Читать книгу: «Софии русский уголок»

Моей жене Ольге

Очерки со стихами о русских, покинувших Россию после октябрьской революции 1917 года и последовавшей за ней гражданской войны

Вступление

 
Вы помните былые дни,
Когда вся жизнь была иною?
Как были праздничны они
Над Петербургскою Невою…
 
 
Вы помните, как ночью вдруг
Взметнулись красные зарницы
И утром вдел С.-Петербург
Гвоздику юности в петлицу?..
 
 
Ах, кто мог знать, глядя в тот раз
На двухсотлетнего гиганта,
Что бьет его последний час
На Петропавловских курантах…
 
 
И вот иные дни пришли,
И для изгнанников дни эти
Идут вдали от их земли
Тяжелой поступью столетий…
 

Н. Агнивцев¹

А как пили! А как ели! И какие были либералы!..

А. П. Чехов²

На эту некогда модную тему написано уже свыше пятисот статей, очерков, книг, заметок и прочая и прочая.

Для небольшой страны, где нашли свой второй дом тысячи русских беженцев (подсчет весьма затруднителен уже потому, что если большинство исследователей склоняется к цифре в 30–40 тысяч человек, то один из болгарских русских князь Андрей Мещерский пишет о 10 с небольшим тысяч русских), это очень много.

Первенствуют и переписываются темы, связанные с доступной всем культурой. В ее поле воссоздаются и герои многих исследований, прежде всего ставшие уже хрестоматийными Н. Н. Глубоковский, Н. О. Массалитинов, П. Н. Бицилли, которым посвящены десятки трудов.

Среди авторов доминируют болгарские исследователи. Из увидевших свет работ назову книгу «Бялата емиграция в България. Материали от научна конференция София, 23 и 24 септември 1999 г.» (София, 2000) с объемной вводной статьей Лизбет Любеновой и Ганки Рупчевой «Извороведски и историографски проблеми на бялата емиграция в България», а также монографию «Руската емиграция в България» (София, 2002) Цветаны Кьосевой, автора многочисленных и оригинальных трудов по этой проблематике. Из отечественных историков, давно работающих в этой области, можно назвать Андрея Николаевича Горяинова, посвятившего многие страницы исследований культуре. Из мемуаристов отмечу Ивана Григорьевича Тинина, написавшего интереснейшие по стилю, композиции, информации воспоминания «Бытие Исход Второзаконие (история глазами очевидца) Династия Тининых и иже с ними Воспоминания» (Волгоград, 2001), и книгу князя Александра Леонидовича Ратиева «То, что сохранила мне память. Мемуары» (София, 1999).

И прежде чем входить в русскую Софию, я хотел бы поблагодарить болгарских историков и архивистов, которые сделали очень много для памяти «братушек» на своей Родине.

Выражаю свою признательность болгарской балерине Вере Кировой, Евгении Васильевне Бесчастновой (в девичестве Левковой), Татьяне Константиновне Пчелинцевой, любезно предоставивших материалы из своих личных архивов, поделившихся воспоминаниями, а также Евгении Владимировне Клевцовой.

Благодарю руководство и сотрудников Центрального Государственного исторического архива Болгарии, прежде всего Лиляну Цветкову и Огняна Пунева за предоставление иллюстративных материалов.

Приношу благодарность сотруднице Центрального Государственного исторического архива Болгарии Лиляне Владевой, а также журналисту и историку Иво Жейнову, откликнувшихся на просьбу о нужных для меня сведениях.

Благодарю предоставлявшего результаты своих научных разысканий председателя совета правления Русского академического союза в Болгарии Сергея Александровича Рожкова, а также председателя общества Союз русских инвалидов в Болгарии Владимира Петровича Гаристова, делившегося со мной информацией.

И конечно, само появление этой книжки связано с именем моей давней коллеги Лизбет Любеновой, которая не только присылала необходимейшие материалы, но и своими советами помогала мне во время работы.

Итак, я начинаю с «Вопля!»

Итак, я начинаю со стихов в софийском «Вопле!»:

 

«Большие силуэты»

Об заклад готов я биться
На волос последних клок,
Что болгарская столица —
Это русский уголок.
 
 
В медной каске – кум пожарный
Забредет к кухарке вдруг…
Дам смущает легендарный
Наш брандмейстер Захарчук.
 
 
В праздник звоны, перезвоны
Церковь Божия полна:
В церкви грохает поклоны
Вианорыч Куприна.
 
 
По дорожке – чинно, тихо,
Не взирая на народ,
Стопудовая купчиха
В сарафане проплывет.
 
 
А за ней, как солнце мая,
Среди женщин и детей.
Кротко всех благословляя —
Семенит архиерей.
 
 
Вот субъект – он все вмещает,
Академик и капрал —
Наших деток просвещает
Этот мудрый генерал.
 
 
Об заклад готов я биться,
Побожиться я готов,
Что болгарская столица —
Православный наш Ростов³.
 

Немного о героях.

Юрий Захарчук, поручик, любимец дам, франт, организатор в 1923 г. первой в Софии команды пожарных. Позволю привести здесь обширную выдержку из мемуаров князя Александра Ратиева о бравом брандмейстере. Поводом к началу его возвышения послужили его «незаурядная энергия, знания и распорядительность при спасении посетителей Государственного народного театра во время катастрофического пожара вечером 11 февраля 1923 года… попав на пожар случайно и видя растерянность местных пожарных при спасении блокированных огнем зрителей в горевшем здании, он энергично выделил из толпы собравшихся праздных зрителей наиболее энергичных и разослал их по соседним домам – искать и приносить к месту пожара большие ковры. По мере их доставки он заставил других зрителей держать их у стен горящего здания, а зрителям внутри театра, загнанным на верхний этаж и крышу, очутившимся в безвыходном положении, приказал прыгать вниз на ковры. На следующее утро тогдашний министр-председатель Александр Стамболийский вызвал Захарчука к себе и выяснив, что его инициатива не случайна, а что он окончил специальную школу пожарных командиров в Петрограде, сразу же его назначает шефом пожарного дела в столице. В очень короткий срок своею взыскательной строгостью в сочетании с непрестанными заботами о быте своих подчиненных и, конечно, благодаря незаурядным административным и организаторским способностям, пожарное дело в Софии Захарчук поставил на такую высоту», которая вскоре появилась поговорка: “Юра Захарчук является на пожар за пять минут до его начала”». Начальниками пожарных команд во многих городах Болгарии стали его бывшие подчиненные. За эти долгие годы службы Ю. П. Захарчук стал самой популярной личностью не только в Софии, но и в Болгарии. Так, например, попав на выставку в Пловдиве в 1937 году, Ратиев, как он пишет, не был удивлен, увидев вывеску – «Моды дамских шляп “Юра Захарчук”». В 1930 г. его команда на международном смотре пожарных завоевала первое место⁴.

Не обошел его вниманием в своих воспоминаниях и Бернард Розенберг, писавший, что на пожар Захарчук выезжал на белом коне со следовавшими чуть поодаль двумя конными сигнальщиками, передававшими необходимые распоряжения с помощью своих труб. О самом начальнике всех пожарных говорили, что он был ранен при пожаре и часть его черепа покрыта платиновой пластиной. Его пожарное депо, размещавшееся в здании между улицами Раковски, Экзарх Иосиф и Тетевенска, часто посещали высокие гости, которых встречал Захарчук в красивой темносиней униформе. Он всегда был горд тем, что когда платок одного из гостей, которому он предлагал провести им по металлическим частям пожарной машины, оказывался таким же чистым, как и прежде⁵.

Его, как вспоминал И. Г. Тинин, «как огня, боялись дельцы, которые пожаром старались прикрыть свои махинации, потому что им, как правило, это не удавалось». 9 сентября 1944 г., в день прихода к власти коммунистов, он застрелился⁶. Жизнь кончилась. Можно было ставить точку. Большевики догнали его в Софии!

И таких, как он, было немало, уходивших на тот свет, не желая мириться с происходившим в этом мире.

«Академик и капрал» – видимо, генерал А. В. Арцишевский, уполномоченный Всероссийского союза городов в Болгарии, занимавшийся там организацией русского учебного дела. Вианорыч – герой рассказа Александра Куприна «Мирное житие» Иван Вианорыч Наседкин, регулярно оповещавший начальство о нарушениях «правил жизни» своими согражданами и пр. Архиерей – владыка Серафим).

Сама атмосфера в Софии с прибытием русских стала разнообразней, цветистей. И если в Париже они шли в таксисты, то в Софии – в маляры, раскрашивая жилища столичных горожан⁷.

Курьер генерала Врангеля вспоминал:

«Из всех столиц, которые мне суждено было проезжать, София оставляла самое неотрадное впечатление. Уже самый вокзал, грязный, наполненный солдатней и селяками, – около него жалкая площадь с одинокими провинциальными извозчиками и рядом трамвай, тоже общипанного вида.

Сам город расположен на высоте 550 метров над уровнем моря у подножья гор. Витошь. Климат довольно суровый, летом колеблется между + 35 градусов Р. до -20 зимой.

София в то время еще не оправилась от войны 1914–1917 гг.: оккупация союзников и революционные выступления, которые заставили Царя Фердинанда отречься от престола и спешно уехать в Австрию. На престол вступил его сын Царь Борис, крестник нашего Государя, который искусно справился с народным положением и сумел завоевать любовь и доверие своего народа.

В центре города, около Дворца и русской церкви, город имел характер хорошего русского губернского города. Дома здесь были выше и лучше, публика более нарядная. Главная улица этой части города – Бульвар Царь Освободитель – представляет широкий бульвар, упирающийся в громадный парк «Борисова Градина». В знак благодарной памяти России за освобождение Болгарии от турецкого рабства в 1877–1878 г. многие улицы получили названия или в честь прославившихся в ту войну русских генералов (Бульвар Скобелев, Бульвар Дондуков, Бульвар Граф Игнатьев) или в память особенно упорных боев (ул. Шипка), а также наименования русских городов (напр. Московская улица).

В различных частях города были поставлены памятники: Царю Освободителю – благодарная Болгария, медицинскому персоналу, погибшему во время войны (докторский памятник), и вообще русским, павшим за освобождение Болгарии (Русский памятник).

На шоссе, идущем в Софию из Этрополя при въезде в город, стояли памятники Н-[ачальни]ку 3 гвар[дейской] Пех[отной] Див[изии] Генералу Каталею, павшему на этом месте при занятии Софии.

Хорошие гостиницы, которых было немного, стоили очень дорого, а гостиницы средней руки и многие дома кишели клопами (дервеница).

Все местные жители безусловно понимали по-русски, многие из них окончили средние учебные заведения и корпуса в России. Почти все говорили на «ты», причем при отрицании качали утвердительно головой и, наоборот, что часто бывало причиной комических недоразумений.

Из достопримечательностей города в первую очередь следует поставить построенный по проектам русских архитекторов, с чудной живописью внутри русских (Васнецов), чешских и болгарских художников, прекрасным, художественно-исполненным иконостасом и великолепным троном для Царя – Собора памятник св. Александра Невского. Затем большой парк «Борисова Градина», русская церковь, построенная и расписанная в русском стиле и отличные бани, действительно прекрасное заведение, построенное с большим восточным комфортом, и с горячей минеральной водой, бившей тут же из под земли и обладавшей целебными свойствами.

Продовольствия было вдоволь и сравнительно недорого… рестораны и пивные были по вечерам полны публикой, ужинавшей под звуки румынской музыки и подхватывающей хором куплеты любимых песен, среди которых большим успехом пользовалась песня “Шуми Марица”» ⁸.

Песня имела множество вариантов, связанных с войной с турками, а также с сербами в 1885 г. Привожу текст, ставший гимном страны на многие десятки лет. После 1944 г. текст был изменен.

 
Шуми Марица
Окървавена,
Плаче вдовица
Люто ранена.
 
 
Припев:
 
 
Марш, марш,
С генерала наш!
В бой да летим,
Враг да победим!
 
 
Българска чеда
Цял свет ни гледа.
Хай към победа
Славна да вървим.
 
 
Припев:
 
 
Левът балкански
В бой великански
С орди душмански
Води ни крилат.
 
 
Припев:
 
 
Млади и знойни,
В вихрите бойни.
Ний сме достойни
Лаври да берем.
 
 
Припев:
 
 
Ний сме народа,
За чест и свобода,
За мила рода
Който зна да мре.
 
 
Припев.
 

Русские стремились, как и везде, устроиться по-своему – со своими магазинами, лавками, ресторанами, библиотеками и прочим, что позволяло им быть почти как в России.

Между «быть и не быть» жила эмиграция.

Про «не быть» не буду: это просто уход в себя, отречение от себя, от прошлого, забвение…

«Быть» – это:

 
Не уступить. Не сдаться. Не стерпеть.
Свободным жить. Свободным умереть.
Ценой изгнания все оплатить сполна.
И в поздний час понять, уразуметь:
Цена изгнания есть страшная цена⁹.
 

И, конечно, «быть» это быт.

Тут и модный дом Пелагеи Видинской (ул. Алабина, 30)¹⁰, первый мануфактурный магазин «Волга» (ул. Царь Симеон, 88)¹¹, ателье одесского и петроградского портных С. Шамраева и Д. Белобоскина (ул. Левского, 16)¹², русский парфюмерный магазин (ул. Мария-Луиза, 77)¹³, и самая старая в Софии русская сапожная мастерская А. Камкина (ул. Раковского, 53)¹⁴, русская сапожная мастерская «Петроград» (Регентская, 46) Федора Приходы¹⁵, кофейный магазин «Клементина» (ул. Клементины, 17) и Русский деликатесный магазин (Московская, 25)¹⁶, и русская московская колбасная (бул. Дондуков, 24) ¹⁷, туда всегда к 11 часам подвозили такие деликатесы, как лебервурст, свежую пражскую ветчину¹⁸.

К услугам любящих «источник знаний» – книгу – действовали среди прочих книжный магазин «Печатное дело» (ул. Царь Освободитель, 6)¹⁹, книжный склад «Зарница» (ул. Врабча, 6), французский книжный магазин «Наука и литература» (ул. Царя Освободителя, угол ул. Бенковского), библиотека при Русском доме (ул. Московская, 9) и располагавшаяся там же библиотека Всероссийского союза городов. Купить нужные газеты можно было у букиниста Манько у русского посольства. Там же шла покупка и продажа старых и новых книг²⁰.

Из библиотек перечислю еще несколько: при Обществе галлипо-лийцев, Русской гимназии, Союза русских студентов²¹.

Около 5 000 томов насчитывала у себя Пушкинская библиотека Всероссийского союза городов и Земского комитета городов (ул. Царь Шишман,1, что около памятника царю Освободителю). Там можно было найти и новинки литературы и книги довоенного издания (беллетристика, история, публицистика, периодические журналы). Были французский, английский отделы. Действовала своя читальня²².

За удовольствие надо было платить: при записи вносили залог в 50 левов и ежемесячно платили по 30 левов. Это были совсем небольшие деньги, ведь килограмм белого хлеба стоил 12 левов, мяса – 24 лева, поденный рабочий получал в день 50 левов²³.

Небольшое добавление. Размещавшиеся в двух комнатах книги Пушкинской библиотеки были в 1944 г. растащены советскими солдатами и офицерами²⁴.

Впрочем, почти такая же судьба ждала и библиотеку Русского дома в Белграде. Русские люди всегда уважали печатное слово и оказавшись за границей не могли не удержаться от искушения «взять в полон» понравившуюся книгу!

У многих русских имелись свои библиотеки, любовно собиравшиеся ими на протяжении многих лет.

Так, по воспоминаниям Мещерского, «жемчужиной среди жемчужин» было его книжное собрание, посвященное России – ее политике, истории, литературе, философии. Другой библиотеки с таким богатством представленных в ней эмигрантских изданий не было ни в Болгарии, ни в Элладе. После вхождения Красной Армии в Софию вся эмигрантская литература была объявлена антисоветской, на что у новых властей имелись основания. В этой ситуации Мещерский, который подвергся кратковременному аресту и конфискации у него нескольких десятков книг, подарил библиотеку (около 2 000 книг, не считая периодики) Пушкинскому дому, спасая ее от гибели²⁵.

Из Софийских русских приметных фигур можно упомянуть брата и сестру Калугиных, о которых князь Ратиев писал: «Как утверждали… они якобы лишились рассудка, когда у них на глазах были убиты отец и мать. Брат зимой и летом ходил в полинявшей фуражке и шинели какого-то русского политехнического института. По улице они двигались не вместе, а порознь, на каком-то расстоянии друг за другом. Робкими голосами они предлагали: “Не желаете ли купить газетку?” Так как протягивали они встречным газеты исключительно русские, то я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь покупал их товар. Чем они поддерживали свое существование – неизвестно. Все же бродили они по софийским улицам не менее лет десяти»²⁶.

К середине тридцатых годов в Софии появилась еще одна заметная фигура – поэт «Колосовский-Пушкин», требовавший в Комитете по делам русских беженцев «выдать ему удостоверение в том, что в него действительно вселился дух А. С. Пушкина». На этот ему кротко заявляли в том же стиле: «Приведите с собой двух свидетелей, а мы вам выдадим настоящее… свидетельство. Скажите только, какие произведения у вас имеются готовыми». На эту просьбу бедный больной Колосовский заявлял: «Долго думать я не стану – историю мира напишу.». Потом еще долго, несколько месяцев, он искал «свидетелей», но, увы.²⁷

Были в Софии и свои фотоателье: 1-я русская фотография «Фотофильм» (бульвар Дондуков, 36)²⁸, электрофотография «Миниатюра» (ул. Александра I, 10 и угол ул. Алабина)²⁹.

Любители истории могли купить, заказать, починить обувь у сапожника Александра Македонского (ул. Алабина, 19, угол ул. Царя Самуила)³⁰. Sic transit Gloria mundi.

Свободное время можно было потратить и на модное кино. В 1930-х гг. ходили на немецкую «фильму» «12 стульев», действие в которой происходило в Германии, смотрели многосерийного «Тарзана» с Джонни Вейсмюллером в главной роли. Популярны были и ковбойские фильмы. В синема можно было увидеть и русскую «развесистую клюкву» о любви князя к дворовой девке³¹.

Иван Тинин в своих занятнейших воспоминаниях воспроизводит блистательную пародию Дона Аминадо (Аминодав Пейсахович Шполянский, творчество которого высоко ценили такие таланты, как М. Горький, З. Гиппиус, М. Цветаева) на сценарий голливудского «шедевра»:

 
Ночь, сугробы, перелески,
Три медведя под сосной,
Кучер в шубе, князь в черкеске
С длинной пикой за спиной.
Наконец они приехали к Марфуше.
На ней была шаль, кокошник, сарафан.
Князь разводит с ней турусы,
Русский с драмою роман.
А в это время: прут на замок нигилисты
По прозванью мужики.
 
 
Лезут скопом, все сердиты,
В волчьих шкурах. Просто страх.
Не крестьяне. Троглодиты
С красным знаменем в руках.
 

В общем, эти троглодиты начали громить замок. Князь вышел на крылечко.

 
Полетела в снег гармошка.
Оборвалась с жизнью связь.
 

А Марфушка тем временем вышла из замка задним ходом, села в сани и вперед.

 
Мчится тройка шибче беса,
Не догнал ее народ.
 

Конец первой серии голливудского фильма о русских в стихах таков:

 
На пригорке, на опушке
Камень с надписью такой:
Здесь покойник князь Петрушка
С Достоевского тоской.
 

Вторую серию Дон Аминадо начал так:

 
В Голливуде не в неволе,
Много киноателье
Там Марфушка в главной роли
В фильме “Царское колье ”.
 
 
Шум, успех необычайный.
И Марфуше в сей момент
Предлагает брак законный
Большевистский президент.
 
 
Нет конца пурпурным лентам,
И в плакатах горизонт,
А Марфуша с президентом
Объезжают красный фронт…³²
 

В основном шли фильмы американского, немецкого, французского производства. Захватывали фильмы с Гретой Гарбо, Мери Пикфорд, Иваном Мозжухиным³³. О Мозжухине, «халифе на час, идоле и жертве европейских психопаток, герое европейского экрана», Дон Аминадо (А. П. Шполянский) напишет, что он умер от туберкулеза, «промотав небольшой талант, сумасшедший успех и сожженную алкоголем молодость»³⁴.

В середине 1920-х гг. русские эмигранты могли смотреть документальный фильм «300-летие царствования Дома Романовых».

В конце 1929 г. в Болгарии был снят фильм «После пожара в России», поставленный по повести Пенчо Михайлова «Под землей», в котором сыграла одну из ролей гимназистка Таня Тарновская, исключенная из школы за свой «возмутительный» дебют³⁵.

Но это уже традиция: в России и за гораздо меньшие «вольности» исключали с «волчьим билетом». Стоит перечитать того же Дон Аминадо.

И все же самыми, самыми… были творения советских режиссеров и артистов. Первый советский фильм «Чапаев» шел несколько месяцев подряд. Этот фильм среди изгнанников посеял смуту: «Одни говорили, что этот фильм – воспоминание о Гражданской войне, другие утверждали, что все это брехня, третьи признавали, что это большевистская пропаганда. Но главное здесь то, что все спорили о нем и смотрели его по нескольку раз». Второй советский фильм, вызвавший смятение был «Тринадцать». И. Тинин подчеркивал в своих воспоминаниях, что «фильмы из России всегда очень болезненно и трепетно воспринимались русскими эмигрантами. Они были для взрослых и желанным напоминанием об утраченной родине и одновременно вызывали душевную боль по утрате»³⁶.

Любители русской песни могли ходить на разнообразные концерты. Случались и праздники души, когда выступал в Софии хор С. Жарова, пели А. Вертинский, Н. Плевицкая, на концертах которой зал «заливался слезами», в особенности при исполнении песни «Занесло тебя снегом, Россия»³⁷, с ее первыми строками:

 
Занесло тебя снегом, Россия,
Запуржило седою пургой,
И холодные ветры степные
Панихиду поют над тобой.
Замело!.. Занесло!.. Запуржило!..
 

И не могу не напомнить здесь пронзительно-печальных строф Георгия Иванова

 
Россия счастье, Россия свет.
А, может быть, России вовсе нет.
 
 
И над Невой закат не догорал,
И Пушкин на снегу не умирал,
 
 
И нет ни Петербурга, ни Кремля —
Одни снега, снега, поля, поля…
 
 
Снега, снега, снега… А ночь долга,
И не растают никогда снега.
 
 
Снега, снега, снега… А ночь темна,
И никогда не кончится она.
 
 
Россия тишина. Россия прах.
А, может быть, Россия – только страх.
 
 
Веревка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.
 
 
Веревка, пуля, каторжный рассвет
Над тем, чему названья в мире нет.
 

И все же у поэта были и иные строфы о России:

 
Это звон бубенцов издалека,
Это тройки широкий разбег,
Это черная музыка Блока
На сияющий падает снег.
 
 
… За пределами жизни и мира,
В пропастях ледяного эфира
Все равно не расстанусь с тобой!
И Россия, как белая лира,
Над засыпанной снегом судьбой.
 

Но это все высокая поэзия.

Приземленными были строки Дон Аминадо:

 
Не негодуя, не кляня,
Одно лишь слово! Но простое!
– Пусть будет чуден без меня
И Днепр, и многое другое…³
 

Надо было жить, устраиваться, приспосабливаться, обустраиваться…

По сути дела братская болгарская земля все же с трудом становилась своей. В чем трудность? – в стиле, который в жизни русского и болгарина был различен. В подтверждение – только одна картинка:

«Поведение русских. было странно и непонятно болгарам, вызывало их осуждение. Русские мужчины целовали руки у замужних женщин, причем не только у пожилых, но и совсем юных. Русские женщины свободно ходили в одиночку по городу, без стеснения встречались и разговаривали со знакомыми мужчинами. Летом они носили привезенные с родины легкие белые платья из «шитья» с вышитыми или вырезанными медальонами, «мережкой» и другой «сквозной» вышивкой. Под платьями у русских женщин были красивые нижние юбки с воланами, кружевами и вышитыми медальонами, которые служили для защиты от нескромных глаз прозрачных частей надетого сверху платья, но воспринимались болгарками в совершенно противоположном смысле. Доходило до того, что болгарская женщина хватала русскую за подол платья, поднимала его и, завидя более нарядную, чем верхнее платье, нижнюю юбку, кричала: ”Смотрите, они приехали соблазнять наших мужей!“, причем это иногда происходило в присутствии мужа-болгарина. Как это ни обидно и несправедливо, русских женщин часто называли “развалена рускиня”, то есть “развратная русская”»³⁹.

Болгарки, привыкшие к традиционному платью, зачастую просто не воспринимали русских женщин, одетых по-европейски. Именно о таких модницах в юмористическом листке «абсолютно независимой мысли» под названием «Вопль!» в 1929 г. публиковались следующие стишки:

 
С каждым годом все короче
Дамский модный туалет…
И скажу я, не пророча,
Что нас ждет чрез десять лет
 
 
Побожуся я – ей Богу,
(Пусть простит Всевышний мне) —
Наши моды понемногу
Возвратятся к старине.
 
 
Скоро бабушки и девы!
И плеяды пышных дам —
Запестрят в костюмах Евы!
По бульварам и садам.
 
 
С каждым годом все короче
На прикрытие намек —
И исчезнет между прочим
Даже фиговый листок⁴⁰.
 

Как и везде, в русском зарубежье, в Софии были свои «питательные заведения». Назову несколько.

Предлагал себя первый русский ресторан «Гамбринус» (бул. Дондуков, 36) с девизом «Вкусно – сытно – дешево»⁴¹.

Столовая при Русском офицерском собрании обещала «вкусные дешевые обеды и ужины» с непременными водкой, пирожками и гречневой кашей⁴².

Рекламировали себя «Русский ресторан» (ул. Бенковского, 2) и ресторан «Радость» (ул. Клементины, 12), ресторан «Наслада» (ул. Мария-Луиза, 61)⁴³.

В ресторане «Русский уголок» (ул. Мария-Луиза, 61) чай по-московски и рюмка водки «на ходу» стоили одинаково – 5 левов⁴⁴.

В ресторане Родиона Писарева (потом А. Попова) «Медведь» можно было отобедать за 12 левов (два блюда на «свежем сливочном масле»!), причем водка и вина подавались с бесплатной закуской! (Номер газеты «Русь», в которой было помещено это объявление, стоил 3 лева)⁴⁵.

Можно было сходить в ресторан «1-я Старая Планина» Ал. Ив. Костова (угол ул. Сердика и ул. Экзарха Иосифа, 39)⁴⁶ или в столовую с обычным названием «Родина» (ул. 6 сентября, 18), но с ресторанными ценами⁴⁷.

В ресторан «Малага» (ул. Мария-Луиза, 58), можно было заскочить и хлопнуть рюмку водки «на бегу» за 5 левов. Уважающим «основательное питие» предлагался графин водки с закусками за 50 левов⁴⁸.

Водок было много и «Смирновской» и других «белоголовок. Василий Шульгин вспоминал такие рекламные строки:

 
Родное нам вино
Петра Смирнова…
Когда ты пьешь его,
Захочешь снова…
Всегда свободно и легко
Я водку пью, а не Клико…⁴⁹
 

Любили русские захаживать и в старый ресторан «Славянская беседа», где клиентов всегда удивлял дряхлеющий официант, который «каждый раз, рассчитываясь с клиентами… ловким движением подбрасывал… монокль к глазу и без промаха одним движением брови закреплял его на месте». Администрация считала его своеобразным символом этого ресторана, достопримечательностью и не увольняла старика⁵⁰.

Для простых работяг, зарабатывающих, бывало, до пятидесяти левов, еда обходилась значительно дешевле. Так на ул. Регентской, неподалеку от железнодорожного вокзала «Подуяне», располагалась столовая под грозным названием «Сибир»!

Владелец этого заведения бай Стефан назвал свое «пищеварительное заведение» не из-за того, что его когда-то упекли туда, а единственно по любви к России!!!

И у него обед из чорбы (супа) с тарелкой фасоли с мясом или кислым молоком обходился не дороже шестидесяти-семидесяти стотинок⁵¹.

Для вегетарианцев, «выживших после войны», действовала столовая (бульвар Дондуков, 51), где за обед из двух блюд с хлебом следовало заплатить 9 левов⁵², а также «Вегетарианский дом»(ул. 6 сентября, 1)⁵³ и ресторан «Ясная Поляна» (ул. Триадица, около «Сплендида»)⁵⁴.

Домашние обеды предлагали и русские семьи, например, по адресу бульвар Христо Ботев, 68, с 12 до 15 часов⁵⁵.

Для войсковых частей Василий Хранов готовил и продавал кислую капусту в 750-килограммовых бочках⁵⁶.

Реклама была неказиста, зато по-русски, с упоминанием неизменной вкусной водки! Были даже стихи. Вот ее яркий образчик заведения «Кабардле» (площадь Славейкова и угол ул. Левского, 18):

 

Куда идти?.

Когда захочется Вам выпить
И вкусно, сытно закусить,
– Куда, – Вы спросите – направить
Свои стопы, чтоб не бродить?
 
 
Ответ лишь может быть один
Идите прямо в «Кабардле»,
И не беда, что в кошельке
У Вас, друзья мои, не густо,
 
 
С полудня все там уже ждут
Прихода дорогих гостей
И по столам стремглав несут
Чорбу, и суп и порций щей.
 
 
Там кухня европейская,
Но есть и шашлыки,
И водка несравненная,
Вино и коньяки…⁵¹
 

Там можно было и «обмыть» удачную сделку и продажу бриллиантов и успех на выставке-продаже вещей русских беженцев: золото, серебро, ценные иконы, бронза, фарфор, хрусталь, меха, ковры, картины, гравюры, книги, ноты, различные рукоделия, игрушки, кустарные изделия, одежда, белье, обувь, манящих иностранцев⁵⁸, желавших по случаю, за бесценок, прикупить бесценное.

Кстати, в Софии, как и в других центрах русского зарубежья, были широко открыты двери ювелирных магазинов, куда можно было сдать на комиссию свои драгоценности. В частности, владелец «Петербургского ювелирного магазина» (ул. Левского, 2, напротив дворца) С. С. Кравец-Кравцов принимал бриллианты до 25 тысяч левов за карат, платина шла до 300 левов за грамм, золото – до 75 левов, серебро – до 5 левов⁵⁹.

Скупкой занимался и Первый Русско-Болгарский столичный банк «Взаимный кредит» (бул. Граф Игнатьев, 4, угол ул. Алабина)⁶⁰

Тем, у кого не было ни бриллиантов, ни профессии, деньги доставались «неинтеллигентским» трудом. Так, в 1923 г. в газете «Русь» можно было прочесть следующее объявление: «Русская дама принимает в стирку белье: работа исполняется добросовестно и гигиенично. Ул. Аспарух, 61»⁶¹.

«Требовались дамы в театр-ресторан «Фоли-Бержер» в качестве кельнерш и продавщиц цветов»⁶², где русская Мария Александровна превращалась в болгарскую «Мици».

И все же в Софии, где можно было в газете встретить такое объявление, как «Ангорский котик приглашает в гости породистую кошечку. Котят пополам»⁶³, было легче куда-нибудь устроиться, нежели в провинции.

В шахтерском Пернике бывшие воины Русской армии получали в 1923 г. 18–27 левов в день при бесплатном освещении, отоплении, жилье в казармах и бараках, полных клопов, и обеде из бобов с деревянным маслом, заправленных красным перцем или такого же риса⁶⁴.

И, конечно, многие бедолаги, особенно предпенсионного или пенсионного возраста, вероятно, горько вспоминали ту – прошлую, красивую – жизнь, думая о том, что вылилось в стихи у Марины Цветаевой в 1934 г.:

 

Сад

За этот ад,
за этот бред,
Пошли мне сад
На старость лет.
 
 
На старость лет,
На старость бед:
Рабочих – лет,
Горбатых – лет…
 
 
На старость лет
Собачьих – лад:
Горячих лет —
Прохладный сад…
 
 
Для беглеца
Мне сад пошли:
Без ни – лица,
Без ни – души!
 
 
Сад: ни шажка!
Сад: ни глазка!
Сад: ни смешка!
Сад: ни свистка!
 
 
Без ни-ушка
Мне сад пошли:
Без ни душка!
Без ни-души!
Скажи: довольно муки – на
Сад – одинокий, как сама.
(Но около и Сам не стань!)
Сад одинокий, как я сам.
 
 
Такой мне сад на старость лет…
– Тот сад? А может быть – тот свет? —
На старость лет моих пошли —
На отпущение души.
 

Было легче молодым и здоровым, да еще обладавшим ходовой профессией.

В отличие от врачей или медсестер, спрос на которых всегда превышал предложение⁶⁵, инженерам найти работу было сложно в слаборазвитой стране. Многие из них стали работать землемерами, что считалось удачей. Тем не менее «группе русских инженеров удалось основать предприятие по устройству системы отопления в квартирах», т. е. модернизировать производство железных печей⁶⁶.

Многие беженцы начинали с физического труда, становились шахтерами, работали на стройках. Большой труд русские вложили в строительство софийского водопровода, начатого в 1934 г., а также в прокладку трамвайных путей в болгарской столице. Те, которые оседали в деревнях, занимались, в частности, дублением овечьих шкур. Одним из эмигрантов была даже открыта фабрика дубленок, которую в 1947 г. «владелец подарил Советскому Союзу»⁶⁷.

Юрист становился печником, князь открывал на паях с болгарином производство мебели, во главе одного из трех колбасных производств в Софии был тоже русский, некто Суханов. При своей «минифабрике», размещенной в обычной квартире, он открыл магазин, где торговал еще теплой ветчиной, малороссийской, краковской, «собачьей радостью» и другими сортами. Колбасы продавали и другие русские, но уже только болгарского производства. К русской селедке приучал еще один магазинщик по фамилии Максимович, создавшей капитал на ее продаже. Имевшие вкус к торговле заколачивали деньги на продаже дешевой одежды, в том числе «секонд-хенда». Торговлей поношенной одеждой занималось и действовавшее с 1929 г. по 1937 г. целое предприятие, иронически прозванное русскими «Центрохла-мом». Женщины зарабатывали шитьем, открывали домашние столовые со знаменитыми русскими пирожками, память о которых жива и сейчас на Балканах. Выручал и родной язык, уроки которого вели в гимназиях эмигранты, в частности, они учили русскому болгарских певцов. Владение языками помогало найти самую разнообразную работу: в банках, «переводчиками или лакеями в посольствах», женщины устраивались гувернантками, нянями. Была попытка заработать легкие деньги на азартных играх. Так, семья Паганаци открыла было казино, но бережливые болгары его обходили стороной, а у русских были другие заботы. В итоге игорный дом быстро закрылся, не оправдав ожидания хозяев⁶⁸.

Как это странно, что русских не привлекала игра на «легкие» деньги!

Русские предпочитали ставить на себя.

Только одна судьба: князь Александр Леонидович Ратиев. Это была личность, о которых на английском языке есть слово «selfmademan», т. е. человек, сделавший себя сам. Бывший марковец, он прибыл в Болгарию в 1921 г. Начал трудовую деятельность столяром, потом стал краснодеревщиком, открыл свою мастерскую, получил известность мастера интерьера. И хотя в 1929 г. он закончил юридический факультет Софийского университета, но правоведом так и не стал, предпочтя старое, но любимое ремесло новому занятию. После Второй мировой войны, с 1947 г. по 1949 г., был даже директором деревообрабатывающей фабрики при Клубе советских граждан в Болгарии. Потом трудился главным проектировщиком в кооперативе «Народная мебель». Князь был автором многих интерьеров для правительственных учреждений, частных домов, зданий культурного назначения и др.⁶⁹

 
Вся жизнь – азартная игра…
Как не люблю азартные я игры!
И что же делать? Боже мой!
Не умирать же!
 
 
Я проживу всю жизнь без ставок,
Поставив просто на саму себя!
А если будет мало – ваша воля
Поставьте на того вон короля.
 
 
Ах, ставки… Что за глупость?!
Я ставлю лишь на жизнь!
Живите! Умирать не в свое время – глупо!
И ставьте только! ТОЛЬКО! На себя!¹⁷⁰
 

Экзарх, архиепископ, протопресвитер, священник, монахиня и партизанка

Вначале я хотел бы отдать дать памяти, уважения к экзарху Болгарской Православной Церкви митрополиту Стефану.

Один из русских, поселившихся в Болгарии, писал в 1923 г.: «Безотказно помогает русским, насколько может, Болгарский Св. Синод, и, в особенности, очень многие эмигранты с чувством самой искренней признательности будут вспоминать о бывшем представителе верховного комиссара Лиги Наций по делам о русских беженцах – еп. Стефана. Не из средств Лиги Наций, а исключительно благодаря своей энергии, отзывчивости, чуткому сердцу, он поддержал, накормил, обул, одел многие и многие сотни русских беженцев, многим выхлопотал визы в желательные для них страны и отправил их туда, наконец, помог своим участием и советом. И сказать по секрету, мне известны случаи, когда для оказания помощи епископ Стефан… закладывал свои «дрехи» (одежду)»⁷¹.

Добавлю, что уже в сане экзарха митрополит Стефан (Стоян Попгеоргиев Шоков) после освобождения страны пожертвовал от имени Болгарской Православной Церкви очень крупную сумму денег на лечение русских братушек.

Теперь о трех судьбах примечательных русских людей – архиепископе Серафиме (Соболеве), протопресвитере Георгии Шавельском, священнике Всеволоде Шпиллере, – в биографиях которых, столь различных, отразилось само время. Каждый из них достоин книги. И у любого из троих был свой путь, своя биография, свой формулярный список и общее время.

Итак, я начинаю.

Серафим (Николай Борисович Соболев; 01./14. XII. 1881, Рязань – 26. II. 1950, София), архиепископ. Окончил Рязанскую духовную семинарию. В 1908 г. закончил с ученой степенью кандидата богословия Санкт-Петербургскую духовную академию. В ее стенах, будучи на четвертом курсе, был пострижен в монашество с именем Серафима в честь преподобного Серафима Саровского.

Потом была преподавательская работа в пастырском училище в далеком от северной столицы южном Житомире, затем последовало назначение на пост помощника смотрителя Калужской духовной семинарии. Из Калуги был отправлен служить инспектором в Костромскую духовную семинарию. В декабре 1912 г. его повысили: стал ректором Воронежской духовной семинарии, которой руководил до 1919 г. После был перемещен на должность ректора Екатеринославской духовной семинарии, куда не мог приехать, так как город был занят отрядами Нестора Махно. Вследствие этого о. Серафиму было предоставлено место ректора духовной семинарии в тогда еще свободном от красных отрядов Симферополе, где 1/14 октября 1920 г. был рукоположен в кафедральном соборе во епископа Лубенского. (Святейшим Патриархом Тихоном был переименован во епископа Богучарского уже после отъезда из России.) В конце октября, когда Красная Армия была уже в 30 км от Симферополя, владыка просил у архиепископа Димитрия Таврического благословения остаться в России. Однако владыка не решился дать просимое: «…если с Вами случится что-то плохое, я буду страдать, что дал свое благословение». В этой ситуации было решено прибегнуть к жребию. После молитвы перед иконой Курской Коренной Божией Матери архиепископ вытащил листок с надписью «уезжать». 1/14 ноября 1920 г. на пароходе «Херсонес» он отплыл из Севастополя.

Сначала был Стамбул, потом провел несколько месяцев в богословской школе на о. Халки, а 6/19 мая 1921 г. прибыл в Болгарию.

В мае 1921 г. Высшим Церковным Управлением за границей владыка был назначен настоятелем храма св. Николая при русском посольстве в Софии и русского монастыря святого благоверного великого князя Александра Невского в Ямболе, а через три месяца управляющим русскими православными приходами в Болгарии на правах епархиального архиерея. В этой должности состоял до своей кончины. В 1934 г. возведен в сан архиепископа.

Что еще?

Защищал справедливость принятого в 1922 г. от имени Русского Всезаграничного Церковного Собора (1921 г.) Высшим Церковным Управлением обращения к Генуэзской конференции с призывом бороться с большевизмом. По словам владыки, это послание есть «вопль тяжко страдающей русской души с мольбою ко всем народам мира – спасти всеми возможными мерами вплоть до оружия несчастный русский народ от большевизма как “культа убийства, грабежа и богохульства в России”». Ссылаясь на 93 (104) правило Карфагенского собора, где содержится ссылка на апостола Павла, прибегшего к воинской помощи против «людей бесчинных», считал этот шаг ВЦУ канонически правильным. Соответственно, полагал, что осуждение Святейшим Патриархом обращения сделано под давлением властей, «есть плод небывалого насилия врагов нашей Церкви, которое испытывает Она, в особенности в лице Ее главы – Патриарха Тихона».

Но так или иначе это обращение было использовано против Святейшего, о чем, вероятно, не задумывались за границей.

По вопросу управления РПЦЗ предлагал «остаться при Высшей Власти Соборной, разумея под нею власть собора епископов». «Последняя, – подчеркивал владыка, – не достигается указом Патриарха, она стоит вне его отрицательного действия, но вместе с тем она каноническая и единственная для всех нас, теперь – после указа Патриарха (№ 348 об упразднении Высшего Церковного Управления – В. К.) авторитетная». В перерывах между Соборами власть принадлежала бы для решения текущих дел Синодальной канцелярии с состоящим из архиереев Управлении, мало чем отличавшимся от Синода. Практически такая форма власти и установилась со временем в РПЦЗ.

В 1936 г. издал в Софии небольшую брошюру «Протоиерей С. Н. Булгаков как толкователь Священного Писания». В следующем году написал труд «Новое учение о Софии, Премудрости Божией», направленное против софианства, как ереси. За это сочинение Русский Архиерейский Синод по ходатайству Ученого при нем Комитета присудил ему степень магистра богословия. В 1938 г. на Втором Всезарубежном церковном соборе в своем докладе владыка показал зависимость экуменизма от масонства. (Позже, в 1948 г. на совещании глав и представителей автокефальных Православных Церквей в Москве обличал в своем докладе православных экуменистов в извращении догмата о церкви, а «их общение с экуменистами на конференциях и конгрессах назвал изменой Православию». По его мнению, влияние экуменизма опасно тем, «что его разрушительное действие направлено против наших канонов и догматов, которые отделяют православных от инославных и которые экуменисты стремятся уничтожить в целях образования своей экуменической церкви». В 1949 г., в своем письме к Св. Патриарху Алексию I, он подчеркивал, что «религиозное единство» «в лице экуменизма ставит своею задачею поглощение всех поместных православных церквей и образование единой вселенской только не православной, а экуменической, т. е. еретической и масонской церкви, в чем и состоит сущность экуменизма». По мере возможности пытался противодействовать экуменизму, распространявшемуся, по его мнению, в высшем клире Болгарской Церкви. Одновременно выступал в болгарской церковной печати с критикой «живоцерковничества», наблюдавшегося в деятельности Союза священников Болгарии).

В 1937 г. митрополит Сергий (Страгородский) не включил владыку в список иерархов, запрещенных им в священнослужении.

В 1943 г. разошелся с митрополитом Анастасием, отказавшись принимать участие на Венском Соборе. 2 апреля 1945 г. владыка Серафим, сообщая Св. Патриарху Алексию I о своей готовности войти в состав РПЦ, просил оставить его патриаршим представителем в Болгарии, где он «сроднился со своею паствою, со своими духовными детьми, не только русскими, но и болгарами», добавив ключевую фразу, что к советской власти он будет лоялен. Одновременно он выразил желание включить в юрисдикцию РПЦ все русское духовенство, которое находилось в его ведении. В 1946 г. вошел в РПЦ.

В 1948 г. в Совете по делам РПЦ при Совете Министров СССР обсуждался вопрос о назначении владыки Серафима в преемники экзарха по Западной Европе архиепископа Серафима (Лукьянова). Назначение не состоялось по ряду причин, в числе которых, возможно, был его монархизм, ярко выраженный в его книге «Русская идеология», пронизанной идеей самодержавия.

Считается основателем в с. Княжево женского Покровского монастыря, держащегося старого стиля.

Похоронен в склепе под алтарем софийского храма св. Николая Чудотворца. В настоящее время около его гробницы имеется своеобразный почтовый ящик, куда верующие опускают записки владыке Серафиму с многочисленными просьбами, о чем перед своей кончиной он говорил.

12/25 и 13/26 февраля 2002 г. в кафедральном соборе Болгарской Старостильной Церкви Успения Пресвятой Богородицы было совершено местное церковное прославление святителя Серафима (Соболева), архиепископа Богучарского⁷².

А теперь несколько живых воспоминаний от Ивана Тинина из 1930-х гг.: «В то время архиепископом у нас служил прекрасный человек Серафим Богучарский… Мы прислуживали ему. После каждой литургии в алтаре его разоблачали (так по-церковному означает “раздевали”). Все, кто служил в этот день в церкви, подходили к нему под благословение: сперва священники, потом дьяконы, затем иподьяконы и только потом мы – прислужники. Рядом стоял архидьякон отец Иоанникий. Он когда-то служил не то в храме Христа Спасителя, не то во Владимирском соборе в Киеве. Этот архидьякон обладал такой контроктавой, что когда затягивал “И сотвори ему вечную-ю-ю па-а-а-амять”, то его звук уходил так далеко вглубь, что мурашки пробегали по телу. Он обычно держал в руках дискос (блюдо по-гречески). Во время службы члены попечительского совета обходили весь храм с тремя блюдами с надписями “на храм”, “на хор”, “на бедных”. Затем, когда эти блюда приносились в алтарь, все пожертвованные деньги ссыпались в одно блюдо, которое держал архидьякон.

Мы подходили к архиепископу, положив правую ладошку на левую под благословение. Он благословлял нас, потом брал горсть денег с блюда, клал нам в ладошки и по-отечески шлепал нас по щеке. Но у него была такая тяжелая монашеская рука, что мы потом, отойдя от него, долго вправляли челюсть, а после считали деньги – у кого больше, у кого меньше.

Архиепископ Серафим в 1947 году получил советское гражданство, и ему был выдан советский вид на жительство по Болгарии № 1. Умер наш архиепископ в 1952 году. и тут пошли чудеса от его мощей. Кто-то исцелился, кто-то нашел своего сына, кто-то хорошо сдал экзамены, а кого-то просто Бог миловал от несчастья»⁷³.

Я тоже во время одной из своих командировок опускал в «ящик» свою записку.

Широко известна была в Софии и духовная дочь и сподвижница владыки Серафима матушка Серафима (Ольга Андреевна Ливен, княжна; 29. 11. 1913 – 23. 05. / 05. 06. 2004, Княжево, Болгария), основательница и игумения монастыря Покрова Божией Матери в с. Княжево.

Выпускница Богословского факультета Софийского университета, что было редкостью для женщины, особенно если вспомнить, что в России высшее богословское образование было доступно только мужчинам, она некоторое время занималась преподавательской деятельностью в гимназиях. В 1949 г. приняла монашество (по другим данным – 6 марта 1948 г.). В 1968 г., когда в Болгарской Православной Церкви был введен новый календарный стиль (вместо юлианского – григорианский), руководимый м. Серафимой монастырь остался верным прежнему, став центром старостильной Болгарской Церкви⁷⁴.

Добавлю, что другая дочь о. Андрея Ливена избрала другой путь: в годы войны ушла в партизаны, сражалась с врагами. В освобожденной Болгарии играла в Клубе советских граждан в постановках Н. О. Массалитинова⁷⁵.

Еще одна известная всей Софии замечательная личность – протопресвитер Шавельский Георгий Иванович (06. I. 1871; с. Дубокрай, Витебская губерния – 02. X. 1951, София), автор интереснейших воспоминаний о своем времени и о себе. Его необыкновенной биографии хватило бы с лихвой на десятерых. Бывший глава военного и морского духовенства в русской императорской, затем в Добровольческой армии родился в семье сельского дьячка. После семинарского образования мог быть отправлен в духовную академию на казенный счет, но избрал другой путь. С 19 августа 1891 г. стал обычным псаломщиком в сельской церкви в родной губернии и преподавал одновременно в школе грамоты. Но его энергия, образованность не могли остаться без внимания начальства: 9 марта 1995 г. был рукоположен во иерея. Служил настоятелем храма в с. Бедрица своей губернии. После смерти жены (19 апреля 1897), оставшись с двухлетней дочкой на руках, он продолжал ревностно трудиться. Его деятельность была замечена Витебским владыкой Александром (Заккисом), который рекомендовал продолжить богословское образование.

В 1898 г. о. Георгий поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, где был возвышен: выполнял обязанности благочинного академического духовенства, служил проповедником на Александровском машиностроительном заводе, являлся настоятелем Суворовской церкви при Академии Генерального штаба. После окончания академии был оставлен в ней преподавателем богословия. Во время русско-японской войны пошел на фронт, служил полковым священником, затем дивизионным благочинным, а с 1 декабря 1904 г. главным священником Маньчжурской армии. За организаторские способности и проявленную храбрость возведен в сан протоиерея, награжден орденом св. Владимира с мечами и бантом и золотым наперсным крестом на Георгиевской ленте из Кабинета Его Императорского Величества. Причем во время ведения военных действий причащал не только умирающих инославных, но и идущих в бой католиков или армян. За такой образ действий получил выговор, но отказался признать свою неправоту. Более того, в 1912 г. во время встречи с инославными офицерами о. Георгий четко сказал, что «исповедные перегородки установлены людьми, но они не достигают до неба». Тут же скажу, что его голос звучал не в унисон, когда речь заходила об экуменическом движении. В частности, о. Георгий полагал полезным участие в нем православных уже вследствие того, что оно позволяет на новом уровне нести истину о Православной Церкви.

В марте 1906 г. вернулся к служению в Суворовскую церковь. Одновременно преподавал с 1906 г. по 1910 г. Закон Божий в Смольном институте. С 1910 г. профессор Богословия в Императорском Историко-Филологическом институте. В 1909 г. член Епархиального миссионерского совета, в 1910 г. член Духовного правления Военного Протопресвитера, с 22 апреля 1911 г. Протопресвитер военного и морского духовенства. В 1913 г. настоятель Феодоровского Государева Собора в Царском Селе. Можно сказать, что он достиг, будучи священником, вершин, на какие может быть поставлен представитель белого духовенства.

Во время Первой мировой войны о. Георгий находился в Ставке Верховного Главнокомандующего: объезжал фронты, посещал передовые позиции. Подавал пример самоотвержения и пастырского служения на войне. Награжден Георгиевскими медалями трех степеней и орденом святого благоверного Александра Невского.

С ноября 1915 г. по май 1917 г. член Св. Синода. С осени 1917 г. член Всероссийского Поместного Собора и товарищ его председателя. В 1917 г. на съезде военного духовенства был избран пожизненным главой русского военного ведомства. Имя о. Георгия называлось на Всероссийском Поместном Соборе 1917–1918 гг. в числе кандидатов на Патриарший престол, но он сам снял свою кандидатуру 30 октября/ 12 ноября 1917 г. перед голосованием по избранию трех кандидатов на Патриаршество – Антония (Храповицкого), Арсения (Стадницкого), Тихона (Беллавина). Входил в состав Высшего Церковного Совета при Св. Патриархе.

В 1918 г. через Пинские болота перебрался в Киев, оттуда в ставку А. И. Деникина. Содействовал созыву в Ставрополе Церковного Собора, товарищем председателя которого был избран. Входил в состав Высшего Церковного Управления на Юге России. Был редактором «Церковных Ведомостей».

Новороссийск стал последним русским городом, из которого он отплыл из России, разделив судьбу русских изгнанников. Временно разместился вместе с частями Белой армии на о. Лемнос.

В 1920 г. после отказа владыки Гермогена (Максимова) отслужить панихиду по императору Николаю II, он согласился отслужить, но, как ядовито писал известный психиатр Н. Краинский, не по царю, а просто по рабу Божьиму Николаю, ведь он «бывший самодержец»! Симптоматичен, подчеркивает С. Фомин в «Русском вестнике», и отзыв самого царя в 1916 г. о Шавельском: «Не чувствую себя в настроении исповедоваться у Шав[ельского], потому что боюсь, чтобы оно не принесло вместо мира и спокойствия душе обратного!». Не сложились отношения у Шавельского и с митрополитом Антонием (Храповицким), которого он задел в одной из своих статей, намекнув на «злословие и блудословие» – владыки, что было несправедливым. По сути дела, резкость высказываний о. Георгия, его «странные» поступки, вызывавшие возмущение, – все это вело к увеличению врагов, критиков протопресвитера в среде высших иерархов. А как можно было смотреть на того, кто считал монашество отжившим свой век церковным институтом?

Судя по его воспоминаниям, он был действенным защитником многих военных от несправедливостей, заступаясь за них перед высшим военным руководством.

С Лемноса выехал в Болгарию. Служил в Софии рядовым священником в русском храме. Преподавал в Софийской духовной семинарии и на Богословском факультете Софийского университета, где читал курс «Православное пастырство». Учил Закону Божьему детей в русской гимназии, во главе которой стоял одно время. С 1926 г. являлся председателем Софийской академической группы.

Активно сотрудничал с болгарскими церковными журналами и изданиями. Много писал по вопросам церковной администрации и религиозного воспитания.

Вышел из РПЦЗ после раскола, расцененного им как «позор» и «безумие».

Принял предложенный митрополитом Софийским Стефаном пост почетного священника в церкви св. Седмичисленницы, на котором, находясь в составе Болгарской Церкви, оставался до конца жизни.

Принадлежал к числу сторонников создания нового типа ученого монашества по образцу «просвещенного немецкого пастората» протестантской Германии. Во второй половине 1940-х гг. напечатал в Ежегоднике Богословского факультета статью, посвященную «острой критике монашества в России, того монашества, которое и он считал (в этом основная идея его работы) учреждением церковным, отжившим свой век».

Создал братство св. Николая для помощи нуждавшимся русским беженцам.

«Проповедовал, что мир в мире может быть только после религиозно-нравственного перерождения, а это лежит в религиозно-нравственном воспитании молодого поколения».

В Москве (в Совете по делам РПЦ при Совете Министров СССР) о. Георгий рассматривался как важная фигура в эмиграции. Именно поэтому его в 1948 г. не хотели выпускать из «народной Болгарии» в США, когда по информации Москвы, оттуда пришло приглашение на преподавательскую деятельность. И даже были готовы пересмотреть вопрос о приеме о. Георгия в советское гражданство.

Кроме «Православного Пастырства», изданного на русском и болгарском языках, о. Георгий написал несколько книг для молодежи по изучению богослужебного круга. Автор таких сочинений, как «Толстовское учение о непротивлении злу» (София, 1934); «Свети Атанасий Великий» (София, 1924); «О Боге и Его правде» (София, 1938); «Молитва Господня» (София, 1939). В 1954 г. издательство им. Чехова издало в Нью-Йорке «Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота» в двух томах. Из неопубликованных рукописей: «Русская Православная Церковь перед Революцией», «Три года в Ставке Верховного Главнокомандующего», «Автобиография». В своих мемуарах нарисовал яркую картину развала Русской армии периода гражданской войны⁷⁶.

И опять из школьных воспоминаний Ивана Тинина: «занятия с ним проходили очень живо и интересно по причине не только его умения вести уроки, а из-за его небольшой, но важной для нас слабости. Он любил отвечать на умные вопросы и так отвлекался от урока на детали, что забывал спрашивать нас. Причем нельзя было задавать те вопросы, которые когда-то задавали предыдущие выпуски гимназистов. Он их не признавал и говорил, что на этот вопрос уже отвечал в таком-то году и, кому интересен его ответ – пусть справляется у старшеклассников. Поэтому вопрос о том, может ли Бог создать камень, который не смог бы сам поднять, уже не проходил. Отец Георгий охотно рассказывал нам о Первой мировой войне, о Брусилове и Самсонове, о Николае Николаевиче и об Алексееве. В его памяти хранились жития множества святых, что очень хорошо помогало нам при подготовке к уроку истории. Ведь он рассказывал не только само житие, но и давал всю историческую обстановку того времени… Находить умные вопросы для отца Георгия было очень трудно, и кто их находил, тот пользовался огромным уважением у всего класса, особенно у гимназисток, что было немаловажным. Как-то после Пасхи я обратился к законоучителю с небольшой просьбой:

– Отец Георгий, на пасхальной заутрене читают первую главу Евангелия от Иоанна на разных языках, но так невнятно, непонятно. Не могли бы Вы прочитать нам эту главу на тех языках, которые Вы знаете.

Отец Георгий был польщен такой просьбой… На следующем уроке он выполнил свое обещание и прочитал на 23 языках “В начале было Слово.”. Кроме всех живых европейских языков, он нам читал по-готски, по-кельтски, по-арабски, по-коптски, на санскрите и многих других языках.

Мы наслаждались неизвестной музыкой разных народов, то торжественной, как удары колокола, то плавной и напевной. То чеканной, как строевой марш, то нежной и задумчивой»⁷⁷.

Теперь о протоиерее Шпиллере Всеволоде Дмитриевиче (1/14. VII. 1902, Киев – 08. I. 1984, Москва). Отец – дворянин Дмитрий Алексеевич Шпиллер, архитектор; мать – Мария Николаевна Полякова – певица, оставившая в замужестве оперную сцену. В 1912 г. поступил во Владимирский кадетский корпус. С 1918 г. по 1920 г. воевал в Добровольческой армии. Имел несколько ранений.

С 10 декабря 1920 г. по ноябрь 1921 г. находился в Галлиполи вместе с другими русскими солдатами. В декабре 1921 г. переехал в Болгарию. Работы не было: одно время зарабатывал тем, что разряжал вместе с другими русскими «охотниками» на черноморском побережье снаряды – среди местного населения таких охотников не находилось. Потом, в 1927 г., поступил на Богословский факультет Софийского университета. Тогда многие из русской эмиграции, в том числе из военных кругов, вставали на путь получения духовного образования,

20 июня 1934 г. был рукоположен во диакона, а на следующий день во иерея в Софии архиепископом Серафимом (Соболевым). За отсутствием вакантных мест был устроен владыкой в Болгарскую Православную Церковь и назначен приходским священником церкви Успения Божией Матери в г. Пазарджике Пловдивской епархии. Одновременно преподавал ряд таких предметов, как Закон Божий, логика, психология, пропедевтика, русская литература и история в гимназии, сельскохозяйственном институте. Был членом церковного суда, потом его председателем. Нес священнические обязанности в церкви при городской тюрьме. Отказался отслужить панихиду по немцам, погибшим в Сталинграде.

Осенью 1944 г. принял предложение министра иностранных дел и исповеданий правительства Отечественного Фронта Петко Стайнова переехать в Софию и войти в министерскую комиссию по выработке проекта отделения Церкви от государства. После двухлетнего труда проект был одобрен, став основой последовавшего вскоре соответствующего закона. Вплоть до своего отъезда на Родину был негласным советником по представлявшим взаимный интерес церковно-государственным вопросам, касавшимся Русской Православной Церкви.

Убежденный, как и многие русские, тогда в том, что «… Большевики кровью в войне смыли свой грех перед Россией», о. Всеволод с семьей, в 1946 г. по благословению владыки Серафима (Соболева) принял советское гражданство.

В составе болгарской делегации в 1948 г. присутствовал на Совещании глав и представителей Автокефальных Православных Церквей в Москве.

Автор хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации ряда аналитических записок в Московскую Патриархию о церковной жизни в Болгарии, в том числе по экуменической проблематике.

Распоряжением Совета Министров СССР от 20 ноября 1949 г. за № 18532 – рс ему был разрешен въезд на постоянное место жительства в СССР из Болгарии, и 4 февраля 1950 г. о. Всеволод вернулся с семьей в Россию.

Отпускную грамоту о. Всеволоду с «перечислением его заслуг перед Болгарской Церковью и благословением на дальнейшее его служение Русской Церкви» подписал митрополит Врачанский Паисий, тогда временно возглавлявший Св. Синод.

Через месяц Св. Патриарх Алексий I написал на прошении о. Всеволода: «1950 год, февраля 10. Протоиерей Всеволод Шпиллер с любовью приемлется в клир Православной Русской Церкви и назначается настоятелем Ильинской церкви г. Загорска». Кроме этого, о. Всеволод был определен на преподавательскую работу в Московскую духовную академию и семинарию, а несколько позднее, по утверждении в звании доцента – и. о. инспектора этих учебных заведений.

В 1951 г. последовал уход с преподавательской работы. Некоторое время был настоятелем храма в Новодевичьем монастыре, а 21 сентября 1951 г. в праздник Рождества Пресвятой Богородицы о. Всеволод был назначен настоятелем Николо-Кузнецкого храма, в котором прослужил более 32 лет. Его трудами прежний «вокзальный» приход (неподалеку был Павелецкий вокзал) переменил свой облик. Благодаря пастырскому и проповедническому талантам о. Всеволода, храм стал одним из самых известных и посещаемых интеллигенцией. О. Всеволод взрастил многих из тех, кто встал на путь пастырского служения.

Деятельный и авторитетный участник международных церковных встреч.

Умер в 1984 г. на второй день Рождества, в день Собора Пресвятой Богородицы.

Похоронен на Кузьминском кладбище в Москве.

Имя о. Всеволода, память о нем хранятся его учениками и духовными детьми. Организованная 25–27 мая 1992 г. I Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского Института (потом ПСТГУ) проходила под названием «Чтения памяти прот. Всеволода Шпиллера». В последующие годы одно из заседаний указанной конференции Института обязательно посвящается его памяти. Проводятся вечера воспоминаний⁷⁸.

Биографии представленных здесь людей столь различны, что трудно подобрать слова, которые могли бы быть использованы в качестве общего заключения. Проще всего сказать, что их объединяла София, в которой они жили, служили, преподавали, работали, огорчались и радовались и любили Россию по-своему…

Ученье – свет

Родина была далеко, слезами ее нельзя было вернуть. Надо было жить и обживать Болгарию, нуждавшейся в квалифицированных кадрах. Начну с традиционной картинки – культуры, с просвещения умственного и нравственного, где трудились десятки и сотни русских беженцев, университетских профессоров, гимназических преподавателей, церковнослужителей. Уже стало привычным, что при обрисовке этой темы исследователи нередко обращаются к практике привлечения русских прежде всего в Софийский университет. Я попробую начать с ab ovo, с детства.

«В начале 1920-х гг. в местности «Горна Баня» под Софией существовал русский приют для русских детей до восьми лет. Он помещался в двухэтажном здании, в котором находились спальни, но не было столовой. Дети круглый год ели во дворе, под навесом… Многие были настолько малы, что их приходилось кормить, причем воспитательницы делали это с нарушением элементарных санитарных норм. Вообще антисанитария царила в приюте: грязные простыни часто не стирались, а только просушивались, дети были вшивыми. Рядом с приютом протекал ручей, в котором летом ребятня целыми днями купалась без всякого надзора, часто под жарким солнцем. В результате дети часто получали ожоги и страдали простудными заболеваниями. В середине 1920-х годов приют в «Горне Бане» закрыли, и вскоре был создан новый приют в городской черте Софии, рядом с парком «Борисова градина». В новом приюте воспитывались сироты или дети самых бедных эмигрантов. Здесь санитарные требования соблюдались безукоризненно: даже зубные щетки после каждого употребления дезинфицировались раствором марганцовки, отчего становились черными. Однако директриса установила в приюте режим полного молчания. Даже самые маленькие воспитанники не смели произнести ни одного звука, а воспитательницы говорили вполголоса. У детей были игрушки, но играли они молча. Неудивительно, что приютские дети вырастали озлобленными и некоммуникабельными людьми»⁷⁹.

Картина настолько неприглядна, что не хочется верить воспоминаниям И. В. Матвеевой. Но воспитание всегда связано с насилием, особенно в приютах, воспитатели в которых имели и имеют свои «педагогические приемы» для бедных и сирот. Хочется верить, что в трех детских садах, действовавших на болгарской земле к 1922 г.⁸⁰, таких методов не было. Это, конечно, не аргумент для истории, но есть стереотип памяти: запоминается обычно нечто исключительное, чаще всего плохое, а среднее, обычное, т. е «скучное» не представляет интереса для мемуаристов.

А теперь о так называемой средней «картинке» в сфере обучения взрослых и малышей. Уполномоченный Всероссийского союза городов (ВСГ) генерал А. В. Арцишевский проявил недюжинную энергию в поиске средств для финансирования учебных заведений. В течение лета 1920 г. ВСГ сумел открыть ряд дошкольных учреждений и начальных школ, а также курсов для взрослых.

В Софии были открыты курсы машинописи, стенографии, рисования, по плетению корзин, иностранных языков, популярные среди молодежи. Но к марту следующего года профессиональные курсы были закрыты вследствие небольшого числа желавших там учиться: «в громадном большинстве случаев выброшенными из России в Болгарию оказались люди, принадлежавшие к тем классам интеллигенции, которые не желали менять род занятий до этого, а ремесла если и знали, то только с любительской точки зрения». В то же время эффективно работали с 1921 г. «Подготовительные инженерные курсы» – дорожно-строительное отделение и архитектуры, электротехническое, механическое, выпускники которых получали диплом техников. В 1922 г. руководство курсами постепенно перешло к ХАМЛ, взявших на себя финансирование курсов. Получивших название Практических технических курсов. Вместе с русскими там стали учиться и болгары⁸¹.

Переходя к гимназиям, напомню несколько фактов. Первая гимназия была создана одесскими педагогами 23 апреля 1923 г. в Варне, через которую шел основной поток беженцев. 17 июня того же года русско-болгарский благотворительный комитет открыл гимназию в Софии⁸². К середине 1920-х гг., кроме столичной, насчитывалось еще четыре: Варненская, Шуменская, Галлиполийская, Пещерская (последняя по имени школьной иконы носила название «Крестовоздвиженской»).

К этому времени близ Тырнова была создана сельскохозяйственная школа-колония, для которой власти отвели расположенные по соседству заброшенные здания Копиловского и Плаковского монастырей и 110 гектаров земли. К 1922 г. в ней учились дети главным образом донских и кубанских казаков, а также калмыки. Но количество будущих земледельцев постоянно сокращалась: если в начале 1924 г. в ней обучалось 112 человек, то в 1930 г. там жили всего 20 воспитанников⁸³.

Естественное сокращение учеников коснулось и гимназий. Однако к началу 1930-х гг. вследствие нехватки средств и упомянутого процесса «убыли» осталась одна – Софийская.

«Гимназисты, – вспоминала свою юность И. В. Матвеева, – носили форму: мальчики – черные брюки и черные, большей частью сатиновые гимнастерки, подпоясанные кожаным ремешком. У них были также форменные фуражки с гербом гимназии: две веточки обрамляли буквы СРГ, означавшие «Софийская русская гимназия». У девочек было две формы – зимняя и летняя. Зимой носили черные сатиновые халатики с длинными рукавами (сначала они застегивались спереди, потом застежки зашили, и халат нужно было одевать через голову) или зимние платья из черной шерстяной материи. Халаты и платья подпоясывались матерчатым пояском, к ним подшивался белый воротничок, у выреза был черный бант. На голове девочки носили черные береты, опоясанные черной же лентой с гербом гимназии. Летняя форма состояла из темно-синей юбки, белой блузки с черным бантом на груди и белой панамки с черной лентой и гимназическим гербом». До 1925 г. гимназия помещалась в здании 2-й Софийской мужской гимназии на углу лиц «Царь Аспарух» и «Витошка». Утром в ней учились болгары, а с 14 часов – русские. В 1925/26 учебном году гимназисты учились в помещении болгарской 4-х классной прогимназии, а в следующем году в прекрасном здании училища «Васил Априлов»⁸⁴.

Огромное значение придавалось преподаванию Закона Божьего. По этому предмету, который вел о. Георгий Шавельский в русской Софийской гимназии, «нельзя было получить отметку ниже «пятерки». При «четверке» шла проработка в присутствии классного наставника… При «тройке» вызывались родители, и разговор уже шел с намеком; а не вероотступники ли сами родители. При «двойке» разговоров не было: ставили вопрос о твоем исключении из гимназии, и долго потом приходилось упрашивать педсовет, чтобы тебя оставили хотя бы на второй год»⁸⁵.

19 декабря гимназия праздновала день своего покровителя Св. Николая Мирликийского. Торжественный вечер открывался гимном гимназии: слова учителя словесности Нилова, музыка учителя пения болгарина Динева.

 
Судьба и братское влеченье
В страну нас эту привели.
В ней обретаем мы ученье,
Храня завет родной землм.
Невзгоды, тяжкие страданья
Пройдут добром и красотой.
Окрепнувши под стягом знанья,
Творить вернемся мы домой.
В России помнить будем вечно
Тот край, где молодость прошла,
Где мы поверили сердечно
В бессилье тьмы, непрочность зла.
Там берегутся талисманы,
Там святы юные года,
Там Плевен, Шипка и Балканы
В нас не померкнут никогда⁸⁶.
 

Небольшое добавление, в Болгарии до 1944 г. насчитывалось 440 памятников русским солдатам, отдавшим свои жизни освобождению Болгарии в войне 1877–1878 гг. После прихода советских войск начался демонтаж монументов. Так, был уничтожен памятник кавалергардам, выполненный в форме усеченной пирамиды, на камнях которой были высечены имена погибших за освобождение Софии. Венчал памятник российский двуглавый орел с склоненными в знак скорби головами. Такой памятник пришелся не по нраву советским «деятелям», и его не стало. Но многие все же были сохранены: то ли денег не хватило, как пишет И. Г. Тинин, то ли «болгары оказались более мудрыми, но многие памятники русским людям они все же сохранили до сих пор.

Сохранился и самый красивый памятник в Европе, поставленный перед Народным собранием Болгарии и посвященный царю Освободителю, то есть Александру II. На его пьедестале было написано медными литыми буквами: “Царю Освободителю признательна Болгария”. Советская власть не решилась демонтировать известный памятник, но заменила на нем надпись: “Братьям-освободителям признательна Болгария”»⁸⁷.

С ходом времени менялись не только директора, но и адреса гимназии. Известно, что она потом была размещена в здании первой девической гимназии на ул. Царя Шишмана, потом на окраине города, на ул. Ополченской. Как писал Тинин, «Болгарские школьники в этих помещениях учились в первую смену, а мы во вторую. Поэтому в наших партах мы просверливали тайные дырочки и туда закладывали любовные записочки болгарочкам, которых мы так никогда и не видели. Но они также тайно отвечали нам. Записки носили не только любовный, но и… эротический характер. Они были, как правило, без подписи, чтобы если взрослые поймают кого с запиской, то не найдут, кто писал и кому»⁸⁸.

Учителя у русских детей, как и сами их воспитанники, были разные, но хорошие. Так, вспоминал Иван Тинин, «нельзя не сказать несколько добрых слов о преподавателе русской литературы Александре Ивановиче Виссонове. Он был высокого роста, худой, страшный выпивоха и картежник. Приходил он к нам, как всегда, после похмелья. рассказывал нам литературу не по учебнику. Александр Иванович встречался в своей жизни с Л. Н. Толстым, Андреем Белым, Чеховым, Мережковским, с Есениным и Маяковским. Поэтому о них он рассказывал на уроках как о живых людях. Они представали перед нами со своими привычками, слабостями, гениальностью и неповторимостью. Например, Маяковского он характеризовал как хулигана в литературе. Но при этом добавлял, что хулиганы всюду нужны»⁸⁹.

Учителя: в старших классах историю преподавал одессит Валериан Антонович Жуковский. Практикуемая им система штрафов за плохие оценки или отказ отвечать позволяла накапливать некоторые суммы, которые шли на оплату учебы бедных учеников⁹⁰.

В старших классах латынь преподавал директор гимназии Анатолий Павлович Стефанов (01. I. 1863 – 16. IX. 1932, Болгария), выпускник Санкт-Петербургского историко-филологического института, Преподавал в Павлоградской Бердянской и 1-й Кишиневской гимназиях. В 1903 г. директор Аккерманской гимназии. В том же году стал директором 3-й Одесской гимназии, где прослужил до 1907 г. С 1907 г. председатель педагогического совета Мариинской гимназии. С 1909 г. возглавлял Педагогические курсы для подготовки учителей средней школы при Одесском учебном округе. Действительный статский советник. Имел ордена⁹¹.

Требовал безукоризненного знания от своих, часто великовозрастных, учеников. С одним из них связан курьезный случай, когда, получив двойку, бывший офицер, возвращаясь на место, громко сказал: «С красными сражался, под обстрелом был, так двойкой меня не испугаешь!»⁹²

Но вряд ли это действовало на учителей. Варвара Степановна Новосильцева из семьи курских промышленников, любила повторять «На небе Бог, а на земле я»⁹³.

Журналист, педагог, выпускник историко-филологического факультета Киевского университета Иван Петрович Нилов (ок. 1892 – 13.VIII. 1933, Княжево), вел уроки литературы, логики и психологии. Он же читал в Свободном университете и у Кузьминой, о которой пойдет речь ниже.

Нилов хотел преподавать в Софийском университете, но ему было отказано: в его прошении, написанном на болгарском языке, было много ошибок⁹⁴. Много времени отдавал любимой журналистике: сотрудничал в софийском журнале Н. Чебышева «Зарницы», печатался в софийских газетах И. М. Калинникова «Русь» и «Свободная речь». Был известен читателям под псевдонимом «Сенекс» (от лат. «старик»). Заботясь о грамотности детей, написал книгу «Русский падеж: Очерк современного склонения» (София, 1930)⁹⁵.

Вместе с волной русских эмигрантов в 1919 – 1920 г. в Болгарию прибыла Варвара Павловна Кузьмина, опытный педагог, владелица Санкт-Петербургского среднего реального училища, основанного в 1906 г.

На болгарской земле она продолжила свою деятельность на посту начальницы Крестовоздвиженской Русской Гимназии в г. Пещера. Потом переехала в Софию, поселившись на ул. Гургулят /угол ул. Ф. Нансен.

«Варвара Павловна жила в одном доме с друзьями моих родителей, – вспоминает Ляля Петренко – их дочка, моя подружка Валя, начала заниматься французским языком с Ольгой Михайловной, и я присоединилась к ним. Постепенно прибавлялось все больше детей. Нас разделили на две группы – старшие и младшие»⁹⁶.

К осени 1923 г. она открыла курсы «Новых языков для детей», которые к весне 1924 г. превратились в «Русскую школу Новых языков В.П. Кузьминой», заняв одноэтажное здание с садом на ул. Г. Раковского. Потом, в 1928 г., школа переехала в пятиэтажное здание на углу 6-го Сентября и ул. Ив. Вазов с 37-ю комнатами и отдельным двором. А за два года до переезда ее учебное заведение было признано Министерством народного образования Болгарии как «полная основная школа». В нее стали поступать и болгарские дети. В 1932 г. она стала называться официально Русская смешанная гимназия новых языков В.П. Кузьминой, но в Софии получила известность как Лицей В.П. Кузьминой.

Школа жила на основах самоокупаемости и пожертвованиях из-за рубежа. «Один русский, живущий в Америке, – вспоминает бывшая ученица Валя Церель – выразил желание внести плату за ученицу, которая хорошо учится. Выбрали меня…Деньги были присланы в Итальянский Банк на ул. Леге, где я только расписалась в получении этих денег. На средства от этого дарения был сделан ремонт, покрашены парты, и даже куплена форма нескольким учащимся.

После этого даритель, приехав в Софию, пожелал увидется с ученицей, за которую он внес плату, и пригласил меня на ужин в свой отель, прислав за мной огромную машину. После ужина он повел меня в самую лучшую кондитерскую на ул. Дондуков и накупил всевозможных пирожных. Я появилась в интернате с огромной коробкой сладостей, которые мы все тут же съели»⁹⁷.

Однако материальные затруднения нарастали. Тогда, в 1929 г., было основано «Дружество помощи бедным учащимся из школы В.П. Кузминой». К 1930 г. школа стала получать субсидии на детей из бедных русских семей от Болгарского правительства. К 1930–1931 гг. в гимназии было уже 183 учащихся и 43 человека педагогическо- административного персонала. Из 87 русских детей 37 учились бесплатно, 27 вносили льготную плату. Остальные платили в зависимости от доходов родителей. Взносы были разные, например, за детский сад – 3050 левов в год, за начальную школу – 5050 левов, за гимназию – 6050 левов, за интернат – 2060 левов⁹⁸.

Покровительницей гимназии была Св. Варвара, лик которой был и на знамени школы. 4/17 декабря, в день Св. Варвары, учащиеся отмечали и именины Варвары Павловны. Вышивали и дарили ей скатерти, платочки, собственноручно сделанные небольшие вещицы. «Лицеистов В. П. Кузминой всегда можно было узнать по красивой форме. У девочек – черный передник с длинными рукавами и большими боковыми белыми пуговицами, большой белый воротник и галстуки – банты: у девочек младших классов – розовые, у старшеклассниц – синие. У мальчиков – черная рубашка с поясом. На голове девочки носили темно синий берет, а мальчики – фуражку. Предметы преподавались на русском, французском и болгарском языках по программе болгарских школ. По желанию дети могли изучать английский или немецкий, а старшеклассники – латинский язык»⁹⁹.

В гимназии часто устраивались концерты, на которые приглашались певицы из Народной Оперы, а также такие писательницы, как Дора Г абе, Елизавета Багряна, Калина-Малина.

В годы войны, во время союзнических бомбандировок Софии, здание сильно пострадало. Окончательный удар был нанесен новой властью. В 1950 г. гимназия была закрыта, несмотря на то что большинство русских детей были болгарскими гражданами. Сама Кузьмина уехала во Францию, где и окончила свои дни.

Из других педагогов, имена которых сохранили их ученики в своих воспоминаниях, назову инженера Николая Лесела, преподававшего в механико-техническом училище. Бернард Розенберг писал, что он был их любимым учителем. И хотя он говорил с сильным русским акцентом, но на его лекциях царила полная тишина. Лесел подавал учебный материал так выразительно и ясно, что запоминалось без труда. Кроме Лесела, которому автор воспоминаний впоследствие помог издать книгу, Розенберг вспомнил и маэстро Максимова, училищного капельмейстера. Этот невысокого роста человек, старавшийся скрыть свою хромоту, ввел учеников в прекрасный мир музыки!¹⁰⁰ Позвлю себе привести только одну сценку из школьной жизни: «Оркестр собирался на репетиции в помещении, которое было на верхнем этаже училища. Для прихрамывающего маэстро Максимова было тяжело подниматься наверх по лестнице. Мы, когда слышали, что он поднимается, начинали играть какой-нибудь марш, которым и встречали его»¹⁰¹. Должно быть хорошо было начинать занятия с бравурной маршевой музыки!

Всего к середине 1920-х гг. в Болгарии насчитывалось 224 русских педагога, из которых 99 преподавало в болгарских учебных заведениях. Добавлю немаловажную деталь: учащие детей болгар получали наравне со своими болгарскими коллегами «за 18 недельных уроков до 32 долларов (4 500 левов), сумму, вполне обеспечивающую жизнь семьи в 2–3 человека»¹⁰².

Представлю «картинку» из жизни совсем обычного русского учителя.

Федор Георгиевич Александров (? – не ранее 1964), языковед. В 1913 г. оставлен при Новороссийском университете для подготовки к профессорскому званию при кафедре сравнительного языкознания, хранитель историко-филологического кабинета. Читал лекции по истории фонетики латыни на педагогических курсах в Одессе. После высылки в 1922 г. осел в Софии. Преподавал латынь в болгарских и русских гимназиях и в духовной семинарии, затем русский язык в софийских школах, потом в Софийском университете. Вначале не имел даже угла и жил в общежитии русско-болгарского комитета помощи беженцам. В России осталась семья. Частично воссоединился (в 1925 г. приехала мать, в начале 1930-х брат). В 1941 г. женился¹⁰³.

Можно добавить, что если бы он носил другие имя и фамилию, то возможно его жизнь сложилась бы несколько иначе. Так, К. В. Флоровская шутливо-иронично писала А. В. Флоровскому 23 апреля 1923 г.: «Александров хотел ехать с группой учителей и учеников здешних гимназий в экскурсию в Италию, – ему не дали визы, потому что он Тодор Александров – одноименец знаменитому вождю македонцев, и боялись, что сербы не пропустят его и сделают из этого международный скандал. Я советую ему хлопотать о прибавке к фамилии Александров-не-Македонский»¹⁰⁴.

Возвращаясь к прозе жизни, процитирую отрывок из его письма от 17 декабря 1926 г. А. В. Флоровскому: «О себе сообщаю следующее. Обратился (может быть, навсегда) в преподавателя латинского языка средней школы. Преподаю в трех учебных заведениях и потому занят до крайности. Весь день разбит совершенно: утром – в болгарскую гимназию, после обеда – опять в болгарскую гимназию (II-ая смена), после чего – в русскую; кроме того, два раза в неделю – в семинарию». «ни о каком продолжении научной работы… не может быть и речи». «Могу еще сообщить о себе, что имел дерзость участвовать в конкурсе на должность лектора русского языка в университете и провалился, ибо победила национальная кандидатура»¹⁰⁵.

Любопытно, что у «отверженного» были в 1936 г. на родине опубликованы его переводы од Квинта Горация Флакка, изданные в Полном собрании сочинений под ред. Ф. А. Петровского. Что же относится его мечты – работы в Софийском университете, то она осуществилась в 1953 г., когда он получил возможность вести там практические занятия со студентами-русистами, стал одним из авторов учебников по грамматике русского языка для средней школы¹⁰⁶.

Если гимназисты учились, то взрослые зачастую переучивались. Для них, как и почти везде, организовывались разнообразные курсы для получения профессии, дающей заработок. Так, с 1921 г. действовали «Подготовительные инженерные курсы» – дорожно-строительное отделение и архитектуры, электротехническое, механическое. Выпускники получали диплом техников»¹⁰⁷.

Теперь «картинка» о русских студентах.

Вначале ерническое стихотворение Алексея Апухтина:

 
Когда будете, дети, студентами,
Не ломайте голов над моментами,
Над Гамлетами, Лирами, Кентами,
Над царями и над президентами,
Над морями и над континентами,
Не якшайтеся там с оппонентами,
Поступайте хитро с конкурентами,
А как кончите курс с эминентами
И на службу пойдете с патентами —
Не глядите на службе доцентами
И не брезгайте, дети, презентами!
Окружайте себя контрагентами,
Говорите всегда комплиментами,
У начальников будьте клиентами,
Утешайте их жен инструментами,
Угощайте старух пеперментами —
Воздадут вам за это с процентами:
Обошьют вам мундир позументами,
Грудь украсят звездами и лентами!..
А когда доктора с орнаментами
Назовут вас, увы, пациентами
И уморят вас медикаментами…
Отпоет вас архиерей с регентами,
Хоронить понесут вас с ассистентами,
Обеспечат детей ваших рентами
(Чтоб им в опере быть абонентами)
И прикроют ваш прах монументами.
 

Но, перефразируя пословицу, можно было сказать, что эмиграция «не тетка, пирожка не подкинет». И русскому «студиозусу» приходилось тяжелее, и «вечных студентов» почти не было.

Русские учились в таких вузах, как в основанная в 1924 г. в Софии Высшая кооперативная школа, в которой читал лекции Сергей Семенович Демосфенов¹⁰⁸, в Балканском ближневосточном университете, переименованном позднее в Свободный университет. В нем за четыре года готовили специалистов по экономике и праву, самым доходным и востребованным специальностям. Поступали туда, в отличие от Софийского университета, без конкурса, учились по вечерам, что давало возможность совмещать работу с обучением, что было особенно удобно для русских среднего возраста¹⁰⁹.

Но «гнездом» русского студенчества был, конечно, Софийский университет. Как вспоминал Иван Тинин, «самой большой достопримечательностью университета стал полицейский по имени Ангел. У него на погонах были две буквы ДУ (Държавен университет). Мы его воспринимали как закадычного друга всех студентов. Он играл с нами в бильярд или карты, помогал в учебе. Я имею в виду то, что в наших зачетных студенческих книжках ставилась подпись профессора за регулярные посещения. Подпись же его представляла собой факсимильную печать, которая хранилась на кафедре. А у Ангела были ключи от всех дверей. Вот он заходил в любое время на кафедру и ставил нам печати куда надо.

Что Ангел охранял как полицейский нам было непонятно, да мы и не пытались в этом разобраться. Когда же в Болгарии пришли к власти коммунисты и стали разгонять всех полицейских, то студенты университета встали стеной в защиту Ангела. Мол, не отдадим нашего полицейского, и отстояли его. Он стал милиционером, сменил синюю форму полицейского на костюм цвета хаки. Но на погонах сохранились эти две буквы ДУ. В этом качестве он прослужил до своей пенсии»¹¹⁰.

В стенах Софийского университета звучали не только лекции, но и веселые студенческие песни их отцов. Приведу одну из них.

 
В гареме тешится султан,
Ему счастливый жребий дан:
Он может женщин всех ласкать.
Ах! Как бы мне султаном стать!
 
 
Но он несчастный человек,
Вина не пьет он целый век.
Так запретил ему Коран —
Тогда я больше не султан.
 
 
Жить папе в Риме хорошо,
Он пьет роскошное вино.
И денег много есть в казне.
Ах! Как бы быть и папой мне.
 
 
Но он несчастный человек,
Любви не знает целый век,
Не может женщин всех ласкать.
Тогда мне папой не бывать.
 
 
В одной руке держу стакан,
Другой обнявши девы стан,
Вот я и папа и султан,
И мне счастливый жребий дан¹¹¹.
 

И конечно, надо думать, особенно весело, шумно, разгульно отмечался студенческий праздник – знаменитый Татьянин день. О нем так написал в 1814 г. Пушкин в стихотворении «Пирующие студенты»:

 
Друзья! Досужий час настал;
Все тихо, все в покое;
Скорее скатерть и бокал!
Сюда, вино златое!
Шипи, шампанское, в стекле.
Друзья, почто же с Кантом
Сенека, Тацит на столе,
Фольянт над фолиантом?
Под стол холодных мудрецов,
Мы полем овладеем;
Под стол ученых дураков!
Без них мы пить умеем.
 
 
Ужели трезвого найдем
За скатертью студента?
На всякий случай изберем
Скорее президента.
В награду пьяным – он нальет
И пунш и грог душистый,
А вам, спартанцы, поднесет
Воды в стакане чистой!
 
 
Но что?., я вижу все вдвоем:
Двоится штоф с араком;
Вся комната пошла кругом;
Покрылись очи мраком…
Где вы, товарищи? Где я?
Скажите, Вакха ради…
Вы дремлете, мои друзья,
Склонившись на тетради…
 

Только вместо грога, пунша и араки, полагаю, стояли бутылки с ракией, водкой и прочими горячительными напитками, столь любимыми молодежью! Но потом из-под стола вытаскивались учебники «ученых дураков», и опять шли лекции, например, на филологическом факультете. Его выпускники-русисты, особенно с болгарскими паспортами, не имели особых проблем с трудоустройством, преподавая в школах русский язык..

Окончив университет, русская молодежь стремилась применять полученные знания на практике, в жизни, и поэтому было мало тех, кто продолжал учебу, защищал диссертации и удостаивался ученых степеней. Одним из тех немногих стал химик по специальности Мстислав Сергеевич Курчатов, брат советского академика-атомщика И. В. Курчатова¹¹².

Еще одно имя – славист Николай Михайлович Дылевский (23. XI. 1904, Чугуев —2001, София), выпускник Крестовоздвиженской гимназии в г. Пещера. С 1928 г. он стал одним из двух русских правительственных стипендиатов, которые должны были в будущем трудиться над развитием болгаро-русских связей. После окончания Софийского университета он учительствовал три года в Неврокопе (Гоце Делчев), где преподавал болгарский язык и литературу. В 1934 г. начался отсчет его преподавательской и научной деятельности в alma mater. В 1946 г. Дылевский стал одним из инициаторов создания специальности «русская филология» и, соответственно, кафедры по русскому языку. С 1951 г. по 1972 г. он возглавил кафедру русского языка. В 1955 г. был избран профессором по исторической грамматике русского языка. С 1934 г. по 1984 г. преподавал русский язык на богословском факультете в Университете, а также в Духовной академии. Его студенты стали основателями кафедр русского языка во многих высших учебных заведениях Народной Республики Болгарии – Пловдиве, Велико Тырнове, Шумене, Благоевграде. Он был дуайен не только болгаристики, русистики, славистики, но и всей русской эмиграции в Болгарии¹¹³.

Да, были те, кто врос в Болгарию, породнился с ней, стал ей служить. И сейчас в Софии еще есть русские, не забывшие, кто они и откуда их род. И случалось, что после отъезда из Софии на родину, казалось навсегда, следовало возвращение…