Читать книгу: «Риверданс в высокой траве»

Я хотел назвать эту книгу сагой.

Но сага это устный пересказ. Застывая руническим узором на бумаге, она перестает быть сагой. И все ее загадочные истины теряют свое волшебство.

Я хотел назвать эту книгу сказкой.

Но не могу. Потому что все, описанное в ней, произошло на самом деле. Причем, совсем недавно. Меньше года назад.

Я хотел бы верить, что она изменит вас так же сильно, как изменила меня самого. Но не верю. Люди разлюбили драться и падать с мотоциклов. Мало кто решается сойти с привычной широкой тропы. Даже, если знает, что она обходит счастье стороной. И дорожные указатели кричат об этом каждые восемь миль.

Под последней капельницей все люди жалеют, что не шагнули в высокие некошеные травы. Тревожно пахнущие свежестью и свободой. Но что толку? Им уже не танцевать на ковре из пятилистного клевера.

Вот только судить и поучать других я не буду. Не хочу. Я не тренер по счастью и мужеству. У меня другое ремесло.

Мне сейчас важнее всего найти красивые и и точные слова. Чтобы как можно лучше описать самую невероятную и увлекательную историю из всех, которые мне довелось услышать.

Она того стоит. И да поможет мне Небо.

 
«Go all the Way…
You’ll be alone with the Gods
And the Nights will flame with Fire…
Do it. Do it. Do it…»
 

Сharles Bukowski

2882

– Ваш чай, сэр!..

Уэсли разозлился на себя раньше, чем открыл глаза. Он же не собирался спать. Вообще. Ему так нравилось сидеть в уютном ночном полумраке «Боинга». И рассказывать этому пожилому англичанину с хитрыми глазами свою жизнь. Не стыдясь и не хвастаясь. Выкладывая все начистоту. Испытывая при этом новое, незнакомое и странное чувство.

Любой психиатр скажет вам, что в этом мире слушателями человеческих историй и судеб работают таксисты и бармены. Вот только случайный попутчик, как оказалось, ничем не хуже. Особенно такой, как мистер Джеймс. И особенно, когда ваши тела и судьбы замерли рядом на высоте в 30 000 футов. Между заколдованным океаном и полнолунием, рвущим облака на черные лоскуты с позолоченными краями.

Войдя в самолет, Уэсли Брайтон, конечно же, не собирался приставать с разговорами к пожилому британцу, севшему в соседнее кресло.

Но Бог специально перетасовал колоду посадочных талонов таким образом, чтобы они сели рядом.

И произошло то, как должно было произойти.

Мистер Джеймс был не просто старым англичанином. Он был старым англичанином из старого английского фильма.

У него была ровная, как линейка, спина. В копне седых волос и тараканьих усах сверкали редкие рыжеватые пряди. Само собой, на нем был твидовый пиджак. А первый стакан виски засверкал в его руке раньше, чем самолет вырулил на взлетную полосу.

Уэсли тут же поймал на себе его полный молодого задора взгляд.

И совершенно не удивился. Он уже побывал в Лондоне. И знал, что по его улицам ходят вовсе не «чопорные джентльмены». А раскованные приветливые хулиганы всех мастей. Да иначе и быть не могло. Жестоко покорить и держать в узде половину глобуса способны только циничные романтики с чувством юмора.

– Вот было бы здорово, юноша, окажись вам 28 лет – загадочно ухмыльнулся в усы мистер Джеймс, как только самолет набрал высоту. И стюардесса вернула ему отобранный перед взлетом стакан.

– Вообще-то, так оно и есть – улыбнулся Уэсли – Мне как раз 28.

– Ага, так я вам поверил! – весело прищурился англичанин – Врете, ясное дело…

Прозвучало это совсем не грубо. Скорее, с бодрым разбойничьим одобрением.

– Что это вы? – без обиды пожал плечами Уэсли – С какой стати мне вам врать?

Мистер Джеймс большим глотком прикончил остатки скотча.

– Мало ли! Откуда я знаю? – пророкотал он и жестом показал стюардессе, что стакан не любит пустовать – Люди врут по разным причинам. И правильно делают. С миром нужно разговаривать на его языке, молодой человек. Иначе он вас просто не поймет. Да вы это сами отлично знаете!

Он прервался, получив от стюардессы новую порцию эликсира жизни.

– Благодарю вас, мисс, вы очень любезны…

И снова поднял на Уэсли веселые хитрые глаза.

– И не смотрите на меня, как девственница на пьяного матроса. Меня не проведешь! Я с первого взгляда понял, что вы тот еще тип!

Мистер Джеймс заговорщицки подмигнул.

Уэсли хотелось помолчать, думая о своем. Но старик нравился ему все больше. И слишком явно ждал его реакции.

– А что я за тип? – усмехнувшись, спросил Уэсли.

Добившись своего, мистер Джеймс с видимым удовольствием приложился к стакану. И очень по-разбойничьи прищурился.

– Хм… Летите через океан бизнес классом самой дорогой авиакомпании. На вашем запястье невообразимые дизайнерские часы. Совершенно уникальные. И, я бы сказал, пугающе неброские. Идем дальше. Когда вы отключали телефон, я обратил внимание на модель. Одна из самых дорогих среди всех существующих, в свободной продаже практически не бывает. Ни золота, ни кожи рептилий, ни пошлых алмазных кнопок… Никакой бижутерии! Зато глобальное покрытие. 250 гигабайт памяти. Батарея, как у ядерной установки. Уверенная надежная связь по всему земному шару. И еще максимальная защищенность. И от ударов любой силы, и от чужих ушей. Перечисленные игрушки вы смущенно не прячете. Но и не выпячиваете. Вы привычно ими пользуетесь…

Англичанин прервался ради очередного глотка виски. долгого и полновесного. И снова заговорил, смешно пошевелив тараканьими усами.

– Но это так, вульгарная товарная аналитика. Иллюстрация. На самом деле, все видно и без нее.

– Правда? И что же вы во мне еще разглядели? – спросил Уэсли. На этот раз уже с искренним интересом.

– Да все то же. От вас так и веет спокойной уверенностью богатого состоявшегося человека. Но при этом вы не родились миллионером. Нет. Сами себя сделали, как сейчас принято говорить. Отсюда эта немного печальная жесткость в глазах. Которая почему-то очень нравится девушкам, кстати говоря…

Его рыжие усы смешно дернулись.

– Вот только я не девушка. И для меня за усталым мужеством ваших серых глаз просматривается холодная пицца, бессонные ночи… Базовые радости свободного мира, одним словом. Вы понимаете, о чем я.

Уэсли не просто понимал. Он помнил. Слишком недавно все это было. Слишком стремительно пронеслось. Слишком высоко вознесло. Слишком больно ранило. Слишком неожиданно наградило…

Англичанин не заметил на миг накрывшей лицо собеседника тени воспоминаний. Или сделал вид, что не заметил. Зато в очередной раз отсалютовал стюардессе пустым стаканом.

– Милая мисс!..

«Если он будет продолжать в таком темпе, то до Шеннона точно не дотянет» – подумал Уэсли – «Интересно, а кто будет заниматься телом, всей медицинской и прочей волокитой?…»

Старик-англичанин словно прочел его мысли.

– Вы, кстати говоря, напрасно пренебрегаете глотком хорошего виски – провозгласил он, поигрывая очередным стаканом – В морковном соке, возможно, много витаминов. Но в нем не живет золотая искра мужества и спокойствия. Вы, американцы, вообще, своеобразные ребята. Во всем мире мужчина, если ему вдруг захотелось выпить, спешит сесть у стойки бара. И спокойно сказать – «Двойной виски, пожалуйста». А вы, ощутив желание пропустить стаканчик, спешите сесть в кружок каких-то мутных незнакомцев и торжественно объявить – «Здравствуйте. Меня зовут Джон. Я алкоголик». И, что самое дикое, эти типы на соседних стульях начинают аплодировать. Как будто он сообщил им что-то радостное и возвышенное. Лично мне это ничего, кроме сумасшедшего дома, не напоминает…

Уэсли искренне рассмеялся.

– Да. Тут я с вами полностью согласен. Мисс, будьте добры…

Через минуту золотистая порция мужества и спокойствия грелась и в его ладони.

Уэсли не собирался пить. Он попросил стакан, защищая престиж родной страны. Точнее, нации. Хотел показать, что далеко не все мужчины в Штатах живут на антидепрессантах и рыдают на кушетках психоаналитиков. Но виски оказался роскошным. Тягучим и душистым. Нектаром для настоящих мужчин.

Вдобавок, именно в эту секунду свет в салоне приглушили еще больше. И мир, следуя законам ночи и полной луны, наполнился новыми вибрациями и смыслами.

Откинувшись в кресле, Уэсли подумал, что ему давно не было так уютно.

– Будете спать? – голос англичанина зазвучал тише, но не утратил прежней бодрости – А как насчет того, чтобы сыграть в «зеркало»? Уэсли не успел сказать, что никогда не слышал о такой игре. Мистер Джеймс заговорил первым.

– Каждый нормальный мужчина несет по жизни свой рюкзак с битым кирпичом. И это скорее хорошо, чем плохо. Помогает держать спину, так сказать. Так вот, если честно, я бы не прочь глянуть, что творится в вашем рюкзаке…

Пожалуй, было самое время сказать, что он, Уэсли Брайтон, тоже не прочь выбросить из своего невидимого рюкзака несколько самых тяжелых кирпичин. Но вместо этого с улыбкой произнес совсем другое.

– Нет, простите… Битый кирпич это слишком личное…

– Да ладно вам! В конце концов, мы всего лишь проводим время в дороге, не так ли?… С кем и играть в зеркало, как не с тем, кого встретил впервые и больше никогда не увидишь? Заодно проверим, правильно я вас раскусил или в чем-то ошибся…

– А при чем здесь зеркало? – не понял Уэсли.

Англичанин странно прищурился.

– Думаете, я вас от нечего делать спросил о возрасте?… Дело в том, что мне ровно 82. И, сидя рядом, мы с вами образуем дивный палиндром. Знаете, что такое «палиндром»?

– Конечно – кивнул Уэсли – Слово, которое читается одинаково с начала и с конца.

– Именно. Правда, в нашем случае речь идет не о слове, а о числе. Но и это неплохо. 2882. Дивно, не так ли?

– Да. Очень красиво – кивнул Уэсли.

Он любил магию слов и чисел.

– Это если мы сидим рядом. А, сидя напротив друг друга, мы представляем собой идеальные противоположности. Даже не так. Зеркальные отражения друг друга.

Он продолжал улыбаться, но на его выдавала глубокая морщина, прорезавшая лоб. Раньше она была почти незаметной.

– У старости довольно узкий круг удовольствий, дорогой Уэсли… Одно из них – поймать отражение молодости. Стать на миг ее зеркалом…

Трудно было понять, чего больше в голосе мистера Джеймса, азарта или глубокой спокойной печали.

– Лететь еще долго. Если надумаете, старое английское зеркало к вашим услугам. Ничего, если оно время от времени будет полировать себя глоток виски?…

Уэсли хотел с улыбкой отказаться.

И сам растерялся, когда вместо этого вдруг заговорил. Негромко. Медленно. И так откровенно, словно беседовал не с сумраком ночного «Боинга». Не со случайным попутчиком в твидовом пиджаке. А с собственным отражением.

ᛗᛁᚱᚣᚱ
MIRROR

– …Вы ошиблись еще в самом начале, мистер Джеймс. Я именно родился миллионером. Даже мультимиллионером, если быть точным. Я единственный поздний ребенком двух избалованных персонажей планеты, гуляющих по жизни, как дети по Диснейленду.

Мой папа ходил на работу меньше полутора лет. В ранней молодости. А затем друг, молодой финансист, с большим трудом уговорил его купить какие-то акции. Пообещав в случае неудачи вернуть эти несколько трудовых тысяч из своего кармана.

Возвращать ничего не пришлось. Через три месяца папа перестал работать. Через год купил яхту, «Феррари» и дом в Майами. И с тех пор жил, как хотел. Становясь при этом все богаче и богаче. Боже, благослови Америку.

А мама так и вовсе родилась в роскоши. В старом бостонском особняке, который помнил Линкольна. И после смерти двух старших братьев (те росли адреналинщиками и погибли во время неудачного скайдайвинга) стала едва ли не самой богатой невестой штата.

Оба, и папа, и мама, выбрали золотую вседозволенность. Полную путешествий, секса, наркотиков и опасных приключений.

Все веселые глупости мира были им доступны. И оба не пропустили ни одной. Вот только совершали они их порознь.

А познакомились и полюбили друг друга, когда маме было 39 лет, а папе 41. На буйной вечеринке транссексуалов в одном из пентхаусов Нью-Йорка. С которой тут же ушли, держась за руки.

И через пять часов уже были в Париже (тогда еще летали «Конкорды»). Именно во время этого полета мама и забеременела мной. Так что я был зачат в небе. На скорости, опережающей звук. И, выходит, тоже пил шампанское на рассветных ступенях Сакр Кэр. Хотя никто из нас троих не знал об этом. Ни папа. Ни мама. Ни я сам, еще сперматозоидный, но уже приговоренный к жизни…

Будучи маленьким, я, конечно, не задумывался о том, как очередное маленькое приключение могло заставить этих двух людей пожениться. Да еще и родить ребенка. То есть, меня. Детство не мучает себя глупыми вопросами. Оттого оно и дружит с радугами. И понимает язык стрекоз.

А, когда повзрослел, все было ясно. Два потрепанных одиночества, познавших все грешные радости мира, полюбили друг друга. И захотели счастья. Только и всего.

Они поселили его в большом деревянном доме в Калифорнии. А затем на свет появился я.

Что было дальше?…

Огромная, залитая солнцем, лужайка. Я, бегающий по траве от мамы к папе, вцепившись пальцами в шерсть огромной собаки, чтобы не упасть. Рыжий кот, громко мурчащий рядом со мной прямо в детской кроватке… Если в то время над миром и летали черные облака, то они обходили стороной дом моего детства. Большой деревянный дом, в котором жили Джон и Мэри Брайтон, их сын Уэсли, пес Мачете и кот Ред. И еще все добрые феи мира.

Сейчас, став взрослым, я понимаю, что любой социальный работник, подсмотревший в щелочку, как живут Брайтоны, испытал бы шок. И попытался бы яростно разрушить созданный ими клочок Земли, на котором все были счастливы.

Но этого не случилось. Да и не могло случиться. Потому что Бог улыбался, глядя на нас.

Папа и мама нарушали все мыслимые правила и нормы. Словно такой вещи, как закон, для них не существовало.

Я сотни раз оставался дома один. Под охраной огромной необученной дворняги, преданной мне, как самурай.

Я смотрел телевизор, когда хотел. И смотрел по нему то, что хотел.

Мне было лет пять, когда мама впервые прокатила меня на «Харлее», посадив перед собой, на полированный черный бензобак. Первый глоток «Moet et Chandon» я сделал намного раньше, чем пошел в начальную школу.

Но при всем этом мне были прочитаны лучшие стихи и сказки, спеты самые красивые песни. Я знал буквы и ноты. Любил Бога и Америку, людей и животных. Все это поселилось в сердце, словно само собой. Без воспитательных бесед. Без нравоучений и запретов.

Главным ответом на большинство моих вопросов было «Как хочешь».

Казалось бы, при таком раскладе я просто обязан был вырасти эгоистичным избалованным подонком. Порочным и ленивым. Презирающим закон, людей и все общественные нормы, вместе взятые.

Но я вырос таким, каким вырос.

Когда пришло время, родители спросили меня, в какую школу я хочу пойти.

– В нормальную – без раздумий ответил я – В которую ходят все.

– Окей – пожал плечами папа – Как хочешь.

Сидящая рядом с ним мама с легкой улыбкой кивнула.

И я пошел в самую обычную американскую школу. Которая не носила клубных пиджаков и галстуков. И начиналась с большого желтого автобуса.

Волшебное «как хочешь» сотворило очередное чудо. Я рос не в закрытом элитном инкубаторе. А становился частичкой великой нации вместе с детьми таксистов и прорабов, владельцев прачечных и барменов, копов и медсестер.

Мы не были детьми помойки. Но не были и рафинированными маленькими снобами. Поэтому взрослое слово «демократия» входило в нас быстро и на удивление просто. Под перестук баскетбольных мячей и грохот подносов в школьной столовке.

Если я чем-то и отличался от своих одноклассников, то это тем, что не боялся ни плохих отметок, ни вызовов к директору. Я сам рассказывал папе и маме обо всех происшествиях. Не делал я одного. Не жаловался. Никогда. Что бы ни случилось.

Впрочем, мне и жаловаться было особенно не на что. Наверное, от папы я унаследовал загадочную способность нравиться людям. А, может быть, для этого достаточно было просто не быть подлым. Во всяком случае, в детстве.

Впрочем, неприятности иногда случались. Как-то один придурок сказал на перемене, что я «из богатеньких». А мои родители старые хиппи. Естественно, я тут же набросился на него и разбил ему все, что мог. Но и сам умылся кровью. Он был сильный и на полголовы выше.

Вечером я сказал папе, что решил заниматься боксом.

– Окей – понимающе кивнул он – В какую школу ты хочешь ходить?

– В ту, где учат драться по-настоящему – уверенно ответил я.

– Как скажешь – ответил отец.

По-настоящему учили драться не в дорогом спортклубе на Мэйн-стрит. А в большом полуподвале, пропахшем потом и пыльными стенами. Почти все ребята в школе бокса были черными или мексиканцами. Если где-то в уголке моего сердца и дремал расизм, то он умер, не успев проснуться.

Через неделю парни удивлялись, что я все еще упорно хожу на занятия. Хотя они отводили на мне душу, как хотели (тренер делал вид, что этого не замечает). Через месяц они поняли, что я не сдамся. Через два я стал одним из них. А через год я мог спокойно разгуливать по районам, в которые даже копы старались не заезжать без особой надобности.

До сих пор помню, как Джи Би Фримэн, огромный детина с золотой цепью на груди, известный всему побережью рэпер и наркоторговец, увидев меня, сказал своей уголовной свите:

– Смотрите, парни, это Уэсли Брайтон. Друг моего младшего. Реальный боец!..

Наркотики обошли меня стороной. Лишь однажды я покурил травы. И испытал легкий ужас. Мозг затуманился, тело стало непослушным и чужим.

– Одно из двух – уверенно сказала мама, когда я с трудом добрался домой и все рассказал родителям – Или товар паршивый, или трава это не твое…

Я не стал проверять. Мне и так все нравилось.

В хай-скул было еще лучше, чем в начальной школе. В боксе я был одним из лучших. Учился жадно и с интересом. Эй Пи сдал блестяще и с ходу. Дружил с отличными ребятами. Вдобавок, оказалось, что я очень нравлюсь девушкам. Что, само по себе, не могло не радовать…

Конечно же, не все мои одноклассники летали по уик-эндам в Нью-Йорк. Не все посещали с мамой школу верховой езды (папа отказался, сославшись на плебейское происхождение и лень). Не все ездили в Лос Анжелес на громкие кинопремьеры.

Но у меня хватало ума и деликатности не выпячивать это. И все шло своим чередом.

Наверное, нежная любовь богатых родителей, обычная американская школа и боксерский ринг оказались не самым плохим воспитательным набором. Во всяком случае, королева выпускного бала выбрала меня…

К тому времени я уже точно знал, что не буду богатым бездельником. И это не было стремлением «жить, как все». Нет. Решение было искренним и шло из самого сердца. Ринг научил меня побеждать и радоваться победам. Я еще не решил, чего именно хочу добиться. Знал лишь, что нужно жить так, чтобы мир не мог обойтись без меня. А в том, что Бог подскажет мне дорогу, я не сомневался…

…– Уэсли, сынок – сказал мне отец через несколько дней после того, как я закончил школу – Почему-то считается, что в этот период жизни отцу полагается произнести напутственные слова. Я в этом деле не большой специалист, сам понимаешь. Могу сказать одно. У нас достаточно денег, чтобы ты мог ничего не делать. Просто жить в свое удовольствие. Жизнь коротка… От работы кони дохнут… Э-э-э…

Он повернулся к маме.

– Любимая, что еще…

– Пусть трактор пашет, он железный… – подсказала мама.

Я слушал их с улыбкой. Юные силы буквально разрывали меня. Я был готов штурмовать небо.

– Ну, да… – удовлетворенно кивнул папа – Примерно, так.

Я обнял родителей. Нежно и сразу обоих. Совсем, как в детстве. Только теперь я был выше их. И мое мускулистое тело старалось не сделать им больно.

– Пап, мам, родные… Я через несколько дней уезжаю. Меня берут в Беркли. Если я сдам два SAT Subjects, конечно. Но я их сдам… Вы же не против?

– Беркли, так Беркли. – пожал плечами папа – Надоест, бросишь. Большое дело…

– Конечно, сынок – с улыбкой согласилась мама – Как хочешь…

ᛒᚣᚱᚴᛚ
BERKELEY

Беркли…

Если хотите понять, что я почувствовал, оказавшись там, то сразу допишите к своим фантазиям десять нулей. И не ошибетесь. На меня словно обрушился волшебный радужный водопад. И я задохнулся от счастья.

Беркли оказался лучшим местом на Земле. Поляной золотых одуванчиков. Волшебной страной, в которой мне нравилось все. И все.

Учеба сама по себе была наслаждением. Подарком. Счастьем и чудом.

Но Беркли, очевидно, считал иначе. Потому что щедро окружил учебный процесс всеми радостями мира. Мыслимыми и немыслимыми.

Я дрался несколько раз в неделю. Но только на ринге. Потому что на квадратной миле вокруг меня не было ни одного тупого урода. Меня окружали очаровательные люди, полные дружелюбия и знаний.

Моя способность нравиться девушкам обрела такие конкретные и оглушительные формы, что хотелось писать слово «Секс» с большой буквы.

Я репетировал роль Гамлета в студенческом театре.

Стал командиром взвода в команде по пэйнтболу.

Записался в кружок «Плоская Земля».

Первым поддержал японца Мицуки в создании секции боевого кендо.

Увлекся прикладной нумерологией.

Индейской культурой и магией.

Логистикой и социальным прогнозированием.

Не обошлось и без запретных удовольствий. Ходящего по кругу во время философской дискуссии косяка травы. Групповой ЛСД медитации на ночной крыше кампуса…

Но главным наркотиком оставалась сама учеба. Она пьянила и затягивала. Она была наслаждением.

Однажды я вдруг понял, что не помню, когда звонил родителям в последний раз. И стыд обжег меня, словно ведро кипятка. Но я не схватил заброшенный мобильный. А без предупреждения приехал к ним в ближайший уик-энд. Пропустив тренировку, факультатив по нумерологии, театральную репетицию и два свидания. Именно так, без звонков, неожиданно, было принято возвращаться домой в нашей семье, не знающей запретов…

И обнял Мэри и Джона Брайтонов. Людей, из которых меня вылепил Бог…

– Выглядишь счастливым – сказала мама.

Ее глаза светились лучистой добротой.

– И крутым – отметил папа, откупоривая вино.

Прошло каких-то несколько месяцев, как я уехал. А мне казалось, что лет пять, не меньше. Все вокруг словно было невыносимо медленным. И еще немного искусственным. Как театральная декорация.

Настоящим до последней капли осталось одно. Огромная нежная благодарность к этим двум, уже немолодым, людям. Бездельникам и авантюристам. Нарушающим законы и правила миллионерам, состоящим из любви друг к другу и ко мне.

– Господи, как же за тобой бегают девчонки! – вдруг выдала хитро рассматривающая меня мама – Я могу себе представить!.. Кстати, есть шикарный анекдот на эту тему…

Возвращаясь в воскресенье в кампус, я улыбался всю дорогу. Потому что понял, что околдовавшее меня чудо Беркли не разрушило все, чем я жил до него. Просто теперь у меня было два мира. Очень разных.

Один огромный, общий. Полный соблазнов, шансов и идей. Предлагающий все, но не гарантирующий ничего. Раздающий успех тем, кто ему приглянулся.

И второй, любящий только меня. Родной и крепкий. В котором я всегда смогу укрыться, если проиграю…

Вот только проигрывать я не собирался. Особенно после грандиозного, ошеломительного успеха «Гамлета», за один вечер сделавшего меня главной звездой и секс-символом Беркли. Единоличным и неоспоримым.

Не навсегда, конечно. Где-то месяца на полтора. Современный мир меняет любимчиков, как перчатки. Иначе ему скучно.

Но я и не планировал обессмертить свое имя студенческой театральной постановкой. К тому же, именно в те дни произошло главное. То, что должно было произойти. То, к чему Бог вел меня целых 19 лет. То, ради чего встретились и полюбили друг друга два грешных романтика. Мои мама и папа. Короче, главное.

Преподаватель информатики мистер Теннисон закончил лекцию на четверть часа раньше. И сказал, что с нами хочет поговорить его старый друг и замечательный человек мистер Фокс. Один из лучших хирургов Америки. Это звучало интригующе.

Появившийся кафедрой мистер Фокс смотрел на нас так, словно старался скрыть переполнявшие его ярость и презрение, но не мог.

– Привет, молодые гении. Цвет нации, фавориты Вселенной…

Сарказм в его голосе был неприкрытым и искренним.

– Я попросил у моего старого друга 15 минут вашего времени. Но мне хватило бы и десяти. Тем более, я заранее знаю, что уйду отсюда с пустыми руками. Не заполучив ни одного из вас. Спросите, почему я так уверен? Да потому, что я уже шесть лет езжу по университетам страны впустую. Но буду ездить до самой смерти. А, когда умру, это же самое будет делать кто-то другой. Почему? А вот почему.

Многие из вас наверняка слышали поговорку «У каждого врача есть свое маленькое кладбище». Так вот, у меня оно не маленькое. У меня оно больше, чем у какого-нибудь тихого городка на Среднем Западе. И не потому, что я халтурщик или косорукая бездарь. Хвастаться не буду. Сами посмотрите в Интернете, если захотите.

– А почему? – пискнул девичий голос с задних рядов.

– Причина проста – в голосе хирурга Фокса больше не было ноток сарказма, ему на смену пришла злая досада – Есть внутриполостные операции, в ходе которых перед хирургом возникает несколько вариантов решения. От трех до шести, если быть точным. Но шанс на спасение дает лишь один. Поэтому хирург каждый раз играет в русскую рулетку. С той разницей, что кону не его собственная жизнь, а жизнь пациента. Проще говоря, режет наугад. Ему мог бы помочь сложный биохимический анализ, но решение должно быть принято за 30–40 секунд. Такой анализ могла бы дать лишь надежная и проверенная компьютерная программа. Или несколько совмещенных программ. Дающих ответ за несколько секунд. Мгновенно. Сразу же…

Над аудиторией повисла тягостная тишина.

– Вот только ее до сих пор никто не создал. Знаете, почему? – Фокс обвел аудиторию тяжелым взглядом – Потому что это тяжело. Скучно и не богемно. Вот почему. И может не получиться. И деньги не самые большие. Нет, у нас, конечно, есть фонд, спонсоры, лаборатории… Но все равно хорошему программисту или изобретательному креативщику в сто раз больше заплатят в рекламной индустрии. И в Голливуде. И на Уолл-Стрит. И в политических командах Вашингтона. Да что там! Можно просто придумать компьютерную супер игру и за три дня заработать первый миллион! Без всякой микробиологии и копания в чужих кишках. Верно я говорю, а, чемпионы жизни? Каких-нибудь очередных покемонов или вроде того… А что, классно! – он несколько секунд помолчал – Главное при этом не думать о том, что 15 человек из 20-ти уже никогда не будут ловить этих ваших покемонов. Их увезут в холодный больничный подвал на специальном лифте… Да, забыл сказать. 80 % таких пациентов это дети в возрасте от восьми до тринадцати лет.

Над аудиторией пронесся едва слышный шелест голосов.

– Я знаю, знаю – в голосе мистера Фокса опять зазвучали желчные интонации – Кто-то из вас, конечно, поддастся романтическому порыву и останется в аудитории. Вот только он быстро бросит эту затею. Когда увидит, что другие уже давно паркуют алые кабриолеты на стоянке «Wieden+Kennedy». Получают «Оскара». Пьют шампанское на презентации очередных «Angry Birds» или «Tik Tok»…

Прозвенел звонок. И толпа моих однокурсников потекла к выходам. В непривычном скорбном молчании. Словно с похорон. Да оно и понятно.

Док перегнул палку. От его слов кто угодно захотел бы пить шампанское и парковать кабриолеты возле элитных офисов. А жившая ожиданием успеха юность Беркли и вовсе шарахнулась от него, как от чумного. Так что конкурентов у меня не было.

Спускаясь к нему по проходу, я не чувствовал ни душевного трепета, ни особой торжественности момента. Произошло то, что должно было произойти. Только и всего.

Правда, оставалось прояснить некоторые детали.

– Привет, мистер Фокс. Я Уэсли Брайтон. Мне интересно то, о чем вы говорили.

Он поднял на меня глаза, и его пробило на нервный смешок.

– Не смешите меня, молодой человек. На вас огромными буквами написано «рожден быть богатым».

– Так и есть – не стал спорить я – Именно с этого пункта я и хотел начать. Я сделаю то оборудование, которое вам необходимо. И «хард», и «софт»… Но меня интересует коммерческая сторона вопроса. Я обещал папе и маме стать миллионером…

– Это не тема для шуток. Речь идет о детских жизнях, юноша – торжественно просипел Фокс – О тысячах детских жизней…

– Это вы уже говорили – спокойно ответил я – Вот только мы живем в стране либерального капитализма. Вы сами, полагаю, получаете весьма приличные деньги за каждую операцию? Даже за ту, после которой детей увозят в холодный подвал. С бирочкой на большом пальце. Так же, док?

Теперь Фокс смотрел на меня с яростью. Уверен, что он попытался бы ударить меня. Но его спасло знание человеческой анатомии. И, возможно, некоторый жизненный опыт.

– Пошел вон… – процедил он сквозь зубы – Циничный засранец…

«Зато хоть детей не убиваю» – собрался ответить я. Но не успел.

– Да ладно, что с ним говорить? Пустая трата времени. Он же явно ничего не решает. Лучше свяжемся с его начальством и узнаем, что к чему – прозвучало совсем рядом. Прямо за моим левым плечом. Словно решил заговорить мой ангел-хранитель.

Я оглянулся. Это был не ангел. А парень с моего курса. Не намного ниже меня. Крепкий. Короткая стрижка. Ясный взгляд. Я, конечно, видел его раньше, но мы как-то не пересекались. Я даже не знал, как его зовут.

– Что?!.. – презрительно протянул Фокс – Да вы понятия не имеете, кто мое начальство.

Мы с однокурсником рассмеялись одновременно.

– Вы забыли, где находитесь, мистер – весело сказал он – Через пять минут после того, как я дойду до компьютера, я буду знать номер сотового любовницы министра здравоохранения США. Но он мне без надобности. А вот с руководством вашей клиники связаться не помешает.

– Обязательно! – подхватил я – Они же должны знать, что их коллега доктор Фокс отталкивает от сотрудничества ведущих студентов. Пугает их нищетой и отсутствием перспектив. И отказывается от конкретных деловых предложений.

– Угу. А тысячи детей продолжают умирать под ножом. Самое смешное, что у нас есть полторы-две сотни свидетелей…

Теперь мистер Фокс смотрел на нас с восторженным удивлением. Не знаю, в каких местах он проводил свои прежние провальные вербовки. Но в Беркли его явно занесло впервые.

– Да вы прямо какие-то головорезы, ребята… – задумчиво проговорил он – Циничные сукины дети. У таких может и получиться…

…Договорившись о встрече с директором клиники и руководством фонда, мы вышли на улицу, залитую оранжевым солнцем зимней Калифорнии.

Я протянул руку первым.

– Уэсли. Уэсли Брайтон.

– Я знаю, кто ты. Тебя все знают – его рукопожатие было крепким, взгляд открытым – А я Майкл. Майкл Гордон. Как ты думаешь, из этой затеи что-то получится?…

ᚪᛃᚱᛁᚳ ᛫ ᚳᚪᚹᚣᚱ
IRISH SHOWER

…– Ваш чай, молодой человек!

Еще не открыв глаз, Уэсли едва не застонал от досады. От того, что скатился до щенячьей откровенности, которой прежде себе не позволял. От того, что не выговорился ло конца, раз уж начал…

– Согласитесь, приятнее проснуться от глотка старого доброго «Эрл Грей», чем от удара старых колес по бетону.

– Конечно… Спасибо, мистер Джеймс – Уэсли открыл глаза и взял протянутую ему чашку. Чай с молоком. Запах Лондона…

Англичанин выглядел свежим и подтянутым. Глаза молодо блестели. Тараканьи усы воинственно топорщились.

Уэсли сделал глоток, приходя в себя. Все же трезвое утро так же отличается от сентиментального вечера, как посадка от взлета. Все вокруг было другим. Люди, звук турбин, небо за иллюминатором.

Затеянная ночью «игра в зеркало» не особенно волновала его. Как бы ни звучали его ночные откровения, они остались там, в одурманенном луной ночном небе. А тому приходилось слышать и не такое.

Небо уже стало прошлым. Он был на земле. На ее клочке по имени Ирландия.

Ирландия…

То, что руль находился справа, казалось диковатым, но терпимым. Куда важнее было, задумавшись, не выехать на правую полосу. И не удивляться, что встречные машины со свистом проносятся мимо не с й стороны…

Уэсли заранее забронировал в AVIS огромный дизельный «Лэнд Ровер». И теперь уверенно гнал его по узкой трассе, окруженной бескрайними зелеными полями. Правда, любоваться ими не хотелось.

Страна Шон встретила его, как подозрительного чужака. Дождем и пронизывающим холодным ветром.

Впрочем, это не особенно волновало Уэсли. Он знал, куда едет. И с каждой минутой счастье становилось одну на милю ближе. Остальное было не важно.

Злой ирландский дождь тем временем превратился в настоящий ливень. Слева замелькали прижавшиеся к обочине машины, мигающие «аварийками». Даже бесшабашные ирландцы не искали глупой смерти на мокрой дороге.

А через несколько минут небо словно прорвало. Взбесившиеся «дворники» заметались по лобовому стеклу. Стена воды закрыла собой мир. Поток застывших на обочине машин стал сплошным. Уэсли не думал останавливаться, лишь резко сбавил скорость.

Но скоро серую пелену прорезали вспышки патрульных машин. И красный полицейский фонарь велел ему стать в общую бесконечную линию, красиво мигающую аварийными огнями.

Ирландия берегла своих детей. Она могла и не знать, что среди них затесался пришлый молодой американец на арендованном джипе. Но частичка ее заботы перепала и ему.

Теперь, когда он сидел в покорно застывшей у обочины машине, было самое время додумать свою жизнь до конца. До вот этой самой минуты. Чтобы войти в новый сезон сериала своей жизни радостно. Налегке. Сбросив тот самый «рюкзак с битым кирпичом», о котором говорил старый англичанин…

Только Небо умеет смывать шрамы и морщины прошлого так, словно они нарисованы на телах и душах детскими мелками. Главное – не прятаться от него. Рана, которую прячешь от Неба, не заживет никогда…

…– Как ты думаешь, из этой идеи что-то получится?…

Меньше всего это звучало, как вопрос. Майкл Гордон смотрел на мир точно так же, как он сам, Уэсли Брайтон. С едва заметной улыбкой человека, заранее знающего, что он уже победил. Так смотрит на хилого и безоружного грабителя мужчина, в кармане которого лежит кольт 45-го калибра. Так смотрит опытный карточный шулер на увлекшегося игрой пижона…

Конечно же, у них все получилось. У них получилось куда больше, чем надеялись врачи. Больше, чем они сами рассчитывали.

С тех пор прошло девять лет. Восемь из которых пролетели, как восемь стремительных дней. И один, последний, который показался Уэсли десятилетием…

Первая же их встреча с руководством Фонда поставила все на свои места.

Задача была проста и ясна. Гениальные прорывы в области компьютерной медицины и генной инженерии потрясали. Они вручили медицине волшебную палочку Гарри Поттера. Объяснили ей, что возможно все. Заставили уставших от смертей циников в белых халатах верить в Чудо.

Вот только Большое Главное Чудо само по себе не умело распадаться на отдельные волшебные заклинания, о которых молили Бога едва ли не в каждой операционной мира. Чуду нужны были подмастерья. Полные знаний, энергии и таланта чернорабочие, способные и готовые разбирать кубики придуманного гениями конструктора.

Со спасением человечества все было ясно.

Коммерческая сторона вопроса традиционно решалась труднее. Раз в двести. Генералам медицины нужны были не беззаботные партнеры, а рабы. С ясным умом и блестящим образованием. Поняв, что нанять двух первокурсников за мешок сухарей не получится, они сменили тактику. Пошли в ход заоблачно высокие зарплаты, создание новейших лабораторий и заключение пожизненных договоров.

Уэсли и Майкл ни о чем не сговаривались, идя на встречу. Это было ни к чему. Они и без того мыслили одинаково, как близнецы.

– Знаете, мой отец всю жизнь работал по найму – сказал Гордон – И, если я что-то и знаю наверняка, то это то, что работать нужно на себя. А не на чужого дядю. Мы не наймемся гребцами на галеру, даже если наши цепи будут из чистого золота. Я ясно выражаюсь?

Пожилые джентльмены в дорогих костюмах растерялись. Дети прошлого века, они не могли понять, что сидящая по другую сторону стола молодая Америка в дешевых джинсах не просто говорит с ними на равных. Она диктует им свои условия.

И упрямо продолжали выкладывать на стол давно утратившие смысл и силу аргументы. Словно доставали из запыленного сейфа акции давно разорившейся корпорации.

– Знаете, юноши, очень многие зрелые и заслуженные специалисты позавидовали бы таким, как вы изволили выразиться, «галерам»…

– Не сомневаюсь – вежливо кивнул Майкл – Только свисните, и у вашей двери соберется толпа типов, рвущих друг другу пиджаки ради пожизненной высокой зарплаты. Старательных, очень лояльных, готовых проявлять дисциплину и все такое… С девяти до пяти. Они, скорее всего, не сделают того, что вам нужно. Но вам даже придраться будет не к чему, чтобы их уволить…

Это тянулось несколько часов. Пока Уэсли не решил, что пора заканчивать. Ему помог мистер Пайетт. Этот седовласый старый джентльмен не был врачом. Он владел сетью клиник и лабораторий по всему побережью.

– Знаете, молодые люди – скорбно и торжественно произнес он – Боюсь, мы с вами не договоримся. По одной простой причине. Я прожил жизнь, но так и не научился делать бизнес на человеческих смертях и страданиях…

– Да, мы не договоримся, мистер Пайетт – глядя старику прямо в глаза, проговорил Уэсли – Вы правы. Вот только причина в другом. Вы почему-то решили, что право делать бизнес на человеческих страданиях в этой части Америки принадлежит вам. И еще нескольким людям. Да вы и сейчас стараетесь, потратив несколько сотен тысяч, заработать миллиард. Это чистой воды бизнес. Без примесей. Так что не изображайте мать Терезу, окей? Здравоохранение это индустрия. Вы покупаете лекарства и средства анестезии. Томографы и аппараты для поддержания жизни. Машины скорой помощи. Шприцы, бинты, скальпели, белые халаты и еще Бог знает что. А продаете места в палатах, операции, избавление от боли и даже от смерти. Так что, как ни крути, это, по сути, самый обыкновенный бизнес.

Он встал, давая понять, что разговор подходит к концу.

– Я не говорю, что это хорошо или плохо. Это так. Если изменится социальное устройство мира или Америки, мы все, возможно, будем относиться к этому по-другому. А пока что давайте называть вещи своими именами. Батрачить на вас мы не станем за все золото мира. А те, кто согласится, вряд ли справится с задачей.

– Да? Это почему же?

– Потому что подневольные люди, как правило, не совершают чудес…

Майкл уже стоял рядом с ним.

– Возможно, вы в чем-то правы – Пайетт хотел, чтобы последнее слово осталось за ним – Но разница заключается в маленькой детали. Любое исследование требует вложений…

– Вы, конечно же, говорите о своем Фонде? – перебил Уэсли – Он нам не нужен. Даже если бы мы ударили по рукам, его было бы недостаточно. Мы сегодня же вечером создадим сайт для контактов с практикующими хирургами Штатов. Изучим и систематизируем их потребности. Выделим из них наиболее срочные и приоритетные. На основе этого же сайта создадим собственный фонд… Но я не буду утомлять вас деталями. Прощайте, господа.

– Си женэс савэ… – выдохнул Пайетт. И Уэсли с благодарностью вспомнил веселые мамины уроки.

– Уи. Си вийесс пувэ… – с готовностью обернулся Уэсли, уже держась за ручку двери – Вуз эт друа, мсье. Сэ ле диферансе. Ну савон. Ву нэ пувэ па…

– Одну секунду, ребята…

Они обернулись не потому, что это произнес спокойный мужчина, до этого ни разу не открывший рта. А просто из вежливости.

– Знаете что – его голос звучал почти весело – У меня есть предложение. Давайте часок отдохнем друг от друга. И начнем все с начала. Но уже совсем по-другому. Полагаю, дело того стоит… Идет?

Уэсли и Майкл сами не знали, почему согласились. И, конечно, понятия не имели, что с ними заговорил Джек Соммерс. Миллиардер. Главный спонсор этого самого фонда. Советник сенатора по гуманитарным вопросам…

ᚻᛁᛋ ᛫ ᛚᚪᛋ
HIS LOSS

Трудно описать восемь лет, пролетевшие, как одна неделя.

Память обычно только и может, что вырвать из их череды то один яркий эпизод, то другой… А, может, так и должно быть?

Два самоуверенных первокурсника пообещали Вселенной, самим себе и местному Фонду Развития Медицинских Технологий, что у них все получится. И сдержали слово. Зачем кому-то знать, что поначалу им было неимоверно, невыносимо, адски трудно? Что их беззаботная юность словно закончилась в тот самый день, когда они переселились в одну комнату кампуса и, сев рядом, склонились над экраном ноутбука? Кому какое дело?

Миру не интересны черновики. Он любит блистательные завершенные рукописи.

У них получилось. Остальное не важно.

Если о чем-то и стоит рассказать, то это об их дружбе. Которая была зачата в большой опустевшей аудитории на кафедре информатики. В присутствии хирурга Фокса.

И которая уже через месяц сделала их братьями. Или больше, чем братьями.

Таких разных во всем. Таких одинаковых в главном.

Отец Уэсли был миллионером. Отец Майка таксистом из Бруклина. Оба пообещали себе добиться успеха самостоятельно.

Оба нравились девушкам. Оба вовсю этим пользовались. Ни одному не пришло в голову отложить запланированную работу из-за свидания.

Уэсли был лучшим боксером колледжа. Майкл первым саблистом. Через год он прекрасно боксировал, а Уэсли неплохо фехтовал.

Они, не сговариваясь, начали обращаться друг к другу по фамилиям. И обоим это нравилось.

Уэсли был протестантом. Майкл евреем. Первый ни разу не был в церкви, второй в синагоге. Оба всем сердцем верили в Бога. И даже часто просили у него помощи, устало сидя на крыше кампуса.

Им не нужно было откровенничать. Потому что они не врали друг другу. Впрочем, один разговор Уэсли почему-то запомнил.

– Слушай, Брайтон, а ты с самого начала знал, что будешь делать то, что делаешь? Ну, что мы делаем?

– Смеешься? – пожал плечами Уэсли – Я вообще понятия не имел, чем буду заниматься. Пока не приехал тот хирург…

– Да? А у меня была мечта. Серьезно… Еще с начальной школы… – грустно признался Майкл – И знаешь, что самое странное? Я почему-то даже не сомневался, что все будет именно так, как я себе представлял. Ни одной минуты не сомневался…

И, помолчав, удивленно добавил:

– А она взяла и не сбылась. Прикольно, да?…

Уэсли, конечно же, и в голову не пришло выпытывать у друга, о чем именно тот мечтал. Если бы он хотел, то сказал бы сам.

На втором курсе, приехав домой на Рождество, Уэсли испытал очень странное чувство.

Он вдруг понял, что он старше своих родителей. Нет, не старше. Взрослей.

Годы шли. Джон Брайтон поседел, мама едва заметно высохла. Но оба были самими собой. Задорными, избалованными жизнью, подростками. И указанный в паспортах год рождения не имел к этому никакого отношения. А то, что сын вырос, окончательно освобождало их от необходимости изображать взрослых людей.

Глядя на них, Уэсли не испытывал ничего, кроме огромной, как мир, нежности. Было ясно, что вырастившие его Джон и Мэри Брайтон умрут детьми. Шаловливыми хулиганами с задорными искорками в глазах. Лишь бы это случилось как можно позже…

У них с Гордоном все продолжало получаться.

Без особого триумфа закончив учебу, они дождались совершеннолетия и открыли собственную компанию. Которую никто не сокрушил в первые же месяцы. Потому что у них хватило ума не бросать вызов гигантам, а дружить и сотрудничать с ними.

До больших побед было еще далеко. Но они были неизбежны. Потому что их алхимия заработала. Успешно проходила одну проверку за другой. В нее начинали верить усталые скептики со скальпелями в руках. Ее опекали бюрократы от медицины. И название «Брайтон amp; Гордон MT» знали уже не только Калифорния и Невада.

Они сняли огромный старый дом у океана. В пятидесяти милях от ближайшего городка. Собираясь отпраздновать в нем свою первую большую победу…

Пронеслось еще несколько лет, состоящих из пестрых лоскутков дней и событий.

А затем наступил тот самый день.

5-е мая.

Первое операционное использование их технологии было назначено на 11-е. Сразу в шести клиниках. Гордон с самого утра куда-то уехал с загадочным и чуть озабоченным видом. А Уэсли бродил вдоль ревущего океана, ощущая непривычную пустоту внутри.

Впервые за много лет ему ничего не нужно было делать. Он мог только ждать. Куда-то запропастившегося Гордона. Операционного дня. Чего угодно, на свое усмотрение…

Это было 5-е мая. Тот самый день, который Уэсли Брайтон больше всего на свете хотел бы забыть.

Но, в отличие от восьми предыдущих лет, он беспощадно врос в память. Каждой мелочью. Каждым криком чайки. Каждым скрипом деревянной половицы…

Гордон приехал около восьми, ближе к сумеркам. Он старался казаться грустным, но у него не получалось. Счастье так же трудно скрыть, как и горе.

– Ты что светишься, как первокурсница после пистона? – спросил Уэсли, наливая себе и другу кофе – Или это нервное?

Майкл не спешил отвечать. Он задумчиво глотнул кофе, глядя своими ясными глазами на живущий в старом камине огонь.

Уэсли не приставал с расспросами. Их дружба не подчинялась обязательствам. Она была простой и настоящей, как ревущий за окнами океан.

Такой абсолютной, что они сами, не сговариваясь, много лет назад начали разбавлять ее прибаутками и молодой иронией.

Часами молчать ни о чем, сидя рядом, им тоже случалось не раз. Так что ничего особенного Уэсли не почувствовал…

– Брайтон – проговорил Майкл – Я уезжаю. Надолго.

– А что, самое время – насмешливо хмыкнул Уэсли – В Северную Корею, надеюсь?

Но его сердце уже знало, что что-то произошло. Что-то неожиданное и непоправимое.

– Не знаю. Я…

Майкл Гордон запнулся. Первый раз за восемь лет. Это случилось 5 мая.

Уэсли вдруг понял, что они сидят в полумраке. Огонь в камине умирал с уютным потрескиванием.

Гордон не улыбался.

– Давай так – сказал он, не отводя глаз – Я просто расскажу все, как есть. Так проще. И правильней.

Уэсли молча смотрел на друга. Рев океана за черными квадратами окон стал еще неистовей.

– Ты, наверное, не помнишь. Я когда-то говорил тебе, что у меня была мечта. Совсем давно, еще в Беркли…

– Я помню, Гордон – коротко ответил Уэсли.

– Так вот, она сбылась – продолжал Майкл – Правда, чуть по-другому. И немного позже, чем я думал. Зато в очень крутом варианте.

– Дай угадаю – Уэсли заставил себя улыбнуться – Ты летишь на Марс…

– Вроде того.

Майкл тоже улыбнулся. И тоже через силу.

– Правда, я не уверен, что на Марс. И что именно лечу. Но примерно так.

– Гордон, будь проще. Не путай следствие.

– Говорю проще – кивнул Майкл – Мы на какое-то время расстанемся. На какое именно, я не знаю. Но, возможно, надолго. Это не от меня зависит. Не навсегда, конечно. У меня нет другого Уэсли Брайтона, сам понимаешь. Но какое-то время меня не будет.

– Постой – перебил Уэсли – Ты хочешь сказать, что уедешь, не дождавшись результата операций?

– За мной приедут ровно в полночь. Через три часа.

Уэсли на миг утратил ощущение реальности. Точь-в-точь как в хай-скул. Когда впервые покурил дешевой травы.

Но он тут же взял себя в руки. Происходящее было реальным до жестокости. Майкл сидел напротив и не отводил глаз. Скулы его знакомо заострились, выдавая предельное напряжение.

– Слушай, Гордон – выдохнул Уэсли – Не крути. Выкладывай, что случилось. Можно не в рифму.

– Ты прав – кивнул тот – Буду резать по живому. Как наши друзья хирурги. Мы больше не партнеры, Брайтон. Компания принадлежит тебе одному. Моя мечта догнала меня…

– Да что за мечта? – не выдержал Уэсли – Что ты ходишь кругами?

– Я не хожу кругами, дружище – усмехнулся Майкл – Я не имею права об этом говорить. Но вижу, что придется… Это армия, Брайтон.

– Это что? – поморщился Уэсли.

Он был уверен, что ослышался.

– Армия – повторил Майкл. И, для полной ясности, добавил – Вооруженные Силы.

Уэсли расхохотался. Они часто разыгрывали друг друга. Но так удачно у друга получилось впервые.

– Я не шучу, Уэсли – очень тихо произнес Гордон. И его острые скулы предательски дрогнули. Хотя глаза оставались веселыми.

– Какая… армия? – оторопело пробормотал Уэсли.

– Американская – ответил его друг – Кто-то должен спасать жизни людей. А кто-то спасать страну, где находятся больницы, в которых спасают жизни людей…

Стало ясно, что он не шутит. Это было так дико и больно, что оба надолго замолчали. Майкл заговорил первым.

– Мне нужно хоть немного собраться. Так, по мелочи. Остальное получу на месте.

– Да, конечно. Собирайся – кивнул Уэсли. И не узнал собственного голоса.

– Нет, я так не могу – Майкл резко вскочил и заходил по комнате – Брайтон, перестань, это не похороны. Мы просто расстаемся на какое-то время. Я сам еще не знаю, надолго или не очень. Но не навсегда же!

– Да я ничего и не говорю – пожал плечами Уэсли. На этот раз своим обычным голосом. Только Бог знает, чего ему это стоило – Все нормально, Гордон. Собирайся. Просто как-то это все слишком уж стремительно…

– Не то слово. Я сам узнал ответ только в полдень. И сразу же получил распоряжения.

– Получил распоряжения – невесело улыбнулся Уэсли – Звучит дивно…

– Можешь смеяться – отозвался его друг, бросая в старый рюкзак те самые «мелочи» – Но, знаешь, лично мне это так нравится…

Обоим было больно. Ни один, ни другой не подали виду.

… За ним приехали за пять минут до полуночи. Когда они уже стояли на пороге, ослепленные фарами урчащего неподалеку «Хамви», Гордон вынул что-то из кармана и протянул Уэсли.

– Это тебе. Держи.

С виду часы были очень простыми. Затемненный металл, браслет. При этом, правда, казались невесомыми.

– У меня подарка нет, прости – иронично улыбнулся Уэсли – Не подготовился.

– Ничего. Гражданскому простительно. Надень.

– Я потом – ответил Уэсли.

– Нет, примерь сейчас. Трудно тебе, что ли?

Уэсли клацнул браслетом. Часы легли на запястье так, словно он в них родился.

– До встречи, Брайтон.

– До встречи, Гордон.

Майкл с рюкзаком на спине побежал к военной машине. Хлопнула тяжелая дверца, и «Хамви» тут же тронулся с места.

Провожая глазами два удаляющихся рубиновых огонька, Уэсли посмотрел на свои новые часы.

5 мая умерло.

Три стрелки сошлись в одной точке. 00:00. Жизнь обнулила прошлое. Легко и без лишних разговоров. По-военному.

ᛗᚫᛞᚾᚣᛋ
MADNESS

Да, 5-е мая умерло. Так ему и надо.

Зато через шесть дней, 11-го, не умер ни один из тех, кого оперировали с использованием технологии «Брайтон amp; Гордон». Сертификацию она получила мгновенно. Стала официальной частичкой американской медицины. Два-три десятка больниц, замерших на низком старте, рванулись покупать ее, как обыватели новую модель айфона.

Это было еще не победой. Это было пропуском в нее. А больше Уэсли ничего и не было нужно.

Те, кто изобрел виагру, работали над созданием препарата, стимулирующего работу сердца. Повышающее потенцию чудо появилось на свет случайно. Можно сказать, по ошибке.

В компьютере Уэсли Брайтона и Майкла Гордона жило не меньше сотни таких «ошибок». Да, ни одна из них не вела к спасению шести человек 11 мая. Но каждая была маленьким шедевром. Волшебным конструктором, из которого, словно сами собой, складывались добрые чудеса.

Как лечил тоску по другу Майкл Гордон, было военной тайной. Скорее всего, бегом в противогазе, вождением БТРа и стрельбой по всему, что движется или затаилось.

Уэсли Брайтону выбирать не приходилось. Он открыл коробочку, полную драгоценных «ошибок». И обрушил на мир их магию…

Причем яростно и запойно. Выдавая миру по два чуда в неделю. Разрываясь между компьютером, лабораторией, деловыми переговорами и бюрократическими регистрациями.

Заработав первый миллион, он не почувствовал ничего, кроме желания от него избавиться. И, оставив себе сто пятьдесят тысяч, немедленно перечислил остальное Фонду борьбы с детскими болезнями.

Вселенная отреагировала мгновенно. Через два дня его программа по первичной экстренной анестезии выиграла федеральный тендер. Теперь миллионов было четыре с половиной.

Уэсли не оставил себе ни цента.

На следующий день все его программы купила Китайская Народная Республика…

Конечно, эти полтора месяца были безумием. Конечно…

Теперь Уэсли сам понимал это. Он спал по два часа в сутки. Ел консервы и какие-то просроченные заморозки. Не звонил родителям. Забыл, когда в последний раз занимался сексом и просто плавал в океане.

Дошло и до кокаина. Конечно же, дело было не в кайфе. Грешный порошок легко прогонял сон. Позволял не думать о еде и усталости. Стирал грань между днем и ночью…

Но, наверное, Бог не хотел, чтобы Уэсли Брайтон умер.

Потому что однажды, очнувшись от очередного провала в черноту, тот сначала почувствовал, а затем увидел, что он в доме не один.

Напротив, на жестком стуле, сидел человек, которого он до этого видел один раз в жизни. Но о котором помнил всегда.

Джек Соммерс смотрел на него без улыбки. Если он и постарел, то внешне это никак не проявилось. Он был именно таким, каким Уэсли его помнил.

– Мистер Соммерс… Прошу прощения, сэр… Я сейчас… – пробомотал Уэсли, протирая глаза.

Он сам не знал, стесняется ли он того, что спит одетым. На диване в гостиной. Что вокруг царит неимоверный бардак, а из заваленной коробками от пиццы кухни пахнет помойкой. Для него все это было абсолютной нормой, потому что не мешало работать.

– Одну секунду, сэр…

Он прошмыгнул в туалет. Пописал. Моя руки, плеснул в лицо холодной водой. И поднял голову. Из зеркала на него смотрел 45-летний бомж в покрытой пятнами футболке. Взлохмаченный, бородатый. С красными, как у бультерьера, глазами.

Уэсли понимал, что это он. Но в любом суде с чистой совестью поклялся бы, что никогда в жизни не видел этого человека. О, Боже…

Джек Соммерс уже не сидел, а стоял. Словно собирался уходить.

– Я очень рад вас видеть, сэр – проговорил Уэсли – Но…вы же, наверное, приехали не просто так?

Его гость ответил не сразу.

– Даже не знаю… Впрочем, неважно. Давайте считать, что просто так. По глупости.

– Что случилось, мистер Соммерс? – в лоб спросил Уэсли.

– Вы уверены, что хотите знать? – невесело вздохнул тот – Ладно. Позавчера в Центральной городской клинике Филадельфии произошел инцидент. Их IT – специалист запутался. И запаниковал. Вам, наверняка, хватило бы нескольких слов, чтобы помочь ему. Но до вас не смогли дозвониться. Только и всего…

Уэсли окаменел.

– И что? Пациент…умер? – хрипло спросил он – Это был ребенок?…

Соммерс промолчал. И это было самым прямым и беспощадным ответом.

Уэсли стал собой, прежним, за доли секунды. Вспомнил каждый день из этих безумных полутора месяцев. Каждый час. Почувствовал, что его тело чешется от грязи. Ощутил тошнотворный запах объедков, идущий из кухни. Было ясно до боли, что он попросту сорвался, как последний сопляк.

Ему даже не было больно. Потому что психика отказывалась принимать эту правду. Ему было никак. Или его самого не было на свете.

– На заседании Комитета было решено обеспечить вас максимально надежной связью – тихо продолжил Соммерс – Впрочем, не важно. Насколько я вижу, дело совсем не в телефонном аппарате… Прощайте, мистер Брайтон.

Уэсли не ответил. Советник прошел через гостиную и толкнул дверь. Казалось, это длилось целую вечность.

Уже стоя в дверном проеме, он оглянулся. И, чуть поколебавшись, спросил:

– Просто из интереса, Уэсли… Вы бы, наверное, многое отдали, лишь бы отмотать время назад. Да? Или я ошибаюсь?

Уэсли захотел крикнуть, что он отдал бы все на свете. Не колеблясь ни секунды. Но не крикнул. Сумасшествие закончилось. А Уэсли Брайтон, который стал собой, не видел в глупом крике ни спасения, ни смысла.

– Ну, так возьмите и отмотайте – спокойно проговорил Джек Соммерс – Да, компьютерщик запутался. Но я же не сказал вам, что кто-то умер. Хирургу повезло. Ребенок жив. Буду рад видеть вас у себя через полтора месяца…