этого слова, но не верил в это ожидание. Она никогда ему такого не говорила, и Он, до сих пор, не верил, что она могла ему такое сказать. Наверное не могла. Одновременно Он был уверен в том, что она ему сказала именно это слово. Уже свершившаяся неотвратимость этого не желаемого ожидания, поднимало в нём тяжёлый гул тревожного волнения. Тем более тревожного, что Он понимал справедливость её высказывания: он действительно вёл себя как придурок.

Потом Он увидел испуганные глазки дочурки, и ситуация стала совсем невыносима. Выскочив за дверь на площадку, он минуту постоял прислушиваясь, ожидая, что подойдёт жена и закроет замок. Она не подошла, и он побежал на автобус. Будучи на работе ждал её звонка. Вновь со стыдом вспомнил, что на этот случай приготовился разыгрывать обиженного. Она не позвонила.

«Приду, поцелую и попрошу прощения»,– дал Он себе покаянное обещание. Его тревожила её сегодняшняя отчуждённость. Возможно, что её равнодушие началось не сегодня.

«Пора завязывать с романами на стороне», – Он, для сравнения с сегодняшним утром, вспоминал как она реагировала на него вчера утром. Показалось, что довольно сдержано и тревога его усилилась.

«Надо ей уделять больше времени»,– виновато подумав это, Он даже ускорил шаг. У него возникло абсолютно искреннее желание увидеть супругу, заглянуть ей в глаза, почувствовать её настроение, её отношение к нему.

“Я бы на её месте уже давно психанул, – Он постарался вызвать у себя нежные чувства к жене, Он даже решил, что жалеет её, – не удивительно, что она психанула!»

Позавчера она даже не вышла его провожать, Он закрыл входную дверь своими ключами. У него началась лёгкая паника.

«Ничего, с сегодняшнего дня всё будет по другому!» – Он словно давал клятву, но не себе, а кому-то другому, невидимому, но могущественному, тому, кто мог подействовать на мысли и чувства жены. Богу? Бог есть любовь, и услышав его помыслы – ради любви – он поможет. Если Бог за любовь, то он должен, обязан помочь. Почувствовав от этой мысли некоторое воодушевление, Он обрёл уверенность в том, что всё в его руках, – почувствовал в себе силы всё исправить.

«Завтра приду домой с цветами», – вновь Он дал себе обещание, и в его голову даже не заглянула мысль о том, что можно было бы принести цветы сегодня. Но полёт его мечты уже невозможно было остановить. Цветы, шоколад, конфеты, вино – всё это Он уже обещал себе подарить жене. Когда-нибудь – в будущем. Поцелуи, объятия и любовь, которой можно заниматься, вот что должно было возродить их отношения.

«Решено: прихожу, обнимаю её и целую; вместе ужинаем, болтаем»,– он легко набрасывал план примирения. Погода подзадоривала его устремления.

Несмотря на духоту вечер был хорош. Заходящее солнце придавало местности необыкновенный оранжевый оттенок. Лёгкий ветерок приносил с юга, из-за «керамического» посёлка, запах полыни. И этот, щекочущий ноздри, запах степного простора, и необычный свет заходящего солнца, и уверенность, что он всё уладит в отношениях с женой, вновь наполнило текущий момент бодрящим предчувствием хорошего. Ему казалось, что стоит только дойти до края пустыря, который он пересекал, перейти асфальтовую дорогу, следующую за этим пустырём, и войти во двор своей пятиэтажки, так сразу всё само, в соответствии с этим предчувствием, и образуется. Во дворе его обязательно встретят дочки, и младшенькая будет радостно бежать к нему навстречу с широко раскинутыми для объятий руками. Он сядет на корточки, готовый обнять её, поднять её и подкинуть вверх, вновь поймать, с лёгким сердцем слушая как она восторженно смеётся.

«Как давно мы никуда не выбирались»,– подумал Он, забыв, что совсем недавно они ездили в Сковородино.

Мечты шли своей чередой, и в этих мечтах жена, с улыбкой, наблюдала с балкона как он подкидывает дочурку. Затем она открывала ему входную дверь. Он обнимает её, целует в нежную шею… Или нет, не так: Он сильно обнимает её, приподнимает над полом, опускает, нежно целует в шею, и отпускает из объятий. Она отступает с хитрой улыбкой, – делает вид что ещё обижена.

Он берёт её за руку и тихо, проникновенно говорит:– «ну прости меня, милая»!

Она улыбается и обнимает его, целует в губы,– ссора закончена.

Ощущение чуда закончилось, как только Он ступил на асфальт автомобильной дороги, отделявшей пустырь, который Он пересёк, от его двора. На проезжей части лежало мёртвое бело—рыже-чёрное кошачье тело. Был там и четвёртый цвет: раздавленная кровавая голова скалилась на, превратившую её в лепёшку, убийственную силу. По тому в какую сторону разлилась кровь, было понятно, что дорога имеет уклон в сторону пустыря. Над трупом нетерпеливо кружились мухи. Вечер из чудесного сразу превратился в обыкновенный будничный остаток рабочего дня, наполненный зловещими и отвратными знаками и символами, воспринимаемыми через завесу усталости и раздражения. Его воодушевление спало. Только что Он видел мир радостный, непорочный и безмятежный. Он видел качели, стоящие во дворе его дома, малыша катающегося на трёхколёсном велосипеде, кучку детворы сидящих на корточках у дома и занимающихся своими детскими делами, но вдруг, как будто треснуло стекло, и в нижних его осколках появилась смерть во всём своём неприглядном виде,– с кровью и вывернутой наизнанку плотью. Обыденность, где тёмное, усиленное усталостью и раздражением, неизменно разбавляет светлое, окрашивая воспринимаемый мир в сонно-серый цвет. Он заходил в свой двор.

Ещё до того как пересечь дорогу, Он заметил несколько детских фигурок собравшихся вместе, и сидящих на корточках возле его дома, увлечённо занятых чем-то, какой-то детской вознёй: муравьями или рисованием мелками на асфальте,чем? – было трудно понять из-за дальности расстояния.

Он разглядывал кошачий труп, а когда поднял голову, увидел, как две его дочки, отделившись от этого детского собрания, бежали ему навстречу и кричали на весь двор.

– Папа, папочка! – Старшая неслась впереди, раскинув для объятий длинные и худенькие руки подростка. Младшенькая, имевшая куда более коротенькие ножки, бежала следом, отставая, поправляя на ходу белую кружевную шляпку, норовившую съехать и упасть с её головки.

Он ускорил шаг, стараясь подальше уйти от страшного места гибели животного. После десяти спешных, широких шагов Он остановился и, улыбаясь, развёл свои руки для встречных объятий.

Подбежав, старшенькая обняла его за пояс и прижалась щекой к его животу. Он погладил её по голове, обнял правой рукой за острые подростковые плечики и посмотрел на балкон своей квартиры, желая увидеть на нём свою жену.

Супруги там не было. Подбежала младшая дочка и обняла его за бедро,– выше она не доставала.

– Пап, там котики,– пролепетала младшенькая, рукой указывая направление, где эти котики располагались.

– Там котята, – пояснила старшая дочь, – а кошка куда-то ушла.

– Мама-кошка мышек ловит, – младшенькая трогательно поправила панамку на головке. – Пап, пойдём посмотрим.

– Ну здравствуйте мои родные, – он поднял младшенькую на руки и, целуя её в щёку, краем глаза вновь посмотрел на балкон, – пойдём посмотрим на ваших котят.

Посадив младшую себе на шею, и придерживая её правой рукой, а левой обняв за плечи старшую дочь, Он двинулся к месту где обитали котята.

Всё время, пока они шли туда, Он очень надеялся, что на балкон выйдет супруга. Он вписал эту сцену в сценарий своего примирения, и именно с этой сцены, как Он решил для себя,процесс примирения пойдёт быстрее. Посаженная на шею дочка была одним из важных элементов этой сцены.

Они подошли к котятам, и он сразу понял где их мама. Двое из них были бело- рыжими, третий же,– его гладила соседская девочка, – имел ещё и черные пятна. Котята были маленькими, смешными, с удивлёнными мордочками и вытаращенными глазками-бусинками. Кроме девочки перед этими сиротками на корточках сидел мальчик лет пяти.

– Ах ты пузан, – говорил мальчик одному из котят и тыкал его в выпуклое пузико. Котёнок лежал на боку и забавно отбивался лапой.

– Вот они! – сказала старшая, и схватив того самого котёнка, которого тыкал мальчик, прижала к своему лицу, – ты мой хорошенький!

– Не облизывай его, – сказал Он с тоской глядя на пустой балкон. Произнеся фразу, Он понял, что испоганил дочери её маленькую радость. Младшенькая смотрела на него с недоумением, словно не понимая можно ли говорить с папой или нет. Вечер становился обыкновенным – устало безрадостным. Он вспомнил тоску своей знакомой в автобусе. Этот отрезок времени Он представлял себе иным. Но получилось всё слишком разочаровывающе. То развитие событий, каким Он его себе представлял, имело радостное продолжение, эта же действительность, кроме унылых фактов, никакого продолжения не имела.

Почему всё проходит (Он уже был уверен, что именно проходит) по худшему сценарию? И не по худшему даже, а по никакому: ни радости, ни печали,– тоска, безвременье, тягучее однообразие. Рядом с пушистым, симпатичным, таким трогательным детством – смерть, распад, гниение!

Супруга не вышла на балкон, и теперь он не знал зачем ему стоять здесь со своими и чужими детьми, и глазеть на этих осиротевших котят.

– «Мама дома?» – ему было бы легче, если бы её не было дома, если бы она ушла в магазин, к сестре или тёще, – это оправдало бы её отсутствие на балконе.

– «Мама дома!» – радостно пискнула младшенькая, вызвав в его душе обвал чувств.

Старшая дочь, молча, и явно обиженно, поставила котёнка на землю; Он, с потяжелевшим сердцем, присел на корточки и почесал ему пальцем за ухом.

– «Ну вы тут не слишком допоздна, – сказал он привычно назидательным тоном, и, взглянув на старшую дочь, добавил, – хорошо?»

Она молча закивала в ответ. Он, напоследок пригладив котёнку торчащую иголками шёрстку, встал и направился к своему подъезду. Набрав номер квартиры, он разглядывал гигантского комара, бьющегося о бетонный козырёк, нависающий над подъездной дверью.

– «Да», – отозвался голос жены.

– «Это я, – сказал Он, – открывай.»

Домофон запиликал, и он потянул на себя отпершуюся дверь.

Ему хотелось видеть лицо жены когда она нажимала кнопку замка на домофоне.

Перед тем как войти в прохладную темноту подъезда, он оглянулся на детей. Старшая сидела на корточках к нему спиной, младшая дочка стояла и, придерживая ручкой свою шляпку, недоумённо смотрела ему вслед; было заметно что она ожидала от папы чего-то другого.

***

Он шагнул в прохладную темноту подъезда. Пахло сыростью из открытой двери в подвал. Пока Он поднимался на второй этаж, жена отперла входную дверь квартиры, – Он слышал щелчок открывшегося замка.

«Встречает», – радостно подумал он, и сразу почувствовал участившееся сердцебиение.

Отворив входную дверь, он шагнул в прихожую. В прихожей был выключен свет, и он едва различил в темноте силуэт стоящей перед ним жены. Ему хотелось увидеть выражение её лица, но в сумраке коридора сделать это было не просто.

«Привет!» – сказал он ей бодрым голосом, привычным жестом скинул с ног шлёпки, и поставил на обувную полку свой пакет. Она не ответила, просто молча нагнулась, подхватила рукой его шлёпки и поставила их на обувную полку. Она была в лёгком, коротком халатике, и, когда нагнулась, подбирая его шлёпанцы, обнажилась, почти до самых ягодиц, белизна её стройных ног. Он жадно посмотрел на них в сумраке прихожей. Когда она распрямилась, и оказалась стоящей к нему спиной, он обнял её, прижал к себе, ладонями стиснул её груди, стал целовать в шею.

«Прости меня, – горячо зашептал он ей на ухо, – прости меня дурака»!

Она прекратила его порыв, молча и уверенно убрав его ладони со своей груди, развернулась к нему и довольно сухо поцеловала его в губы.

«Есть будешь?» – Обыденно спросила она.

«Да,» – ответил он.

Увидел её лицо в слабом свете, – бледное, без косметики, без улыбки, равнодушное, – и, он не мог в это поверить, оно показалось ему чужим. Раньше её ненакрашенное лицо казалось ему девчоночьим, молодым и таким родным, но сегодня сумрак коридора был искажающе-враждебным. Его план примирения, явившийся к нему из каких-то светлых, счастливых миров, не приживался в этой липкой, инертной, всё тормозящей и сгущающейся действительности.

Жена направилась на кухню разогревать ужин. Он направился в спальню переодеться. Проходя мимо зала, почувствовал как оттуда дохнуло прохладой – работала сплит-система. Это проявление домашнего уюта немного отвлекло и успокоило его. После пыли дорог – чистота полов, после ослепляющего солнца улицы – успокаивающий сумрак замкнутого пространства, после прокалённого степного ветра – спокойная прохлада квартиры.

В спальне он снял рубашку и джинсы, одел домашние шорты и прилёг на застеленную махровым покрывалом двуспальную кровать, на ту половину, где всегда спала его жена. Закрыв глаза, он вытянулся во всю длину, попытался расслабиться, и не о чём не думать, но вопреки этой установке стал думать напряжённей.

Он думал, что всё в его жизни происходит не так как ему захочется. Ведь он хочет всем только добра, но все его желания разбиваются о мелочи жизни, или чьи-то нелепые, сиюминутные капризы. Ну повёл себя сегодня утром резковато, сколько на это можно обижаться? Он попросил прощения. Искренне, от всей души. Он перевернулся на бок. Вот та красотка в автобусе (позабыв о своей обиде на неё, Он ласково назвал её имя), что она хотела? На всех наплевать и ехать на Дон? Вот так, не от кого не скрываясь? Почему она на него обиделась? Потому что Он хотел сделать всё осторожно? Ну сделали бы они всё так как Она хотела, и что? О последствиях Она подумала? У неё муж, у него жена, у неё дети, у него дети. Скандалы, крики, слёзы. Сломанная семья, сломанная любовь.., сломанная любовь …

Он представил себе ту, другую, имя которой Он только что вспоминал. Она, наверное, тоже сейчас зашла в тёмную прихожую своей квартиры. Муж встречает её. Слушает внимательно её негромкую, усталую речь. Принимает у неё сумку, пакет (по дороге она, видимо, зашла в маркет). Тут же эта мысленная картинка была им подправлена: принимая сумку и пакет муж целует её в щёку. Спрашивает что ей разогревать. Она отвечает, и, не глядя в сторону супруга, проходит в спальню. Да, да, одна и та же сцена в её жизни на протяжении десяти или двенадцати лет. Теперь он понимает почему у неё всегда такой печальный взгляд. Печальный взгляд, устремлённых в даль, серых – почти стального цвета – глаз. Почему она вдруг (на самом деле вовсе не вдруг)заговорила о необычном в жизни?

«Наверное у меня тоже не радостный взгляд, – он попытался представить себя со стороны,– увидела во мне собрата по несчастью»!

Заговорила о детских радостях, о душевном отдыхе. Что же её душа не отдыхает? Запертая в скорлупе семейных обязанностей, ищет выхода из этого замкнутого мирка, мечется, больно бьётся о твёрдые стены быта, с тоской глядит на окружающий мир сквозь толстые стёкла глаз.

Он представляет как Она кушает на кухне. Муж ухаживает за ней, подаёт разогретые блюда, нарезанный хлеб, салат. Разводит кипятком крепкую заварку в бокале. Почему молчит её муж? Почему молчит Она? Слишком много в его представлении из его собственной жизни, где женщина – его тайная любовь – Он сам, а муж этой женщины – это его действительная жена, разогревающая на кухне ужин. Вот только когда Он ужинает, жена всё время ему что-нибудь рассказывает. Услышав как жена зовёт его по имени, Он откликнулся.

Досадуя, что прервали его представления, Он встал с кровати и пошёл на кухню. Гардины на окне были задвинуты, и на кухню не проникал солнечный свет с улицы. День старился и превращался в вечер. Горел светильник под потолком. В комнате царил чистый квартирный дух.

На столе стояла тарелка с борщом, лежал нарезанный хлеб, бросилась в глаза пиалка, наполненная чем-то красным. Жена стояла у газовой плиты и варила в турке кофе. Он подошёл к ней, и вновь обнял её сзади, Она как то устало откинулась на него.

«Ещё обижается», – подумал Он, почувствовав отчуждённость жены и поцеловал её в шею.

Отпрянув от него она вновь склонилась над туркой. Поняв, что упорствовать бесполезно Он отпустил её.

Сев за стол, Он подвинул к себе тарелку с борщом и взял в руку ложку.

– Девчата с котятами возятся.

– Да, я видела с балкона.

– Ты выходила на балкон? – озадачено спросил Он.

– Да, а что?

– Ничего.

Он ещё раз подумал о несправедливости жизни, – всегда она поворачивает дело так как не хочешь.

– Ты знаешь, кошку, чьи это котята, машина задавила!

– Да ты что, – искренне удивилась жена, – вот только в магазин ходила, её видела.

– Вон на дороге, по асфальту раскатанная, валяется.

Жена убрала с плиты турку, поставила её на деревянный кружок, лежащий на столе, и выключила газ.

– Второе в микроволновке, – промолвила она, стоя к нему спиной, – я сейчас приду.

– Что это в пиалке?

– Лечо, банку открыла, мама передала. Я пробовала, мне понравилось.

Жена, не глядя на него, вышла из кухни и направилась в детскую комнату. Оставшись один, Он попытался вновь представить что делает его знакомая и её муж. Скорее всего они оба сидят и смотрят телевизор.

«А может они занимаются любовью?» – спрашивал он себя.

«Нет,нет, – отвечал Он себе же, – на полный желудок, да и не любит Она его уже, сгорела любовь дотла, потухла».

Он не замечал в себе это хамство решать всё за других. За жену он решил, что она должна с ним помириться, за знакомую он решил, что она не любит своего мужа, за её мужа Он решил, что он бессловесное орудие её прихотей – подкаблучник, беззаветно – и уже безответно – любящий свою жену. Он был убеждён в своих представлениях. Не замечал, что этот вечер в кругу его собственной семьи, как две капли воды похож на представляемый вечер в кругу другой семьи. Он был уверен, что его жена тоже будет его любить всегда, несмотря на его выходки. Что все обиды жены будут им легко заглаживаться обниманием сзади, сжиманием её груди, интимными нашёптываниями в ушко и поцелуями в шею.

Поглощённый представлениями о жизни чужой семьи, где она, тоскующая по полноте радостной жизни, всё так же, грустными глазами смотрит в телевизор, а её муж, с тревогой и любовью, смотрит на неё, Он доел борщ. Дотянувшись до микроволновки, – благо кухонька была небольшая, – Он достал из неё второе блюдо. Это был плов; залив его лечо, Он вновь принялся за еду. Вместе с переменой блюд, Он поменял и мысли, устав от представлений в одном направлении, его сознание начало представлять в другом.

Он никак не мог представить окончательно, до конца продумать, что они будут делать на Дону? Сидеть у костра? Купаться? Заниматься любовью? Он хотел сам ответить на эти вопросы, но не мог. Определённость ответов пугала его.

Она хотела на Дон, но не было заметно, чтобы Она хотела заниматься с ним любовью. Он вообще не замечал в её взгляде какой-нибудь влюблённости по отношению к себе. Зато замечал насмешки и ехидные высказывания. Он часто, после их встреч в автобусе, ощущал себя глупо, так, словно совершал одни нелепые поступки. Беседы начинал Он. Он же прилагал усилия чтобы эти беседы не затухали. Она же могла поддерживать разговор, а могла и молчать. А могла … Эти её переспрашивания саркастическим тоном! Особенно раздражала её привычка ухмыляться, когда Он, волнуясь и переживая, распинался перед ней.

И тем не менее Она общалась с ним, проявляя порой сердечную приветливость, или видимость сердечной приветливости. Ошарашивая его, время от времени, приступами жизнерадостности, распалявшими его влюблённость в неё. А этот, показавшийся ему искренним, её душевные порыв, – был ли он естественным? Или это было искусным притворством, игрой или проверкой. Как же на самом деле Она к нему относится? Эта неопределённость мучила его.

Плов был съеден.

«Опять плов невкусный, – положив пустую тарелку в мойку, Он достал из навесного шкафа бокал, – не умеет плов готовить»

Он вспомнил, что жена обещала вернуться к нему, но так и не пришла. Поставив бокал на стол, Он тихонько пошёл к двери комнаты, где в данный момент она находилась. Остановившись у двери, Он прислушался. В комнате было тихо: не звучала музыка, не стучала клавиатура. Он осторожно толкнул дверь и заглянул в комнату. Жена сидела к нему спиной за компьютерным столом и смотрела в монитор. Монитор показывал яркую картинку, были на ней крупные розовые бутоны цветов. В следующее мгновение эта картинка, повинуясь движению пальца жены на «мышке», поехала вниз освобождая место другой, – чьей -то фотографии. Под фотографией был текст. Жена заинтересовалась им, и стала читать. Тихонько прикрыв дверь он пошёл в их общую спальню. Плюхнувшись на двуспальную кровать, Он лежал, закрыв ладонью правой руки глаза, и пытался унять в себе приступ бешенства. Выкинуть компьютер? Он представил как мощным толчком правой руки выбрасывает системный блок на улицу, как тот раскалывается, ударяясь о твёрдую землю или асфальт. А что потом? Жена не будет разговаривать с ним. Ну и пусть, она и так с ним не разговаривает. Нет, она конечно обиделась – это понятно, но Он же попросил прощения! Он первый пошёл на мировую! А мог бы дуться как она, не разговаривать, отводить глаза при встрече, отвечать на её вопросы ровным, равнодушным тоном, но нет, Он пошёл на примирение, переступил через свою гордость.

«Пусть обижается, пусть – думал Он, и ритмично бил по покрывалу ладонью левой руки, – посмотрим кому хуже будет!»

Он начал представлять картины её растерянности и ужаса, когда она узнает, что у него есть другая женщина. Представил её залитое слезами лицо, опухшие веки. Увидел своё непроницаемое лицо, и даже услышал конец высказанной им самим фразы, – «ты в последнее время меня игнорировала!» Душа немного успокоилась, утешенная этими картинами мщения.

«А что если она не будет плакать?» – подумалось ему вдруг, – «вот сегодня утром она вела себя не так как всегда.» И сознание вновь стало без удержу ткать новые картины возможной реальности. Вот жена, выслушав его признание, молча разворачивается и уходит к своим «одноклассникам», к своему компьютеру, к своему гордому молчанию. Или другая картинка: она уходит, но уходя говорит, что он придурок.

«А если у моей жены любовник?» – Ранее такая мысль никогда не приходила ему в голову.

Он со страхом понял, что эта мысль многое объясняет в поведении жены.

«Почему нет, – с пугающим спокойствием объяснял Он сам себе, – что она там делает в «одноклассниках»? Встретила «одноклассника», какую-нибудь давнюю школьную любовь, завязалась переписка и … »

«Ей некогда, – зазвенела в голове извиняющая жену мысль, – все домашние дела на ней, двое детей, работа …»

«У тебя тоже работа, – наперекор этой мысли говорила другая, обличающая, – но это не мешает тебе заводить знакомых.»

Он вспомнил, как искал знакомую глазами на остановке.

«Я мужик, такая моя природа, – говорила другая мыслишка.

«Она женщина, она хочет ласки и участия, много ли ты участвовал в ней? Приходил с работы, слушал её разговоры, а сам думал о своём, о другой!» – тихонько подвывала другая – обличительно-безжалостная думка…

Но мог ли на неё позарится другой мужчина? Он сравнил свою жену и свою знакомую из автобуса. Его жена явно проигрывала в этом сравнении. Супруга выглядела слишком простой. Круглое, какое-то крестьянское лицо. Волосы русые, укладываемые в однообразную кулю или простецкий хвост. Косметика у жены то же несложная: красится всегда по минимуму, порой вообще без макияжа в магазин ходит. Бесхитростная простота, с одной стороны своя, родная, с другой стороны превращающая её в «серую мышку». Одевается она так же невзрачно – прагматично и без шарма: джинсы, маечки, кроссовки. Если на неё кто-нибудь и обратит внимание, то определённо не мачо. Он тешил себя мыслью, что если мужчина не мачо, то жена на такого и сама не посмотрит.

Он вспомнил ту, другую из автобуса. По сравнению с его женой – просто звезда: яркая, ухоженная, красивая брюнетка. На такую любой мачо обратит внимание. Он тоже обратил. Мысль, в которой между мачо и им самим стоит знак равенства, Он скромно не додумал.

«Чёрт, я всё таки свожу её на Дон, – в каком то мысленном исступлении Он сжал в руке покрывало и приподнял его над плоскостью кровати, – мужик я или нет?»

В конце концов можно обострить ссору с женой, уйти к матери и.., тогда можно будет свободно, ни перед кем не отчитываясь, везти на Дон хоть двух знакомых, хоть двух любовниц. Он подумал это слово осторожно, словно боясь, что оно неконтролируемо выскажется вслух, – «любовница». Он первый раз применил это определение к своей знакомой, и почувствовал, что оно не липнет к ней. Не существовало никакого повода, чтобы считать её таковой. Вот если свозить её на Дон… Он снова представил себе этот день, вернее вечер. Темно, горит костёр, она сидит рядом, чуть вдалеке течёт река, над их головами прекрасное звёздное небо, палатка…

А если она увидит его в компании с женой? А если уже увидела? И от этого её странное поведение? Он боялся себе признаться, что под взглядом этой женщины, с которой он связан лёгким, непрочным знакомством, Он позорно стесняется своей жены – женщины, с которой у него двенадцать лет совместной жизни и двое детей.

Дверь в детскую спальню скрипнула (полгода он собирался смазать петли), послышались шаги жены проследовавшей на кухню.

«Сейчас она выпьет воды, пройдёт обратно, и заглянет к нему, – он почувствовал как забилось сердце, – притворюсь спящим! Спросит почему я не пью кофе – обычно это так происходит.»

Он повернулся на правый бок и стал ждать супругу. На кухне звякнула посуда, – видимо она действительно пила воду. Потом послышались приближающиеся шаги супруги. Затем, произошло то чего он больше всего боялся: она, не заглядывая к нему в комнату, скрипнув дверью, зашла в детскую. И всё! Он лежал опустошённый. Думалось о многом, и ,одновременно, ни о чём конкретном.

«Что же это, – думал он исступлённо, – я ни могу ни с той наладить отношения, и жену считай потерял.., теряю, что делать то.. ? »

Перед внутренним взором проплывали различные картины их совместной жизни: рождение детей, семейные торжества, поездки на другой берег Волги, прогулки в центре города по зелёным скверам и аллеям, их совместные походы в магазины, покупки, приобретённые вещи, приносящие недолгую но светлую радость, вечерние домашние просмотры фильмов и мультфильмов по телевизору, смех их любимых девочек, смеющаяся жена.

Он не мог без жены, без такой жены, какая она есть: простой, незамысловатой, мало прихорашивающейся, не загадочной. Да, Он не может без неё, и никогда не мог, чтобы Он сам себе не представлял на этот счёт!

Пять лет назад, в один из таких же летних дней, они сильно повздорили. Вернее, из-за вздора завёлся он, супруга же защищалась от его, ставшими вдруг яростными, нападок. Негодование, вызванное её незнанием физики, обуяло его очень быстро. Почему это для него стало так важно тогда, сейчас он не понимал.

Он с женой смотрел какой-то малоизвестный американский фильм. И там, – ну что только не покажут в малоизвестном американском фильме, – самолёт-истребитель ловко увернулся от, выпущенных по нему, двух самонаводящихся ракет. Промахнувшись, ракеты начали разворот по невероятно крутым траекториям, и, развернувшись, последовали за ускользнувшим от них реактивным аэропланом. Он высказался по этому поводу довольно скептично, хотя и Он досконально не знал как поведут себя самонаводящиеся ракеты в таком случае. Жена оспорила его скепсис, заметив, что этот фильм не дураки снимали и в этом замечании был свой резон. Он в ответ заметил, что, в плане технической грамотности его снимали профаны, и снимали для профанов же. Слово за слово, и вот Он ехидно проехался по её способности мышления и суждения (дались ему эти ракеты!), она разревелась, и, через полчаса зарёванной, молчаливой обиды она, неожиданно для него, выпалила, что раз он такой умный, то может отправляться жить к своей маме, – там ему, с такой же умной мамой, будет лучше чем с дурой женой. Он собрал вещи и уехал к матери, где жил три месяца в квартире своего детства и юности. Пару дней хватило на то, чтобы почувствовать себя Галилео Галилеем, пострадавшим за научную истину; потом начался кашмар одиночества. С ним была мать, его успокаивала сестра, Он пил пиво с зятем, стал чаще общаться с друзьями, выезжать с ними на рыбалку, но с каждым днём чувство одиночества только усиливалось.

«Потерпи, – говорила мать, – не звони ей первый, никуда она не денется – пригласит обратно!»

Но супруга не звонила. От увещеваний матери становилось только хуже, Он еле сдерживался, стараясь не закатить матери истерику, и только благоразумие и твёрдое осознание факта, что мама в этой ситуации не виновата, останавливало его от проявления агрессии. И всё-таки один раз Он не сдержался.

После ссылки матери на классика:”чем меньше женщину мы любим тем больше нравимся мы ей” – он сказал, что поэт дурак и бабы, которых он имел в виду, тоже дуры. Мать обиженно поджала губы и замолчала. Понимая его душевное состояние она не затеяла склоку.

В один из октябрьских дней, во время, наполненного тоскливыми мыслями, глазенья в окно на дождливую улицу, ему стало сильно невмоготу, – Он не выдержал. Он не только позвонил сам, но и сразу извинился за свои выходки.

И вот, сейчас, преисполненный мужской гордостью, всей душой Он жаждет примирения. Чтоб всё было как раньше, чтоб всё было как всегда: тихо, спокойно и ещё как-то, Он не мог к этому подобрать слово, в голове вертелось «любо» но он его мысленно отклонил, – слишком ветхозаветное оно было, лубочное.

Вдруг, пришло новое воспоминание. Это было давно – десять лет назад. Они прогуливались с женой в парке за домом культуры «Химик». Прошёл год после их свадьбы. Его любовь к жене была абсолютная: других девушек он не замечал, как будто их и не существовало, только она одна была единственная и любимая. Он назначил жене свидание ещё будучи на работе. Она подсела к нему в трамвай и они доехали до бульвара. По нему дошли до парка, и долго там гуляли. Было о чём разговаривать, и они говорили, говорили, говорили, целовались и говорили, обнимались и говорили. Они были интересны друг другу, и, наверное каждый, увидев их со стороны, понял бы, что они влюблены друг в друга навсегда, влюблены безнадёжно, и никто им больше не нужен. Они гуляли в парке допоздна, до сумрака, затем спустились к затону, берега которого были покрыты кустарником. Солнце село, Он собрал сухих веток и развёл небольшой костёр. Было легко на душе. Они упивались друг другом. Они были самодостаточны. У них не было выпивки, у них не было еды, у них были заботы и на следующий день им обоим надо было рано вставать на работу, но они не думали об этом. Они наслаждались друг другом, и это наслаждение было центром их душ, всё остальное вращалось вокруг этих центров. Всё остальное было периферийным, было незначительным, было легко переживаемым. Когда перевалило за полночь они скинули одежды и купались голышом при луне. После этого они страстно занимались любовью на своей расстеленной одежде, и, возможно, старшая дочь, которой в этом году исполняется одиннадцать лет, была зачата именно этой ночью.

Куда всё ушло? Почему сейчас все сердечные дела делаются с такой тяжестью? Почему, вообще, он предаёт свою жену? Он вспомнил как раньше любил смотреть на неё спящую, и как при этом восторг переполнял его. Он готов был сочинять стихи, и пробовал – не стеснялся. Сейчас же, сейчас… Он вдруг испугался и стал вызывать только что померкшее воспоминание. Но явилось не воспоминание, а фантазия про берег Дона, где рядом с ним, у костра, под звёздным небом сидела его жена. Он тут же мысленно скомкал эту картину. В этой фантазии должна была быть другая женщина.

Утомлённый душевными переживаниями, нерешёнными задачами, и, оставленных без ответов, вопросами, Он задремал.

***

Он лежал. Голова его покоилась на чьих-то бёдрах. Он ещё не видел лица владельца этих бёдер, но догадывался, что это Она.

«Это сон! – Подумал он,– разве такое может случиться на самом деле?»

Только Он подумал это, и сразу чётко увидел её лицо. Как она была красива! Снизу, на подбородке, Он заметил две родинки, – одна другой меньше. Раньше Он их не замечал.

Она была его женой. Таков был сценарий сна, и что здесь было невозможного? Ведь этот сон осуществил его давнишнюю мечту! Разве Он не мечтал об этом? Эта мечта должна была венчать все его подкатывания к ней, все попытки ухаживания, должна была быть итогом всех его страданий, переживаний и вожделений. Сон показал ему тайную мечту, – которую Он стеснялся,– сбывшейся. И этот сон обязывал его быть более собранным, более серьёзным, более мужественным, ведь, имея в жёнах такую красавицу, надо быть настоящим мужиком.

Он лежал и беседовал со своей новой женой. То есть, до того момента как начался сон, кто-то(явно не Он), находясь в этом лежачем теле, беседовал с ней, а Он сменил его и продолжал разговор, даже не зная о чём до этого шла речь. Для неё, наверное, Он был не более чем новой темой разговора, пришедшей на смену предыдущей теме.

Он и Она находились на шикарной широкой лоджии без крыши. Был тёплый и безветренный ранний вечер. В воздухе над ними стремительно проносились ласточки. Это был последний этаж здания, если бы это было не так, то над ними нависала бы лоджия верхнего этажа, – даже сонному его сознанию нельзя было отказать в логике. Под ними были видны вытянутые прямоугольники пятиэтажек, их дворы утопали в зелени, на детских площадках играли дети – были слышны их звонкие голоса. Как прекрасно! Он видел всю благодать развернувшегося бытия не глазами, но самой душой, иначе как Он мог бы обозревать землю если лежал лицом вверх? Душа умиротворённо переживала увиденное, была спокойна. Пейзаж был абсолютно неузнаваем для памяти, но душа принимала его как родной.

– На тебя обращают внимание мужчины? – Он спросил это с тайным беспокойством, – едва приобретя он уже боялся её потерять.

– Обращают, – Она спокойно смотрела на открывающийся с лоджии вид.

Почему она смотрит в даль и не смотрит на него? Он лежал головой на её коленях и чувствовал отчуждение. Она не гладила его по голове, Она совершенно не касалась его руками. Её колени были чем-то вроде подушки, было ощущение, что её голова и её колени существуют раздельно. Она словно не чувствует, что его голова покоится на её коленях, а почувствовала бы, – как это чувствовалось ему, – моментально и брезгливо её бы скинула.

– Тебе это нравится?

Он поразился своему мужественному поведению в этом сне. Никакой душевной истерики и обид. Таким Он себе очень нравился.

– Нравится, – ответила Она спокойно.

– Клеются?

– Клеится один, но что толку?

– То есть?

– Стараешься его расшевелить и так и сяк, интригуешь, глазки строишь, задеваешь мужское самолюбие – всё без толку!

Ему определённо нравился этот сон. Она говорила всё ему откровенно, как хорошему товарищу, не пытаясь слукавить или что нибудь утаить, и это успокаивало. Он абсолютно не ревновал, ведь ревность возбуждается от недомолвок и скрытностей, а здесь всё говорилось очень открыто.

– Нет пылкости, – ему было очень интересно, что же Она хочет от мужчин, каких слов и действий?

– Зачем пытаться клеиться, если у тебя на лбу написано, что ты по уши торчишь в своей жене, семье и детях!

Он засмеялся.

– Зачем обещать уединение и близость, – продолжала Она спокойным голосом, не обращая внимание на его смех, – если сильнее всего хочешь избежать скандала со своей женой.

– Приедается, хочется чего-то нового.

– Мало хочется, раз боится осуществить это новое!

– А вдруг не получится? Куда тогда возвращаться? Кто простит, успокоит, приголубит, накормит наконец?

Какой прекрасный сон! Как Он свободно и смело говорит! Как полно Она воспринимает его слова! Какая откровенность с её стороны!

– Вот он – современный мужчина, – хочет шкодить не выходя из зоны комфорта.

Произнося эту фразу она, впервые за весь сон, посмотрела на него.

– По твоему выходит, если у мужчины семья и дети, то пусть сидит дома и ни куда не рыпается?

– У мужчин должно быть развито чувство долга!

– А у женщин?

– У женщин тоже!

– Но ведь и тебе приедается однообразие в семейной жизни?

– Да!

– И ты не прочь бы сходить «налево», развлечься? – у него захватывало дух от такой откровенности с женой.

– С таким мужчиной как этот – нет!

– Ты отвечаешь уклончиво! Не отказалась бы изменить мужу?

Видимо Он задал вопрос слишком требовательным тоном. Она молчала, – явно не желала отвечать. Что-то странное происходило с его позицией восприятия в этом сне, – она постоянно плавала в пространстве. Когда Он вспоминал, что лежит на спине, то сразу начинал воспринимать окружающий его мир так, как воспринимают его лёжа на спине. В остальное же время Он смотрел на мир с разных позиций: сидя рядом с женой, стоя, облокотясь на перила, и даже паря над лоджией и смотря вниз. Сейчас Он не видел её. Может Она ушла? Он задал вопрос уже не надеясь услышать на него ответ:

– Какой должен быть мужчина с которым ты не прочь?

– Он должен быть любимым и любящим, – ответ последовал сразу, Она как будто ждала, что Он задаст более мягкий вопрос, – ради меня он должен быть готов на всё, он должен наслаждаться каждой проведённой со мной минутой!

– Любовник на это не способен?

– Женатый – нет!

– Почему?

– Он будет всё время ждать звонка своей жены.

– Этот мужчина должен быть свободен! – продолжила Она после недолгого молчания.

– Свободен?

– У него не должно быть семьи!

– Ого! Чтобы было куда пойти?

– Да, чтобы было куда уйти от опостылевшего мужа!

Вот и договорились: до «опостылевшего мужа». Почему с ней всегда так трудно разговаривать?

– Дорогая, это слишком жестоко по отношению к мужу.

– То есть, я должна проявить жалость к супругу «клеющему» других женщин?

С её слов всё получалось правильно, бескомпромиссно, честно и чисто, но…

– Милая, в жизни так не бывает, – Он попытался дотянуться ладонью до её лица, которого не видел, но так и не ощутил прикосновения к нему, он даже не увидел свою руку.

В этом сне Он не имел власти даже над собственным телом. Он мог управлять только собственными мыслями.

– Я знаю – так не бывает, – продолжала Она, – оттого наши жизни такие постылые. Оттого и хочется такую жизнь послать куда подальше, стать свободной, оторваться от долгов и обязанностей.

Он следил взглядом за полётом двух стрижей. В глубоком синем небе они стремительно носились друг за другом в прозрачной массе воздуха.

«Как ясно она всё это выразила, – заметил Он про себя, – я бы не решился так даже подумать. Годы жизни с, некогда страстно любимой, женщиной, память, общие дети, – как с этим порвать?»

Он понимал её как себя. И к нему приходили такие же мысли, – слишком смелые, слишком гордые, слишком вызывающе-безоблачные, но и слишком пугающие. Приходили украдкой, почти незаметно располагались где-то на краю сознания, прятались, прикидывались примерами из чужой жизни. Они пугали одиночеством. Отбросить долги и обязанности – это что? Это одиночество! Для него это было слишком страшно!

Он не обижался на неё. Даже за то, что Она хотела послать его вместе с опостылевшей жизнью. Что греха таить, Он и сам порой мечтал о том же. Наверное, Она думает, что он обиделся на неё. Надо успокоить её, сказать что нибудь успокаивающее.

– Я понимаю тебя, любимая! – промолвил Он проникновенным голосом.

Вроде бы подул лёгкий ветерок и ему стало прохладно. Она встала с дивана легко и свободно, прямо сквозь его голову, а Он остался лежать в том же положении, и его голова не ощутила исчезновение её коленей. Он смотрел на ныряющих в воздухе стрижей и, одновременно, видел её, облокотившуюся на перила лоджии, и смотрящую вдаль – на горизонт. Опять этот её печальный взгляд, в который он влюблён.

– Я так люблю когда ты так смотришь, – сказал Он проникновенно.

– Он тоже любит.

– Ты думаешь о нём?

– Жалко его.

– Почему?

– Я всё про него знаю!

– Прям уж всё.

– Абсолютно!

– И он ни чем не может тебя удивить?

– Только если закатит скандал в автобусе, но он на это не способен.

– На что же он способен?

– Он способен мысленно грозить мне, когда ему кажется, что я его обидела. Он способен грозить жене, когда ему кажется, что она обидела его. Вот сегодня он обиделся на то, что я его попросила проводить себя до подъезда.

– Он на это обиделся?

– Испугался, а потом обиделся. Наверное ему опять что-нибудь показалось. Ему вообще очень много чего кажется. Хотя, в своих мечтах, он не только провожал меня, но и заходил ко мне в квартиру, и даже овладевал мною, в отсутствие моего мужа, – то есть тебя. Он способен думать о своей жене, когда я холодна к нему, и тут же забывать о ней, когда я, улыбаясь, отвечаю на его вопросы.

– Ты коварная!

– Нет, не я – он коварный! Он стесняется своей жены; боится что я увижу их вместе. Врёт ей. Мечтает обо мне, когда она рядом. Моего мужа считает недоумком. Кто же коварен больше? Сегодня он поклялся не подходить ко мне, завтра же не выдержит, и снова начнёт вымучивать из себя дежурные фразы о работе, о погоде и плохих дорогах. И всё это он повторяет изо дня в день, не в силах что-либо изменить и остановиться.

– «Отшей» его, не мучай человека.

– Я хочу, чтобы до него дошло осознание того, что он жалок и мерзок. Я всё время подвожу его к этому, но он никак не поймет. Хочу, чтобы он начал делать усилия и изменяться к лучшему.

– Ты его видишь насквозь, а он – как глупый щенок на привязи инстинктов. Ты ведёшь себя бессердечно, завтра же скажи ему, что не хочешь с ним общаться!

– Нет, мой милый, я буду с омерзением смотреть как он, снова прижав свою гордость, будет «подкатывать» ко мне, не в силах справиться со своим влечением.

– После сегодняшнего случая это будет не скоро!

Она звонко рассмеялась. Этот смех можно было счесть за ответ, но Она добавила: – «это произойдёт завтра же!»

***

Она как в воду глядела. Этому, произнесённому во сне, предсказанию суждено было сбыться.

Сон был забыт тут же по пробуждению. На следующий день, уязвлённый продолжающимся равнодушием своей жены, вечером, в автобусе, Он вновь попытался добиться благосклонности, и снова был иронично отклонён. И весь последующий – уже завтрашний – вечер был абсолютным слепком с сегодняшнего. Он ,как в первый раз, с бьющимся сердцем, выглядывал её на остановке. Снова, с трепетом ожидал, что Она подойдёт к нему; и Она, таки, подошла. Подошла, чтобы опять оставить его ни с чем. И всё начиналось заново: душевные терзания, метания между обидами и фантазиями, между желанием отомстить и потребностью проявить нежность, но теперь уже с тревожным осознанием какого-то, слабо мерцающего, повторяющегося знания.

Он, действительно, словно попал в заколдованный круг. Вновь и вновь, с одержимостью маньяка, Он пытался свернуть с этой, однообразно проторенной, колеи, и прорваться к, сладостно влекущей, сердцевине этого круга.

Всё было тщетно. Помочь ему мог бы, или грандиозный скандал, – со слезами, криками и оскорблениями, или страстное объяснение в любви, – с цветами, вставанием на колени и произнесением пылких фраз. Он не был способен осуществить ни то, ни другое. Первое, – потому, что этот путь вёл прочь от цели. Второе, – потому, что это хоть и приблизило бы его к осуществлению тайной мечты, но резко переменило бы весь привычный образ жизни.

Его манило новое, – ведь Он был человек. Его пугало новое, – ведь Он так любил старое. В этой, казавшейся несовместимой, двойственности перевешивало старое. В том то и дело, что несовместимость эта только казалась. На самом деле всё прекрасно совмещалось: душа уютно – с комфортом – гнездилась в давно обжитом старом, а новое воспринимала как несбыточную, но согревающую мечту. Мечты беспрестанно рождали фантазии, и, погрязшей в комфорте душе, этих фантазий было вполне достаточно. Он рассматривал их, и даже внутренне переживал, не пытаясь сделать их реальностью; предпочитал держать как дивную птичку – в клетке. Так обыватель, вполне удовлетворяется телевизионными происшествиями и страстями, оставлял свою душу невзбаламученной и спокойной, но как бы он возмутился, если бы его назвали обывателем! В наш век разбушевавшегося себялюбия, он посчитал бы это старое слово, применённое к нему, оскорбительным.

Сорваться в душевное неистовство, показаться другим невыдержанным, проявить нетерпеливое бешенство, – вот чего Он стеснялся больше всего. Когда эта, выведенная на всеобщее обозрение, страстность, разобьётся, на глазах всех присутствующих при этом, о монолит спокойного равнодушия, вот тогда он выглядел бы как дурак! Но нет, он сглаживает все острые моменты своим благоразумным поведением. Он не хочет показаться бешеным дураком. Он остаётся при своём благоразумии, Она остаётся при своём, и всё идёт так, как шло всегда: тихо, мирно – благоразумно. Вот только потом, после этих благоразумных встреч и бесед, Он всё равно чувствовал себя дураком. Тогда, может Он «благоразумный дурак»? Это словосочетание кажется более оскорбительным чем слово «обыватель». Ну, а по смыслу, это не одно ли и то же?

Когда собственные фантазии воспринимаются как ни к чему не обязывающая блажь, когда кругом видишь таких же благоразумных людей, и всё более склоняешься к мысли, что благоразумие и есть «соль земли», то слово «обыватель» уже не обижает так, как обижало ранее.

Замысел: июнь 2017 г.

Написание: июль 2017-5 января 2019 г.