Читать книгу: «Fake you»

© Текст. Уршулия Роте, 2020

© Агентство ФТМ, Лтд., 2020

* * *

Как часто вы задумываетесь, к чему приводит выбор, который вы отказываетесь совершать?

1

Умереть суждено каждому, но не каждая смерть имеет одинаковое значение.

Мао Цзэдун

Время, отведенное человеку, подобно крупицам в песочных часах: наблюдение за ними кажется бесконечным и утомительным, но последняя песчинка касается дна гораздо раньше, чем мы успеваем это осознать. Эта мысль давно не дает ей покоя. И чем сильнее она хочет от нее отвертеться, тем параноидальнее она крутится в ее голове. Нет-нет, она боится вовсе не смерти, так, по крайней мере, она убеждает себя. Страх и стыд выворачивают ее душу наизнанку, когда изнутри что-то шепчет: для чего ты пришла в этот мир и кем из него уйдешь? До чего же отвратительный скрипучий голос. Немедленно прекрати, хватит, успокойся! Только не здесь и не сейчас, прошу тебя… Но молоточек безжалостно стучит в висках. Цзинь-цзинь: бездарь, прожигательница жизни. Цзинь: убийца, воровка. Цзинь: потаскуха. Врезаясь тысячами иголок и растекаясь по венам жгучей, невыносимой болью, другая она подает тихий, робкий, но не смолкающий голос.

На нее пристально глядят пара глаз и ствол револьвера. Она хочет проснуться, но это не сон. То ужас реальности, которую она создала собственными руками. Обшарпанные стены и осыпающаяся штукатурка на ее вечернем платье осязаемы ровно так же, как и осознание того, что все происходящее – выдумка и абсурд. Эту игру затеяла не она. Она была лишь пешкой, надеявшейся перебраться на ту сторону доски и стать если не ферзем, то кем-то приличным в этой жизни. Но разыгранный гамбит обернулся против нее. Потеряв все важные фигуры, жертвовать больше нечем. Остается ждать, когда противник сметет с доски жалкие остатки.

– Детка, ты ведь знаешь, я все еще люблю тебя, но доверять тебе я больше не могу, – мужская ладонь гладит ее растрепанные волосы и бережно вытирает размазанную помаду. – Если ты не сделаешь выбор, его сделаю за тебя я. А мой выбор однозначен, ты ведь понимаешь это?

Не спеша он садится на край стола и берет револьвер. Ее ногти против воли вонзаются в кожу, она все еще надеется проснуться.

– Ты правда думала, что и на этот раз тебе удастся отвертеться… Отмолчаться… Спрятаться от принятия решения?

Его вкрадчивый голос пугает ее, но больше всего она боится, как он смотрит на того, кто сидит за столом напротив. В тусклом свете единственной лампы его силуэт едва различим. Его немое присутствие выдает рубиновый блеск стекающих капель из рассеченного кастетом виска. Змеевидные ручейки расползаются по промокшей насквозь рубашке, падают на пол и, кажется, продолжают свое движение, отбирая капля за каплей пространство у душных стен. Его кровь повсюду: на револьвере, на его руках и теперь на ее губах.

– Если бы только человек с рождения понимал, что если не решает он, то решают за него. Если он не противостоит злу, то молча в нем участвует. Многих бы войн просто не случилось, правда, друг мой? – Он оборачивается к тому, чей рот заклеен лентой, руки стянуты наручниками за спиной, но в чьем взгляде по-прежнему читается вызов. Такая дерзость скорее забавляет, чем злит его. Он понимает, что все это – лишь блеск догорающих лампад. – Но парадокс в том, что человек устроен ровно наоборот. Именно поэтому жизнь на земле иррациональна, непредсказуема и полна веселья. Кто не принимает этих правил, остается за ее бортом.

Жалостливо кивая в сторону пленника, он раскручивает барабан револьвера. Ее дрожащее от озноба тело накрывает новая волна конвульсий. Пытаясь совладать с собой, она сжимает в кулак непослушные пальцы.

– Пристрелишь его, как когда-то своего щенка? – слышит она из глубины свой трусливый голосок, играющий в надменность.

Секунды молчания превращаются в вечность. Его лицо обезображено театральностью – тысяча масок, и ни одной настоящей. Она не может разобрать, что он чувствует сейчас. Лишь глаза вопрошают, что еще он успел ей рассказать.

– Всемогущий и ни над чем не властный… – улыбается она в ответ. – Ты так старательно скрывал свое прошлое, что потерял грань настоящего. Ты ведь сам учил: прошлое можно стереть из архивов, убрать свидетелей, но из твоей головы оно не исчезнет. Оно будет точить тебя изнутри, вылезать из каждой щели, напоминая о себе в самый неподходящий момент. Хочешь ты или нет, но это часть тебя, а от себя не скрыться. У меня лишь один вопрос: зачем ты это сделал?

– Все разложила по полочкам, а главного не поняла, – сотрясающий стены смех проникает ей под кожу. Он склоняется к ней, обрамляя ее голову своими огромными ладонями. – Что такое страх? Например, как сейчас, ты боишься меня, но на самом деле тебе боязно потерять то, чем ты так дорожишь. Что такое свобода? Это не обусловленная страхами возможность выбирать. А жизнь? Что есть, по-твоему, жизнь? Непрерывная борьба с самим собой. Превзойти себя, стать выше того, что тебя сдерживает – вот цель нашего пребывания здесь. А что с собой делаешь ты?

Резким движением она вырывается из его рук. Отвращение и ненависть переполняют ее. Она вольна бежать, как делала это прежде, но что-то цепкими оковами удерживает ее на месте.

– Только посмотри, в кого ты превратилась. Воплощение сдержанности и толерантности, любви и понимания, прощения и сострадания, – его лицо искажает презрительная гримаса. – Ты идеальная почва для выращивания ненавистного тобою зла. Терпимость – самый страшный грех, и ты непрерывно ему предаешься.

Она не видит, но слышит, как он взводит курок, решительно направляясь в противоположный конец комнаты.

– Нет-нет, постой… Ведь это не ты… Это не ты говоришь… – из ее груди вырывается беспомощный стон. Стены сужаются, он сводит ее с ума, заставляя забыть, что это она расписала роли. – Вспомни, кто ты есть на самом деле… Кто тот мальчик, кем ты был в детстве?

– Его нет и никогда не было! – неистовый рев заставляет ее содрогнуться.

– Ошибаешься, он перед тобой, – она делает последнюю попытку достучаться до его разума. – От прошлого не скрыться! Взгляни на себя, и ты увидишь его!

Склоняясь над узником, скользящим движением он посылает вдоль стола револьвер. Холодная сталь касается ее ладони.

– Пусть будет по-твоему, но выбора тебе не избежать… Он или я. Рабство или свобода. Принадлежать или владеть. Бежать или преследовать.

Стук молоточка усиливается в ее голове. Сжимая пульсирующие виски, она пытается вспомнить его имя, где она и сколько времени все это длится. Она не хотела ничего плохого. Делать все, что в ее силах, но не выдавать себя. Разве в этом и заключается ее самая большая ошибка? Она пытается ущипнуть себя, но вместо рук… Вместо рук поглощающая пустота. Немой крик сдавливает горло. Кто эта женщина, что стоит в двери? Что она шепчет у них за спиной? В ее глазах плывет и двоится, словно в оконных глазницах после дождя. Эта прическа, платье, сумочка – разве эти вещи не принадлежат ей? По ее лицу стекают слезы и капли пота. Она хочет пошевелиться, но она стоит там… Но как тогда… Кто все это… В ее голове роятся сотни вопросов и ни одного ответа. Ах, если бы только жизнь была подобна песочным часам, которые всегда можно перевернуть и начать сначала.

2

Я военный человек, я сделал то, что сделал, только потому, что моя страна должна была быть спасена от племен и феодализма. Если я потерпел неудачу, то только потому, что меня предали. Так называемый геноцид был не чем иным, как войной в защиту революции и системы, от которой выиграли все.

Менгисту Хайле Мариам

Из омута мыслей ее вырывает резкий толчок, сначала отбрасывающий ее вперед, а затем вжимающий в пассажирское сиденье ремнем безопасности. Не пристегнутая блондинка рядом с ней с треском влетает в водительское сиденье.

– Ты охуел?.. – из необычайно красивого ротика сыплется череда ругательств. – Совсем ослеп? Эй, я тебя спрашиваю! Ты что, дрова везешь? На дорогу смотри, я тебе говорю! Завтра напишу рапорт, и пойдешь себе на Яндекс-такси подрабатывать…

Ее последующий смех свидетельствует об удовлетворенности собственной красноречивостью. Водитель что-то невнятно бормочет в ответ и тычет пальцем на скрывающуюся за горизонтом БМВ-«шестерку», внезапно подрезавшую их гелендваген. При виде этой сцены брюнетка устало закрывает глаза. Следовать правилам не в ее стиле. За исключением всего того, что касается ее собственной безопасности. Переходя дорогу, она оглядывается дважды; открывая дверь собственной квартиры, она прежде проверяет камеру видеонаблюдения. Вот и сейчас, будучи пассажиром на заднем сиденье, она предпочитает быть пристегнутой. Ей действительно есть чего опасаться…

Третий бокал «Моет Шандон» путает мысли в голове, но чувство блаженства никак не наступает. Стараясь не думать о смысле жизни – в последнее время эти никчемные мысли душат каждый ее блаженный вздох, – она вглядывается в заливающуюся хохотом блондинку и с завистью осознает, что многое бы отдала за глупость и бездушие, позволяющие этой идиотке так искренне веселиться. Ульяна Козлова – ее коллега и подруга, как полагает публика.

Уля, как сокращенно называют ее свои, – региональная журналистка без комплексов и намеков на совесть, с переездом в столицу быстро смекнувшая, кто и как здесь делает деньги. Ботоксом и филлерами щедрые папочки слепили из нее копию Анджелины Джоли и пристроили телеведущей утреннего шоу сначала на третьем, а затем и на первом канале. Жизнь почти наладилась и все же не задалась. Квартира внутри Садового с видом на купола, большая машина в теплом паркинге, соболиная шуба до пят, выходные на Лазурке, сотни тысяч подписчиков в инстаграме и многое другое. Но в самом конце этого длинного списка стояла большая и жирная точка, которая вовсе не собиралась разводиться с официальной женой, на нее, как часто водится у влиятельных чиновников, было оформлено все движимое и недвижимое имущество. Таких точек в ее жизни было несколько, но результат всегда один. И вот ей уже чуть за тридцать, и вместе с селективным парфюмом от нее веет потертостью и безнадежной обидой на всех мужчин.

Брюнетка с ужасом узнает в ее ценностях себя. За ее плечами еще один день, прожитый зря. Без какой-либо цели, без осознанности, так бездарно, что не пожелаешь и самому ненавистному врагу. Этот день, как и тысячи других, пролетел так внезапно, что она и заметить не успела, как город накрыло дыханием зимы. С погодой, впрочем как и с политиками, столице всегда не везло. После душного и пропахшего торфяниками лета сентябрь еще не успевал распуститься красками, как через пару недель себя проявлял истинный русский норов. Столбик термометра мгновенно опускался до минуса, а леденящий ветер гонял по разбитому асфальту стайку скорчившихся от боли и обиды листьев. Никаких тебе опавших каштанов, краснеющей рябины или белеющих стволов берез – все вырубили и заложили плиткой московские градоначальники.

Выдумкой классиков стала и нарядная скрипучая зима, превратившаяся под гнетом человека в истеричную бабу, то сопливо ревущую, то люто морозящую все и всех вокруг.

Вот и в этот февральский вечер жалкое подобие снежинок бьет в лобовое стекло и тут же скатывается слезливыми ручейками на капот автомобиля. В салоне благоухает новизной и кожей наппа, китайскими ботинками водителя и соболем, накинутым на плечи Ули. Брюнетка содрогается от отвращения. То запах смерти. Маленькие холодные носики когда-то пушистых комочков с бьющимися сердечками были выращены в тесных клетках ради одной цели – удовлетворение эстетических потребностей разумного и всесильного человека. Самого хищного из всех животных. Красиво ли это? Безусловно. Стоит ли это жизни другого? Несомненно. Возможно, даже человеческой, если понадобится.

Подступающее к горлу чувство тошноты она запивает бокалом шампанского и улыбается еще шире. Рассуждать об этом выше ее сил. Она маленький, никчемный человечек, который не в силах изменить собственную жизнь. Разве может она что-то изменить в этом мире? Цепляясь за потусторонний звук, она пытается вырваться из пропасти мыслей, затягивающих ее все глубже на дно.

– Эй, милочка, ты слышишь меня? – теребит ее за плечи Уля, заливаясь смехом колокольчика. – Неужели я вижу слезы в твоих глазах?

– Это от счастья, ты ведь знаешь, – подхватывая заданный тон, она раскрывает чуть влажные ресницы.

– Я ведь так рада… Так рада за тебя, словно я сама получила эту должность! – вновь без умолку тараторит Уля. – Поверь мне, я сто раз ему говорила: лучшего кандидата, чем ты, просто не найти! Не понимаю, почему он так долго принимал решение… – в этот момент ее неестественно маленький носик морщится так, что на подтянутом личике выступает винировая улыбка стоимостью дороже лучшего жемчуга. – Конечно, он строг к тебе, но и ты хороша! Так пренебрегать его вниманием… Любая из нас отдала бы все за его взгляд, прикосновение, а тебе хоть бы хны!

Их усилие открыть вторую бутылку, наконец, торжествует без единой потери для маникюра, но отнюдь не для белоснежного салона автомобиля. Искрящаяся пена щедро льется из горла, лишь отчасти попадая в подставленные бокалы.

– Ну и черт с этими сиденьями! Ты теперь хоть каждый день можешь менять себе служебную тачку, не так ли? – вопрошает коварный голосок брюнетку. Но та, потягивая сладко пьянящий напиток, лишь изредка отвечает снисходительной улыбкой в уголках глаз. – За твое повышение, и чтобы там, наверху, ты не забывала старых друзей!

Звон бокалов сливается с гулом, звенящим в ее голове. Ее – Викторию Гордон – повысили! Повысили до должности руководителя самого крупного рупора пропаганды – Патриотического медиахолдинга – нового будущего журналистики и кибервойн. Душа, проданная дьяволу, получила все, о чем мечтала. Чего теперь она может желать? Но вместо ликования ее пожирает чувство неопределенности. Все случилось слишком внезапно, сумбурно, не по плану… Что еще она может сказать в оправдание неготовности нести терновый венок, который она сама на себя водрузила? Ах, какого черта все эти недовольные мысли крутятся в ее голове! Она самый счастливый человек на свете! Разве что несколько десятков… Сотен… А может, и тысяч… Да какая, к черту, разница, сколько там этих жизней, гниющих на обочине или в тюрьме! Разве может хоть что-то омрачить ее восхождение на трон? Не-е-ет, это вовсе не совесть гложет ее. Ее – как и всех несогласных – она давно и безжалостно задушила. Этим паршивым, несмолкающим чувством является страх пред расплатой за содеянное.

Тающий за окном снег перешептывает журчание радиоприемника, но не может заглушить ее мысли. Она считает уличные фонари и ловит в окне отражение изумрудных глаз и безмятежной улыбки. Всего несколько уколов ботокса и регулярный прием анксиолитиков сегодня из любого сделают Мону Лизу.

На Садовой-Каретной машина встает в пробке. Радио вещает полночь. Нерадивые рабочие укатывают в асфальт очередной миллиард из госбюджета. За окном зловещий вид на долгострой, словно осьминог, раскинувший свои щупальца над городом. Стройка тянется второй десяток лет и с каждым возведенным блоком напоминает собой то пирамиду Хеопса, то нью-йоркский небоскреб тридцатых, то карикатуру сталинской высотки. Облик здания вызывает страх и недоумение, но, видимо, именно эти чувства и были задуманы автором.

Перед ней любимый город – истерзанный и разграбленный ненасытными начальниками. Но зачем думать о том, что она не в силах изменить? С ней или без нее абсурд будет продолжаться, а значит надо брать от жизни все, что можешь!

– Я приготовила для нас сюрприз, – ее глаза загадочно щурятся. – Не знаю, что нас ждет, но мы едем туда, где никогда не восходит солнце…

Самодовольно вкушая ананасы и запивая шампанским, Вики наслаждается пошлостью сего момента. Несколько минут взгляд Ульяны растерянно блуждает между водителем и дорогой, в то время как руки машинально отыскивают в сумочке портсигар.

– Ты серьезно? В тот самый клуб, что недавно открыли? Черт возьми, я наслышана об их концепции, но платить за вход штуку баксов… – с клубом дыма она выдыхает разочарование. – Но почему? Почему ты такая упрямая? Сколько раз я говорила, что журналистские корочки почти как депутатские…

– Открывают любые двери и бла-бла-бла, – с блаженством в голосе подхватывает Вики. – Конечно, если это правительственные СМИ. Внезапным рывком она припадает к Уле так близко, что ощущает губами напудренную бархатистость ее кожи: – Признайся, неужели тебе никогда не хотелось заплатить за мужика и затрахать его до изнеможения?

Какое-то время Уля растерянно вглядывается в собеседницу, терзаясь, что́ так неестественно светится в ее глазах – свет уличных фонарей или внутреннее безумие. Но та как ни в чем ни бывало продолжает бесстыдно шептать:

– Ведь трахать кого-то и позволять трахать себя – это как обладать чем-то и делать вид, что обладаешь.

– Кажется, твоя любимица Кей Гонда нервно курит в сторонке… – остроумничает блондинка. – Однако ее безумие существует лишь на страницах книги, в то время как ты произносишь это здесь и сейчас. И нет, мне никогда не хотелось заплатить за мужика. Предпочитаю, чтобы трахали меня. Главное – занять удобное положение.

– Бери все и не давай ничего – в этом мы с тобой и похожи! – нервный смех Вики заглушает звон бокалов. Жадно затягиваясь сигаретой из рук Ули, она извлекает из клатча, выполненного Стеллой Маккартни из отменного заменителя кожи, две бархатные повязки цвета лунной ночи. – Если бы ты только знала, как я устала от неотесанных малолеток, жиголо и стриптизеров. Иногда так хочется настоящего, неподдельного чувства… Секс ради денег – самое дешевое и доступное развлечение в наше время. Секс ради удовольствия – ощущение куда более редкое. Идея же клуба как раз и заключается в том, что, оплачивая вход, мы получаем доступ к себе подобным. По крайней мере по социальному статусу. Что, в свою очередь, дает какую-никакую надежду на искренность намерений оппонента.

– Ладно-ладно, убедила! – заливаясь хохотом, Уля выбрасывает окурок на проезжую часть и завязывает глаза себе и Вики. – Но будет забавно, если под одной из масок ты встретишь там Давида. Он был на открытии клуба и делился весьма лестными впечатлениями.

– Не сомневаюсь, что без его участия не открывается ни один бордель в округе… – почти равнодушно замечает она, если не считать испепеляющего взгляда в отражении зеркала заднего вида.

Тем временем за окном автомобиля проплывают одиннадцать хрустальных витиеватых стрел, выпущенных в небо рукой человека. Как недосягаемые звезды, на них сверкают золотые таблички самых проворных финансовых воротил. Где еще, как не в этом раю, следовало открыть клуб, в котором, как предполагалось, сливки общества будут предаваться сексуальным утехам?

Идея клуба заключается, прежде всего, в гарантии «без последствий». Чтобы стать его членом, надо обладать не только внушительными суммами на офшорных счетах, но и получить личную рекомендацию от его основателя и владельца лучших развратных заведений в городе – Аркадия Скорикова. Все гости, а также номера, отведенные под утехи, тщательно проверяются на звуко- и видеозаписывающие устройства. Любое разглашение информации с подобного рода вечеринок карается разбитой репутацией и табу на посещение всех сколько-нибудь приличных мероприятий. И хотя предполагается, что участники должны скрывать лицо под масками, те, у кого дело доходит до сближения, впоследствии нередко узнают друг друга на деловых переговорах или светских раутах. Зачастую идя под руку с мужем или женой, что, впрочем, весьма редко мешает им обмениваться многозначительными взглядами.

Автомобиль плавно въезжает в гараж. Транспортный лифт предлагает выбрать путь дальнейшего следования. Водитель нажимает на единственную кнопку, не имеющую названия, но изображающую, по задумке автора, нечто, что поглощает солнце. Лифт бесшумно трогается вниз.

Мысль отметить вакханалией свое недавнее повышение пришла в голову Вики, когда она разбирала стол, заваленный бумагами ее предшественника. Напиться и забыться – лучший способ сбежать от паники и отчаяния, охватывающих ее перед мыслью, что сегодня вечером ей вновь предстоит остаться наедине с собой. Конечно, если не считать двух кошек. Через пять минут она звонила Уле, а через пятнадцать встречала с водителем у ее дома.

Поэтому сейчас на ней был надет весьма строгий костюм с завышенной талией и укороченный жакет кораллового цвета. Покачиваясь от количества выпитого, но все еще вполне уверенно для двенадцатисантиметровых каблуков, она шагает по направлению к строгим секьюрити.

– Нас пригласили, – предъявляя чек на дисплее телефона и не дожидаясь ответа, она проскальзывает сквозь парочку качков. С неприступным видом за ней семенит Ульяна. Этот способ – уметь изобразить на лице особое пренебрежение – срабатывал даже в те времена, когда она одевалась исключительно на распродажах и в магазинах Zara. Теперь же, когда ее дневная зарплата приравнивается к той, что охрана на входе зарабатывает за месяц, играть больше нет нужды. Маска и есть ее истинное лицо.

За железной дверью и вельветовой портьерой скрывается клуб в стиле дорого обставленной квартиры. Вместо привычных столиков и барной стойки перед ними предстают комната за комнатой, декорированные бордовой мебелью, антикварными стеллажами, шкурами экзотических животных и современным искусством без особого содержания. Безвкусную идиллию дополняют приглушенный свет и не слишком громкая музыка от модных диджеев.

– Количество пингвинов впечатляет! – провожая любопытствующим взглядом костюм Tom Ford и экстравагантную маску из павлиньих перьев, самодовольно замечает Уля. – Не так многолюдно, как в обычных заведениях, но, кажется, выбрать будет из чего…

Вики морщится и запивает еще одно разочарование бокалом включенного в счет «Дом Периньон». Пока она вальяжно прогуливается из гостиной в библиотеку, а из библиотеки в сигарную и далее по бесконечному коридору, ей становится все очевиднее, что публика собралась здесь хоть и отборная, но весьма типичная для московских нуворишей. Другими словами, псевдоэлита, разбогатевшая на нефтяных долларах, грабеже собственного населения и откатах, но так и не ставшая ни на йоту ближе к интеллигенции, ненавистной и расстрелянной их прадедами век назад. В ответ американским преппи, поколениями предпочитающим неброский шик вроде Tommy Hilfiger, Brooks Brothers и Ralph Lauren, наши тоже себе не изменяют, выбирая Louis Vuitton, Gucci и Dolce & Gabbana. И если кто-то наивно полагает, что двухтысячные с их силиконовыми сиськами, губками-уточками и безразмерными логотипами канули в лету, здесь с порога может убедиться в обратном.

«Ну разве не честь для девочки из ниоткуда стать героиней бала-маскарада?» – уговаривает она себя, вальяжно покачивая бедрами в такт музыке. Идеально вышколенный персонал в униформе из домашних тапочек и халатов предусмотрительно не дает опустеть ее бокалу. Так что, изрядно подобрев, она отмечает, что заведение вполне неплохо держит марку. Конечно, если не считать парочки молодых людей, в том числе неопределенного пола, что вполне скромно держатся в сторонке на случай, если кому-нибудь не хватит пары. Не в силах сдержаться про то, как их и здесь наебали, – обещая бескорыстного секса, а на деле подставляя заранее проплаченных пустышек, – она разыскивает глазами Ульяну, но той и след простыл. Похожая на нее блондинка кружит на танцполе в объятиях мужчины средних лет с вполне сносным животиком и на удивление удачной пересадкой волос. Впрочем, за пеленой алкоголя ей становится все труднее различать объекты под масками. Забыться обо всем и предаться вакханалии – ее единственная цель на сегодня! Однако ни один из галстуков, попытавших счастье угостить ее бокалом, не впечатлил ее настолько, чтобы она добровольно дала свое согласие.

Очередную настойчивость проявляет долговязый в маске Арлекина. Бесцеремонно обнимая ее за плечи, он ставит на себе крест.

– Молодой человек, пока я не настолько пьяна, чтобы провести этот вечер в вашей компании. Будьте добры с достоинством принять мой отрицательный ответ, – бросает она леденящим тоном ему в лицо.

– А по-моему, ты слишком высокого мнения о себе, крошка… – над ее ухом скрипит ухмылка и пальцы рук норовят сорваться к ней в декольте. – Уж не думаешь ли ты, что в оперу пришла?

Происходящее вызывает в ней отвращение, и не в последнюю очередь к самой себе. И что она только забыла в этом чулане снобов? А ведь могла бы нанюхаться кокаинчика, вызвать на дом интеллигентного студентика бисексуала из элитных эскорт-услуг и развлекаться всю ночь в свое удовольствие! Но протоптанные дорожки не про нее… Она вечно жаждет чего-то неизведанного. И вот, пожалуйста, над ее затылком висит отравляющий микс из виски и убойных сигар. Еще доля секунды, и бокал полетит ему в лицо, но внезапно долговязый отстраняется. Позади него стоит широкоплечий мужчина без маски.

– Леди не пристало повторять дважды, – его голос звучит непоколебимо, как сталь. – Но если отказ неочевиден, я могу повторить.

– А ты охранник, что ли? – бормочет долговязый, оценивая размеры угрозы и пятясь назад. – Да ну ее, ненормальную…

Глаза цвета теплой лазури сканируют ее от кончиков пальцев до кончиков волос. Нет, он не раздевает ее, как ей, возможно, хотелось бы. Он нагло шарит по закромам ее души.

– Вы так медленно работаете, что сложно понять, откуда у заведения столь высокий прейскурант…

Она пьяна, но отнюдь не настолько, чтобы не различать, что перед ней стоит вовсе не охранник. Но ее принцип строить разговор со сложным собеседником состоит в том, чтобы непременно ударить по его самооценке. Как она полагает, перед ней один из таких редких экземпляров – хладнокровный, уверенный в себе и к тому же наверняка садист.

– Как вам будет угодно, милая леди, – учтиво кланяясь, он делает шаг назад, давая понять, что не намерен отягощать ее вечер своим присутствием.

Вызов принят. Манящей походкой она следует за ним.

– Но где же ваша маска? – как можно равнодушнее интересуется она, жадно поглощая детали его образа.

Оксфорды Church's, брюки из тончайшей итальянской шерсти, закатанные манжеты рубашки, в одной руке перекинутый через плечо пиджак, в другой – стакан с чистым виски. Все это можно назвать скучной джентльменской классикой, если бы не очевидные манеры бунтаря, где учтивость и стать граничат с принципиальной пренебрежительностью к устоям в обществе.

– Мне нечего скрывать, – его спокойный тон только подтверждает ее догадки.

– Неужели? – ее взгляд не отпускают его руки, под напором которых кажется, что стакан разлетится на осколки. Она представляет, как они могли бы ласкать и заставлять подчиняться ее хрупкое тело. – В вашем идеальном образе столько говорящих деталей, не хватает лишь одной, чтобы окончательно определить вашу рыночную котировку… Тик-так.

Его брови удивленно ползут вверх, пока он весь не превращается в лавину смеха.

– Может быть, они говорят за тех, кому больше нечего о себе сказать? Я же предпочитаю, чтобы за меня говорили мои поступки, а часовыми достижениями пускай гордятся их мастера.

Такая самоуверенность заставляет им любоваться. Он говорит не против нее, но против штампов, которые она безуспешно пытается на него повесить.

– Весьма громкое заявление, учитывая, что в округе мне известны все сколько-нибудь приличные финансисты, юристы и нефтяники… – присаживаясь за будуарный столик, она склоняется над ним и шепчет лишь губами: – А вот ваше лицо я и мельком не припомню на страницах даже самых захудалых интернет-газетенок.

– Я в городе недавно, – замечает он добродушно и с некоторой паузой. – Но полагаю, вы еще услышите обо мне.

– Предупреждаю: с женатыми я дел не имею, – скороговоркой произносит она то, с чего обычно начинает вечер с заданной целью.

– Я никогда и не был.

Едва уловимая улыбка скользит в уголках его рта. В ушах громыхают басы, на соседней софе предаются оргии, но между ними все так же висит тишина. Она дает ему минуту, затем две, но ожидаемой кульминации не наступает. Он продолжает испепелять ее выжидающим взглядом даже тогда, когда она допивает последний глоток вина.

– И вы не желаете угостить меня бокалом? – не скрывая раздражения бросает она, словно пощечину, когда в одно мгновение ее запястья оказываются у него в руках.

– А чего бы вы желали на самом деле?

Такая дерзость заставляет ее содрогнуться.

– А если вовсе не вас, а лишь маленькую чашечку эспрессо? – слышит она со стороны свой пылающий шепот.

– Значит, вас интересует только секс…

Не в состоянии разобрать, вопрос это или утверждение, она отвечает, чтобы на большее он и не рассчитывал, и покорно следует за ним. Вместе с приватными комнатами позади остается и ее рассудок. Когда двери лифта закрываются, чувство самосохранения возвращается лишь на долю секунды.

– Куда вы меня ведете?

– Вы боитесь?

В ответ на надменный смех он прижимает ее к стене. Бесцеремонные руки упираются над ее головой. Он пытает ее взглядом и бездействием. Такая высокомерность вызывает в ней протест. Она жаждет оттолкнуть прочь его нахальное лицо, но вместо этого грубо вцепляется в волосы и привлекает к себе. Когда их губы соприкасаются, он первый с жаждой проникает в нее. Чувствуя, как в нем растет напряжение, она уже не различает, это все еще поцелуй или что-то более глубокое.

Внезапно он отстраняет ее и грубо сотрясает за плечи. На его лице нет и следа от той страсти, которую она успела себе вообразить.

– Мы возьмем такси и снимем номер подальше отсюда.

Растворяясь в его объятиях, она закрывает глаза. На заднем сиденье автомобиля она вновь ощущает тепло его рук. Все увереннее они опускаются ниже и ниже. С каждым движением он лишает ее частички себя, словно по праву забирая то, что должно принадлежать ему одному. Это новое для нее ощущение невероятно злит и в то же время доставляет ей удовольствие. Теряясь во времени и пространстве, она не помнит, как они оказываются в номере. Впервые она признает, что абсолютно не контролирует ситуацию. Кроме того, ее контролирует кто-то сторонний, кого она не знает вовсе.

– Я пьяна, и вы этим пользуетесь! – она делает попытку отстранить его властные руки, бесстыдно ласкающие ее тело, будто оно его собственность.

– Тебя пьянит надменность, и ты жаждешь, чтобы я сломил ее.

В комнате эхом раздается звон пощечины. Но это лишь раззадоривает его пыл. Одной рукой он заводит прозрачные кисти ей за спину, второй жадно срывает одежду. Она тает в его руках, словно льдинка в объятиях лучей солнца. Земля уходит из-под ног, и она окончательно сдается под его напором. Неторопливо расстегивая рубашку, он бросает ее на кровать. Перед ней предстает тело, изнуренное силой воли и тренировками. От левой руки и до самой груди тянется татуировка в виде бесконечных витиеватых линий. Но во всей этой брутальности есть нечто противоречивое. Что именно, за пеленой шампанского она осознает не сразу. Вглядываясь в рельеф его тела, в сжатые в полоску губы, она ищет его глаза. Их проницательность и теплота – вот что ломает весь образ…

В одних чулках и кружевном белье она ощущает беспомощность и в то же время безграничную власть. Когда он склоняется над ней, она властно прижимает его к себе. Отвечая повелевающей резкостью, он покрывает ее грудь жадными поцелуями. Его дыхание становится тяжелым и прерывистым. Внутри нее заполняется пустота, а в голове кружится от алкоголя и удовольствия. Она не помнит, где она и с кем она. Она портовая шлюха, бесстыдно жаждущая, чтобы ею обладали. Именно это чувство она так долго стремилась испытать.

3

Все, что я делал, я делал для своей страны.

Пол Пот

Несмолкающий телефон заставляет ее открыть налитые свинцом ресницы. Незнакомая комната, смятая постель, и рядом никого. В голове гудит колокол. С трудом припоминая детали прошлой ночи, она судорожно пытается нащупать на прикроватной тумбочке источник звонка.

– Доброе утро, госпожа… – учтивый голос зависает на долю секунды в вежливой паузе, но этого достаточно, чтобы осознать, что с ней говорит метрдотель и ее имя ему неизвестно. – Вы просили разбудить вас в восемь часов.

– Неужели? – в ее голосе скользит сомнение. – Лично я просила вас об этом?

– Не совсем так, госпожа. Об этом распорядился мужчина, что был с вами в номере.

– Ах да, конечно… – значит, ей не приснилось, она напилась до беспамятства и отдалась первому встречному. – Благодарю за заботу, – как можно сдержаннее отвечает она и незамедлительно кладет трубку. От количества выпитого тело отказывается повиноваться. Дрожащими руками она дотягивается до стакана с водой, услужливо стоящего здесь же, рядом с телефоном. Однако вкус аспирина заставляет ее содрогнуться. Такая забота выходит за рамки всякого приличия, черт бы его побрал! Но, несмотря на гнев и усталость, ей хочется смеяться. Одолевающие ее чувства наслаждения, похоти и стыда кажутся посильнее дорожки чистейшего кокаина.

В комнате вновь раздается звонок. На этот раз ее мобильного телефона. Поиски сумочки среди разбросанных по комнате вещей занимают вечность, пока, наконец, в трубке не раздается извиняющийся писк ее ассистентки.

– Госпожа Гордон, господин Эпштейн не может до вас дозвониться! Он срочно требует с вами встречи!

– По какому вопросу?

Впрочем, о чем это она говорит… Он никогда бы не снизошел до объяснений обслуживающему персоналу причин своего визита. И в этом весь он. Лишь одну поправку следует внести: за обслугу он принимает всех, кто на него работает, в том числе и ее. Безуважительное отношение для него вовсе не способ кого-то оскорбить или унизить, а лишь естественное продолжение его натуры. Но однажды это приняв, ты подчиняешься его воле окончательно. И что бы она себе ни воображала, она всего лишь один из грязных инструментов по исполнению его желаний, и плату она получает соответствующую.

– Направьте за мной водителя… – разглядывая вид из окна, она пытается найти менее подозрительный объект, чем просто отель или генеральная прокуратура напротив. – И скажите господину Эпштейну, что встречаемся в десять.

– Конечно, госпожа Гордон!

Она отключает телефон и снимает свои трусики с абажура светильника. Незапланированный вечер удался, но день обещает быть еще жарче. Обычно в это время частный самолет ее босса, оформленный на семью друзей дальних родственников, держит курс на местный лазурный берег для невыездных чиновников. Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, если он рвется поработать накануне выходных, размышляет она, повязывая шелковую ленту на рубашке. Взъерошенные волосы, опухшие веки и весь измятый костюм – хуже этой картины в зеркале она еще не видела. Она не может предстать в таком виде перед подчиненными и тем более перед ним. Во что бы то ни стало она должна успеть переодеться и сделать укладку.

Пока она ищет вторую туфлю, она уже сожалеет, что незнакомец исчез, и тут замечает на столике в холле конверт с надписью «Прекрасной леди». Бумага еще хранит его аромат. Впрочем, она тоже… Она тоже не принимала душ и все еще ощущает прикосновения его рук. Настырно вибрирующий в кармане телефон возвращает ее в реальность. Вызывающий абонент – «Давид Эпштейн». Она бросает записку в сумочку и выбегает прочь.

При упоминании имени ее босса присутствующие имеют обычай томно вздыхать и замирать в предвкушении самого́ совершенства. Не очень высокий рост компенсируют атлетический торс, выразительные скулы, холодный, как айсберг, взгляд с неотъемлемым прищуром, белокурые волосы с налетом пепла на висках и любовь к костюмам на заказ от Brioni. И хотя на безымянном пальце значится кольцо, а о количествах любовниц слагаются легенды, у многих в глазах читается вопрос относительно его ориентации. Слухи подогревают и тот факт, что с женой на публике он почти не появляется, а о своем происхождении и вовсе никогда не говорит. Однако в каждом интервью непременно повторяет, что и без богатеньких родителей сумел выстроить карьерную лестницу, стремящуюся исключительно вверх. Завистливые биографы копают со скоростью гончей, но получают лишь жалкие крохи, которые он сам время от времени подкидывает в огонь.

Как и полагается в наше время всем состоявшимся личностям, карьеру он начинал с разведки. Говорят, не задалось. Но кто пробовал, тот знает: просто так эта сфера не отпускает. Правда это или ложь под прикрытием – обычным смертным не узнать. Достоверно известно одно: он занялся рекламой и пиаром банковских и финансовых структур, когда страна еще и слов таких не знала. Это обеспечило ему солидный доход и ценный опыт по отмыванию репутаций сомнительных фирм и созданию успешных маркетинговых акций, продающих мало кому потребный продукт. Но с особым удовольствием он брался за заведомо провальные кампании. Умело убеждая людей вкладывать деньги в проекты, не выдерживающие ни малейшей критики, он, словно гипнотизер, повелевал волей сотен тысяч любителей лотерейных билетиков. «Банки обещают вам доход в пять процентов? Не слушайте зарвавшихся буржуев! За доверие ваших сбережений нам вы получите двести процентов в год! Конечно, нам никто не верит. Наши конкуренты платят грязным газетенкам, чтобы те марали наше имя. Но мы выше этого. Мы не станем оправдываться в том, чего не совершали. Мы покажем им, как из ничего сделать все». Когда проекты сгорали вместе с миллиардными вложениями простых граждан, он умел обставить дело так, что обманутые вкладчики оставались довольны уже тем, что они потеряли не так много, как организаторы или крупные инвесторы проекта. «Да, сегодня удача отвернулась от нас. Но выигрывает тот, кто не сдается. Будет праздник и на нашей улице. Настанет время, когда вам не придется больше считать копейки от зарплаты к зарплате. Надо лишь немного запастись терпением».

Несколько успешно обанкротившихся проектов создали ему блестящее реноме. На рынке пиарщиков его имя возглавляло чарты самых желанных менеджеров, а он тем временем, обзаведясь правильными контактами, вошел в круг чиновников и прочей государственной элиты. Сначала пузатые, лысоватые старички недоверчиво смотрели на молодого энергичного красавчика. Однако после того как тот не только умело замял скандал об исчезновении нескольких миллиардов из бюджета одного провинциального городка, но и добился перевода оболванившегося чиновника на крупный пост в столице, уважение к его персоне не знало границ. Вскоре ему доверили восстанавливать репутацию государства внутри страны и репутацию страны в глазах соседей. Названия его должностей не раз менялись: начальник, первый советник, министр по особо важным делам, но суть всегда заключалась в том, чтобы создавать, направлять и контролировать идеалы родины в умах и сердцах ее граждан.

– В кои-то веки господин Эпштейн пожаловал к нам в столь ранний час! – восклицает она, обнаруживая его в своем кресле с небрежно закинутыми на стол ногами.

На его лице типичная ухмылка, он в темно-синем костюме в шотландскую клетку и замшевых лоферах. Пальцы выжидающе стучат по столу рядом с двумя выпитыми чашками эспрессо.

– Как потрахались вчера?

Холодный тон выдает его неравнодушие. Нельзя сказать, что она не предвидела такого вопроса, но на нее определенно кто-то напел. В попытке скрыть напряжение ее громкий смех разлетается эхом по аскетично обставленному кабинету. На сто квадратных метров с окнами в пол из мебели приходится овальный стол и два гостевых кресла. Единственным декором можно считать развешанные на стенах снимки победителей World Press Photo.

– Тебе виднее, – едва склонившись над столом, она пролистывает новостную сводку. – Я думала, ты по делу, а тебе, как всегда, видимо, нечем заняться.

– В отличие от тебя, меня волнует репутация подчиненных, – он неспешно огибает стол и останавливается в полушаге за ее спиной. – Если ты считаешь, что твой соблазнительный зад всегда будут прикрывать, то спешу тебя разочаровать и советую незамедлительно искать замену своей покровительнице. Ей готовят отставку.

Он приближается к ней с каждым словом, пока не вдыхает аромат ее волос. Его ладони широко расставлены над ее руками, так что ей некуда бежать.

– Ты ведь не думаешь ничего плохого обо мне, правда? Я лишь считаю, что дорогу надо уступать молодым. И ты тому пример. Хотя благодарности от тебя я так и не дождался…

Его намерения ей прекрасно известны. Он прогнул ее, но сломить до конца, даже если она потеряет свою единственную опору, она не позволит.

– Ах, если бы я только мог превратить твое презрение в любовь, я бы захлебнулся от ее избытка! Но ты столь высокомерна, что лишаешь меня удовольствия насладиться хоть какими-нибудь эмоциями… Ну, не будь же такой занудой, посмотри на меня, детка!

В попытке высвободиться из его рук она делает резкий шаг, но все тщетно. Он держит ее в железных оковах.

– Не думаешь же ты, что я стану тебя насиловать? – искренне удивляется он. – Но однажды я сделаю так, что ты сама станешь умолять меня взять тебя, и тогда я подумаю, стоишь ли ты…

Неуверенный стук в дверь прерывает его монолог. Громкое «Войдите» позволяет ей вырваться на свободу. На пороге топчется испуганное существо с глазами филина.

– Госпожа Гордон, вы просили принести отчет по публикациям независимых блогеров…

– Эй, как тебя там! – прерывает ее голос, подобный раскату грома. – Тебя не учили секретарским манерам? Думаешь, может быть кто-то или что-то важнее в этом кабинете, чем председатель совета директоров Национального медийного холдинга? Это я, слышишь, я руковожу всеми СМИ в стране!

Его ярость, словно невидимые электрические токи, парализует все живое вокруг. От страха ее ассистентка не смеет пошевелиться. Втайне Вики обожает наблюдать за эмоциями и реакцией людей. Еще минуту назад она сама была ланью в руках хищника, но теперь его внимание переключено на новую жертву. Предчувствуя, что разговор с Давидом не окончится сам собой, она попросила ассистентку вскоре заглянуть в ее кабинет. Как оказалось, ее опасения были не напрасны. Он готовится отправить в отставку ее единственную защиту. Но почему она сама не сказала ей об этом? А что, если… Прежде чем она успевает сформулировать мысль, ее тело пронзает леденящий озноб. Что если он догадался обо всем и теперь самодовольно мстит им за это?

– Дорогая, неужели я тебя удивил? – невинным тоном спрашивает он, поглаживая ее волосы, будто послушного пса.

– Твоя безжалостность ни для кого не новость, – одернуть его руку было бы слишком банально, как ни в чем не бывало, она пролистывает распечатки. – Меня удивляет одно: зачем тебе это надо? Прежде ты не занимался бессмысленными рокировками. Тогда зачем сейчас убирать фигуры, которые вовсе не мешают твоей игре?

В эту минуту его лицо приобретает заговорщицкий вид, словно только что она стала сообщницей одного из его темных делишек. Впрочем, не только что, а уже как десять гребаных лет она подчищает за ним всякого рода дерьмецо, нарумянивая, припудривая и подавая его на золотом блюдечке для публики по первому же его зову.

– У меня есть все, но я хочу куда больше… – вместе с дымом закуренной сигары по комнате расползается его едкий смешок. – А пока ты будешь метаться в поисках новой крыши, скажу сразу: выбора у тебя нет. Так что будь со мной посговорчивее. А теперь обсудим то, собственно, зачем я пришел. Есть объект, репутацию которого приказано уничтожить. Вы будете работать параллельно со службой безопасности. На этой флешке все, что мы на него имеем. Пока довольствоваться приходится малым. У нас нет ни фотографий, ни адреса объекта. Мы знаем лишь то, что он прибыл в страну несколько дней назад и именно он станет преемником инженерной лаборатории Дурова. Старик, как ты знаешь, внезапно скончался, и на днях его адвокат готовится объявить имя наследника. Предполагается, что им станет единственный законный сын, который все это время то ли пропадал в лечебнице для душевнобольных, то ли кутил с девочками по заграничным курортам…

– И все это происходит накануне, когда его лаборатория готовится представить миру некую сенсационную разработку! – подхватывает она. – Какую именно – держится в строжайшей тайне и бла-бла-бла… Но какая конечная цель всего этого? Сорвать презентацию? Засадить преемника за решетку?

– Не так быстро, дорогая… – едва раскуренная сигара вонзается в край стола и крошится под напором клокочущего злорадства. – Если их разработка – это то, о чем мы думаем, то сначала надо заполучить формулу. Так что пока ваша задача – лишь хорошенько подготовить почву.

– В чем мы можем его подозревать?

– Повод вы вольны придумать сами. Начните с грязного прошлого, шлюшек, наркотиков… Все как обычно. В ближайшее время мы скажем, где его искать. А пока изучайте то, что есть на флешке, и размышляйте над темами для будущих сюжетов.

Как со станка, чеканящего монеты, с его губ слетают четкие и резкие слова. Объект разговора явно задевает его больше обычного, думает она, когда он завершает разговор непоколебимым предложением поужинать в «Assunta Madre».

– Милый, я бы с радостью, но дела не дают покоя, – она невинно хлопает ресницами, когда мысленно ее уже здесь нет. – Но уверена, этим вечером ты не останешься один. А сейчас, извини, мне пора на редакторскую летучку.

Еще с минуту она топчется на месте, в сотый раз вопрошая себя: недоступная, оттого и желанная? Едва ли. В его-то положении, когда все красные дорожки стелются под подошвы его ботинок, ему есть из кого выбирать. Из года в год она представляет себя маленькой обезьянкой на цепи, фавориткой циркача-повелителя, забавно дергающей лапками в такт его музыке. Но стоит лишь однажды оступиться, как ей тотчас свернут шею и заменят более поворотливой самкой. Ее головокружительная карьера – следствие его прихоти и извращенных игр, правила которых не поддаются логике, потому что в них ее нет. Не играть нельзя. Выиграть невозможно. Остается балансировать на грани острия, над пропастью безумия и держать тактику неприступной загадочности.

– Если бы ты только не был женат… – целуя кончики пальцев, она прикасается к его щеке. – Я была бы первой в очереди за твоим сердцем.

– Все может случиться, – с жадностью перехватывая ее ладонь, он прижимает ее к себе. – И тогда у тебя не будет возможности отвертеться.

4

Я Гитлер своего времени. У этого Гитлера лишь одна цель – правосудие и суверенитет для его народа, признание его независимости и прав на свои ресурсы. Если это Гитлер, тогда я десять раз он.

Роберт Мугабе

Спешным шагом она ступает по коридору, ведущему в никуда. Каррарский мрамор подпевает каблучкам ее туфель. В голове низкий голос и беспардонные шутки Лидии Смирновой.

– Если тебя спросят, кто ты по профессии, отвечай: проститутка. Как-никак звучит приличнее, чем журналист.

Выражается и курит она, как мужик с яйцами, на каждый день носит вечерние платья и признает единственный принцип в жизни – чистоту бесцветных камней не ниже единицы.

– Жизнь слишком коротка, чтобы выглядеть убого, – любит повторять она. – Все остальное лишь пепел над головой горящих в аду землян.

Вики набирает ее номер, но тут же сбрасывает. Она должна ей позвонить, но не может этого сделать. Паранойя тотальной слежки, когда микрофон и камера собственного телефона ее главные враги, парализует разум.

– Думаешь, педофилы, растлевающие детей, опаснее журналистов, оскверняющих правду? – в ее ушах все еще звенит смех Лидии. – Отнюдь, скажу тебе я. Последние, расчленяя и перевирая истину, манипулируют нашим сознанием, заставляя поверить в больное воображение своих издателей. Не важно, работают они на нашу пропаганду, европейскую псевдосвободу или ложные ценности Нового Света. В погоне за сенсацией и переделом награбленного они все давно и бесповоротно потеряли разум. Ежедневно они сеют в нас семена злобы, которые рано или поздно дают плоды.

И ведь она одна из них! Она дирижер, повелевающий голосами фальшивого оркестра. Она скулящая и не знающая нот скрипка. Она зритель, позволяющий обвести себя вокруг пальца. Все это лишь водоворот ее беспомощных мыслей… Знать, понимать, но молчать. Вечером, когда все утихнет, она непременно отправится к Лидии домой. А сейчас она плывет по аквариуму из прозрачных стен, наблюдая по сторонам беспомощно открывающих рот рыбок.

– Какую порцию доброты мы приготовили нашим телезрителям сегодня? – приветствует она с порога собравшуюся редколлегию.

С десяток надменных глаз с укором расценивают ее опоздание. Под вполне невинной серебристой чешуйкой скрываются зубки настоящих пираний. Каждый мнит именно себя достойным руководящего кресла. Так что прежде всего ей предстоит указать им на их надлежащее место. Быть жесткой, но знать меру. Выглядеть непоколебимо, но сохранять ни к чему не обязывающую улыбку…

– Первым сюжетом, как всегда, пустим визит господина президента на автомобильный завод. Там установили оборудование за несколько миллиардов долларов, – едва скрывая усмешку, рапортует Илья Пашков. В прошлом амбициозный и подающий надежды однокурсник Вики, сегодня стремительно заплывающий лишними килограммами от стабильной жизни ее заместитель. Всегда адекватно оценивающий происходящее, но никогда не считающий нужным об этом говорить. Ведь у него, как и у всякого приличного гея, есть парочка шпицев, молодой любовник, квартира в ипотеке и новый лексус под тридцать процентов годовых. Бесконечные обязательства и особые обстоятельства делают его идеально послушным сотрудником и гражданином своей страны. – Обещают собирать самые быстрые и современные автомобили в мире, и поговаривают, что в будущем на них пересадят весь правительственный пул.

– Полагаю, золотая курица так и не снесла яиц? – на ее вопрос Илья утвердительно кивает головой. – Тогда нам следует поубедительнее составить репортаж. Например, взять интервью у лояльных бизнесменов, выстраивающихся в очередь за будущими автомобилями, и показать простой народ в предвкушении роскоши за символическую плату. Во сколько, говоришь, обойдется приличная комплектация?

– С подогревом руля и кожаным салоном всего-то в полмиллиона нашими, – хором восклицают сразу несколько человек.

– Что же, пока нас не обязали пересесть на отечественное чудо, пригласите ко мне директора транспортного отдела. Обсудим обновление нашего служебного автопарка.

Улыбка аудитории сливается в единый оскал. Эти немые рыбки лично мутят воду и прикладывают максимальные усилия для процветания повсеместного абсурда. Она сама выбрала этот путь, и теперь слишком поздно с него сворачивать. Лучшие годы своей жизни она посвятила тому, чтобы слепо выполнять указания сверху, смешивать с грязью репутацию несогласных и уничтожать их судьбы. Что она умеет? Замалчивать правду? Отмазывать нужных режиму людей? Давать слово тем, кто и два предложения связать не может? И на этом, пожалуй, все. Каждый день она кормит изысканной ложью десятки миллионов телезрителей. Прививает им вкус к плохому, говорит, за кого голосовать, а кому плюнуть в лицо, учит, что работать на себя есть наивысшая степень эгоизма, а зарабатывать много, да еще и не делиться с нуждающимися, – наитяжелейший грех. Куда правильнее служить государству, существовать на дотации и уметь довольствоваться малым. И она лучший тому пример.

– Вики, тебе есть что добавить? – неприлично громким кашлем пытается реанимировать ее Илья.

– Кто-то из вас уже слышал о преемнике Дурова? – она обводит взглядом зал и останавливается на молодящемся старикашке в кедах и косухе, чьи бегающие глазки надменно сверлят ее все утро. Маленький и лоснящийся, как поросенок, человечек – Чеслав Немировский, редактор экономической хроники. Относится к типажу, который умеет высидеть что и кого угодно. Жаль, что с ее должностью у него не прокатило. Теперь придется напомнить ему, что посиделки со шлюшками в сауне за счет редакции не утаить от всевидящего ока. – Господин Немировский, разве не ваши репортеры ведут это дело?

– Нам известно не более, чем всем остальным, – зевает он в ответ, не скрывая постигшего его чувства скуки. – О том, что перед смертью старик готовился представить миру нечто революционное, болтают все кому не лень. Но что именно творится в этой чертовой лаборатории, не в состоянии сформулировать даже люди силовиков, что уж говорить о моих ребятах.

– Любезный вы человек, однако, – томно растягивая слова, она пытается укротить собственное негодование. – И все же не мне вас учить основам репортерской работы. Неалчных людей не бывает. Вопрос лишь в цене. Так согласуйте самую неприличную сумму с нашим финансовым директором и купите с потрохами его ближайших людей. Отныне эта тема в приоритете для всех присутствующих. Наша задача – незамедлительно выяснить, кто станет его преемником. Я должна знать о нем все, вплоть до самых неприличных деталей. Сколько седых волос на его голове, в какой позе зачали его папочка с мамочкой и сколько длится его собственная эякуляция.

За тирадой о человеческих пороках следует сплошное дежавю, и это просто пытка: «…Запрет на ввоз новых категорий импортного товара во имя поддержания отечественного производителя – как всегда, у родственничка там какого-то бизнес не идет. Еще намечается публичная порка чиновника N – безусловно, вскоре его отпустят, что за дурацкий вопрос! Еще арестовали клоуна-либерала, запускающего дрона где попало – так-так, погодите, имя этого хера нам запретили упоминать. Да, кстати, а что сегодня так мало запретов? Ну так позвоните этой, как ее там… Пускай позапрещает что-нибудь – и ей пиар, и нам приятно! А с разлагающейся гей-Европой что? Ну ей-богу, как дети малые… Дайте же людям картинку! Эмигрантов, групповуху, кровь рекой! Так, чтобы душа русского человека запела, что не у нас одних все плохо…»

Вибрирующий в кармане телефон вырывает ее из пучины мыслей. Под предлогом, что это жизненно важный звонок, она выскальзывает из кабинета.

– Вики, что у вас за переполох? – на проводе обкуренный голос Ульяны.

Сначала Вики хотела назвать ее потаскухой, но лишь сдержанно посоветовала уточнить у тех, кто был на планерке вместо нее.

– Ну не ерничай же ты… Я думала, в пятницу можно и отдохнуть… – продолжает канючить скрипящий, как несмазанная дверь, голос. – Ни одного фото в инстаграме… Ну разве так можно? Неужели твой вечер не задался?

Она кончила два раза – очень даже задался! И в самом деле, как она могла забыть про этого наглого выскочку… Судорожно открывая дверь кабинета, она выхватывает из сумочки конверт. Все еще уловимый аромат его рук ласкает ее воображение.

«Через неделю. В то же время, на том же месте».

Она откидывается на спинку кресла, ее разбирает смех. Тон записки, как, собственно, и этот тип, вызывают в ней неоднозначные чувства. С одной стороны, его самоуверенность отдает нахальством жеребца, с другой, именно такой решительности в мужчинах ей всегда недоставало. И все же, если она примет приглашение, насколько это скомпрометирует ее?

– Но знаешь, что самое забавное в этом вечере? – все это время бессодержательная речь Ульяны вдруг принимает неожиданный оборот. – Кажется, я видела в клубе Давида…

– Неужели? – голос Вики подобен ножу для колки льда. – А я все гадаю, что же он в таком хорошем настроении поджидал меня с самого утра в кабинете.

– Нет-нет, ты все не так поняла… – испуганная Уля лепечет что-то про маски, алкоголь, нечеткие лица… Наверное, это был вовсе не он, а кто-то на него похожий… – и наконец: – В любом случае я ничего такого ему не говорила! Да и что я могла ему сказать? Твоя личная жизнь – твое собственное дело!

Эта стерва бьет в самую точку. Проблема как раз в том, что это Вики сует нос не в свое дело. И даже если он сам пока ничего не подозревает, скоро почуют что-то неладное люди вокруг. Она отключает телефон и кладет под язык улучшающую эмоциональный фон таблетку. Спустя минуту еще одну, потом еще и еще. Они ведь отпускаются без рецепта, а значит не могут ей навредить.

5

Невозможно – слово из словаря глупцов.

Наполеон Бонапарт

Город незаметно окутал сумрак, и только отблески фар никогда не иссякающего потока машин выдают пульсирующую жизнь за окном офиса. Она отрывает взгляд от монитора и разглядывает снующих по коридору узбечек с пылесосами в руках. Эти девочки напоминают ей трудолюбивых пчелок, работающих точнее настенных часов. Впрочем, это могут быть казачки или татарки, она различает их с трудом. Всех их объединяет неповторимый восточноазиатский типаж – пронизывающий раскосый взгляд, черничного цвета волосы, хрупкие плечи, – когда-то воспеваемый целыми поколениями русских поэтов. Сегодня же напуганные эмигрантки скромно опускают взоры перед бледнолицыми представителями офисного планктона. А ведь их жизнь могла бы сложиться совсем иначе, будь они чуточку беспринципнее и увереннее в себе. Если не обложка Vogue, то по крайней мере работа для какого-нибудь вполне приличного инстаграм-магазинчика, приторговывающего всем, что пользуется спросом у современного общества: от претенциозных вещиц местных дизайнеров до люксовых копий из Китая и, конечно, порой самих моделей. Но покажите ей того, кто сегодня не торгует собой. В конце концов, разве это зазорнее, чем мыть уборные за всякими засранцами?

Другое дело она… Она знает цену, за которую себя продает. Открывая ящик стола, она извлекает подаренную рекламодателем бутылку «Шато Пап Клеман» девяностого года. В цвет любимой помады ее подруги, – отмечает она и тут же хмурится. Повод распить ее отнюдь не веселый. Через несколько минут ее красный Porsche 911 Turbo с истеричным визгом стартует к обозначенной в навигаторе цели…

«Цели определяют человека, и сказать, что я банальна, – вот что было бы истинной тривиальностью!» – как пластинка, вновь и вновь проигрывается в ее голове надменный голос Лидии. Их последняя встреча состоялась ровно месяц назад. И если еще вчера ей казалось, что с тех пор ровным счетом ничего не изменилось, то сегодня становилось очевидно, что пророчества ее подруги обретают зловещий лик.

В мире, где нельзя никому доверять, их тандем казался счастливой случайностью. Им хватило беглого взгляда, чтобы распознать собственное отражение друг в друге. Их разъединяла разница в тридцать лет, но объединяло безудержное желание жить, творить, жадно глотать воздух, пускай и немыми губами. Блеск и мишура, созданная вокруг их персон, не мешала им сохранять трезвость ума и умение отличить ложь от правды. Другой вопрос, чью сторону они выбирали.

– Мои юношеские годы ничем не отличались от миллионов детей, которым не посчастливилось явиться на свет во время красной чумы. Родители-алкоголики, повсюду голод, нищета… Но знаешь, что больше всего меня бесило? – восклицала Лидия после второй бутылки мерло, которую они нередко распивали вдвоем осенними вечерами. – Донашивать чужие вещи и вот это «м-м-м-мы» вместо «я»! Настоящее зло таилось не в комсомольских кружках или недосягаемых дядьках из телевизора. А в этих самых интеллигентных училочках, прячущих под заношенными воротничками крестики, а на стены вешающих то портреты Сталина, то Ленина – в зависимости от того, как новая власть прикажет. Они учили нас не существовать. Растворяться каплей в море тошнотворной слизи. Притворяться единым потоком серости, стремительно уносящимся годами жизни в канализацию.

В такие моменты Вики жаждала хорошенько проблеваться, не до конца осознавая, от алкоголя это или от понимания того, что с тех пор изменились разве что портреты. На главной площади страны по-прежнему отдавали честь мумифицированному убийце, а грузина-психопата, грабившего банки, расстреливавшего собственных граждан и надеявшегося пересидеть войну в качестве союзника нацистов, воспевали как великого кумира. Сто лет кровавого террора, пропитавшего собою все вокруг: знамена, символы, названия улиц, человеческую плоть до мозга костей, – нация научилась боготворить, бояться и ненавидеть одновременно. Революция была не заговором и не случайностью, а лишь справедливой закономерностью. Так сказать, расплатой за овечью покорность и нежелание бороться за воспитание собственного духа и силы воли. Приспособленчество – историческая особенность славянских народов, и они обе преуспели в этом как никто другой. Надо прогнуться? – с нас не убудет! Попрошайничать, клянчить? – за милую душу! Доносить? – всегда пожалуйста! Головокружительную карьеру и роскошный образ жизни они обе обеспечили благодаря черте в характере, которую развивали в себе долгие годы, а именно умению игнорировать. Во-первых, любые чувства и эмоции; во-вторых, мнение окружающих людей; но самое главное – собственную совесть. Разве смеет кто-либо осудить их за это? У каждой живой твари найдется достойное оправдание даже самому гнусному поступку, который она совершает.

– Дорогая, я уверена: твои дружки уже донесли до тебя печальные новости, но не стоило так расстраиваться и мчаться ко мне сломя голову! – приветствует ее с порога хозяйка дома в стиле барокко.

Еще пару лет назад на этом месте находился необъятный лесопарк, что ничуть не смутило растущие аппетиты чиновников. Нескольких жалких демонстрантов добили в подворотне, а на месте пикетов установили будку с вооруженными до зубов охранниками. Теперь же вместо метровых елей здесь раскинулись виллы самых верных правительству слуг и их друзей.

Вики входит в дом и целует подругу. Грусть отнюдь не омрачает ее лица. На ней красная помада и платье в пол. Ей шестьдесят три, и она даст фору любой тридцатипятилетке. Она не верит в судьбу и отличается уникальной способностью схватить любую ситуацию за яйца. Тогда какого хера, спрашивает Вики, значит ее отставка? Однако этот вопрос она не удостаивает прямым ответом.

– Самое важное в этой жизни, – говорит она, разливая вино по бокалам, – сохранять спокойствие. Не важно, порицают тебя или превозносят – принимай происходящее как должное и с высоко поднятой головой. Вещи, которые нельзя изменить, не стоят эмоций.

– Кто-то говорил, что философия – удел нищих… – саркастично замечает Вики, оглядываясь по сторонам.

Необъятные залы дома ломятся от мебели в стиле Людовика Четырнадцатого, живописи под старину, изобилия бронзовых скульптур и вороха фарфоровых статуэток. Все это наводит на Вики чувство забвения в антикварной лавке. Вторят атмосфере и моменты прошлого из глазниц золоченых рам. Она стряхивает пыль и всматривается в ничего не выражающие лица. Кажется, она знает все истории любви ее подруги наизусть, кроме этой… Вики берет в руки черно-белый снимок мужчины, загадку которого она давно просит ей рассказать.

– Жалкая пустота и алчность – вот что их всех объединяло! – одним махом Лидия сметает фотографии с каминной полки, как ненужный хлам. – Ты ведь здесь, чтобы услышать историю моей истинной любви, не так ли?

Переступая через осколки стекла, Вики вертит в руках единственный уцелевший снимок. Хммм… Кажется, они только откупорили бутылку и не успели напиться до сентиментальностей. Она падает в мягкое кресло и под звон «баккара» считает. Ей известно о четырех замужествах Лидии за владельцами заводов, газет и пароходов, превративших ее из провинциальной журналистки в издательницу вполне себе приличного светского чтива с домиком в Тоскане, шале где-то под Санкт-Морицем и свитой охраны из трех машин. Но все это было лишь прелюдией к настоящей цели ее жизни. Отныне она мечтала не просто о деньгах или положении в высшем обществе, но о власти над ним. Она жаждала определять и повелевать мнениями и настроениями этих самых людишек, которые когда-то отказывались принимать ее в свой успешный мирок. Ради этого она была готова пойти на любые жертвы и стерпеть любого брюзгу. Так, подвернувшегося ей однажды депутата с четвертой степенью ожирения и интеллектом недоразвитого ребенка она приняла как манну небесную. Ублажая все его похоти и распутства, вскоре с кольцом на безымянный палец она заполучила должность в министерстве информации. И хотя место было создано специально под нее и никакой особой ответственности не предполагало, как, впрочем, и большинство государственных постов, отныне ее называли первым советником по особым медийным вопросам и внимали каждому слову, которое она говорит. Но удача и на этом не отвернулась от нее. Терпеть новоиспеченного муженька ей пришлось недолго. После пары неудачных махинаций тот оскандалился чуть больше, чем ему могли простить. И хотя убрать с должности его никак не решались в связи с весомым компроматом, который имелся у него на верхушку, о себе дали знать стресс, переживания, беспорядочные связи, калорийная пища и алкоголь, которым он столь беспечно предавался в свои немолодые годы. Так внезапно случившийся с ним инфаркт стал идеальным разрешением вопроса для всех сторон. Его проводили в последний путь как истинного патриота, скорбящей вдове перешли все земельные и золотовалютные владения, ну а вакантную должность поручили более сговорчивому протеже.

– Ну конечно, дорогая, именно за этим я и пришла! – когда пальцы руки заканчиваются, восклицает Вики.

И вовсе не из вежливости, а из пожирающего ее любопытства. Все это время она не перестает гипнотизировать черно-белый снимок. То приближая, то отдаляя его, она вглядывается в выпяченные скулы, хмурые брови и глаза, которые, несмотря на бесцветность фото, кажется, излучают пенность бурлящей лазури. Но снимок слишком стар, чтобы определить, кто этот молодой человек, что на нем изображен. Еще одна загадка – аккуратно оторванные края половинки фотографии. Недостающий пазл кажется Вике самым легким. Она кивает на Лидию, но та отрицательно качает головой.

– Когда-то между первым и вторым… Или вторым и третьим… Впрочем, очередность моих браков здесь не важна, – спешная речь с придыханием делает ее голос непохожим на себя. – В то время я была молода и ненасытна, а он безумец, не признающий границ. Мы влюбились друг в друга без памяти. Он начинающий ученый и бунтарь, я алчная красавица и трусиха. Я сразу поняла, что ему не стать одним из нас. Слишком свободолюбивыми были его мысли, слишком непокорным казалось все, что он говорит. Я боготворила и стыдилась его одновременно. Восхищалась его умом и смелостью, но скрывала наши отношения от публики. Он был бездной, которую я не решалась познать. Бушующим океаном против протухшей гавани, которую выбрала я. До последнего он сражался за мой разум, верил в мое «я»… «Я» – слово, значение которого мне не было ведомо. Это самое «я» выбрало чиновника с репутацией и стабильным положением, а главное – кошельком столь же внушительного размера, как его собственный живот. Я научилась не оглядываться, но имя его и по сей день преследует меня ударами кнута. Какие бы подножки ни ставила ему судьба, какие бы препятствия и испытания на него ни обрушивались, он вышел из игры победителем, в то время как я… – Лидия стирает скупую слезу воспоминаний и небрежно машет рукой. – Ты и сама видишь, в кого я превратилась. Старая сентиментальная кляча, слишком поздно осознавшая, что победитель не тот, кто приходит к цели первым, но тот, кто не растерял по дороге честь и достоинство.

Парализующий страх заставляет Вики вжаться в сиденье кресла. Она догадывается, кто изображен на фотокарточке, но все еще отказывается верить в безумство своей подруги. Внезапным рывком Лидия припадает к лацкану ее жакета и пылающим шепотом говорит:

– Помни мои ошибки и никогда, слышишь, никогда их не повторяй!

Она трясет ее за плечи и заглядывает в огромные глаза пустыни. В них читается тысяча «но» и грязные ругательства. Эта сумасшедшая заставила ее нюхать свое белье! Скажи она ей раньше про любовника, стала бы она ввязываться в ее затею? Но кто же знал, что человек на фотографии и есть Иван Дуров? Господи, с его смертью все словно выжили из ума! Ладно бы только старуха, но она… Она-то что творит? Усиливающиеся толчки угрожают перерасти в десятибалльное землетрясение, если она не поклянется, что доведет начатое до конца. Но позвольте-ка на минуточку…

– Все не так просто, как мы ожидали! – она отталкивает Лидию и вскакивает с места. – Все словно с цепи сорвались в поисках его преемника. Репортеры, силовики рыщут с запалом гончих. Давид лично и без предупреждения врывается в мой кабинет. Он, словно коршун, рассекает воздух над добычей… Что ты прикажешь мне говорить? Что прикажешь делать?

Умоляющий взгляд Вики испепеляет непонимание. Лидия наполняет еще один бокал и протягивает ей. В движениях ее подруги вновь читаются холодность и расчетливость, присущие только ей.

– Не позволяй обстоятельствам посадить себя на крючок. Не позволяй этим гадам загнать себя в золотую клетку. Не позволяй им сделать с тобой то, что они сделали со мной.

Стремительно расхаживая по комнате, Вики ухмыляется в ответ. Легко говорить той, кому нечего терять. Ее отставка – чтобы она ни значила – не может навредить ее неиссякаемым резервам в офшорах, а вот Вики… С чем останется она, если их невинная шалость обернется катастрофой?

– Зачем ты втягиваешь меня в свои семейные разборки? Неужели в тебе нет ни капли человеческого сострадания?

– Ты знаешь, что это не так. Я хочу помочь тебе.

– Мне-е-е? – Вики заходится истерическим смехом. – Как и с какой стати тебе кому-то помогать? В своей жизни ты и пальцем не пошевелила ради другого человека. Ты используешь людей, как презервативы…

– Мне не все равно, как умирать! – она перебивает ее грубым тоном и закуривает сигарету. Ее руки предательски дрожат, но голос все также непоколебимо уверен. – Знаешь, чем отличаются поступки обычного подонка от подонка-эстета? Тем, что последнему не все равно, как подыхать. Мы обе совершили бесчисленное количество ошибок. И, в отличие от тебя, у меня нет времени их исправлять. Я хотела быть главным голосом, но моя жизнь оказалась бессмысленной партитурой. Все, что я могу сказать в ее финале – МНЕ НЕ ВСЕ РАВНО.

– Не все равно что?

– Все, что останется после меня.

– Исправлять свои ошибки за счет других – очень удобный выход, – с презрением заключает Вики. – Но я не стану впредь ему лгать. При первой же встрече я расскажу ему правду.

Их полные ненависти взгляды пересекаются, словно скрещенные шпаги. Но она не уступит ей. Она больше не позволит обвести себя вокруг пальца. Стремительным движением Лидия вырывает из ее рук снимок и размахивает перед ее лицом.

– Ты ведь знаешь, это и есть правда!

– Знаю? Что я знаю? – вытянувшись коброй, она готова впиться в глотку мерзкой обманщице. – Ровно столько, сколько ты позволяешь мне знать.

– Только не прикидывайся жертвой, – ее слух стегает плетью раскаленный смех. – Ты хотела этого не меньше моего!

– С чего бы это? – в ее голосе все еще слышится надменность, но она знает, что этим вопросом ставит себе пат.

– Потому что ты любишь его.