Читать книгу: «Дедушка влюбился»

Name: Дедушка влюбился
Author: Юрий Поляков
ISBN: 978-5-17-184938-2

Шрифт:

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

«Господи, сколько печали находишь в глубинах своего прошлого, в эти ночные часы, когда душа расслаблена! Каким себя видишь бедным и голым, когда встает перед обманутой старостью образ юности, облеченной в надежды!..»
Ромен Роллан.
«Кола Брюньон. Жив курилка!»

1. Знакомые ягодицы

Нам, полупенсам, тоже снятся эротические кошмары, и даже чаще, чем вы думаете. Полупенс – это полупенсионер. Сам придумал! По старым советским законам я уже заслужил покой – 60 лет, а по новым, буржуинским, еще не заработал право на отдых, так как всем нам, труженикам ЗАО «Россия», в 2016-м добавили по пятерику. Кто не успел, тот опоздал. Но я не жалуюсь, возделываю свой садик, бодрюсь, освежая «возраст дожития» мелкими радостями. Так вот, нынешней ночью я гонялся по лабиринту, похожему на убитую коммунальную квартиру, за голой девушкой с пышными рыжими волосами и вольноопределяющимися ягодицами. Она была совершенно голой, если не считать антиковидной маски на лице.

Иной раз мне почти удавалось настичь бегунью, но в самый последний миг она ускользала, свернув за угол или нырнув в одну из дверей. Прежде чем скрыться, мерзавка оборачивалась и, хохоча, показывала мне оттопыренный средний палец. Я видел ее шалые глаза, смеющийся оскал, велюровый пах и грудь, невероятную, как спелый алма-атинский апорт. Кажется, эту женщину я знал, причем в обоих смыслах слова, хотя не помнил ни имени, ни времени, ни места, ни обстоятельств. Прижав руку к бешено стучащему сердцу, я ловил ее не столько из одеревенелой похоти, сколько из жгучего желания догнать, сорвать маску и понять, кто же она такая. Но чертовка вновь и вновь исчезала в узких, забитых хламом коридорах, оставляя в воздухе дразнящий запах…

От отчаянья я проснулся. Солнце просвечивало красные листья девичьего винограда, густо обвившего решетку на окне. Значит, без чего-то десять. Вот это называется – выдрыхся! Какое счастье – ненормированный рабочий день, когда не нужно мчаться на службу или к началу первого урока! В нашем возрасте главное – хорошо выспаться, иначе будешь бродить до вчера вроде живого трупа, а у меня сегодня очень ответственный день.

В моей филологической голове была обычная утренняя мешанина из странных фраз, цитат, куплетов… Сначала в мозгу, как мокрица, проползло мерзкое слово «мерчандайзер». Ну, это понятно: позавчера я боролся в эфире с англицизмами – сверху пришло указание, так как Сенсей на встрече с учителями посетовал на засорение великого-могучего. «Фудсити», например. А почему не «Пищеград»? Донишевский тут же взял под козырек. Мой бедный друг чувствует, что над ним сгущаются тучи, и старается опережать любые хотелки начальства, как пожилой балерун прихоти дурного постановщика.

Потом ни с того ни с сего по извилинам промчался послевоенный шлягер «Едут, едут по Берлину наши казаки…». Мой однокурсник Петя Шуринов, идейный сталинист и системный антисемит, сразу бы завел свою шарманку про жидо-большевиков, которые настолько изнурили русский народ, что даже о славных донцах, гарцующих в поверженной Германии, уж и некому было сочинить духоподъемную песню, как только двум евреям – композитору Покрассу и текстовику Солодарю.

Следом мне вспомнилось четверостишье блистательного Коли Котомкина, тоже моего однокурсника:

Я рухнул с нею на палас,
В объятия схватив…
Но девушка не отдалась,
Скрыв от меня мотив.

Размышляя, кого мне напоминает приснившаяся бегунья, я осторожно вращал кистями рук и ступнями, как учит доктор Мясников. Мою давнюю подругу Славу Отрубинштейн? Грудью – да. Но Слава не рыжая, а крашеная блондинка. Впрочем, ночная «динамистка» (сейчас это слово, по-моему, совсем вышло из употребления) похожа чем-то на альтистку Данилову, с ней я давненько не общался, и напрасно: женщине, даже слегка поднадоевшей, следует регулярно напоминать, что она желанна. Без нежного вранья интимная связь – как электрический провод без напряжения. Я и собирался ей позвонить, но тут прилетела, крыльями звеня, из Хайфы Птица-Говорун, а позавчера Слава сообщила, что в пятницу будет на «Красносельской», и добавила смущенно, мол, очень-очень-очень соскучилась. Жизнь сразу обрела промежуточный смысл. Только наличие любовницы делает моногамный брак полноценным.

Я повернул голову и посмотрел на Инь. Она, как обычно, спала на спине, чуть похрапывая, ее грудь под одеялом мерно вздымалась, строгий профиль белел, точно лик Тамары в гробу на врубелевской иллюстрации к «Демону». Жена вчера как заведенная до ночи стряпала голубцы, стирала, гладила, словно хотела обеспечить семью чистым бельем и питанием на месяц вперед, и легла гораздо позже меня. В начале первого я закрыл синий том Случевского, а хлопотуньи рядом еще не было. На месте Сенсея я бы учредил награду «Героиня домашнего труда» трех степеней, а Инь бы дал первую.

Когда без малого сорок лет спишь в постели с одной женщиной, почти не замечаешь, как она стареет. Морщины? Ха-ха, кто мешает нам любоваться Моной Лизой, хотя холст сплошь покрыт сеткой трещин, по-научному – кракелюр. Никто. Но однажды ты вдруг прозреваешь, словно удалили катаракту. Так годами незаметно блекнут обои, наклеенные еще при новоселье, но вот ты снимаешь со стены зеркало, а там, под ним, яркий, словно лето в окне, прямоугольник того давнего, почти забытого цвета. Боже, куда что подевалось!

Инь, Инь… В молодости я ловил моменты ее нечаянной наготы, изведанной, но по-прежнему влекущей. Теперь, застав жену неглиже, я просто не гляжу, отвожу взгляд – не хочу видеть, что неумолимое время в подлом сговоре с глумливой природой сделали с плотью, некогда обворожительной. Женщины сами это чувствуют и с возрастом прячут свою голизну, как Миледи лилию на плече. «О, не касайся тайны тлена, влюбленный отрок, никогда!» (Бенедиктов.)

В былые годы я будил Инь, запустив пятерню к ней под одеяло, и бывало, в выходные дни это заканчивалось острым утренним взаимообладанием, но чаще я слышал в ответ: «Потом… вечером, если не устану…» С годами, увы, супружеский интим становится редкостью, и наш брак не исключение. Но привычка будить жену проникновением осталась, и я порой прибегаю к этому жесту доброй воли, в сущности, ни к чему уже не обязывающему обе стороны. Зато по реакции – благосклонной, терпимой или гневной – можно довольно точно определить, какова моя внутрисемейная котировка в данный момент. Если тебя сердито отвергают, соображай, на чем прокололся и как загладить вину, хотя иногда мне кажется – проницательная Инь предчувствует мои будущие грехи и заранее злится. Я решил, коль уж проснулся, проверить гипотезу, и рука, как змей-искуситель, осторожно поползла к цели, но даже не достигла кромки одеяла.

– Я сплю, – не открывая глаз, предупредила жена. – Разбудишь – пожалеешь!

Стоп машина! Полноценный сон в нашем возрасте – особая ценность, разменивать его на эротическое баловство, не имеющее продолжения, верх эгоизма и безответственности. Я с трудом вспомнил, когда мы с Инь в последний раз были единой плотью, и ужаснулся. Как?! Неужели во время трехмесячного ковидного карантина, когда на работу меня возила служебная машина со специальным пропуском, а свидания со Славой и альтисткой Даниловой стали невозможны. Ну нельзя же так! Если есть музей – его следует посещать! В браке, как и в демократии, важны процедура и цикличность. Раз в четыре года хоть тресни, а на выборы сходи, сунь в урну бюллетень и ощути радость исполненного долга! Если тяжеловато так часто, можно и раз в шесть лет, но не реже, иначе все утратит смысл и развалится. Да, секс в браке постепенно и неизбежно из восторга первого выхода в космос превращается сначала в приятную рутину, а потом в утомительный ритуал, точнее, в ритуальную услугу…

Я взял темно-синий томик Случевского из «Библиотеки поэта». У меня всегда на тумбочке рядом с лекарствами лежит чей-нибудь сборник стихов. Очень помогает настроиться на здоровый отдых, прозу перед сном читать рискованно: можно увлечься сюжетом и спугнуть наползающую дрему. Публицистику еще опаснее: можно озвереть от многозначительной тупости автора, взбеситься и окончательно спугнуть привередливого Морфея. Стихи – совсем другое дело!

2. Теплый пол

Я раскрыл книгу на стихотворении, прочитанном вчера на сон грядущий:

Жизни былой молчаливые мумии,
Время Египта в прошедшем моем.
Здравствуйте, спящие в тихом раздумии!
К вам я явился светить фонарем…

Страница была заложена пожелтевшей справкой, которую мне выдали давным-давно в одном предосудительном учреждении, она считалась навек утраченной, и вдруг я случайно нашел ее, когда рылся в семейном архиве, разыскивая документы, подтверждающие наши права на землю в Лысогорье, а чтобы снова не потерять, спрятал в Случевского. Я покосился на Инь, сердитую даже во сне. Из состояния вялотекущего гнева мою жену можно вывести, сильно рассмешив, вот тогда-то и пригодится эта уморительная бумажка. Для семейной гармонии супруги должны знать сильные и слабые стороны друг друга, как спарринг-партнеры в боксе.

Ладно, хватит философствовать! Пора вставать… Не резко, как учит все тот же доктор Мясников (хорошая фамилия для хирурга), а неторопливо, щадя едва проснувшуюся сердечно-сосудистую систему. Дел у меня сегодня куча, хоть записывай, чтобы не забыть, в ежедневник, такие каждый год выпускает для вип-гостей и топ-сотрудников наш богохранимый «АРТ-канал». Слава Отрубинштейн – лишь одна, хотя и самая приятная позиция в сегодняшнем графике.

Кряхтя, я сел на кровати, ожег пятки о холодный ламинат и нащупал ногами меховые тапочки. Исполать вам, братья меньшие! Вы бескорыстно согреваете своими шкурками нас, ваших безжалостных убийц. Давно бы пора соорудить в доме теплый пол, много раз мы принимали решение на семейном совете, прикидывали смету, копили деньги, подыскивали надежную фирму, приценивались, но всякий раз что-то мешало. Дважды спасали Артема от коллекторов, потом дочь записалась в жутко дорогую Высшую школу ландшафтного дизайна, затем грянул мой юбилей, после него осталась груда бессмысленных подарков, вроде механической руки для почесывания спины, и счет в Сбербанке, крошечный, как пенис античного героя. Снова собрались деньгами, но Инь наконец-то решилась заняться зубами. Увы, в нашем возрасте многие могут воскликнуть, подобно Бродскому: «Я, прячущий во рту развалины почище Парфенона!» Думаю, в свое время обнести Москву белокаменной стеной стоило дешевле, чем отремонтировать челюсть современной даме. Снова пришлось теплые полы отложить. Но потом мне подняли зарплату, у Инь появились новые клиенты, в частности Гильдин, владелец сети супермаркетов «Продмагия», мы утвердили смету, вызвали замерщика, но тут началась история с дачным участком: жили не тужили, считали землю своей собственной, а теперь сотки надо срочно выкупать по кадастровой стоимости. В противном случае наш дом признают самостроем и снесут к чертовой матери.

Нет-нет, это не страшилки для слабонервных! В нашем дачном поселке на улице Клары Цеткин один такой незаконный особняк у самой речки уже порушили. Хозяин из братков, уйдя в нулевые на покой, купил латифундию у боевого генерала, но документы выправил липовые, так как на самом деле гектар принадлежал Министерству обороны. Мужик платить отказался, всех послал, забаррикадировался, даже попытался отстреливаться из элитного карабина. Вызвали маски-шоу, взяли штурмом, смутьяна скрутили и увезли с мешком на голове, а хоромы, пригнав огромный экскаватор, смели в назидание остальным. В общем, сегодня надо будет просить в долг у богатенького Дона, он меня всегда выручал и проценты никогда не брал. Правда, настроение у него в последнее время неважное, над ним снова сгустились тучи, но, думаю, отобьется, как обычно…

Воодушевившись, я надел теплый халат и, держась за поясницу, пошаркал в ванную. Чем старше становишься, тем тяжелей преодолевать утренний разлад в теле, но потом ничего, оживаешь, открывается второе дыхание, снова чувствуешь себя молодым и горячим. Не зря же в русском языке есть замечательный глагол «расходиться» – прийти постепенно в функциональное состояние. Как известно, человек изначально был запрограммирован на тысячелетнюю жизнь, вспомним хотя бы библейского Мафусаила. Но Куратор Эксперимента (можно называть его по традиции Богом) со временем сообразил, что столь долгое пребывание на земле внушает человеку гордыню и упертый консерватизм, а это вкупе с редкой сменой поколений ведет к замедлению прогресса, и тот движется со скоростью полупарализованной черепахи.

Тогда людской век был резко сокращен, понятно, за грехи наши, однако базовую модель пересматривать не стали, просто заблокировали витальные резервы организма. Но порой, в минуты опасности, вдохновения или страсти, мы каким-то непонятным способом подключаемся к тайным запасам жизненных сил. Только этим можно объяснить, что я, полупенс, который морщится, держась за поясницу, словно туда вбили пару кровельных гвоздей, сегодня в четыре часа пополудни буду в возвратно-поступательном упоении ублажать даму с редкой сексуальной аномалией, требующей от мужчины особого самообладания.

– И не зависай в ванной! У меня сегодня плотный день! – вдогонку крикнула проснувшаяся Инь. – На втором этаже засор.

– Как засор? Разве Артем не пробил?

– Нет, конечно.

– Вот гад!

Неделю назад верхний санузел у нас «встал», как Москва в час пик. Каждый день зять обещает, что «разберется и решит проблему», а навоз и ныне там. Ну что за бесполезное существо в доме – все делает на «отвяжись» или ждет, когда само собой рассосется.

– И не уродуй тюбик! – напомнила Инь.

Семейное сосуществование – это борьба привычек. Я – человек творческий и выдавливаю зубную пасту как придется, особо не задумываясь, а вот моя верная жена делает это системно, тщательно подворачивая пустеющий тюбик так, чтобы в конце концов он напоминал тугую улитку с круглым ротиком, на который, вроде намордника, навинчен колпачок. Тот, кто побеждает в схватке привычек, получает власть над общим бытом – а это немало. Но, кажется, я безвозвратно потерпел поражение во внутрисемейном сражении за первенство, да и зарабатывает Инь, благодаря своей богатенькой клиентуре, побольше меня – говорящей головы «АРТ-канала». Чем мужчина может возместить такой позор? Только плановой и законспирированной изменой. Ничем другим!

Я, кстати, родился 5 мая – в День советской печати, по гороскопу Телец – отличный знак, если не считать рогов. Положительные качества: упорство, стойкость, сила, склонность к разумному комфорту, земные устремления в сочетании с внутренней духовностью, тяга к гармонии, уравновешенность, надежность, терпеливость, преданность друзьям и близким, хорошая память, жажда знаний. Управляет Тельцами Венера, придавая им дополнительную чувственность и сексуальную притягательность. Они могут быть умелыми любовниками. Тельцы наделены художественным вкусом, одарены многими талантами, тонко чувствуют красоту природы…

И это все про меня! Теперь вопрос: верю ли я в гороскопы? Знаете, уж лучше зависеть от расположения звезд на небе, чем от расположения к тебе стервы-начальницы, вроде нашей Мананы…

3. Мемуаразмы

Я спустился в нижнюю ванную и включил душ: у нас сначала минут пять идет, постепенно светлея, рыжая муть: «Хлещет ржавая вода из крана, настоявшаяся, но дождусь, когда пойдет настоящая…» (Вознесенский.) Потом изо всех сил я стал давить пустой тюбик, и на зубную щетку нехотя выполз белый мятный червячок. Если соединить всех «червячков» из всех тюбиков, что я опустошил за свою жизнь, то получится… Так, попробую сосчитать в уме, мозг надо тренировать, отдаляя деменцию, которая уже стучится в дверь. Итак: на щетке умещается примерно три сантиметра пасты, в году 365 дней. Умножаем. Сколько выходит? А черт его знает…

На запотевшем зеркале я начертил пальцем цифры в столбик, как учили в школе, перемножил, и вот результат: 1095 см. Без малого одиннадцать метров. Если пренебречь високосными годами и опустить младенчество, я чищу зубы примерно пятьдесят восемь лет. Правда, в раннем детстве, пока не появились тюбики вроде «Поморина» и «Петрушки», мы пользовались порошком в круглых картонных коробочках с улыбчивым розовощеким бутузом на крышке. Стоила такая упаковка всего 6 копеек. Но для простоты подсчетов можно приравнять порошок к пасте. Итак, умножаем. Я снова обратился к мутному зеркалу, как к классной доске:

Что?! Не может быть! 638 метров? Всего-навсего?! Это же расстояние от моего дома до платформы Лысенковская, или в просторечье – Лысая гора. Какая же короткая дистанция от пионера до пенсионера, точнее, полупенса! Конечно, если бы я приучился чистить зубы дважды в день (еще и перед сном, как Инь), вышло бы целых 1276 метров. Но мне это не удалось. На ночь я освежал полость рта всего месяца два после свадьбы, а это меньше двух метров. Статистическая погрешность – даже учитывать не стоит.

Вздохнув, я начал елозить щеткой по «эмалям и камеям», еще, между прочим, собственным, если не считать двух имплантов справа внизу… А вот обе мои бабушки, Анна Панкратовна и Мария Семеновна, жевали вставными челюстями, хотя им не было и пятидесяти. Когда я оставался у них ночевать, то, проснувшись утром, старался не смотреть на стакан, где отмокали, увеличенные водой, как лупой, белые, без изъянов зубы, торчавшие из розовых пластмассовых десен. Эти протезы казались мне хищными мутантами, способными на самую кровожадную дикость. Я даже придумал историю про то, как они по ночам покидают свои емкости, вылетают через форточку и устраивают в темном небе воздушные бои, вроде наших «ястребков» и фашистских «мессеров». Мутанты? Нет, такого слова в ту пору еще не было.

Анна Панкратовна умерла, когда я служил в армии. В строевую часть пришла похоронная телеграмма на специальном бланке, но комбат Попов объяснил: по закону бабушка не считается близкой родственницей защитника Родины, поэтому внеочередной отпуск в связи с ее кончиной, согласно «недавнего разъяснения к инструкции Министерства обороны СССР», мне не положен…

…Я очнулся, вернулся из прошлого в реальность и ощутил во рту мятный вкус зубной пасты. Приступы воспоминаний, ярких, отчетливых и подробных, как пейзажи Клевера, я называю «мемуаразмами». Они стали накатывать на меня, между прочим, после того, как я попал в «Коммунарку» с коронавирусом. Нет, это не значит, что раньше меня никогда не посещали всякие там думы о былом. Разумеется, посещали: человек одновременно живет в текущей реальности и в мире своего прошлого. Однако в последнее время минувшее стало мне интереснее и важнее настоящего. Почему? Вероятно, перед уходом человек, по замыслу Куратора Эксперимента, должен провести подробную инвентаризацию прожитого. Зачем? Свинок, пардон, отец Нектарий, мой одноклассник, считает, что таким образом мы готовимся к Страшному суду, где взвесят все наши грехи и благодеяния. Не понимаю. Допустим, в лихие девяностые имярек, зарабатывая первоначальный капитал, отправил на тот свет дюжину своих конкурентов, а потом, разбогатев, построил детскую онкологическую клинику, где были спасены от смерти несчастные ребятишки, но при этом благотворитель через эту самую больничку отмывал деньги, заработанные на продаже дури малолеткам, однако на доходы от наркоты этот меценат финансировал программу «Достойный закат», поддерживая одиноких старпёров. Ну и кто он после всего этого – праведник или грешник? Как взвешивать? Тупо считать, скольких спас, а скольких погубил? Обязательно спрошу Свинока при встрече!

Я прополоскал рот, стер с зеркала померкшие цифры и всмотрелся в свое отражение. Иногда полезно напоминать себе, как ты выглядишь в реальности, а не на парадном автопортрете, который мы мысленно нарисовали и храним в льстивой памяти. Когда в метро школьница впервые в моей жизни произнесла, указав на свободное место: «Садитесь, дедушка!» – я стал озираться, выясняя, к кому же относится эта редкая в наши дни вежливость на транспорте. Оказалось – ко мне. «Спасибо, внучка…» – пробормотал я и от неожиданности сел, хотя собирался выходить на следующей остановке. Дожил! Пришлось расстаться с седой ухоженной бородой а ля старый Хэм, оставив модную недельную щетину, о чем меня давно просила Роз-Мари.

– Наконец-то! – воскликнула она, когда я в новом облике явился на канал. – То что надо! Влюбился-таки?

– Нет. Но планирую.

– Давно пора!

– Зачем?

– Чтобы глаз в кадре горел!

Хорошенько протерев зеркало, я вгляделся: передо мной стоял немолодой, но подтянутый джентльмен, умеренно злоупотреблявший радостями бытия. Цвет кожи здоровый, освеженный крымским загаром. Пигментные пятна на висках я убрал в прошлом году лазером – совсем не больно. Брови ровные, без инородческого совиного разлета. Глаза серые, небольшие, но умные. Нос крупный, однако до стадии старческого шнобеля еще не дорос. Подбородок волевой, но обидчивый, с ямочкой, как у композитора Евгения Мартынова. Лицо довольно узкое, и это хорошо, так как на экране мордастый ведущий похож на вымя с глазами. Губы чувственные, но с опущенными уголками, что свидетельствует о приобретенном презрении к жизни или (если верить доктору Мясникову) ненадлежащем кровоснабжении головного мозга. Иногда по утрам я чувствую в черепе мягкую тяжесть, словно моя башка – подушка, туго набитая перьями. Однако после крепкого чая с сахаром все проходит. В общем, внешний вид у меня на четверку с плюсом, в свои шестьдесят с хвостиком выгляжу на пятьдесят, даже чуть моложе. Росту бы прибавить не помешало: 176 – это, конечно, маловато для победителя жизни, но Пушкин и Лермонтов были еще ниже, а Александр Македонский – только не смейтесь – метр пятьдесят. Короче, по ту сторону «говорящего правду стекла» (Ходасевич) красовался не юный, но вполне годный еще к употреблению мужчина с роскошной сединой.

Нет, я не льщу себе: с юности главное мое достоинство – это волосы, густые и вьющиеся, они достались мне с фамилией Ригин от отца Ивана Дмитриевича. Кстати, именно из-за своей шевелюры попал на телевидение. Но у папы кудри были цыганистые, с маслянистым блеском, а у меня темно-русые, с возрастом засеребрившиеся. «Дай своей промерцать сединой посреди золотого народа!» Это – Владимир Соколов.

В молодости, если я долго не стригся, моя прическа превращалась в кучерявый шар, как у «черной пантеры» Анжелы Девис, и однажды декан нашего литфака остановила меня в коридоре и отругала за внешний вид, недостойный будущего педагога, я спорить не стал и пообещал сходить в парикмахерскую.

4. Инна

На другой день мы после занятий сидели в пивном баре нашей обычной компанией: Кот, Шурин, Свинок (в ту пору еще Володя Козлов, а не отец Нектарий), Дон и я. Говорили, разумеется, о бабах, хотя большинство из нас только приобщались к большому сексу, а кое-кто (не будем указывать пальцами) оставался девственником. Но о чем же еще разглагольствовать выпившим студентам? Верно сказал Кот, он же Коля Котомкин, поэтическое светило нашего курса:

После пятой кружки пива
Лучше перейти на мат:
Жизнь, как девушка, красива
И ясна, как диамант.

Распалившись, я вышел на улицу, чтобы позвонить из будки однокласснице Вике Селивановой. С ней у меня в школе были ровные, дружеские, ничего не предвещавшие отношения. Глупые поцелуи после шампанского на выпускном вечере во время медленного танца не в счет. Получив аттестат зрелости, она как-то сразу выскочила замуж за курортного знакомца и, «дела вдаль не отлагая», родила. Несколько раз я встречал ее на Ореховом бульваре с коляской, слушал щебет о здоровье дочери и планах на будущее, почему-то краснея, словно это был мой ребенок. Вдруг Вика мне позвонила и плачущим голосом пригласила в гости – посоветоваться по очень важному вопросу.

Я поехал к ней с тремя гвоздиками на выселки, в Чертаново, где щедрые родители купили молодым кооператив. Одноклассница, сильно располневшая после родов, достала из холодильника вино, всхлипывая, рассказала, что муж бросил ее, нашел себе, подлец, другую, а потом долго рыдала на моей груди, выясняя, почему мы все такие сволочи? Несмотря на то, что я с первого курса был насмерть влюблен в Милу Парфенову, мне пришлось утешать Вику. Так я стал орудием сладкой мести изменщику. Кое-какой постельный опыт для этого справедливого дела у меня имелся, спасибо заводской чертежнице Татьяне, но особенный респект – аспирантке кафедры устного народного творчества невероятной Антонине Филипповне.

В общем, до Селивановой я дозвонился, но она отказала мне якобы по техническим причинам, и только потом стало известно, что как раз в эти дни беглый муж вернулся с повинной, получил прощение, семья была восстановлена и позже скреплена рождением мальчика. Выйдя из будки, я заметил на другой стороне улицы стеклянный куб парикмахерской и, пересчитав оставшуюся мелочь, решился на стрижку. Вот так пиво, лохматость и отказ Вики от дальнейшей мести подтолкнули меня к поступку, определившему впоследствии всю мою жизнь.

Войдя в салон, я обнаружил там очередь и, пожав плечами, решил уже вернуться к заждавшимся друзьям, но у двери меня догнала девушка с модной стрижкой «гаврош»: чуть старше двадцати, в полупрозрачном рабочем халатике, фирменных джинсах, обтягивающих бедра, а пуговицы блузки едва сходились на груди, обозначая верный третий номер. После нескольких кружек пива мужчину в женщине интересуют по преимуществу первичные половые признаки, хотя для начала можно обойтись и вторичными. Добавлю, что у парикмахерши были каштановые волосы, милое скуластое лицо и смешливые карие глаза. Размахивая металлической расческой, она крикнула:

– Молодой человек, минуточку, вы хотели подстричься?

– Хотел. А что толку?

– Как вас зовут?

– Всеволод, но, увы, не Большое Гнездо, – ответил я, изнывая от пивного остроумия.

– А по отчеству?

– Иванов сын.

– Давно не стриглись, Иванов сын?

– Да уж порядочно. Скоро отчислят.

– Можно я ваши волосы потрогаю?

– Зачем еще?

– Сейчас объясню. – Она провела рукой по моей упругой шевелюре, потом больно зацепила кудри расческой.

– Осторожнее!

– Ой, простите!

– Ничего страшного. Боль – часть наслаждения.

– Прелестно! То что надо!

– Кому?

– Мне. Хотите, я сделаю вам модельную стрижку? Безвозмездно. То есть – даром.

– Почему бы и нет.

– Но только не сегодня, а в пятницу.

– А что, в пятницу у вас тут всех стригут бесплатно?

– Да, но только тех, кто принимает участие в конкурсе. И не здесь, а в «Чародейке» на Калининском. Вы где учитесь?

– Филфак МГУ! – гордо ответил я, хотя на самом деле учился на литфаке пединститута. – Но могу для такого случая отпроситься.

– Отлично! Меня, кстати, зовут Инна.

– А вы знаете поэта Глазкова?

– Не знаю.

– У него есть милые стихи.

– Какие?

– Явилось лето. Светит солнце.
Цветут цветы. Растет трава.
А Инна мне не отдается.
И в этом Инна не права.
И возникает поневоле
Такой решительный вопрос,
Вопрос, поставленный всерьез:
Чему ее учили в школе?

– Достаточно! Вы откуда такой… начитанный?

– Оттуда. – Я кивнул на пивную, хорошо видную сквозь прозрачные стены салона.

– Ясно. Всеволод Иванович, не пейте с утра в пятницу, умоляю! – Она по-буддийски сложила ладони перед собой.

– Постараюсь, Инна…

– Викторовна.

Я наврал про МГУ, так как отнесся к знакомству с парикмахершей несерьезно, хотя она мне и приглянулась, но сердце мое было прочно занято Милой Парфеновой. На самом деле в МГУ после школы я не попал, получив двойку за сочинение. На следующий год, убавив амбиции, я подал документы в скромный МОПИ имени Крупской, хотя и туда был конкурс – 19 человек на место. Шурин, когда мы познакомились на картошке, как услышал, что я прорывался в университет, обозвал меня «наивняком», объяснив: там окопалась еврейская мафия, чужаков или заваливают, или нарочно занижают оценки. Я кивал, соглашался и вспоминал, какие глупые ошибки насажал в сочинении.

Отец, чтобы сына-неудачника по весне не забрали в армию, устроил меня в свой «ящик» сначала курьером, а потом и лаборантом – подай-принеси. Зато для подготовки к будущим экзаменам времени было навалом, даже оставалось, и я успел приобщиться к алкоголю, а также утратить невинность. Как поется в песне, «мне, не пьющему тогда еще, попались пьющие товарищи». Однажды я увязался с ними в заводское общежитие, где познакомился с моей первой женщиной. Итак, она звалась Татьяной, работала чертежницей, была лет на десять меня старше, смеялась над моими робкими поползновениями, но потом все-таки сжалилась – «учительница первая моя». Сходились мы на чьей-то хате тайком, ей было неловко перед подругами за мой возраст, она панически боялась «залететь от сосунка», терпеливо объясняла мне, что «умеючи долго», но от встреч не отказывалась. И вдруг из Красноярска явился разведенный техник-испытатель лет сорока, влюбился, позвал замуж, и она уехала с ним в Сибирь.

А я с горя засел за учебники, зубрил немецкий, историю, писал, поставив будильник, чтобы уложиться в два часа, сочинения на прошлогодние темы, а потом носил их на проверку в школу своей учительнице Марине Анатольевне. Раз от раза ошибок становилось все меньше, а тема раскрывалась все полнее. Любимая словесница, огорченная моим неудачным поступлением в МГУ, в хвост и в гриву гоняла меня по экзаменационным билетам, добытым по блату, нажимая на синтаксический анализ. Однажды мама Катя спохватилась, что неудобно как-то получается, и вручила конвертик с 25 рублями, отблагодари, мол, сынок, педагога. О, как же кричала на меня оскорбленная Марина Анатольевна из-за этих дурацких денег! «За кого ты меня принимаешь! Еще раз такое выкинешь – между нами чемодан и рваная шляпа!» В результате я сдал экзамены на пятерки, ликуя, нашел свою фамилию в длинных списках, вывешенных на стендах во дворе института, и, купив у Курского вокзала букет георгинов, помчался в школу. Все бы хорошо, но на сочинении в большой аудитории МОПИ на улице Радио я впервые увидел Парфенову…

– Ты когда-нибудь выйдешь оттуда, черт возьми? – гаркнула из-за двери Инь. – Я тебя убью!

– Как?

– Задушу во сне! И суд меня оправдает.

– Выхожу, выхожу! – ответил я овечьим голосом и встал под душ.

Вода хлынула мне на голову, растеклась, щекоча кожу, по плечам, теплыми ручейками устремилась вниз по животу, распрямляя в паху мокрые, без единой сединки волосы и падая на поддон витой струей, словно из пасти гаргульи собора Парижской Богоматери.

5. «Московскиий локон»

Управление парикмахерских и постижёрных работ проводило ежегодный конкурс «Московский локон» в стекляшке на Новом Арбате – в знаменитой «Чародейке», туда я раньше даже не совался: записываться следовало за месяц, а разве можно знать, что ты будешь делать через целых тридцать дней? Улица полна неожиданностей.

В «Чародейку» я немного опоздал, банально проспав, а потом упустил автобус, шедший до метро «Каширская». К тому времени мы давно уже переехали из Малого Комсомольского переулка, покинув густонаселенную коммуналку, в отдельную квартиру на Ореховом бульваре. У меня появилась своя комната, и в ней, стыдно сегодня сознаться, висела афиша «Машины времени», с которой ухмылялся, обнажив кроличьи десны, Макаревич.

Выскочив на «Арбатской», я помчался по Калининскому проспекту, придерживая рукой кепку, мимо роддома имени Грауэрмана, пивного бара «Жигули» (к нему тянулась небывало короткая очередь), мимо «Новоарбатского» гастронома и ругал себя самыми последними словами. Инна в кокетливом халатике цвета смущенного херувима стояла у входа и смотрела на стенной циферблат так, словно это был часовой механизм атомной бомбы. Но я успел до взрыва.

– Ну, Иванов сын! – задохнулась она и потащила меня вверх по лестнице. – В чем дело? Это же не шутки какие-нибудь…

– Понимаете, Инна э-э-э…

– Викторовна.

– Инна Викторовна, я вечером прочитал, что в волосах заключена вся мужская сила, и заколебался, опасаясь участи бедного Самсона…

– Чушь! Где прочитали?

– В Библии.

– В забавной?

– Нет, в настоящей. Мне она досталась от бабушки. Фолиант в телячьей коже. Можно я буду звать вас Далилой?

– Можно. Господи, такого болтуна у меня еще никогда не было!

– Как, Инна Викторовна, вы ведете беспорядочный образ личной жизни?

– Я имею в виду клиентов.

– Клиентов? О, «погибшее, но милое созданье»!

– Кончай трепотню! Достал! Пошли!

На втором этаже в откидных креслах сидели обернутые простынками мужчины разных возрастов и комплекций, но все как один с пышными шевелюрами – от жгучих брюнетов до противоестественных блондинов, вроде Шурика из «Операции “Ы”». На лицах застыло выражение подопытной покорности парикмахерскому волюнтаризму, не зря же в ту пору слова «оболванить» и «постричь» означали одно и то же.

Возле подопытных наготове стояли мастера, в основном женщины с ухоженными лицами и аккуратными укладками на головах. У Инны был, как я уже сказал, модный в ту пору «гаврош» – мальчишеская «стрига» с завитушками на шее. Впрочем, я заметил еще двух жеманных длинноволосых парней в голубых нейлоновых курточках.

– Братья? – спросил я, почти коснувшись губами «гаврошистых» вихров.

– Можно и так сказать. – Она сердито толкнула меня в единственное свободное кресло и спеленала накрахмаленной простынкой.

– А что такое «постижерные работы»?

– Изготовление париков. Тихо!

– А чего ждем?

– Команды.

– А как вы нас между собой называете?

– Кого?

– Стригомых… Донорами?

– Ты всегда такой остроумный?

– Спорадически.

– Манекенщиками.

– Хорошо, что не манекенами.

– Иванов сын, помолчи, пожалуйста, а то язык тебе заодно подрежу!

– Не люблю ждать.

– Тогда лучше в окно смотри! – Девушка стала раскладывать под зеркалом свои инструменты, среди них опасную бритву, такой же Воробьянинов зарезал талантливого афериста Остапа Бендера.

Вместо окна была стеклянная стена: советским людям нечего скрывать друг от друга. Перед глазами, как на широкоформатном экране, простерся осенний Калининский проспект. Горизонт закрывали новоарбатские башни – «вставная челюсть Москвы». На тротуаре из узорных чугунных решеток, словно из сопл, били вверх золотые фонтаны еще не облетевших лип. Народу на улице немного – начало дня, все трудятся. «Единое счастье – работа, в полях, за станком, за столом…» (Брюсов.) По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось оттого, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.

– Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? – спросил я.

– В шашечку.

– Ясно. А у меня…

– Тихо! Идут! – взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.

– Кто идет?

– Жюри. Гаврилова.

В зале появилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане – красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками – все готовы немедленно выступить на охрану рубежей.

– А кто такая Гаврилова? – шепнул я.

– Кто надо. Заткнись! – объяснила добрая девушка.

Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.

– Насекомых ищут? – тихо спросил я.

– Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.

– В каком смысле?

– Ну, не подготовленными заранее.

– А-а-а…

– Бэ-э-э! – Инна легонько ударила меня расческой по носу.

Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше.

– Понравились? – благоговейно спросила меня Инна.

– Кто? Что?

– Ее духи.

– Ничего себе…

– Ничего? Балда! Это же «Сикким»!

– Я так и подумал.

– Болтун! Пошли?

– Куда?

– Голову мыть.

– Почему только голову? Я весь твой!

– Вот еще – размечтался!

– Можно я буду звать тебя Стригуньей?

– Можно.

На конкурсе «Московский локон» мы с Инной заняли второе место. Сначала я с ужасом наблюдал в зеркале, как на голове под хищно щелкающими ножницами вырисовывается плоскость, похожая на палубу авианосца. Заметив мое отчаянье, мастерица прервалась, внимательно меня осмотрела со всех сторон, щепоткой проверила длину оставшихся волос, улыбнулась и взяла со столика опасную бритву.

– За что? – прохныкал я.

– Так надо, Иванов сын! – успокоила она, шкрябая лезвием по остаткам шевелюры.

– Лучше сразу по горлу!

Как ни странно, «авианосец» на моей башке страшно понравился жюри, и прежде всего самой Гавриловой, скупой на похвалу.

– Порадовала, Абросимова, порадовала! – произнесла она, вручая Стригунье диплом, и как-то странно посмотрела, добавив, что у нашего творческого содружества, судя по всему, большое будущее. Вероятно, у «голубых братьев» перспективы оказались еще лучезарней – они поделили первое место: один превратил голову своего манекенщика в ворсистый бильярдный шар, второй изобразил на доверенном ему черепе «Девятый вал» Айвазовского.

– Смело! – воскликнуло хором жюри. – Свежо!

Кстати, спустя много лет я прочел, кажется, в «Совершенно секретно», что Гаврилова (в девичестве Альткиршбаум) и ее муж были агентами-нелегалами в Бонне, нарыли и передали Центру кучу секретов, а для прикрытия держали рядом со штаб-квартирой бундесвера модный салон мужских причесок, куда захаживали высшие офицеры. Когда мерзавец Гордиевский продал врагам нашу агентурную сеть, немцы самого Гаврилова взяли сразу, а вот жена как-то умудрилась добраться до советского посольства. Ее тайком переправили в СССР, дали очередной орден, большую квартиру и немалую пенсию. Но бывшая разведчица сидеть дома не захотела, попросилась в дело, и с учетом зарубежного опыта ее определили в Управление парикмахерских и постижерных работ. Мужа лет через пять обменяли на американского советника, попавшегося на вывозе музейных икон. Легендарный нелегал вернулся домой и работал консультантом «в лесу» – так разведчики между собой называют известный «объект» в Ясеневе.

Но когда Гаврилова вручала нам диплом, он еще томился в застенке, и отважная женщина, грустно улыбаясь, говорила нам с неуловимо нерусским акцентом (пошпрехай-ка двадцать лет без отпусков!) милые любезности. Наверное, она и по-македонски стрелять умела. А вот любопытно: изменяют разведчицы своим благоверным ради государственных интересов? И если – да, то как это терпят мужья? Или им в утешение присылают свежих и отзывчивых радисток?

На выходе из «Чародейки» мне выдали по предъявлении паспорта восемь рублей с копейками в конверте и справку, что я участвовал в общественно-полезном мероприятии – конкурсе молодых парикмахеров. Забрав в гардеробе верхнюю одежду, я тут же надвинул на голову кепку, чтобы скрыть от насмешливой общественности проклятый «авианосец». Инна, чувствуя вину, предложила отметить полупобеду в кафе «Метелица», что почти рядом с «Чародейкой», у нее там имелся знакомый бармен, который своим людям делал отличные коктейли, а не бодяжил, как обычным посетителям. Но я холодно откланялся, сославшись на занятость…

…Дверь ванной содрогнулась от удара.

– Выметайся, или я за себя не отвечаю! У меня сегодня прорва дел! Я к клиенту опаздываю. Ты русский язык понимаешь?

– К Гильдину? – иронично осведомился я. – Так он же лысый.

Знаем мы этих клиентов-бездельников: обобрали Россеюшку, перегнали бабло в офшоры и отдыхают в Дубаях или в теремах на Рублевке и Новой Риге. Я бросил пригоршню ледяной воды себе в лицо (помогает от морщин), жестко растерся душистым полотенцем, потом, накинув халат, втянул живот и открыл дверь:

– Заходи, дорогая! Не надо так волноваться!

– Я не волнуюсь – я бешусь!

– Правда, милая? – Халат, как нарочно, сполз с моих плеч и лег на пол, вроде мраморного пьедестала.

6. Стон Андромахи

Она была в своей любимой черной тунике с двумя золотыми драконами, которые, оплетя чешуйчатыми кольцами тонкую (до сих пор!) талию, положили усатые добродушные морды на ее поникшие груди – один на правую, второй на левую, когда-то особо чувствительную к поцелуям. Лицо жены, хмурое, еще не расправившееся от сна, выражало ту всепрощающую ненависть, какую люди обретают только после многих лет совместной жизни. История счастливого брака – это три вопроса, последовательно сменяющие друг друга. Сначала: «Кто кого больше любит?» Затем: «Кто кого первый разлюбит?» И наконец: «Кто кого переживет?» Мы с Инь как раз плавно перемещаемся из второго периода в третий.

– Спятил? Пашка увидит! – Она косо глянула на мой реликт.

Он пребывал в состоянии сморщенного покоя, на первый взгляд вечного, но это далеко не так – иные женщины могут подтвердить, а про то, что мне приходится подстраховываться алтайским снадобьем «Елды-батыр», им знать вовсе не обязательно. Я нагнулся, чтобы поднять халат, и вблизи увидел тонкие лодыжки Инь, сводившие меня в молодости с ума. Как там у старика Гомера в переводе Гнедича:

Гектор могучим движеньем схватил за лодыжки супругу,
Стройные ноги жены он разъял, возгораясь желаньем,
И сладострастным копьем прободал детородное лоно,
Стон наслажденья исторгнув из уст Андромахи…

«А когда же в последний раз мы делали это с Инь?» – снова озадачился я.

Пытливая мысль вонзилась в толщу памяти и потерялась там, подобно буру в бесконечной Кольской скважине.

Я разогнулся, скрипя поясницей, надел халат, запахнулся, завязал пояс и сурово спросил:

– Где этот чертов Артем?

– Убежал, как обычно. – Жена тряхнула спутанной прической, отодвинула меня в сторону и вошла в ванную, громко заперев дверь.

– Спинку потереть?

– Обойдусь.

Лет десять назад не отказалась бы. Старость – это когда вожделение становится разновидностью сарказма. Интересно, ухаживает за ней кто-то из постоянных клиентов, тот же Гильдин? Хотя бы в шутку… А если да, то как она реагирует: сердится, смеется или слегка поощряет – для тонуса? В полноценную измену я не верю – не тот возраст. А там кто ее знает… «Святая тайна женского порока…» (Раич.) В последнее время она довольно часто бывает у Гильдина. Сначала ездила к нему в Дом на набережной, где он купил и соединил две квартиры, в одной прежде жил нарком, а во второй какой-то командарм. Оказывается, будущий владелец «Продмагии» рос в небогатой еврейской семье. Однажды, побывав в гостях у одноклассника, жившего в этом огромном, сером, как линкор, здании, мальчик был потрясен размером жилплощади и поклялся: когда вырастет, поселится именно там. И своего добился. Уважаю! Но в совершенно телячьем восторге Инь вернулась из его загородного поместья:

– Сев, ты помнишь «Светлые дали»?

– Конечно… – кивнул я.

Как забудешь, ведь именно в упомянутом спецпансионате мне довелось впервые увидеть Инь без трусиков, правда, в тот день это никаких последствий не имело: я все еще был как идиот влюблен в Парфенову.

– Представляешь, это теперь все его, собственное, – даже озеро!

– Не представляю. – Я пожал плечами, ибо в самом деле не понимаю, каким образом дачный поселок, где при советской власти отдыхали десятки семей, может принадлежать одному человеку.

– И ведь ничего не предвещало. Обычный снабженец…

– То есть – ловчила?

– Не без этого.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я его стригла.

– Когда?

– Когда ты в армии был. У него, кстати, недавно жена умерла…

– Здоровье не купишь.

От ее страстных рассказов о сказочной жизни владельца «Продмагии» в моей душе зашевелилось что-то похожее на досаду и классовую неприязнь. «И станет не до жиру им, как все экспроприируем!» (Демьян Бедный.) Моя голова с юности набита стихотворными строками, как свинья-копилка гривенниками. Нет, надо все-таки выбрать время, настроиться, мобилизоваться, принять таблеточку «Елды-батыра» и сделать с женой то, чему в молодости мы предавались, как голодающие Поволжья, достигнув хлебного места. Есть такое слово: надо. Иначе супруги превращаются в сообщающиеся сосуды без воды. Не зря же Инь так злится! Из-за того, что я замешкался в душе? Чушь! Ну, задумался муж, ну, замечтался… Я же не виноват, что меня одолевают эти чертовы мемуаразмы!

Подумаешь, трагедия! А если я завтра приведу в дом юную деву и скажу: «Знакомься, дорогая, это моя внебрачная дочь!» Именно такой фортель выкинул Котомкин, и никто не убил его каминной кочергой. Жена сперва поистерила и успокоилась: дело-то житейское. А если завтра начнется война с консолидированным Западом или взорвется Йеллоустоун? Бабах – и все мы под десятиметровым слоем пепла. Кстати, в Помпеях нашел гипсовый слепок патриция, пристроившегося по большой нужде. Так вот и сидит, сердечный, раздумывая о смысле жизни, две тысячи лет. Есть версия, что Роден ваял своего «Мыслителя» с помпейского горемыки. К чему я всё это вспомнил? А к тому, что мы теперь не хомо сапиенс, мы хомо комфортус. Наверное, по-латыни это звучит как-то иначе, да и черт с ней, с латынью! У нас в пединституте она была всего один семестр. «Хомо хомини лупос эст». И хватит.

На кухне работала плазма, прикрепленная к стене над холодильником. На канале «Россия-24» шли новости. Знаменитая прежде дикторша, когда-то прехорошенькая, а теперь обрюзгшая, бесстрастно артикулировала вялым ртом, глядя в мир пустыми глазами. Я сам человек телевизионный и все понимаю, но, воля ваша, на экране, как на витрине мясной лавки, все должно быть первой свежести. Да, я сам не молод – так и сижу на нашем задрипанном «АРТ-канале» с аудиторией в три миллиона идиотов, ушибленных культурой. А эта прошлогодняя отбивная вещает на всю страну!

Пошел сюжет об ожесточенных перестрелках в районе Нью-Йорка, это не в Америке, а на Донбассе, хохлы, как ненормальные, переименовывают все, что пахнет Русью. Показали донецкого ополченца в камуфляже, он, скрывая лицо балаклавой, объяснял, что первыми, как всегда, начали «укропы», разнесли школу, где занимались дети, есть погибшие, пришлось отвечать из всех стволов. Чем все это закончится? Думали, вот выберут этого комика Зеленского и он, как человек с юмором, все спустит на тормозах, замирится. А вышло еще хуже. Эх ты, великодушный и глупый Советский Союз, разве можно было искренне верить в дружбу народов? Они, как хищники под угрозой кнута, будут тебе прыгать через обруч, стоять на задних лапах, им иной раз можно даже голову в пасть засунуть, но стоит, входя в клетку, забыть бич или повернуться к ним спиной, пиши пропало…

Я переключился на свой родной «АРТ-канал». Стоп! А это еще что такое? Кошмар! С ума сойти! Нобелевскую премию мира в этом году получил, только не падайте, Дима Муратов, «главнюк» «Новой газеты». Крупным планом дали бородатую рожу с хитрющим взглядом. За что дали? «За усилия по защите свободы выражения мнений, которая является предпосылкой демократии». Ха-ха! Да из «Новой газеты» даже умеренных либералов всегда гнали пинками, не говоря уже о патриотах. Но парни вроде Димы умеют имитировать правдивость натурально, как опытные проститутки каскадный оргазм. Первым лауреатом этой премии был у нас подкаблучник Сахаров, вторым – подкаблучник Горбачев, третьим, значит, Муратов. Если динамика сохранится, дотрахаются до мышей и четвертым нобелиатом станет какой-нибудь прохожий, мужественно разнявший двух подравшихся алкашей. С Димой мы пару раз выпивали, мужик – кремень, на откровенность не пробьешь даже после литра водки.

Нажав кнопку, я надоил из кофемашины «Саеко» большую чашку капучино, подсушил в тостере «Бош» кусок хлеба с отрубями (его продают в герметичной обертке, заранее аккуратно нарезав), достал из трехкамерного холодильника «Либенхер» (напоминает немецкое альковное прозвище!) крошечные упаковки финского масла и джема – как раз на один бутерброд.

О, где ты, где ты, буханка моего детства – мягкая, душистая – за 28 копеек, огромная, как СССР? Ломоть от нее, величиной с независимый Казахстан, не влез бы ни в какой тостер! А где теперь добыть настоящее сливочное масло? Оно желтым, чуть оплывшим кубом возвышалось на алюминиевом разделочном столе, за прилавком. Продавец вежливо уточнял: «Вам какого – несоленого?» – «Да, из серединки…» И он отрезал длинным ножом требуемый кусок, бросал на чуткие весы, застеленные куском серой плотной бумаги, – и вот, получите, будьте любезны! Соленое масло стоило почему-то подешевле, а шоколадное, кажется, чуть дороже. В чем тайна ценообразования? Кого спросить? Некого. Все, кто знал, давно умерли. В прошлом году похоронили мамину сестру – тетю Галю, помнившую, сколько стоил суповой набор костей до денежной реформы 1961-го…

А где ты, сладость моего детства – бабушкино густое малиновое варенье в трехлитровой банке? Зачем, зачем я променял тебя на плевок конфитюра в пластмассовой скорлупке? Чего ради? Скоро через завалы полиэтиленовой шелухи по сибирской тайге не продерешься! В океане сбились архипелаги из синтетического хлама. А стеклотара не только не загрязняла окружающую среду, она еще обладала удивительным свойством: ешь хоть большой ложкой без разрешенья, убыль почти незаметна. Правда, когда через месяц-другой обнаруживалось, что лечиться от простуды нечем, целебного варенья осталось на донышке, вопрос: «Кто сожрал?» – даже не поднимался. И так ясно. Отец мой Иван Дмитриевич, царствие ему небесное, молча качал головой и неторопливо расстегивал брючный ремень, а я без звука, скинув с плеч бретельки, снимал штанишки. Зачем спорить с неизбежным: заслуженное наказание омывает душу. Иначе для чего людей сажают в тюрьму?

Недавно я попытался выпороть внука Павлика за зверски сломанный «паркер»: такое впечатление, что золотым пером этот маленький негодяй вворачивал шурупы. И что же? Пацан прочитал мне целую лекцию о личном пространстве, вреде воспитательного насилия и неприкосновенности детских ягодиц. А ведь «паркер» мне подарил к 60-летию сам Донишевский и всякий раз, когда я захожу в его большой кабинет, он спрашивает, улыбаясь в усы: «Ну как самописка? Пользуешься?» – «О, это чудо! Буквально сама бежит по бумаге!» – лгу я с благодарной гримасой. Борис Леонидович, мой однокашник, а ныне начальник и покровитель, тоже любит старые советские словечки: «самописка», «тунеядец», «полпред», «очковтиратель», «верхогляд», «ликбез», «стахановец»…

– Я тебе устрою ликбез, дурища! – орал Борька на Чипу, никогда ничего не слышавшую про писателя Голсуорси.

– А что такое «ликбез»? – поплакав в углу и успокоившись, спросила она у меня.

– Ликвидация безграмотности, деточка!

– Всеволод Иванович, сколько вы всего знаете! А я так и останусь, наверное, дурой…

Зазвонил телефон. На всякий случай я снял трубку. Бархатно-повелительный мужской голос пообещал почти беспроцентный кредит до пяти миллионов рублей под залог недвижимости. Ну вот откуда они знают, что мы живем в собственном доме за городом и нам срочно нужны деньги? Неужели все мы теперь «под колпаком у папаши Мюллера»? Стоит в разговоре вскользь бросить слово «отпуск», как тут же на смартфон прилетает туча предложений от туроператоров. Шуринов уверен, нас чипировали, когда прививали от ковида, и это лишь малая часть секретного проекта «Новый Израиль». Петька вчера позвонил мне перед сном и спросил:

– Смотришь Дубоносова?

– Нет.

– Напрасно.

– Что-то интересное?

– Из семи гостей в студии шесть евреев, включая ведущего. И один армянин. У вас там на телевидении русские остались?

– Я остался.

– А кроме тебя?

– Вспомню – перезвоню.

– Надо срочно увидеться и посоветоваться. Есть очень важная информация.

– Очень? Ну, давай завтра вечером. В «Эрике»? – предложил я, зная, что к шести часам Слава уже придет в себя от счастливого потрясения и отбудет к мужу в Тихославль.

– Договорились. У меня педсовет, может затянуться. Но я буду стараться.

Петя Шуринов со студенческих лет – убежденный юдофоб и сталинист, но не буйный, не агрессивный, а вялый, как бы летаргический. Иногда он, вроде Обломова, просыпается, вскидывается, озирается по сторонам, обнаруживает вокруг «иго иудейское», ужасается и снова уходит в забытье, бормоча сквозь сладкий сон: «Пропала Россия, пропала матушка…»

7. Фазенда

Съев бутерброд, я, как был в халате, вышел с чашкой кофе на крыльцо. Вот это октябрь: плюс двадцать два, теплее, чем в августе! Небо такое синее, что ломит глаза. Так в детстве после долгой простуды выходишь наконец на лучезарную улицу, и голова кружится от яркого света. Сегодня с утра почти жарко, но воздух уже по-осеннему горчит. Листья, словно бабочки-лимонницы, слетают с веток на землю, и под ними почти уже не видно травы. У забора моя любимая рябина тяжело опустила ветви с рыжими кистями. Ягоды клюют сойки – большие, красивые и наглые птицы. В дальнем углу горит багряный куст бересклета, а яблони стоят совсем зеленые, точно в июле. Огромные шапки гортензии напоминают белые купола многоглавой церкви. Розы цветут как летом, выбрасывая все новые и новые бутоны. В многослойных лепестках, похожих на пачку крошечной балерины, сладострастно роется неведомо откуда взявшийся шмель. И в сердце набухает совершенно весеннее ожидание нечаянной радости. Так и хочется срезать лучшую розу, выйти на людный городской перекресток и подарить цветок первой понравившейся девушке, просто так, без всяких надежд. С годами начинаешь относиться к женской красоте как к произведению искусства. Да, именно так. Вам же не въедет в голову склонять к интиму Венеру Боттичелли? Мне тоже…

Слева под навесом стоял наш семейный транспорт: новенький, без единой царапинки «Пежо» цвета морской волны. Инь купила его в прошлом году и любила до исступления, будто своего внебрачного ребенка. Рядом громоздился мой видавший виды «Ниссан», некогда белоснежный, как советский холодильник. Судя по шинам, заляпанным глиной, и грязным дверям, зять брал машину без разрешения и куда-то ездил. Мог бы и спросить у владельца! Ну ладно, хорошо, сгонял втихоря – тогда хоть помой на обратном пути. (О доливе бензина я даже не мечтаю.) Нет. Никогда! Экономный парень нам попался!

По боковой дорожке, выложенной тротуарной плиткой, прибежал Павлик, на конопатом лице охотничий восторг, в руках шампур с нанизанной добычей – огромными оранжевыми слизнями. Эти чудовища появились на участке лет пять назад, говорят, их завезли к нам с фруктами из Испании, и они жутко размножились, потому что наши птицы их не клюют – противно, а ежи не жрут – вредно. Руками их тоже брать не рекомендуется, они покрыты ядовитой слизью, можно ожечься, как о медузу. Сначала я с ними сражался в одиночку, подхватывал с земли каминными щипцами и бросал в банку с соленой водой, они ее не переносят. Но тут подрос внук, увлекся моей борьбой и предложил новый способ: он протыкает прожорливых тварей, нанизывая на проволоку, потом поджаривает, как шашлык: после термической обработки пернатые с удовольствием расклевывали испанский деликатес. Инь, правда, беспокоится, не спровоцируем ли мы у Павлика синдром детской жестокости. Но Гингема позвонила своей однокласснице Амалии, ставшей после университета интернет-психотерапевтом. Я ее помню: блеклая, зашуганная, она всегда приходила к нам в гости со своими тапочками и каждые пять минут бегала мыть руки. Амалия успокоила: в сравнении с компьютерными «пулялками» ликвидация вредных садовых слизней – занятие невинное и даже в чем-то полезное, приучает бороться со злом. За консультацию Гингема заплатила по таксе, правда, со скидкой.

– Видел? – Павлик гордо тряхнул шампуром.

– Маленький гигант большого бизнеса! – похвалил я.

За каждого уничтоженного вредителя ему полагалось десять рублей. На этом настоял Артем, считая, что ребенка к коммерческому мышлению и законам рынка надо приучать сызмальства. Более того, поскольку внук еще не решил, на что именно копит, ему на руки деньги не выдавались, а просто записывались в столбик карандашом на обоях, рядом с черточками, которыми отмечали в дни рождения его рост. А за то, что средства до поры до времени остаются в семейном бюджете, пацану был обещан при расчете бонус – десять процентов от общей суммы. Это тоже придумал мой зять – выдающийся финансист-теоретик. Он, между прочим, хотел назвать сына Степаном в честь одного из своих дедов. Гингеме, как обычно, было до фени. Но Артем в ту пору увлекся горными лыжами, денег на экипировку не хватало (хобби не для безработных), и мы с Инь фактически купили у него для внука имя Павлик.

– Сегодня всего на девяносто рублей набрал, – вздохнул внук.

– Посмотри еще под шифером! – посоветовал я.

– Точно! – обрадовался он и убежал.

Налетел ветер, и бабочки-лимонницы золотым ливнем хлынули с ветвей на землю. Боже, до чего же красиво! Какое счастье, что мы живем на природе. «Распахни мне объятья твои, густолистый, развесистый лес!» (Афанасий Фет.)

Однажды, еще при советской власти покойной теще Зинаиде Николаевне, всю жизнь проработавшей в бухгалтерии Сельхозакадемии, повезло: она выиграла участок в дачном поселке на станции Лысенковская. Когда умер один из сподвижников народного академика, его гектарную латифундию поделили на пять частей, самую большую с трехэтажным домом оставили наследникам, а еще четыре надела разыграли между сотрудниками, так как желающих получить безвозмездно, то есть даром, пятнадцать соток в сорока минутах езды от Москвы оказалось выше крыши – человек сто.

Конечно, в былые времена казенную земельку распределили бы по-тихому на совместном заседании парткома и профкома между активистами и передовиками, но в ту пору началась гласность, и руководство академии поступило в духе времени – устроило лотерею. Дело было в актовом зале, и, к всеобщему изумлению, тихая Зинаида Николаевна, тщательно скрывавшая свои дворянские корни, вытащила из деревянной миски, расписанной хохломскими узорами, бумажку «Участок № 3». Он граничил с литфондовскими угодьями. Таким образом, в дополнение к очень приличной квартире у родителей Инь появилась еще и фазенда, так советские люди, посмотрев сериал «Рабыня Изаура», величали свои садово-огородные сотки.

– Ну вот, Зинка, и ты дождалась от советской власти компенсацию, – шутил тесть, намекая на имение возле Егорьевска, отобранное после революции у помещиков Мещериных.

Вообще-то добытчиком у Абросимовых всегда считался мой тесть Виктор Тимофеевич – передовик и орденоносец, его портрет бессменно висел на Доске почета экспериментального завода «Вымпел». Трешку возле метро «Динамо» он получил еще в семидесятые, такие хоромы в те годы семье из четырех человек давали только за ударный труд на одном месте в течение многих лет. Четвертый – мой шурин Тима, отличный парень: когда мы с Инь были молодоженами и обитали какое-то время у них в запроходной комнате, он из деликатности перебрался к приятелю, чтобы не мешать нашему бурному счастью, сказав, правда, перед отъездом сестре: «Не думал, что ты у нас такая шумная…»

Ее родители весь наш медовый месяц отсиживались на фазенде. Там постепенно, благодаря премиям за рацпредложения и тринадцатой зарплате, появились сарайчик, избушка, банька, уличный сортир, слаженный не в виде телефонной будки, а в форме сказочного теремка. Под Смоленском еще доживал свой век Тимофей Егорович, фронтовик, а участникам войны партия и правительство даровали право приобретать дефицитные стройматериалы без проволочек, точнее, по ветеранской, укороченной очереди. Пользуясь льготной оказией, неугомонный тесть впрок запасался кирпичом, брусом, тесом, шифером, планируя построить на пятнадцати сотках еще домик для детей и внуков.

Но сын Тима вот уже четверть века живет в Вене. Думаете, дипломат? Ничего подобного. У них в семье вообще уважают только «людей с руками». Когда Виктор Тимофеевич узнал, что дочь собирается замуж за студента-филолога, будущего педагога, сильно огорчился. Инь привезла меня знакомиться с родителями на «Динамо»: мы выпили с будущим тестем водки под хорошую закуску (теща бесподобно солила рыжики, а собирала их в егорьевских лесах, родовых владениях), и глава семейства спросил напрямки, переходя на «ты»:

– Сколько тебе еще, парень, учиться?

– Годы. Но я уже работаю в школе.

– Добро́! А руками-то что-нибудь делать умеешь?

– Пожалуй, ничего… – сознался я, решив, что выпиливание лобзиком не в счет.

– Зря, Сева! Вот у Зинаиды Николаевны дядя был с университетским образованием, пять языков знал, но когда за голубую кровь и длинный язык упекли его в места не столь отдаленные, знаешь, чем спасся? Не поверишь: книги искусно переплетал, а начальник лагеря библиофилом оказался. Так и выжил. А вот тебе, парень, моя семейная быль. Батя мой загремел в Соловки – избил уполномоченного по хлебозаготовкам, чудом не расстреляли: председателем комбеда был его двоюродный брат – отмолил, выкупил за четверть первача. И что? Дед столярничал, мог одним топором сладить резной буфет с горкой. А начальство везде, хоть в тюрьме, хоть на луне, хорошую мебель уважает. Вернулся целехонек, еще повоевал. Давай выпьем, парень, за рукомесла! Жену берешь с хорошей профессией! Я настоял, а то, дуреха, на Иняз собиралась.

По тому, как вздохнула Зинаида Николаевна, я понял, что у нее по этому поводу совсем другое мнение, но она держит его при себе.

Так вот, шурина Тимофея, хорошего паркетчика, однажды направили от фирмы «Заря» (была такая, если помните) стелить полы в австрийском посольстве, и подрядчик-немец, оценив мастерство, забрал парня к себе, на берега голубого Дуная. Так что видимся теперь редко…

А вот сам Виктор Тимофеевич нежданно-негаданно дожил до черных дней. После 91-го новый директор завода акционировал «Вымпел» с помощью ваучеров, обанкротил и продал частями под склады, офисы, рестораны и казино. Место козырное, Ленинградка, возле «Войковской». Тесть как член профкома сопротивлялся, организовывал пикеты, ходил на зюгановские митинги, писал лично Ельцину, напоминая беспробудному гаранту про обещание лечь на рельсы, если реформы повредят трудовому народу, но все бесполезно: для начала уволили, а потом неизвестные качки в черных кожаных куртках отметелили правдолюба в подъезде. Оправившись от побоев, он на почве торжества всеобщей несправедливости слег еще и с инфарктом. А «прихватизатор» распатронил завод, отъехал за границу, прикупив замок в Баварии, где через пару лет изнемог и помер от злоупотребления немецким пивом, ирландским вискарём и ядреными шлюхами, которых гуртами выписывал с Украины.

Зинаида Николаевна ненадолго пережила мужа. Никогда не жаловалась на здоровье, делала по утрам зарядку, пила натощак отвар шиповника, бегала по Ходынскому полю на лыжах, но есть такая болезнь – рак, и кого в следующий раз эта сволочь схватит своими смертоносными клешнями – неведомо. Когда я в последний раз видел ее в больничной палате на «Каширке», несчастная напоминала узницу Освенцима, так и не дождавшуюся Красной армии-освободительницы. Она завещала квартиру и фазенду детям. Ах, какая была у меня теща, мудрая, заботливая, незлобивая, все правильно понимавшая, внучку обожала, с меня пылинки сдувала, а готовила покойница – пять звезд от Мишлен. Такую можно только в лотерею по имени «жизнь» выиграть. Однажды я случайно услышал разговор на кухне (мы жили тогда с ними). Инь жаловалась, что я стал заглядываться на других женщин, а Зинаида Николаевна ответила:

– Дочка, семья для того и нужна, чтобы от грехов отдыхать.

Трешку сначала сдавали, и это была серьезная прибавка к семейному бюджету, но Тимофей настоял на продаже и, получив половину от выручки, купил себе убитый домик в Гринциге, пригороде Вены, своими руками со временем сделав из развалюхи времен Франца-Иосифа конфетку – ее даже иногда туристам показывают. Наша старшая внучка сейчас живет у него – якобы совершенствует свой немецкий, а на карманные расходы зарабатывает покером по интернету. Зинке долго везло. Поверив в свою удачу, стала играть по-крупному, но как доложил на днях шурин, фортуна отвернулась от нее, и она продулась в пух и прах, развели лохушку, как в гоголевских «Игроках». Ладно бы еще местным профукала, они люди цивилизованные, даже если и шулеры, так нет же – нашим кавказцам, а с этими не поспоришь. Часть долга он вернул и выпросил месяц, чтобы собрать остальное, а всего (страшно вымолвить) – десять тысяч евро. Инь еще ничего не знает. С ума сойдешь с этим потомством!

8. Кто посадил Бродского?

Хлопнула калитка – вернулся с пробежки Артём. Лицо лоснится счастьем, ранняя лысина (он постарше Гингемы) блестит от заслуженного пота. Зять словно сошел с рекламной картинки: серая футболка, тайтсы цвета маренго, обтягивающие ляжки, будто балетное трико, и еще черная жилетка со светоотражающими полосками, на поясе подсумок с флягой, а на ногах кроссовки, похожие на игрушечные тракторы. Вся экипировка фирменная, с непременной галочкой фирмы «Найк» в самом видном месте. На запястье часы размером с банку икры, они показывают не только время, но и все процессы, происходящие в организме во время целительного бега: пульс, давление, тонус… С зятем вернулся и наш ризеншнауцер. Ницше. Он в самом деле своей заросшей с проседью мордой похож на великого философа. Немолодой пес (по собачьим меркам мой ровесник, полупенс), тяжело дыша, доплелся до крыльца и рухнул на бок, косясь на меня умирающим карим глазом, мол, пристрели, хозяин, чтобы не мучился! А нечего с молодыми бездельниками равняться, старый дурак!

– Пятнадцать километров! – снисходительно посмотрев на ризена, доложил Артем с таким гордым видом, точно вернулся из забоя, поставив мировой рекорд по добыче угля.

– Поздравляю! – кивнул я, сдерживаясь, чтобы не сказать какую-то гадость.

Во времена моей советской молодости граждане, нигде не работающие, бегали в основном от милиции, ведь за тунеядство могли и срок впаять: кто не работает, тот не ест. Только не рыдайте мне сразу о Бродском! Там совсем другая история. Во-первых, его не посадили, а выслали на свежий воздух в северном направлении. Во-вторых, кто ему мешал вступить в ленинградский профком литераторов, где состояли на учете все местные бумагомаратели, не принятые в Союз писателей? Поди плохо: трудовой стаж идет, бюллетень оплачивается и всегда наготове бумажка для участкового. Так нет же, он нарочно нарывался, биографию рыжий делал, как догадалась умная Ахматова, тоже большая мастерица сочинять о себе небывальщину.

Вот, к примеру, наш сосед Яша Ямбов, живущий в литфондовской халупе, бузил, пьянствовал, развратничал, вел антиобщественный образ жизни, но чуть что – справку от профкома, как охранную грамоту, в нос милиционеру, а тот под козырек: «Извините, товарищ писатель, неувязочка вышла!» Чтобы всерьез поссориться с советской властью, надо было отчубучить что-то вроде Даниэля и Синявского, который под псевдонимом Абрам Терц хаял в зарубежной прессе СССР, а сам тем временем, будучи научным сотрудником Института мировой литературы им. Горького, строчил статьи о триумфальном шествии метода социалистического реализма. Вот за такое двурушничество строго наказывали и правильно делали. Как справедливо заметил Шолохов: не гадь в корыто, из которого ешь!

Впрочем, у осведомленного Пети Шуринова есть своя версия посадки Бродского, позаимствованная из мемуаров Евгения Рейна, опубликованных в «Литературной газете». Тот пишет, что упек под суд будущего нобелиата его же соплеменник по фамилии Лернер, председатель профкома института, где Иосиф учился. Этот тип по совместительству возглавлял еще и районную народную дружину, а значит, был вхож в местные правоохранительные органы. От него-то и прилетело Бродскому. Резкий по натуре, поэт надерзил старшему по званию еврею, тот поклялся отомстить и обещание выполнил. Впрочем, Лернера и самого вскоре «закрыли» за ношение чужого боевого ордена и хищение из вузовского клуба бархатного занавеса, который за хорошие деньги он продал цеховикам, строчившим вечерние дамские платья.

– И еще я отлично пропотел, – добавил стайер, жмурясь от удовольствия.

– Очень хорошо! А что у нас с засором на втором этаже?

– Я залил «Тирот». Если будет время, посмотрю, – поморщился он так, словно я спросил его о чем-то совсем неприлично-сокровенном – качестве утреннего стула или яркости последнего внебрачного оргазма.

– Какой к черту «Тирот»? Там земснаряд нужен. Сидишь дома, так сделай хоть что-нибудь!

– Я вас услышал.

Да, зять у нас – фрукт! А чем еще взрослая дочь может отомстить отцу за свое недоласканное детство, за прогулы родительских собраний, за поздние возвращения в семью с пирушек и пропущенные обязательные поцелуи в лобик на сон грядущий, за обиды матери, чующей измену, как служебный пес наркоту, за обещанные и не подаренные игрушки, за опоздание домой к моменту задувания свечек на торте в день рожденья… Чем, чем? Разумеется, замужеством.

Булькнул мобильник: это Кот сбросил мне свой очередной шедевр с припиской: «Привожу в порядок архив. Вот нашел – зацени! Проведаешь друга?»

Коля Котомкин плодит рифмованные непотребства с неутомимостью кролика. В институтские времена на скучных лекциях он передавал свои «эростишья», пустив по рукам адресованную мне записку. И горе было однокурснице, развернувшей из любопытства плотно сложенную бумажку: щеки у нее потом горели от стыда до конца пары, а то и дольше.

Когда я из-за Парфеновой загремел с четвертого курса в «непобедимую и легендарную», Кот присылал мне свои творения в армию в конвертах без марки, и я откупался его паскудствами от суровых «стариков», они ржали на всю казарму, записывали лихие строчки в дембельские альбомы и угнетали меня вполсилы. Позже, когда я вернулся домой, восстановился в институте, пошел работать в школу и взялся за ум, Котомкин декламировал мне «эростишья» по телефону или при встрече вживую, под рюмочку. А едва наступила эра мобильной связи, он начал бомбардировать меня эсэмэсками с текстами, вроде того, что прилетел минуту назад:

Все сохраняет память. А на кой
Мне помнить то, что звали Маргаритой
Буфетчицу с вагиною небритой,
Которая жила на Скаковой?

М-да, в мастерстве автору не откажешь, говорю как специалист-филолог. К тому же это абсолютно в традициях отечественной поэзии. Не будем брать такие крайности, как Барков или Тиняков, но у большинства классиков есть немало строчек «не для дам-с», и Пушкин тому – живейший пример. В ответ я написал другу: «Заценил: смешно! Особенно хороши рифмы. Давай на следующей неделе?» И присовокупил дурацкий смайлик.

На дорожке появился со своим шампуром гордый Павлик, он даже не подозревает, что чуть не стал на всю жизнь Степаном, а сейчас, когда на Украине вовсю распоясались бандеровцы и бомбят Донбасс, за такое имечко и в глаз получить можно.

– На сто сорок пять рубчиков! – сообщил внук.

– Почему?

– Один совсем маленький – детеныш, – признался честный мальчик.

– Может, надо было его отпустить – подрос бы…

– Ага, а если он к соседям уползет?

– И то верно! – удивился я железной детской логике. – Иди – порадуй отца!

Мальчуган с топотом взлетел по ступенькам крыльца, увитого краснеющим девичьим виноградом, и скрылся в доме вместе с Ницше, очухавшимся после пятнадцатикилометровой пробежки. А я неспешно пошел по участку, хозяйским глазом окидывая наши владения и запоминая, что надо бы сделать до снега. Всё сам, всё сам… На зятя надежды никакой – трутень с рельефной мускулатурой.

Огород уже пора перекапывать под зиму, вносить положенные удобрения и наконец-то обнести рабицей, а то весной пес носится по засеянным грядкам, и они потом выглядят, точно по ним прошла тяжелая тевтонская конница. Ругаешь вредителя, объясняешь: так делать нельзя, смотрит умными карими глазами, даже виновато кивает, ерзая по полу обрубком хвоста, а потом снова делает то же самое, даром что похож на философа. Впрочем, Фридрих Ницше в конце концов спятил и вытворял черт знает что. Смородину и крыжовник надо бы срочно обрезать, яблони и груши подкормить, чеснок, посаженный под зиму, хорошо бы укрыть.

Миновав огород и заглянув в парник (там на чахлых лианах висели последние огурцы-закорюки, а в самом углу алели перчики сорта «Огонек»), я пошел дальше, к баньке, выстроенной покойным тестем в лучших традициях «ропетовщины». Тут все вроде бы штатно: нижняя ступенька подгнила, но до весны продержится.

Я зашел внутрь, вдохнул запах березовых веников, достал из буфета большую жестянку: там, под слоем рассыпного черного чая, таилась коробочка с чудодейственными пилюлями «Елды-батыр», их с Алтая возит мне тамошний поэт, которого я изредка приглашаю в студию, вызывая зубовный скрежет у прочих виршеплетов. Снадобье из трав и корешков по секретному рецепту предков готовит его брат, шаман и индивидуальный предприниматель, живущий в урочище вдали от людей. Он расфасовывает изделия в красивые фирменные коробочки и рассылает по почте постоянным покупателям, озабоченным эректильной дисфункцией.

Я проглотил таблетку, запив вчерашним чаем. Этот природный афродизиак действует не сразу: сначала, часа через два, ты чувствуешь прилив сил, радость жизни, творческую энергию, что очень полезно, когда работаешь в кадре, и Роз-Мари в таких случаях говорит с одобрением: «Молодец, Сева, глаз горит! Влюбился, что ли?» И только часа через три-четыре по телу разливается томительная похоть, а еще позже кровь как бешеная наполняет пещеристое тело, обозначаемое в народной языковой практике словом из трех букв, украшающим заборы Отечества. Значит, к 15:30, прибыв к Славе на Русаковскую, буду как огурчик, точнее – длинноплодный огуречный гибрид.

Выйдя из бани, я направился к беседке, похожей на абрамцевский теремок. Это уже наше с Инь произведение, и с ним надо что-то делать: недавний тропический ураган, невиданный прежде в Подмосковье, отогнул и задрал железные листы крыши: набьется снег – пиши пропало. Потом, уговаривая себя не принимать случившееся близко к сердцу, я побрел на край участка, там ветер повалил соседскую осину на забор, который мы сладили только в прошлом году. Картина страшная: новенький штакетник разлетелся в щепу, прожилины из отличного бруска пополам! Да, по закону за эту сторону ограждения отвечаем мы, но ствол-то рухнул с территории Ямбовых. Однако заставить соседей вложиться в восстановительные работы – дело безнадежное. Сам-то Яша – мужик неплохой, и я, как могу, его поддерживаю, зато жена Елизавета за копейку удавится. Муж за глаза зовет ее Ильзой Кох или Бухенвальдской волчицей, подразумевая злобную эсэсовскую даму, делавшую абажуры из человеческой кожи.

9. Зрячая Фемида

Чтобы утешить сердце, я открыл калитку в лес: тропинка, петляя между деревьями, вела к речке Ирге, неширокой и неглубокой, но остудиться в жаркий день вполне достаточно. Неоднократно обитатели поселка пытались скинуться, чтобы построить плотину, превратив овраг за околицей в пруд, и всякий раз какие-нибудь жмоты отказывались вносить пай, надеясь проскочить дуриком, но следом охладевали и остальные. А ведь с появлением водоема ценность дачевладения резко возрастет. Нет у нашего народа здорового чувства наживы и рыночного мышления, хоть убей. Если бы не евреи, считает Шуринов, мы бы до сих пор жили в вялотекущем патриархальном благолепии.

Пошарив в траве, я нашел полдюжины молоденьких польских грибов, как раз на суп, они всегда появляются под раздвоенной березой в начале октября. Рыжая белочка юркнула по стволу, замерла, косясь на меня бусинками глаз, и молниеносно скрылась в ветвях, балансируя хвостиком, похожим на ершик для мытья бутылок. От сердца отлегло. Какое это счастье жить на природе, в «висячем золоте дубравы и серебре березняков»! (Заболоцкий.)

К тому времени, когда тесть умер, так и не добившись социальной справедливости, мой отец уже лежал на Домодедовском кладбище, что у черта на куличках, не доезжая до аэропорта. Знаменитый «ящик», где он проработал полжизни, дослужившись до заместителя начальника цеха, скукожился, ведь надобность в самонаводящихся ракетах отпала, казалось, навсегда: мир, дружба, жвачка… Производство ужали, людей валом увольняли или досрочно отправляли на заслуженный отдых. Батя особо не переживал, пенсия хорошая, сиди на природе или уди в Москве-реке рыбку.

Маму Катю, работавшую в ОТК на том же заводе, сократили, и она на время устроилась в химчистку рядом с домом на прием и выдачу заказов. Но как раз появились чудесные китайские пятновыводители, и клиентов почти не стало. Потом Егор Гайдар прохрюкал что-то про реформы, началась дикая инфляция, окрестное старичьё собирало пустые бутылки в скверах и рылось по помойкам – пенсии хватало на один поход в гастроном. Мы с Инь, конечно, помогали, но и нам приходилось туго. Родители, чтобы ни от кого не зависеть, брали у оптовиков корейскую «ангорку» – шапочки, береты, шарфы, перчатки – и продавали на огромной барахолке, в которую превратился Стадион имени Ленина, где когда-то мы болели за «Спартак». На зимних сквозняках отец простудился и вскоре умер от воспаления легких в больнице, куда я носил ему помимо бульона и соков препараты, прописанные врачом, включая аспирин: никаких лекарств, кроме марганцовки и зеленки, у докторов тогда не было, полная разруха в здравоохранении, как, впрочем, и везде.

Продав трешку на «Динамо», мы всей семьей перебрались к маме Кате на Ореховый бульвар: в тесноте – не в обиде. Тогда-то и возник план переезда за город, в Лысогорье, но для этого надо было перестроить садовую хибарку, рассчитанную на летнее проживание. На какие шиши? Мы едва сводили концы с концами, а свою долю, полученную за квартиру, давно проели. Для начала выставили на продажу родительские шесть соток со щитовой хижиной и хозблоком. На вырученные деньги, пользуясь материалами, запасенными тестем, начали стройку, вкладывая все, что удавалась заработать.

Мне в институте платили сущие копейки, но взяток за экзамены и зачеты я, конечно, не брал, пробавляясь тем, что за мзду писал курсовые и дипломные работы бестолковым, зато обеспеченным студенткам. Инь тоже выбивалась из сил. «Чародейка» к тому времени закрылась, и жена арендовала кресло в частном салоне на Воздвиженке, однако клиент, даже приезжавший на крутой иномарке, пошел прижимистый, не то что советские щедрые цеховики и расхитители социалистической собственности, живущие одним днем.

На объекте работали хлопцы из Ивано-Франковска, угрюмые, неспешные, трудолюбивые греко-католики, говорившие на украинском и пившие только по большим церковным праздникам. Я однажды неловко пошутил при них про Бандеру и словил такой взгляд, что потом несколько дней боялся получить ночную гранату в окно. Обошлось…

Расширили первый этаж, надстроили второй, но на внутреннюю отделку, сантехнику и газификацию денег не хватило. Тогда продвинутый Тима, приехав на побывку из Вены, предложил нам смелый бизнес-план: продать квартиру на Ореховом бульваре, снять жилье поближе к даче, сконцентрировать средства и оперативно закончить стройку. «Нутрянку» делали уже молдаване, веселые, шумные, плутоватые, норовившие при расчете приписать и завысить квадраты уложенной плитки, настеленного ламината, поклеенных обоев, покрашенных стен, побеленных потолков… Но с Инь, державшей всё под контролем, такой фокус не прокатывал: она вооружалась складным метром, калькулятором, пересчитывала объемы, сверяясь со сметой, и дивным образом уменьшала сумму едва ли не на треть. Молдаване смеялись, цокали языками, хвалили хозяйку за бдительность и советовали ей перейти на работу в налоговую инспекцию. Вскоре мы переехали в новый дом.

И теперь это счастье под угрозой! А началось все с того, что «Росгосучет» затребовал у правления нашего поселка правоустанавливающие документы, и выяснилось, что таких бумаг у нас нет. Тут надобно объяснить: после войны академик Трофим Денисович Лысенко обратился к Сталину с просьбой выделить участки под дачи лучшим специалистам ВАСХНИЛ, и мудрый вождь, впечатленный тем, что сделали лысенковцы для обеспечения хлебом фронта и тыла, землицу дал, причем возле опытных полей и делянок, где аграрники ставили опыты, выводя морозостойкие сорта: южные пахоты оказались под немцем.

«Поближе к работе. Зачем на дорогу драгоценное время терять?» – заботясь о простом человеке, молвил мудрый отец народов, пыхнув трубкой.

Воспользовавшись удобной ситуацией, дачные угодья там же в Лысогорье попросили себе еще Союз писателей под водительством Фадеева, оборонное ведомство и Наркомфин. Всех генералиссимус наделил. Как же иначе: военные кровь проливали, литераторы воспевали их подвиги, а финансисты следили за тем, чтобы на все денег хватало. Но по праву первенства весь поселок, а потом и железнодорожную платформу 37-й километр назвали Лысенковец. Хрущев, ополчившись на Трофима Денисовича за то, что тот резко выступил против тотальных посевов кукурузы, истощавшей почву, погнал академика отовсюду и повелел всё срочно переименовать, но пока тянулась административная процедура с бумажной волокитой, Никитку самого сняли со всех постов за волюнтаризм и разные глупости, вроде разделения райкомов партии на промышленные и сельские, а также за хулиганское поведение во время зарубежных визитов на высшем уровне. Разве это дело – башмаком по трибуне ООН стучать и орать про «кузькину мать»? Ядерная держава должна говорить шепотом.

В 1991-м развалился Советский Союз, а в 92-м бесследно исчез ВАСХНИЛ, и дачники, пользуясь оказией, землицу спешно приватизировали, так как, прожив на ней сорок лет, считали ее своей собственностью. Когда же после создания Большой Москвы, похожей на колобок с огромной грыжей, стали наводить порядок в документации, выяснилось, что распоряжения о выделении наделов военным и финансистам в архивах имеются, а вот у писателей и лысенковцев нет, затерялись, и теперь выходит: литераторы и аграрии вроде как пришлые самозахватчики. Чтобы узаконить права, надо участки, сопутствующие строениям, выкупить, а в наших местах сотка идет минимум за 600 000 рублей. 15 соток обойдутся нам примерно в девять миллионов, да еще Зинкин долг. Итого: с нас по нынешнему курсу без малого 100 тысяч евро! Где взять такие деньги?

Расчет у тех, кто заварил эту кашу, был простой: большинство наследников – люди небогатые и не смогут собрать такие суммы, тогда им компенсируют стоимость халуп (копейки, с учетом износа), освободится земля, которая станет золотой после того, как на Лысой горе оборудуют подъемник и лыжные спуски, а наш овраг превратят в пруд. Настоящий подмосковный Куршевель! Сноси старье, строй современные коттеджи и продавай. Клондайк!

Писатели по привычке побежали жаловаться в Кремль, накатали Сенсею слезную цидульку, напомнив о своем недооцененном вкладе в сокрушения тоталитаризма, их услышали и пока приказали не трогать. Мы последовали примеру жалобной творческой интеллигенции, составили петицию, но тут в «Новых ведомостях» появилась разгромная статья «Ни пяди!»: автор гневно вопрошал, как смели подать голос презренные и бессовестные наследники монстра-академика, сгубившего великого Николая Вавилова и возглавляемую им науку о наследственности?!

А Сенсей как раз накануне открыл генетикам-страстотерпцам памятник в виде пятиметровой мушки-дрозофилы прямо возле нового здания Академии наук, прозванного в народе «Золотыми мозгами». «Да отсохнет, – истерил журналист, – соответствующая конечность у того, кто подаст руку помощи этим мракобесам!» В заключение подлец, скрывшийся за псевдонимом «Правдоруб», рекомендовал выделить нам землю на краю Бутовского полигона, поближе к костям жертв сталинизма, чтобы тени невинно убиенных кошмарили нас по ночам.

Надо ли объяснять, что наше письмо положили под сукно, и тогда мы, лысенковцы, решили судиться. Для начала, собрав деньги, нашли хорошего, по слухам, адвоката – Лию Павловну, дамочку ростом с цирковую лилипутку, но очень деловую, в свое время она защищала Мавроди и добилась для прохиндея минимального срока. Созвав лишенцев, Дюймовочка (так мы ее прозвали меж собой) велела нам перерыть домашние архивы в поисках любых, самых на первый взгляд незначительных документов, касающихся получения или покупки участков, принадлежавших ранее ВАСХНИЛ.

Я перебрал все квитанции и жировки еще советских времен, но не обнаружил ничего путного, кроме пожелтевшей, в клеточку, бумажки, где фиолетовыми чернилами было выведено: «Участок № 3». Покойная теща хранила счастливый билетик в старом конверте с изображением академика, Героя Социалистического Труда Т. Д. Лысенко, лицом похожего на писателя Андрея Платонова. Попутно я нашел много чего интересного, забавного и забытого, например оранжевую клеенчатую бирку с фамилией роженицы и весом младенца, впоследствии названного Верой, обрел считавшуюся утерянной вкладку с оценками из моего диплома, а также наткнулся на справку из предосудительного лечучреждения. Теперь она ждет своего часа между страницами томика Случевского.

В общем, собрав кое-какие документы, мы пошли в суд первой инстанции, процесс длился долго, мы проигрывали, подавали апелляции, получали отказы, начинали все сызнова, переиначив исковое заявление. Я ходил на заседания, будто на работу: как «медийную, узнаваемую персону» товарищи-лишенцы просили меня выступать в прениях сторон: «Ваша честь, необходимо принять во внимание…» Бесполезно. Людям в черных мантиях было абсолютно все равно, кто стоит перед ними, такие же равнодушные лица я встречал только у патологоанатомов. Наша Дюймовочка билась, подобная карликовой львице, и наконец мы дошли до Верховного суда.

Хорошо помню последнее, роковое заседание. Постный законник по фамилии Мамонтов, пряча глаза, протараторил, что оставляет в силе решения нижестоящих инстанций, и убежал в боковую дверь, точно боялся, что мы закидаем его тухлыми яйцами, как тенора, давшего петуха. В ответ раздался коллективный стон истцов: для большинства это был смертный приговор, высшая мера. Любимого ученика Трофима Денисовича, девяностолетнего академика, перебежавшего после хрущевской опалы к вейсманистам-морганистам, увезли с инфарктом. Наша деловая пигалица громко заявила, что такого беззакония она еще не видала, пожала плечами и улетела в Омск защищать ветерана труда, который выбил из рогатки глаз главе местной администрации за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей.

К слову сказать, новое здание Верховного суда на Поварской улице имеет многоярусный внутренний атриум, и, выходя из зала заседаний, ты внезапно оказываешься на высоте семиэтажного дома у невысоких перил, а внизу открывается пропасть, куда тянет шагнуть, решив разом все свои проблемы. Поговаривают, именно так поступил уже не один потрясенный гражданин, потеряв всякую надежду. В учреждении даже есть специальная служба, в срочном порядке устраняющая последствия падения живого тела с верхотуры. Давно поставлен вопрос о радикальном наращивании перил в Верховном суде, но Минфин, как обычно, медлит с выделением средств.

Выйдя после оглашения на улицу, я оглянулся и, к своему изумлению, обнаружил: огромная бронзовая Фемида на фронтоне храма юстиции отличается от античного канона тем, что у нее на глазах нет традиционной повязки, гарантирующей непредвзятость. Какой же справедливости можно ждать от такой богини правосудия? Не зря наша проницательная Дюймовочка предлагала всем истцам скинуться и занести судье Мамонтову крупную сумму, но мы пожадничали, уверенные в своей правоте. Видно, ловкачи, задумавшие превратить Лысогорье в Куршевель, были предусмотрительнее.

Но хватит о грустном, пора, пора одеваться к выходу, иначе можно опоздать на тракт, а Роз-Мари этого не любит, да и Манана после нашего последнего конфликта отслеживает каждый мой поступок, как ФСБ вражьего резидента.

…Возвращаясь в дом, я снова встретил внука с шампуром, он шел, внимательно, как сапер, вглядываясь в траву по бокам дорожки.

– Павлик, потерял что-нибудь?

– Нет, папа сказал: нужно двадцать штук для ровного счета…

10. Как я стал пижоном

В прихожей я больно споткнулся о большую клетчатую сумку из синтетической дерюги – в таких родители, обнищав после начала реформ, возили из Польши товар, чтобы перепродавать с копеечным прибытком на Стадионе имени Ленина. В бауле что-то звякнуло. Вот, значит, зачем он брал машину. Не дай бог новый бизнес затеял!

Чертыхаясь, я поднялся в нашу гардеробную – комнатку со скошенным потолком и мансардным окном, здесь до самой смерти обитала мама Катя, последние годы жизни посвятив внукам, огородничеству и лесному собирательству. Посмотреть на ее тыквы, немного недотягивающие до размеров дирижабля, приходили соседи, а ее картофельная запеканка с белыми грибами и подливкой из лисичек была фирменным блюдом, когда мы собирали гостей. Заразилась коронавирусом она, скорее всего, в поликлинике. Слегла, думали, грипп, но как-то я зашел к ней и сразу почуял неприятный запах, потом оказалось, кабачок под кроватью подгнил, но мама Катя ничего не чувствовала и даже обиделась, когда я заставил ее проветрить комнату. Про потерю обоняния мы уже знали и вызвали участкового. Он все сразу понял, прицепил к ее пальцу приборчик, напоминающий прищепку, увидел выскочившие на экранчике цифры и вызвал скорую помощь. Мама Катя умерла в больнице от пневмонии, поражение легких почти 90 процентов. Тело рекомендовали кремировать, а на похороны никого не звать. Помянули по-семейному, и я потом, после карантина, отвез урну с пеплом (кстати, тяжелая, килограммов семь) к отцу на Домодедовское кладбище.

На второй этаж, где живет молодежь, я карабкаюсь в двух случаях – одеться для выхода или взять с полки нужные книги: они у нас по всему дому, ставить уже некуда, а все равно покупаю. Говорят, блокадники не могли наесться досыта до конца жизни. А я со времен советского дефицита не могу избавиться от книжного голода. Проходя мимо стеллажа, я горестным взглядом скользнул по зеленым корешкам собрания сочинений Куприна, где не хватало пятого тома с «Ямой», зачитанной кем-то лет двадцать назад. Если успею, надо перед «Эриком» заглянуть в лавку на Старом Арбате, там иной раз можно поймать все что угодно, самые неожиданные и редкие издания.

Но сейчас важно другое – «выглянд», как говорят поляки, удивительная нация, которой гонор заменил национальную идею.

Самоизнурение внешним видом появилось у меня недавно, лет десять назад. Раньше я одевался на бегу, кое-как и мог, торопясь, выскочить на улицу в чем попало. Однажды в студии мы сели с литературоведом Лёней Истриным в кресла у электрокамина (новшество программного дизайнера) и заговорили о невыносимых муках Довлатова под пятой тоталитаризма. Я внимательно кивал, делая вид, что соглашаюсь, хотя если этот способный алкоголик из обеспеченной советской семьи и страдал при коммунистах, то исключительно от тяжелого похмелья и своей неряшливости, отталкивавшей женщин. Во всем остальном его судьба ничем не отличалась от жизни других начинающих авторов тех лет, веселых бездельников золотой эпохи застоя.

Вдруг мне бросилось в глаза, что у речистого доцента, вольно положившего ногу на ногу, гольфы такого же цвета, что и брюки. Переведя взгляд на свои щиколотки, я обомлел: один носок полосатый, как у папы Карло, второй однотонный – черный. Кошмар! После эфира я метнулся к Роз-Мари, даже не зная, как оправдаться.

– Не волнуйся, Сева, – ответила она, поняв меня без слов. – Тебя брали выше колен. Пасхальный план. А чего ты всполошился? Влюбился, что ли?

– Нет, просто неудобно как-то.

– Не бери в голову! Лучше влюбись!

– Зачем?

– Чтобы глаз горел. В кадре это главное!

Внезапное, как приступ стенокардии, желание выглядеть «комильфо» было только отчасти связано с тем, что я телеведущий и меня изредка узнают на улице или в метро. Ну, как узнают… Иной прохожий посмотрит, мучительно соображая, где он мог видеть этого неюного джентльмена со знакомой рожей. Большинство так и остаются в недоумении, но кое-кто смекает: «Да это же Всеволод Ригин с “АРТ-канала” собственной персоной!» Приходится кивать, улыбаться, соответствовать, выслушивая критику, переходящую в поношение. Нет, уж лучше оставаться инкогнито, хотя есть такие знаменитости, что буквально заболевают, если их никто вокруг не узнает.

Как-то у меня в эфире пролетом из Оклахомы на станцию Зима был Евгений Евтушенко. Мы пили чай в комнатке для гостей, ожидая, пока выставят свет и набьют титры. Поэт рассуждал об искусственности метафор Бродского и удивлялся, что Иосиф, перебравшись в Америку, стал намного хуже писать, как подменили.

– Это, вероятно, потому, что он перешел на английский, – предположил я.

– Возможно. Вот Бунин – он гениально чувствовал русское слово, полжизни прожил во Франции, но так и не выучил язык Бодлера. Понимал, насколько двуязычие опасно для писателя. А Йося ни черта не понимал, да и вообще он переоцененная фигура…

О давней взаимной неприязни двух поэтов знали все. Нобелиат за океаном распространял слухи, будто автор «Братской ГЭС» – платный агент КГБ, что, разумеется, чушь: Евгений Александрович за свои патриотические услуги денег, разумеется, с государства не брал, ему хватало заоблачных гонораров с гигантских тиражей и комфортных путешествий по всему миру за казенный счет. Евтушенко разглагольствовал о Бродском так раскатисто, будто слушали его не я, грешный, с Роз-Мари, а как минимум полный стадион в Лужниках. Одно слово – громкий поэт!

И тут в комнату заглянула помрежка Леночка Чепрак, глуповатая худышка с большой головой и короткими кривыми ножками. У нее на макушке, как всегда, торчал пучок волос, перетянутый цветной резинкой, отчего она удивительно смахивала на мультяшного Чиполлино – героя моего детства, утиравшего нос в классовых боях самому синьору Помидору и даже герцогу Лимону. Леночку у нас так и прозвали – Чипа.

– Ой, извините, – робко спросила она. – А как вас титровать?

– Поэт! – рявкнул Евтушенко и застыл, точно позируя для памятника ваятелю Церетели. – Можно еще добавить: режиссер и фотохудожник.

– Это я знаю, – пропищала наша студийная дурочка. – Фамилия-то у вас какая?

– Что! Фамилия? – Лицо классика исказилось так, словно ему наступили на мошонку.

– Евтушенко, – тихо подсказал я.

– Пошла вон, дурища! – заорала Роз-Мари.

Пискнув «ой!», Чипа скрылась. Потрясенный классик скорбно окаменел минут на десять, потом разразился получасовым монологом. Если коротко: Россия духовно мертва, покрыта коростой невежества и паршой убожества, это его последний приезд на Родину, больше никогда он не ступит на твердь неблагодарного Отечества. Закончив речь, изгой наотрез отказался идти в студию и засобирался в аэропорт. Перед ним извинялись, каялись, умоляли остаться, повели в кабинет к Дону, где отпаивали 30-летним французским коньяком, но смягчился Евтушенко лишь в тот миг, когда к нему, умирая от благоговения, приблизилась старенькая наша бухгалтерша Ирина Савельевна, пользовавшаяся до сих пор деревянными счетами вместо компьютера, и, млея, протянула книжку для автографа. Увидев зачитанный до дыр древний сборник «Катер связи», пиит смилостивился, буркнул, что у России есть еще шанс на возрождение, и дал-таки интервью, стеная и жалуясь, что поэзия умирает, а он ее последний реаниматолог. М-да, видно, большому таланту удобнее вить гнездо в пустой голове – там просторнее.

Перед уходом Евтушенко, не до конца еще нас простив, хмуро спросил:

– Откуда у вас эта жертва инбридинга?

– Чипа? Девочка из хорошей семьи. Очень попросили… – отводя глаза, объяснил Дон.

– Очень-очень просили, – подтвердила Манана.

– Оно и видно.

По совести сказать, на телевидении таких, за кого очень-очень просили, добрая половина, а то и больше. Они бесят зрителей, огорчают начальство, губят интересные задумки, но избавиться от них невозможно, хотя все давно уже позабыли, кто именно когда-то за них хлопотал.

Тем же вечером созвали совещание. Повестка: «Что делать с Чипой?» Это был не первый ее прокол, и градус некомпетентности, как говорится, нарастал. «Уволить!» – потребовала Роз-Мари, в чью творческую группу входила эта недотепа. «Ну нельзя же так сразу…» – вздохнул Борис Леонидович, и было ясно, что он чем-то обязан семейству Чепраков. По непроверенным слухам, с Линдой Вениаминовной, мамашей Чипы, у него в молодости был бурный роман в загранкомандировке, кажется, на Венецианском биеннале. «Дать испытательный срок – месяц. Потом, если снова перепутает Стржельчика со Стриженовым, выгнать к чертям собачьим!» – предложила Манана, замша Донишевского. Повисла пауза, и тут очнулся от алкогольной полудремы мудрый Митя Кувандыкин, наш серый кардинал: «Давайте лучше отправим ее на учебу!» И он объяснил, что при «Вышке» созданы топ-курсы телевидения, пришла бумага из Администрации президента, они предлагают направить туда для повышения квалификации молодого, хорошо зарекомендовавшего себя сотрудника. Все переглянулись. «А что? Это мысль! – просветлел Дон. – Так и сделаем!»

Ну, вот, опять на меня накатил мемуаразм. Я посмотрел сначала на часы (еще не опаздываю, но пора ускоряться), потом – на себя в зеркало. Собираясь к подруге, пусть и давней, мужчина, ясное дело, старается выглядеть получше. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с истошной и дотошной подготовкой женщины к свиданию, но все-таки… Однако позавчера никакого рандеву у меня не было, а я так же мучился, меняя галстуки и сорочки. Прежде я напяливал, торопясь, первое попавшееся, ведь на студии в высоком стенном шкафу висят мои эфирные комплекты: два однотонных костюма, светло-серый и темно-синий, два пиджака – маренго в крупную клетку и бежевый твидовый. Там же – полдюжины рубашек, белых и тонированных, а также галстуки на все случаи жизни, включая черный, если помрет кто-то из светочей культуры: «Сегодня пришла скорбная весть: не стало…»

На каждого крупняка у нас заранее заготовлен некролог, его изредка обновляют, вносят новые звания, титулы, регалии… За известным человеком, как за кометой, тянется длиннющий яркий информационный хвост, и он чаще всего не соответствует крошечному и пустяковому «ядру». Смерть все ставит на свои места, не сразу, но неумолимо. Если я вдруг уйду «в дальнюю область, в заоблачный плёс» (Светлов), брык – и нету, обо мне, показав на экране мой жизнерадостный портрет, скажут так: «Умер честный чернорабочий эфира, труженик вранья, верный товарищ, любящий муж, отец, дед…» И если расщедрятся, покажут какую-нибудь мою семейную фотографию… А что еще? Достаточно. «А там наследник в добрый час придавит монументом вас…» (Лермонтов.)

Я снова посмотрел на себя в зеркало. Откуда же взялась у меня эта придирчивость к одежде? То галстук не тот, то брюки неправильно внизу заминаются, то воротничок налезает на лацкан пиджака, то ботинки выглядят по-клоунски… Подозреваю, виновата близкая старость, подло уродующая плоть. Вот уже на правом виске снова наметились пятна, похожие на гречку, да и, встав с постели утром, я некоторое время хожу как старик Хоттабыч из одноименного фильма. Странно, что джинну не пришло в голову вырвать волосок из бороды, пробормотать заклинание и снова стать молодым, как наследный принц из «Тысячи и одной ночи»: «Он протянул руку, и низ живота ее был как сливочное масло…» Нет, вы мне скажите: если человек создан по Божьему образу и подобию, почему Творец забыл поделиться с нами бессмертьем? Мог бы, Предвечный, расщедриться: подобие, так уж подобие, а не симулякр. Но нет, получите тлен и гноище на выходе. «Вот эти скрепы рук червь жадно сгложет. Пять строк историка – смысл бытия» (Брюсов). И, возможно, мое трепетное отношение к одежде есть подсознательный протест против грядущего распада. Неплохая версия. Эх, почему я не психоаналитик вроде Амалии – озолотился бы! «Что вы почувствовали, когда впервые мужчина положил вам руку на ягодицу? Вспомните – на левую или правую? Очень важно! От этого зависит стратегия лечебного курса!»

Я наконец оделся и перед тем, как спуститься на первый этаж, приоткрыл дверь верхнего санузла: в нос шибанул запах нечищеного вольера, а в раковине, будто в старой городской луже, стояла темная вода, подернутая жирной серой пленкой. Заглянуть в унитаз у меня недостало мужества, я лишь схватил с полки «мойдодыра» «Кензо» и прыснул себе на подбородок. Слава подарила мне этот одеколон лет пять назад на день рождения (жене я сказал: коллеги расщедрились), и флакон все никак не кончается, ибо наши свидания нечасты, как грибные дожди над Каракумами. Бывают, знаете, такие редкопостельные дамы. Она в моем телефоне значится под своим именем, даже не надо шифроваться на случай, если на Инь накатит приступ ревности, чего, кстати, давненько не случалось. А раньше чуть что:

– Слава О. Кто это?

– Так, один мужик. Составитель сборника «Мистификаторы Серебряного века», – отвечать следует быстро, не задумываясь, придавая лицу выражение легкой скуки.

– Ладно, поверим…

Перед свадьбой надо проводить с парами, подавшими заявление в загс, краткий курс «бесконфликтного брака» и отдельное практическое занятие посвящать теме «Этика измены». С этой проблемой сталкивается рано или поздно любая чета за редкими исключениями. Между прочим, там на полочке «мойдодыра» стоят еще «Богарт» – его обожает альтистка Данилова – и пузырек One man show – любимый аромат Птицы-Говорун. Инь же предпочитает старый-добрый «Арамис», который я при необходимости ношу в портфеле, чтобы слегка опрыскаться перед возвращением в семью. Сегодня запах дня – «Кензо»!

Я нашел в мобильнике «Славу О» и кликнул, но в ответ услышал искусственный голос: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее!» Странно, раньше она всегда откликалась сразу, особенно в день свидания. Видно, готовит свой сложный дамский организм к предстоящему счастливому потрясению…

11. Слава Отрубинштейн

С Брониславой Трубиной-Штейн мы познакомились давным-давно. Я, защитившись, преподавал на родном литфаке, вел семинар по Серебряному веку и делал первые шаги на телевизионном поприще. Она была иногородней аспиранткой и писала диссертацию об Амфитеатрове. Как-то я читал в большой аудитории лекцию «Блок и эсеры», народу набилось много, наверное, из-за того, что кто-то пустил слух, будто я обнародую новые материалы о болезни великого поэта, сведшей его в могилу. Хворь, что и говорить, пикантная, хотя в те времена она встречалась не реже подагры или геморроя, чуть проигрывая, возможно, популярной чахотке. Недуг этот не зря называли французским, весь цвет парижской литературы переболел льюисом, Шарль Бодлер считал, что только мозг, пораженный бледной трепонемой, способен выдавать шедевры, и молодые виршеплеты, равняясь на гениев, радостно сообщали собратьям, что наконец-то им удалось в заведении мадам Ля Бурдон подхватить перспективную инфекцию. Несчастные идиоты! Скажу по собственному опыту: один только страх перед этой заразой способен довести до изнеможения.

Но вернемся к той лекции. Вещая с кафедры студентам, ощущаешь себя чем-то вроде друида, беседующего с деревьями: шелестят в ответ – и на том спасибо. Вдруг я почувствовал горящий взор, устремленный на меня из зала, присмотрелся и обнаружил в третьем ряду интересную блондинку, судя по виду, аспирантку или соискательницу не старше тридцати – благословенный возраст, когда тело еще молодо и соблазнительно, но уже достаточно искушено, а следовательно, в его расположение можно проникнуть без пароля «любовь», ко многому обязывающего. «Как заманчивы и страстны поцелуи без любви!» (И снова – Брюсов.) После лекции она подошла ко мне, чтобы задать вопрос об Иванове-Разумнике, но прежде представилась:

– Бронислава Генриховна. Можно – просто Слава.

– Всеволод Иванович.

Она смущенно призналась, что давно следит за моими публикациями о послереволюционном Блоке, а на прощанье пожала мне руку так, будто с помощью неведомой тактильной азбуки хотела сообщить время и место нашего скорого нежного свидания. И я не ошибся. Мы стали видеться. Кафе. Вернисажи. Парки. Прогулки по Москве. Речные трамвайчики. Однако Слава умело уклонялась от объятий, виновато шепча: «Нет-нет, я еще не готова!» Или: «Ах, это очень важный шаг! Ты просто не понимаешь, что это значит для женщины!» Конечно, не понимаю, я же мужчина. Прав тысячу раз искрометный Котомкин:

Всё время секса мы хотим —
В жизнь для того и прибыли.
Когда срывается интим,
Я как банкир без прибыли…

Мне уже начали надоедать бесперспективные встречи, Слава чувствовала это и наконец сдалась, пригласив меня в квартирку, которую ей, избавив жену от общежития, снимал в Москве щедрый муж Геннадий, директор гимназии в Тихославле, откуда они оба были родом. И вот она, окончательно раздетая, прервав предварительные лобзания и закрыв ладонью тщательно подбритую тропинку к счастью, отстранилась и, смиряя дыхание, пристально посмотрела мне в глаза:

– Погоди!

– Что?

Слава сбивчиво зашептала, мол, прежде, чем это случится, я должен узнать ее страшную тайну, а там уж мне самому решать, стоит ли продолжать наши едва начавшиеся близкие отношения или сразу прекратить, разойтись навек. Когда такое тебе говорит красивая разгоряченная женщина, оставшись в одних капроновых подследниках, можно вообразить черт знает что, и я невольно отшатнулся, заподозрив самое страшное: «Неужели СПИД? А ведь мы уже целовались, причем страстно!» Моя кожа покрылась пупырышками, такими твердыми, что на них можно было бы натереть морковь. Вернувшись из армии, где одурел от двухлетнего воздержания, я пустился с Котом во все тяжкие, попал в очень неприятную переделку, поэтому ужас перед заболеваниями, передающимися половым путем (ЗППП), засел в моем мозгу навсегда, как ядовитая заноза.

– В чем дело? – превозмогая горловой спазм, спросил я.

– Главное, не вызывай скорую помощь, – потупившись, прошептала она.

– Зачем? – изумился я и догадался: у нее открытая форма. «Кошмар!»

А Слава, как-то по-американски ломая наведенные брови и тонкие пальцы, созналась, что во время оргазма теряет сознание. Нет, это не заболевание, а гиперчувствительность, такая редкая особенность организма, однако несведущему партнеру может показаться, будто она умерла, не выдержав экстаза, но речь идет лишь о глубоком обмороке, он длится не больше пяти минут и совершенно не опасен, хотя на всякий случай у нее в сумочке наготове нашатырь и визитная карточка доктора, посвященного в интимную тайну, врач подскажет, как поступить, если беспамятство затянется.

– Вот и все… Теперь ты можешь уйти… Я не обижусь…

– А как же муж? – зачем-то спросил я.

– С ним у меня до кульминации почти никогда не доходит. И за это я его особенно ценю! – грустно улыбнулась она.

В ответ я, как писали в романах двести лет назад, закрыл ей рот поцелуем. И мы «сплели тела, как пара жадных змей». (Снова Брюсов…) Я ожидал от аспирантки бурного финала, чего-то среднего между извержением вулкана и приступом эпилепсии, но ничего такого не случилась, она прерывисто застонала, содрогнулась, словно ей пощекотали пятку, и отключилась. Совсем. Я приник ухом к груди – сердце едва билось. Нашел в сумочке пудреницу, раскрыл и приложил зеркальце к губам: оно запотело. Дышит! На лице Славы застыло выражение сосредоточенной отрешенности, я осторожно сдвинул ее веко, но увидел лишь голубоватый белок. Вскоре она глубоко вздохнула, ее ресницы затрепетали, глаза открылись, и бедняжка прошептала:

– Испугался?

– Вовсе нет.

– Мне так хорошо! Спасибо тебе! Почему ты улыбаешься?

– Рад, что это наконец случилось.

– Правда?

– Конечно! – Но смех меня разобрал по другой причине: я придумал моей трепетной подруге прозвище – Слава Отрубинштейн.

С тех пор мы стали встречаться, но не часто. Во-первых, для нее это была довольно сильная встряска, требовавшая длительной передышки в бережных объятьях мужа. Во-вторых, защитившись, она вернулась к себе в Тихославль, где преподавала в педвузе, а ее супруг и однокурсник Гена Трубин сначала работал директором коммерческой гимназии, потом руководил народным образованием в районе, в городе, в области и дорос до вице-мэра. Он имел, если не считать пары замятых коррупционных недоразумений, безупречную чиновническую репутацию, постоянно мотался в столицу на совещания, стараясь обернуться за день, но приходилось иной раз ночевать в столице, и тогда Трубин купил жилье в Москве на Русаковской улице. Там, недалеко от станции метро «Красносельская» есть занятные дома в итальянском стиле. Я и не знал, что в середине 20-х советская власть выстроила образцовый квартал для рабочего люда, но въехали туда в основном сотрудники НКВД. В нулевые коммуналки расселили, перепланировали помещения и выставили на продажу. Там мы и свили свое изредка посещаемое гнездышко.

Осторожная Слава завела в квартире небольшую оранжерею, чтобы иметь повод изредка наезжать в столицу для ухода за растениями. Орошение производилось автоматически с заданными промежутками по команде компьютера, но, как говорится, свой глазок – свой смотрок. Накануне свидания она обычно звонила мне, назначая время. Позавчера моя подруга вышла на связь, и мы условились: сегодня в половине четвертого – от «АРТ-канала» мне до Русаковской две остановки на метро, а эфир к трем часам должен закончиться.

Не знаю, как это устроено у женщин, но у нас, мужиков, намеченная интимная встреча – это что-то вроде похода в цирк, обещанного родителями. Сидишь на алгебре, изнывая от мертвых формул, или убираешься в комнате, так как подошла твоя очередь, а в сердце теплым солнечным зайчиком прыгает веселое знание: впереди у меня рыкающие львы, летающие акробаты, гибкие циркачки, закладывающие пятку за ухо, факиры в чалмах, достающие из жилетных карманов живых голубей… Да, ты все это уже не раз видел, но цирк никогда не надоест, в нем есть какая-то первобытная новизна, и, вступая в его таинственные пределы, сразу ощущаешь трепетными ноздрями животный запах загадочного зверинца…

Вторая попытка дозвониться до Славы тоже ничего не дала. Абонент все так же недоступен. Странно, обидно и непонятно. Допустим, Гену срочно вызвали в Москву… Однажды такое уже было, и мы чуть не попались. Трубин заскочил на Русаковскую, чтобы сменить перед внезапным совещанием галстук: пижон вроде меня. Услышав скрежет ключа в замке, я сграбастал в охапку свою одежду, нырнул в оранжерею и залег за кадками, предчувствуя инфаркт. К счастью, Слава уже очнулась, пришла в себя и встретила мужа с приветливым хладнокровием. Он схватил галстук, выпил на ходу стакан кефира, поцеловал жену в щеку, привычно хлопнул по ягодицам – и я узнал, что в семье мою тайную подругу зовут Броней. Испуг из-за внезапного появления супруга был настолько силен, что, едва захлопнулась дверь, бедняжка рухнула в истерике, а я накапал валокордину себе и ей. Мы не встречались почти полгода.

Тогда-то и возникла в моей жизни Птица-Говорун, ибо я скорее однолюб, нежели бабник, но жизнь – это лютый враг моногамии. Потом все пошло по-старому с одной поправкой: едва я появлялся в гнезде, она звонила мужу и с помощью хитроумных вопросов выясняла, где тот находится и какова вероятность его внезапного приезда. И вот, пожалуйста, – Слава не отвечает! Что же случилось? Ладно, допустим, встреча отменяется по техническим или бытовым причинам (однажды у ее «мерседесика» на Калужском шоссе пробило сразу два колеса), но позвонить-то можно – почти рассердился я. Даже если вдруг расхотелось (так тоже бывает, все мы живые люди), для таких случаев есть веками отточенные интимные эвфемизмы: «Ах, я страшно соскучилась, но у меня жутко болит голова. Вероятно, магнитные бури. Давай, пупс, в другой раз!» Или: «Сгораю от отчаянья, но мне пришлось подменить заболевшую преподавательницу. Буду читать лекцию об эросе Серебряного века, а думать о тебе! Ах…» Странно, очень даже странно… А я уже принял чудодейственный «Елды-батыр».

12. Гепард

Не дозвонившись, я спустился вниз. На кухне Артем жрал борщ, щедро покрошив туда чеснок: после своих пробежек он всегда ест «первое». Если бы я был моей дочерью, то заставлял бы его потом целый день ходить в респираторе или, еще лучше, в противогазе, чтобы заодно и рожу не видеть. Замужество дочери – террористический акт против отца, так считал Фрейд, и я с ним полностью согласен. Но зять – это объективная реальность, данная нам в неприятных ощущениях, и с ней приходится считаться.

– Твое барахло в прихожей? – сурово спросил я.

– Мое.

– Убери!

– Без вопросов.

– А машину почему не помыл?

– Послезавтра ливни обещали.

– Понятно… – пробормотал я, обезоруженный такой предусмотрительностью.

Ницше высунулся из-под скатерти и посмотрел на меня карими просящими глазами, я в ответ показал кулак, и пес, все поняв, скрылся. Сидеть под столом он приохотился еще щенком, так как Зинка тайком подкармливала его котлетами и сосисками. Отвадить ризена от этой дурной привычки не смог даже специально нанятый собачий тренер. В конце концов мы смирились с тем, что во время питания у ног постоянно шевелится нечто теплое, шерстяное и вздыхающее, а из-под скатерти время от времени выныривает лохматая морда с пастью, как у некрупного динозавра. Зато на иных гостей это производило неизгладимое впечатление, пугало до полной утраты аппетита, и некоторые перестали откликаться на наши приглашения.

Я налил себе еще одну чашку кофе и разогрел в микроволновке остатки вчерашней овсянки, сдобрив кашу ложкой башкирского меда, его мне из Уфы привозит моя приятельница Дарина Алимовна. Познакомились мы с ней давным-давно, еще до Славы, на научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения Аксакова-старшего. Я приехал с докладом «Иван Аксаков и Александр Блок: странные сближенья». Она же делала сообщение «Аксаков во главе Константиновского межевого института». После пленарки мы разговорились, погуляли по городу, она, как заправский экскурсовод, показывала мне достопримечательности Уфы, потом пригласила в гости на чай с настоящим липовым медом. «Пчелиный дар благословенный» (не помню кто), вероятно, в силу натуральности ударил нам в голову, и мне пришлось впервые изменить Инь. Своей новой знакомой я дал прозвище Клио, имея в виду, во-первых, профессию историка, а во-вторых, некий излишек ее дамской анатомии, про который из скромности умолчу. Дарина была немного старше меня, полукровка: отец – башкир, мама – русская. Дочь от первого, неудачного брака жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Клио недавно защитила диссертацию и работала научным сотрудником в Доме-музее Ленина.

Наша связь с редкими встречами во время ее командировок в Москву длилась довольно долго, потом Дарина вторично вышла замуж и предложила наши отношения перевести из постельного в дружеский режим, я охотно согласился, так как в ту пору увлекся Славой. В последний раз мы виделись с Клио буквально на днях, посидели в кафе около Красных Ворот, повспоминали лихие девяностые и с удивлением обнаружили, что намедни исполнилось тридцать лет нашему знакомству. Я шлепнул себя, забывчивого, по лбу, сбегал в ближайший цветочный магазин, преподнес ей букет алых роз, а на прощанье поцеловал «сморщенную руку, что ручкой нежною была…» (Евгений Винокуров.)

Чтобы не угваздаться кашей, я повязал вокруг шеи полотенчико и сел рядом с Артемом, шумно высасывавшим мозговую кость, извлеченную из борща. Некоторые люди употребляют пищу настолько некрасиво, что их надо отправлять на принудительные курсы пристойного питания. Вдобавок к жадным всхлипам зятя вчерашняя каша, даже приправленная медом, огорчила мои вкусовые рецепторы.

– Вроде бы пахнет оладьями? – предположил я, превозмогая чесночный дух.

– Да, теща испекла.

– Надо попробовать.

– Она сказала – Павлику. Он любит.

– Все любят.

Я поднял крышку фаянсовой блинницы (настоящая гжель, подарок жене к 8 Марта), деликатно подцепил вилкой из промасленной стопки пару ноздреватых солярных символов. Зять последовал моему примеру, но был не так скромен в желаньях, а затем еще ухнул в тарелку полбанки липового меда, который Клио привезла мне с мемориальным намеком на нашу первую близость. Странный все-таки парень Артем, словно бы ему из башки удалили какой-то мозговой аппендикс, ведающий чувством меры.

…Однажды за ужином Вера как бы между прочим сообщила, что познакомилась в интернете с перцем под ником Гепард, сначала они переписывались, потом встретились, и он не вызвал у нее отвращения, как обычно случалось прежде с другими мужскими экземплярами, а это по шкале оценок нашей привереды почти похвала. Мы с Инь, давно понимая друг друга без слов, переглянулись, предчувствуя перемены.

– Кто кому написал? – спросила жена.

– Конечно, он мне. Ему понравился мой ник, тоже на «Г» начинается.

– А какой у тебя ник? – поинтересовался я.

– Гингема – пора бы запомнить.

– А нормальное имя у него есть?

– Артем.

– Сколько ему лет?

– Тридцать.

– Не мальчик. Чем занимается? – полюбопытствовала Инь. – Рукастый хоть мужик?

– Ясное дело, не пингвин, как некоторые. – Дочь с укором глянула на меня. – Собой он занимается. Тем и интересен.

– Профессия-то у него хотя бы есть? – уточнил я.

– Наверное.

– А работа?

– Надо полагать. Он на эту тему не распространялся.

– Можно задать наводящий вопрос: на какой машине ездит твой гепард – на «Ягуаре»? – тонко улыбнулась жена.

– Какие вы скучные и пошлые! Железка с мотором вам дороже человека! Он предпочитает ходить пешком.

– Похвально! А где вы встречаетесь?

– Какая разница…

– Надеюсь, ты не потащила его сразу в постель? – насторожилась Инь.

– Что я, дура, что ли! – отозвалась дочь с таким негодованием, что никаких сомнений у нас не осталось.

– Но вы для начала хотя бы куда-нибудь сходили – в музей, в театр, в кино?

– Конечно, были в «Макдоналдсе».

– Кто платил?

– Я.

– Почему?

– У него заблокировали карточку.

– Навсегда?

– Нет. Когда вернет кредит – разблокируют. Деньги не главное.

– Деньги на втором месте. На первом хорошее пищеварение, – неудачно пошутил я и получил в ответ уничтожающий взгляд дочери.

Мы сразу встревожились. Во-первых, какой нормальный мужик будет искать подругу через сайт знакомств? То же самое, что собирать грибы не в лесу, а на рыночном прилавке. Во-вторых, допустим, у тебя заблокировали не только карточку, а наложили арест на все имущество, но если ты идешь на первое свидание с девушкой, займи, урви, укради где получится. Кровь из носу – явись к даме хозяином жизни и дарителем радостей. Потом можешь всю остальную жизнь сидеть у нее на шее, свесив ножки. В-третьих, чувак, в тридцать лет не имеющий машины, потому что любит, видите ли, ходить пешком, напоминает мне паралитика, который вместо прогулок предпочитает нежиться в кровати на матрасе с антипролежневой вибрацией. В-четвертых, человек, берущий кредит, сродни безумцу, продающему на органы почку в надежде, что вырастет новая…

– Кто у него родители? – продолжала допрос Инь.

– Отец – целитель.

– Врач?

– Вам русским языком объяснили: целитель. Он лечит по методике Бронникова.

– Кто это?

– Неучи! Гений. Корректирует энергетическое тело.

– Ясно, – посерела жена. – А мама?

– Она живет со вторым мужем в Екатеринбурге. У них обувной магазин.

– Уже легче. Значит, вы к ней в гости собрались или ты уже переезжаешь к нему? – спросил я.

– С чего ты взял?

– А что за сумка стоит в прихожей?

– Мы едем с Артемом на Грушинский фестиваль.

– Гепард еще и бард… – невесело срифмовал я.

– Бард, а точнее, рокер – его друг Жора Уткин. Слышали?

– Нет.

– Реликты. Артем увлекается историческими реконструкциями, но еще не выбрал эпоху – викинги, Ливонская война или Ледяной поход…

– И где же вы будете там жить? – содрогнулась Инь.

– В палатке, как все.

– Ясно. – Я почему-то вспомнил четверостишье прозорливца Котомкина:

Турпоход. Июль. Закаты длинные.
По транзистору поет Осел из Бремена.
Ты сюда приехала невинною,
А уедешь, кажется, беременна…

Я был как-то на Грушинском фестивале, мы готовили передачу о бардовской песне, и вернулся оттуда еле живой, печень упиралась в кадык, организм пришлось потом долго восстанавливать после дикой интоксикации. Больше, чем там, на Мастрюковских лугах, пили только революционные матросы в 1917-м, когда захватили винные подвалы Зимнего дворца, и то я не уверен. Естественно, под влиянием алкоголя утратив скромность, я проснулся утром в палатке с полураздетой «бардессой» средних лет, правда, между нами лежала ее гитара. Когда она все-таки очнулась, я с туманной деликатностью поинтересовался, насколько безопасным было то, что, судя по всему, случилось с нами ночью. В ответ исполнительница показала мне свой рюкзак со стратегическими запасами презервативов: ответственная все-таки генерация – не то что мы, советские простофили. Похмелившись чьим-то отменным самогоном, я решил: что сделано, то сделано, а повторный грех с одной и той же дамой нельзя считать новой супружеской изменой, и убрал гитару, разделявшую нас.

В отношении Веры интуиция меня не подвела, Провидец Кот оказался прав, хотя бы отчасти: я сильно сомневаюсь, что моя дочь к моменту встречи со своим Гепардом была невинна. Девушки ее поколения теряли целомудрие рано и без сожалений, точно срывали пластиковую пленку с экрана нового смартфона. У нас было все-таки иначе, хотя и мы внесли посильный вклад в расшатывание светлого сталинского домостроя.

Через месяц после возвращения с Грушинского фестиваля Инь заметила, что запасы огурчиков, выращенных в нашей теплице и засоленных по рецепту незабвенный Зинаиды Николаевны, стали стремительно убывать. Сначала подозрение пало на меня, так как и я, грешный, люблю посолониться. Но вскоре на месте преступления была застукана Гингема, она в один присест слопала пол-литровую банку, закатанную женой с соблюдением всех предосторожностей, исключающих ботулизм.

– Верка залетела, – доложила мне Инь.

– Вся в тебя!

– Чья бы корова мычала.

– А что Гепард?

– Сделал ей предложение.

– И какая же у тебя будет теперь фамилия? – спросил я дочь за ужином.

– Ригина.

– Почему? – удивилась Инь.

– Пальчиковой я не буду никогда!

13. Коллекторы

Однако за месяц до свадьбы случился жуткий скандал. Выяснилось, что Верка втихаря забрала документы с журфака, куда я с трудом ее засунул благодаря давнему знакомству с деканом Ясеном Засурским, странным дедком, похожим на тройного агента. Так вот, Артем убедил нашу дуру, что журналистика – это отстой, приспособленчество, уходящая натура и глупо тратить жизнь на подобную чепуху. Сам он ушел с третьего курса МИСИ и не стал заморачиваться такими пустяками, как дипломные корочки. Дочь к тому времени нахватала хвостов (тут она, грешен, пошла в папочку) и тосковала, понимая, что надо всерьез садиться за учебники. А тут вдруг такой простой выход…

– Идиотка! – орал я на нее. – Ты понимаешь, как было трудно тебя туда пристроить, да еще на бюджет?! Почему молчала? Я бы организовал тебе академический отпуск.

– Дура! – вторила мне Инь. – Зачем ты это сделала? Тебе же так и так в декрет идти!

– Меня тошнило от этих уродов! И потом, журналистика – это проституция.

– Все в мире проституция, – философски заметил я. – Мне тоже приходится врать в эфире.

– А кто тебя заставляет?

– Очень кушать хочется! Да и ты, дочка, не утренней росой питаешься.

В результате она собрала вещи и съехала от нас к Артему, оказавшемуся женихом с жилплощадью. Почти месяц мы не общались, хотя Инь, конечно, тайком позванивала дочери, узнавала новости, возила им, оглоедам, домашние котлетки и голубцы. На свадьбу нас все-таки пригласили. Гуляли в каком-то питейном подвале, бывшем бомбоубежище, где играла группа «Утконос» Жоры Уткина. Жених был в рогатом шлеме и кольчуге викинга (похоже, определился с эпохой), а невеста в холщовой поневе с руническим орнаментом, босая, но в венке из синтетических ромашек. Пили только пиво, закусывая чипсами и вяленым желтопузиком в слюдяных пакетиках – это была, так сказать, фенечка мероприятия: дешево и сердито.

– А помнишь, какую воблу мы купили в «Светлых далях»! – зажмурился я.

– Еще бы… – кивнула Инь.

– Между прочим, то, что я тогда увидел, мне потом в армии каждую ночь снилось! – приврал я.

– Не сомневаюсь.

– Кстати, как там у нас дела? – Я незаметно, под столом, юрким движением погладил жену.

– С ума сошел? Увидят… – возмутилась она не без удовольствия.

М-да, тогда мы еще интересовались друг другом и, воротившись домой, тряхнули стариной: арабская кровать ходила ходуном, как во время ташкентского землетрясения. К тому же Инь вошла в пору, когда противозачаточные средства не нужны, а безответственность способствует постельному разгулу.

…Грохот в подвале стоял невообразимый, казалось, нас жестоко бомбят, еще чуть-чуть – и бетонные перекрытия рухнут, придавив свадьбу. Моя бедная мама, дожившая, в отличие от тещи, до свадьбы внучки, сидела, вжав голову в плечи: в раннем детстве она пережила страшный авианалет немцев на Москву, целые кварталы превратились в руины. От Пальчиковых никого не было. Отец Леонард Максимович отбыл в Тыву на международный фестиваль камланий, где заряжался сакральной энергией, необходимой для целительства. Мать Лариса Вадимовна так и не выбралась из Екатеринбурга, она еще не оправилась после внезапной смерти второго мужа, оставившего ей обувной магазин и трешку в обкомовском доме с окнами на огромный пруд. Свою старшую сестру Артем даже не пригласил: с ней он был в пожизненной ссоре из-за домика где-то на Оке близ Тарусы. Фазенду им оставил дед-профессор. Оба родителя ограничились видеотостами: Леонард Максимович, лысый холерик, соригинальничал и поздравил молодых, сидя голым в целебной ванне на фоне гор. Лариса Вадимовна, увядшая красавица с усталым лицом, пожелала новобрачным лада и детишек побольше. Затем группа «Утконос» исполнила композицию в стиле тяжелого рока, сочиненную специально к бракосочетанию. Как потом со смехом рассказывал зять, грызуны, преспокойно обитавшие в этом подвале десятилетиями, потрясенные грохотом и чудовищной вибрацией, покинули помещение навсегда.

Вскоре выяснилось: двушка, где свили гнездо новобрачные, принадлежит не Артему, а Жоре, просто рокер прикупил старую дачку в Немчиновке, оборудовав там себе студию, а квартиру уступил другу под медовый месяц, затянувшийся почти на полгода. Но расходы на аппаратуру, аренду залов, рекламу концертов не покрывались выручкой от билетов, да и кокс с бухлом стоили недешево. Тогда, чтобы расплатиться с долгами, лабух решил продать жилплощадь и поселиться на природе в ближнем Подмосковье. В результате Гингема переехала к нам. Она была уже на сносях, и я даже не предполагал, что у беременных женщин вырастают такие большие животы. Инь, будучи в интересном положении, выглядела гораздо компактнее. «Верочка вся в меня!» – констатировала, улыбаясь, мама Катя.

Артем же в это время скрывался неведомо где, так как не расплатился по кредиту, взятому на свадебные расходы: после гулянки в бомбоубежище молодые уехали в средиземноморский круиз, где ни в чем себе не отказывали. Меня всегда удивляли нищие с запросами среднего класса! Коллекторы в ту пору лютовали, по телевизору в уголовной хронике вещали об искалеченных, убитых, замученных до смерти должниках, замешкавшихся с возвратом займов. Раскаленный электроутюг, шипящий на животе жертвы, стал символом времени и напоминал о неизбежной расплате. Вера смотрела эти жуткие сюжеты, гладила свое огромное чрево и тихо плакала, а я, вспоминая довольно скромную пивную свадьбу, недоумевал, куда зять угрохал такую прорву денег! Видимо, раздал прежние долги, а остальное ухнул на комплект аутентичных доспехов и вооружения викинга, да и лобстеры в круизе стоят недешево. Красиво жить не запретишь…

– Моя внучка не будет сиротой, – не выдержала Инь. – Мы поможем, но ты, Верка, получишь диплом, хоть какой-нибудь!

– Я пойду в Высшую школу ландшафтного дизайна.

– Иди куда хочешь! Хоть в академию яйцеварения! – вскипел я.

Мы созвонились с родителями Артема. Леонард Максимович, сам только что женившийся на юной раскосой мигрантке, объявил, что денег у него нет, но он готов усилием воли таким образом перенаправить астральные энергии, чтобы у сына-лузера появились средства в валюте. Лариса Вадимовна, поняв опасность ситуации, заплакала и обещала поучаствовать в спасении непутевого отпрыска. Так как обувной магазин сразу после смерти мужа у нее отобрал рэкет, она спешно продала треху в обкомовском доме и переехала в двушку. Основную часть долга погасили мы, потратив почти все сбережения и оставшись без теплого пола. Наличку приехал забирать коллектор с рожей Фредди Крюгера, таких монстров, наверное, специально выискивают по всей стране и нанимают, чтобы у неплательщиков стыла в жилах кровь.

Наконец молодая семья смогла воссоединиться. Зять примчался на такси, вбежал на веранду, пал на колени перед Верой, приложил ухо к животу и со счастливой улыбкой прошептал: «Шевелится! Чует папу!» Оказалось, Артем прятался недалеко, в Немчиновке у Жоры Уткина. Вскоре родилась Зина, она достойно продолжила отцовский обычай жить не по средствам и теперь должна австро-кавказским бандюкам 10 тысяч евро. Кстати, Пальчиков хотел назвать ее Хильдой в честь одной из валькирий, но я напомнил, кто заплатил его долги, и он нехотя согласился на Зину в честь покойной бабушки. Отец из него получился суетливо-восторженный, порой он сбегал со второго этажа, радостно крича: «Мы покакали!» – и предъявлял нам, сидящим у обеденного стола, горшок с долгожданными фекалиями: внучка в младенчестве страдала запорами. А вот Гингема оказалась матерью нордической, она в мыслях уже строила висячие сады Семирамиды на рублевских гектарах нуворишей, ограбивших Россию-матушку.

Зять долго потом не мог найти применение своим талантам. Одно время он был коммерческим директором группы «Утконос», но завалил ответственные гастроли, не забронировав вовремя залы и номера в гостиницах. Оно и понятно: Артем привык все просьбы и задания выполнять с четвертого напоминания, и то неохотно. Свободолюбивый пацан! Уткин его вскоре уволил, спасибо, что на счетчик не поставил: друг все-таки. Года полтора Пальчиков занимался собой, потом как-то поехал смотреть участок, на котором Вера еще в качестве стажера осваивала искусство ландшафтного дизайна, и произвел там впечатление – это он умеет. Общаясь с хозяевами фазенды, очковтиратель представился строительным подрядчиком, так понравившись своей рассудительностью и экономным подходом к делу, что они заказали ему под ключ гостевой домик в два этажа с верандой и подземным гаражом.

– Ты же этим никогда не занимался, – предостерег я самозванца. – Может, все-таки не надо?

– Я учился в МИСИ на отделении гидростроительства. Плотины! Понимаете, ГЭС! Неужели я им какую-то загородную халупу не слеплю!

Сначала все шло хорошо, он купил себе костюм от Бриони, модный прикид для утренних пробежек, черный мундир каппелевца времен Гражданской войны, подержанный джип, чтобы ездить на объект, и уже присматривался к суперновой модели «Мерседеса», когда построенная им коробка с крышей рухнула из-за неправильных расчетов и преступной экономии на качестве бетона. Домой после разборки с заказчиками он вернулся с подбитым глазом, сообщил, что его опять поставили на счетчик, и залег по своему обыкновению в Немчиновке у Жоры Уткина, тот давно простил непутевого одноклассника.

Опыт спасения зятя от безжалостных коллекторов у нас уже был. Мы выложили все то, что успели скопить, продали джип и «Бриони», но черный мундир оказался никому не нужен, кроме нашего бесполезного идиота. Леонард Максимович обещал усилием воли подкачать в астральное тело никчемного сынка кармической энергии, а Лариса Вадимовна, поплакав, переехала из двухкомнатной квартиры в однушку на окраине. Пришлось еще призанять у щедрого Кота, он как раз заработал кучу денег, удачно проведя в Госдуму тамбовского афериста с непогашенной судимостью. Злополучного депутата нашли потом в Сокольниках, его труп со следами жутких пыток висел на дереве. Тоже, наверное, кому-то задолжал…

14. Воздержание Штирлица

– Я возьму вашу машину? – утвердительно спросил зять, доев блинчик, плавающий в меду, как Австралия в океане.

– Зачем тебе? – полюбопытствовал я: в позапрошлый раз он вернул мой старый добрый «Ниссан» с треснувшим задним бампером, так как, сдавая назад, в зеркало принципиально никогда не глядит.

– Надо еще кое-какие вещички от Жоры Уткина забрать.

– Переезжает?

– Переехал. Насовсем.

– Не понял.

– Помер.

– Когда?

– Неделя.

– Как? Он же твой ровесник.

– Передоз.

– Кошмар! Жалко парня! Похоронили?

– Нет. Завтра.

– А что так долго?

– На криминал проверяли.

– Где похороны?

– В Донском крематории. А пепел он завещал развеять в том месте, где погиб Цой.

– Ты там особо на чужое барахло-то не налегай, – предупредил я, зная, как он падок на халяву. – С наследниками проблем потом не оберешься.

– Все в ажуре! Жорж мне сто раз говорил: если загнется, я могу взять на память все, что понравится. А наследники приезжали, плюнули и уехали: ничего там путного не осталось, все на кокс спустил. Немного убитого винила, старая посуда, ноты, книги… Да кого книги теперь интересуют?

– Не скажи… Если будет что-то интересное, вези сюда – разберемся. А дача кому достанется?

– Он эту халупу продал под снос с отсрочкой. Тем и жил. На днях сломают. Хозяин большую стройку затевает, торопится, хочет до снега на землю выйти. – Зять щегольнул профессиональным выражением, оставшимся со времен его подрядной авантюры, дорого нам обошедшейся. – Мужик со средствами. Хостелы для мигрантов держит.

– Хостелы? Красивое слово. По-русски – ночлежки. Ты, надеюсь, ему свои услуги не предлагал?

– Нет, – коротко соврал Артем.

– Дом-то пустой стоит? Не растащили бы книги…

– Почему пустой? Жорик к себе гастарбайтеров пустил. Они еле по-русски волокут, книгами не интересуются.

– А ты-то откуда знаешь?

– Проведывал – друг все-таки… – ответил Гепард, отводя глаза.

Легко догадаться – он возил к приятелю своих подружек, пускал пыль в глаза: «Утконоса» еще помнили, к тому же там всегда наготове дармовая койка для внебрачных шалостей, а лишних денег на номер в почасовом отеле у зятя нет. Но я сделал вид, что ни о чем не догадываюсь: у него с Веркой после многих лет брака, принесшего двух детишек, похоже, заключен пакт о невмешательстве в личную жизнь друг друга. Пусть сами расхлебывают.

На кухню явилась Инь, причесанная и накрашенная к выходу, в джинсовом брючном костюме, который обычно надевает в дорогу. Жена подняла крышку, заглянула в блинницу и, обнаружив серьезную недостачу, сердито посмотрела на нас.

– Как не стыдно! Это же Павлику!

– А мне, значит, нельзя? – осерчал я и вообразил пышногрудую и крутобёдрую деву, несущую мне в постель кофе и целое блюдо ванильных оладьев с изюмом.

– Тебе нельзя. Ты и так уже в телевизор не влазишь. Все спрашивают: «А что это твой Сева так разожрался?»

– Хорошего человека должно быть много…

– Хороший человек, ты сегодня поздно? – спросила она, явно уловив запах «Кензо».

– Не рано. Сначала на работу, потом стендап для «Театрального разъезда» записываем, – привычно соврал я.

– Где?

– В «Табуретке».

– А на прошлой неделе?

– На прошлой неделе была «Табакерка».

– Да, верно… Смотри, заразу в дом не принеси!

– Ты про ковид, что ли?

– И про него тоже. Значит, в шесть будешь?

– Нет.

– Почему? – равнодушно нахмурилась Инь.

– С Шурином встречаюсь.

– Ну-ну… Не нажрись!

– А ты? – молвил я, чмокая ее в щеку, пахнущую утренним кремом. – Ты, кажется, опаздывала?

– Клиент перенес время. У него возникли какие-то проблемы…

– У него или у «Продмагии»? – с чуть заметным сарказмом уточнил я, намекая на слухи о скором банкротстве этой торговой империи, лишь недавно выпутавшейся из громкого налогового скандала.

– Тебе-то какая разница? – огрызнулась жена. – Лучше подумай, где взять деньги!

– У меня идея: попроси у своего Гильдина! Для него это мелочь.

– Я подумаю.

Инь, равнодушно оценив мой «выглянд», нажала кнопку на кофемашине и хмуро наблюдала, как пенная струя с шипением наполняет чашку. Жена изменилась в последнее время, во взгляде появилась мечтательность, странная в таком возрасте, и однажды, готовя фарш для голубцов, она напевала из «“Юноны” и “Авось”»: «Ты меня на рассвете разбудишь, проводить, необутая, выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…»

Со второго этажа, скрипя ступеньками, спустилась заспанная Вера в белой майке до колен, на груди изображен кулак с характерно оттопыренным средним пальцем, а ниже надпись: «Fuck off!» Русые волосы спутаны, на лице – утренняя ненависть к человечеству.

– Здорово, Гингема! – улыбнулся я.

– Здорово, Го-го! – отозвалась дочь.

Такой ник (в честь злой волшебницы из книжки «Волшебник Изумрудного города») появился у дочери не случайно: в интернете ее считают одной из самых свирепых блогерш. А Го-го – это я, «говорящая голова», безобидная милая аббревиатура. Дочь склонна к полноте, видимо, в бабушку Катю, поэтому постоянно сидит на диете, героически голодает, что делает ее раздражительной, нетерпимой, резкой, но как раз эти качества привлекают пользователей, у нее уже столько подписчиков, что на Веркином блоге «Отвали, урод!» кое-какие фирмы размещают рекламу, и она – с ума сойти – зарабатывает приличные деньги, даже выдает на карманные расходы Гепарду. Ландшафтный дизайн давно забыт, и наш дачный участок скоро станет похож на северные джунгли.

– Чем это воняет? – поморщилась она.

– Вот – испекла! – Инь бросилась к ней с блинчиками.

Но дочь гневно отвергла материнский порыв, скривившись так, словно ей предложили на завтрак крысу, фаршированную тараканами. Затем она, как малознакомого покойника, поцеловала в щеку мужа, с плохо скрываемым отвращением приняла ответное лобзание, такое же ритуальное, и достала из холодильника йогурт нулевой жирности. Бедное дитя! Как же мне ее жалко! Ведь жизнь – это еда и секс с перерывами на вынужденное служение обществу.

– Слышал, Го-го, про могилу Малевича? – спросила Гингема, съев ложку простокваши как лекарство, вроде гадости моего детства – рыбьего жира, он теперь называется «Омега-3» и стоит недешево.

– Пока нет.

– Интернет бурлит.

– Надо посмотреть. У меня как раз сегодня сюжет о «Синем квадрате».

– Кто придет?

– Мулова и Абрамцев.

– Жесть! Как ты можешь с этими дебилами разговаривать?

– Работа такая, дочка.

– А чего это ты сегодня так вырядился? – поинтересовалась она с понимающей усмешкой.

– Ничего я не вырядился, оделся как всегда…

– Влюбился, что ли? Хотя ты на это уже неспособен. Скорее всего, плановый левак.

– Вера, подбирай выражения, с отцом разговариваешь! – Инь одобрительно одернула дочь.

Мы с зятем грустно переглянулись, как терпеливые самцы, вовлеченные в многовековой, освященный традицией, но безуспешный эксперимент по сохранению моногамного брака.

– Как там Зинка? – спросил я, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Час с ней вчера по скайпу говорила, – ответила Гингема. – Все хорошо. Учит немецкий. У нее там какой-то мальчик появился – филиппинец. Дядя Тёма привет всем передавал, особенно тебе – Го-го!

– Угу… – кивнул я, понимая, что шурин таким образом напоминает мне про 10 тысяч евро.

– Филиппинец? Негр, что ли? – вскинулся Артем.

– Сам ты негр, Пальчиков! А хоть и негр, это ее жизнь, – буркнула Верка, с ненавистью доедая нулевой йогурт.

– Не хотелось бы черного внука… – вздохнула Инь.

– Ну, филиппинцы, скорее, не черные, а коричневые, – успокоил я. – В хорошем смысле. А расовый тип у них – южномонголоидный.

– Час от часу не легче! – озаботилась жена. – Откуда ты все это знаешь?

– У нас на канале был цикл «Какого мы роду-племени?». Но ты же не смотришь мои передачи.

– Когда есть время, смотрю.

– А я против коричневых монголоидов, – твердо произнес Гепард.

– Тебя, Пальчиков, если что, никто даже не спросит, – скривилась Гингема. – И с чего вы взяли, что она замуж собралась?

– Я отец!

– Отец, будешь жрать столько чеснока – я тебя отселю! Понял? Девочке всего шестнадцать лет. Мне в этом возрасте вообще нравился Майкл Джексон.

– Бывает, – согласился я, вспомнив ее первую любовь – громадного фитнес-тренера с выпученным лицом, словно он взял на грудь штангу и не знает, что теперь с ней делать.

В это время вбежал на веранду раскрасневшийся Павлик: на шампуре корчились оранжевые слизни.

– Двадцать! – гордо доложил внук.

– Молодец, сынок, двести рублей заработал! – похвалил зять.

– Сто девяносто пять, – поправил я.

– Почему?

– Один совсем маленький, только на пятерик тянет…

– Убери сейчас же эту дрянь! – закричала Гингема. – Меня и так тошнит!

– Ну что ты истеришь! Ребенок борется с вредителями, учится зарабатывает деньги, – возразил Артем.

– Да уж, ребенок, в отличие от отца, уже зарабатывает…

– Вера! – снова вмешалась Инь. – Пойдем, надо поговорить. А ты, Павлик, отнеси червяков на крыльцо, вымой руки и покушай блинчики!

– Нет, я сначала их поджарю. Дайте спички!

– Потом поджаришь, блинчики остынут.

– Ладно, мне пора… – Я допил кофе и встал.

– Ты не видел наши загранпаспорта? – спросила жена с лестницы. – Они в трюмо лежали.

– Теперь в красной коробке. Зачем тебе?

– Хочу посмотреть, когда у нас «шенген» заканчивается. Есть интересное предложение на Новый год. Почти даром. У вас же каникулы на канале будут?

– Будут. А деньги?

– Говорю же, почти даром.

– Надо сначала за землю рассчитаться.

– Попроси у своих дружков! Они у тебя зажиточные, – тонко улыбнулась Инь, снова принюхиваясь к «Кензо». – Шурину привет!

Ничего не скроешь от бабской бдительности! Если верить редкому вруну Юлику Семенову, в девичестве Ляндрусу, тихушник Штирлиц за границей жене не изменял и порочащих связей не имел. Супругу один раз ему доставили тайно из СССР в Берлин и на расстоянии предъявили, чтобы разведчик не забыл, как она выглядит. Но его стабильное мужское одиночество лично у меня вызывает недоумение. Странно, что папаша Мюллер ничего такого не заметил. Неужели почти двадцать лет Штирлиц, он же чекист Владимиров, не прикасался к женщинам? Не верю, хоть убейте! В бордель-то наверняка время от времени заглядывал. Если бы он намертво воздерживался, ему бы давно из Центра шифровку прислали: «Юстас, ты охренел?! Срочно заведи себе бабу! Примут за гомика, а это после “ночи длинных ножей”, когда покончили с голубыми штурмовиками Рэма, – провал!» Пришлось бы через расовый отдел подыскивать дебелую арийку, чтобы отвести подозрения в мужеложстве, за это в Третьем рейхе сурово карали. Но, имея под боком немецкую жену или сожительницу, картошку в камине не испечешь и «Полюшко-поле…» не споешь – фрау сразу же в гестапо побежит. Значит, все-таки – бордель. Но если бы Татьяна Лиознова показала нам хоть один эпизод, где штандартенфюрер, оставив в наемной постели утомленную блондинку, натягивает на мускулистые плечи помочи эсесовских галифе, кто бы тогда доверил ему радистку Кэт с двумя младенцами? И кто бы рыдал, глядя на его нежно-трагическую встречу без прикосновений с женой в кафе «Элефант»?! Никто. Вот это и есть искусство!

15. Яша Ямбов и Даня Гильдин

– Артем, убери отсюда этот чертов баул! Не пройти… – крикнул я из прихожей.

– Всенепременно!

– И бензин на обратном пути залей!

– Полный бак! – пообещал он несбыточным голосом.

– Гингема, не забудь про Малевича! – напомнил я дочери.

– Уже скинула, Го-го!

– Где, ты сказал, паспорта? – снова спросила Инь вдогонку.

– В красной коробке. У тебя склероз, что ли?

В прихожей меня настиг последний приступ пижонства. С замшевой курткой я определился сразу, однотонный шарф выбрал со второй попытки, а вот с кепками пришлось повозиться. В первой, букле, я выглядел простовато, как передовой колхозник из фильма «Свадьба с приданым». Во второй, клетчатой, смахивал на беглого клоуна Олега Попова. Только третья, твидовая, в цвет кашне, нежно-коричневая, легла на голову, как заслуженный нимб. Я всунул ноги в рыжие мокасины, перекинул через плечо сумку из одомашненного крокодила, подаренную мне на 60-летие Котомкиным, втянул живот, глянул в зеркало – и остался собой доволен.

Боже, зачем человеку столько одежды?! Древних вождей хоронили с оружием, слугами, конями, колесницами, запасами жратвы, вина и любимыми наложницами, чтобы на том свете не скучал. А меня, хорошо сохранившегося полупенса, я попрошу зарыть в шар земной со всем моим гардеробом! Закидайте гроб барахлом, а сверху присыпьте землицей!

…Когда я после института недолго подрабатывал сторожем-консультантом в мемориальном кабинете Брюсова на проспекте Мира, у меня были одно-единственное пегое пальтецо, шарф, свитер, связанные тетей Галей из зеленой шерсти, смешная фетровая шляпа с узкими полями и ботинки «Турист», натиравшие каменные мозоли на ступнях. И я еще считался модником! Научный сотрудник Алексей Феликсович Китлин вообще ходил в старом кителе, офицерском плаще без погон и в солдатской ушанке из искусственного меха, а ведь он знал шесть языков, включая иврит, и мог по-немецки без запинки прочесть наизусть «Фауста», правда, только первую часть. А мы? Зачем и куда мы идем со всей этой мягкой рухлядью? Человечество скоро погребет себя под отходами приятных излишеств.

Ницше смотрел, как я привередничаю у зеркала, с печальной надеждой, словно гадал, что и ему перепадет какая-то ненужная мне шмутка. Четвероногие друзья всегда тоскуют, если хозяева собираются куда-то уходить. Правильно: «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…» (Александр Кочетков.)

Размышляя – а не завести ли мне вдобавок и резную трость с медным набалдашником, – я вышел на волю. Пес проводил меня до калитки, с собачьим простодушием веря, что его возьмут с собой в лес – погулять или в город – на работу. Но нет, чудес не бывает. Я оглянулся: безутешный ризен смотрел мне вслед, как Пятница, брошенный Робинзоном Крузо на необитаемом острове. Не грусти, собакевич, я скоро вернусь, и, возможно, с искусственной костью, слепленной хрен знает из чего, но дивно вкусной.

Закрыв калитку, я услышал призывный свист: с хлипкого балкончика ветхой литфондовской дачи мне подавал знаки поэт Яков Ямбов, ветеран советского андеграунда. Он одной рукой показывал на пластиковую крышку компостной ямы, а второй, растопырив пальцы, умолял: пять минут!

Легенда сопротивления непонятно чему, Яша лет сорок назад сочинил нечто, так и не опубликованное, но заранее обруганное в «Правде», и потому проснулся настолько знаменитым, что писать ему больше не пришлось, вражьи голоса и без того постоянно поминали его через запятую после Солженицына, Войновича, Владимова, Аксенова, Максимова и генерала Григоренко. Оставалось только не портить впечатление. Он и не портил. Жуткий гуляка, выпивоха, бабник, много раз женатый и разведенный, Ямбов дважды эмигрировал: сначала как жертва тоталитаризма, потом просто как еврей, взыскующий исторической родины, но неизменно возвращался, ведь только у нас в Отечестве, ничего толком не написав, можно слыть гонимым гением, которого светлые люди всегда приютят, накормят, напоят, уложат спать, да еще пристроят под бочок вольноопределяющуюся даму, готовую интимно побороться за нашу и вашу свободу.

Некоторые из разовых подруг на какой-то срок становились его женами, он их никогда не бросал, они сами сбегали, не выдержав такого образа жизни, когда, вернувшись из магазина с провизией, можно было обнаружить в супружеской постели голую незнакомку, самоотверженно скрашивающую одиночество витязю демократии, пока законная жена ушла в продмаг. Иногда конфликт заканчивался тройственным союзом, распадавшимся со временем на счастливую лесбийскую пару и одинокого волка потаенной отечественной словесности. К детям, появлявшимся от окказиональных соитий, Ямбов относился с нежным недоумением и вскоре покидал очаг, ссылаясь на то, что плач младенца и воспитательная суета мешают ему обдумывать новый гипертекст. Матери не преследовали беглеца, так как получить с Яши алименты было так же невозможно, как взять сок простаты у египетской мумии.

Однажды я пригласил его в передачу «Свидетель века», и он очень живо рассказывал, как они с Бродским путешествовали по Крыму автостопом, купались голышом в ночном море, умудряясь каждый вечер не только устроиться на бесплатный ночлег, но и задарма хорошо поужинать с домашним вином, а иной раз загорелые нимфы, разомлев от стихов двух странствующих гениев, щедро дарили им свою бескорыстную вагинальную благосклонность. Как тут не вспомнить вещего Котомкина:

Мы голышом купались в Евпатории.
О времена! Не позабыть про них!
Я любовался тайнами, в которые
На пляжном лежаке в ту ночь проник…

Правда, сболтнув про податливых дам, Ямбов осекся, поймав на себе волчий взгляд супруги, она настояла на своем присутствии в студии и сразу же потребовала вырезать из записи кусок про курортный разврат. Потом на меня чуть ли не с кулаками набросилась Манана и приказала, чтобы больше никогда не видела «этого мерзавца и подонка» на «АРТ-канале». Позже всезнающая Роз-Мари растолковала, что у Арамовой в молодости был с Ямбовым бурный роман, они даже сожительствовали, собираясь зарегистрироваться, но Яша буквально накануне загса сбежал, да еще якобы прихватив с собой какую-то домашнюю реликвию. Однако заявлять на него не стали, чтобы не привлекать интерес сплетников и клеветников к знаменитому семейству.

…Отвечая на жалобные призывы, я показал Яше на часы, мол, опаздываю, и успокоил движением ладони, означавшим: вечером непременно исполню все его незамысловатые желания, обычно ограничивавшиеся сигаретой, рюмкой коньяку, ржаным хлебцем и какой-нибудь историей из его бурной творческой биографии. Например, как, будучи в эмиграции, он жил в Париже у знаменитого абстракциониста Саши Доскина и, пока тот мотался с вернисажа на вернисаж, писал за него картины. Поняв мой жест, Ямбов расплылся в жалкой улыбке и в благодарность приложил руку к сердцу. Угораздило же мужика попасть в зубы Бухенвальдской волчицы!

Посочувствовав бедняге, я двинулся к станции. Воздух был прозрачен, как стекла новых очков, только что полученных в салоне «Оптикон-Парацейс». Ажурная паутина трепетала от ветерка между планок ограды. Лиловой толпой меня встречала разросшаяся по обочине недотрога. На участке Инь велела искоренить это красивое растение, покорившее меня в далеком детстве: созревшие плоды, похожие на ребристые торпедки, взрываются, едва к ним прикоснешься, разбрасывая, словно шрапнель, свои семена. Когда у меня плохое настроение, я выхожу за забор или в лес и щелкаю, щелкаю, радуясь, как седой мальчик…

Осеннее оплывающее солнце поднялось над поселком, над двугорбой Лысой горой, увенчанной арматурой подъемника: этой зимой обещают запустить оборудованный спуск. Теплый ветерок молодил сердце и звал в жизнь. Хотелось любви и покоя. Да, это несочетаемо, но счастье таится как раз где-то там, в этой несовместимости. Я еще раз набрал номер Славы, снова – абонент недоступен. Что же это такое?! Меж тем в моем теле уже появилось пока еле ощутимое волнение – «Елды-батыр» начал свое возбудительное действие. «И кричит душа моя от боли, и молчит мой черный телефон» (Заболоцкий).

Наш тупик Урицкого упирается в березняк, где вчера мы набрали с Ницше целый пакет польских грибов и услышали редкую в нашей семье похвалу – «добытчики». До вечера Инь успела засолить их под гнетом. Вот черт, забыл отдать ей утреннюю порцию, оставил на крыльце! Ну, ничего, заметит и оприходует. Жена у меня наблюдательная, даже слишком.

Свернув на улицу Розы Люксембург, я прямиком направился к платформе Лысенковец. Машина в будние дни мне ни к чему, мой заслуженный белый «Ниссан» стоит под навесом, дожидаясь своего часа, а жена разъезжает на маленьком юрком «Пежо» цвета морской волны, и то в основном по окрестным имениям, где обитают ее богатенькие клиенты. За последние двадцать лет в округе понастроили немало элитных поселков с затейливыми названиями: «Райские кущи», «Новый Вавилон», «Солнечный город»…

Инь умеет дружить с нужными людьми, иногда они зовут ее на барбекю или фейерверки. Несколько раз она брала меня с собой, мы заезжали на строго охраняемую территорию по заранее заказанному пропуску, и я с классовой тоской рассматривал дома, похожие на правительственные резиденции, – с бассейнами, кортами, лужайками для гольфа, конюшнями, даже компактными ипподромами. Боже, сколько же украдено в Отечестве за 30 лет капитализма! За эти деньги два коммунизма можно было бы построить…

Но особенно впечатлила меня латифундия Гильдина. Наверное, потому, что я бывал там при советской власти и хорошо запомнил пансионат «Светлые дали» с большим прудом и скромными дачками для номенклатуры среднего уровня. От былого там остались только водоем да трехэтажный корпус для обслуживающего персонала, остальное изменилось до неузнаваемости. Дощатые домики с номерами на фронтонах снесены, и построен настоящий Версаль с фонтанами и куртинами. Отмечали очередную годовщину торговой сети «Продмагия».

Сначала над обширной английской лужайкой стоял всхлип массового поглощения сотен живых устриц. Официанты так часто хлопали пробками шампанского, словно здесь шла ожесточенная перестрелка, как на Донбассе. После разнообразных закусок, холодных и горячих, когда желудок, казалось, не мог вместить уже ни кусочка, принесли барашка, целиком зажаренного на вертеле, и осетра размером с безэкипажный катер. Хозяин не спеша обходил гостей с бокалом, вежливо, но кратко общаясь. Одет он был в льняную пару, примерно такую же носил махатма Ганди. Внешне магнат смахивал на старшего научного сотрудника, почти облысевшего от умственных усилий, но следящего с собой. В молодости он был, судя по всему, шевелюристым красавчиком, похожим на какого-то советского киноактера.

Около нас Гильдин задержался, и мы общались под ревнивыми взглядами прочих гостей.

– О, Инна Викторовна! Душевно рад вас видеть в моем захолустье! – Он улыбнулся металлокерамикой, замечательно имитирующей молодые зубы и стоящей невероятных денег.

– Спасибо за приглашение, Даниил Захарович! – расплылась Инь. – Хочу вам представить моего мужа…

– Помилуйте, кто же из нас, недобитых советских интеллигентов, не знает Всеволода Ригина с «АРТ-канала»! Очень, очень рад! – Он протянул мне руку, с удивлением оглядывая мою густую прическу, выгодно отличающуюся от его волосяных остатков.

– Обоюдно, – ответил я.

– Смотрю, смотрю ваши передачи, если удается. Но вы, воля ваша, часто что-то недоговариваете, скрываете свое подлинное мнение…

– А вы разве от налогов не уходите? – парировал я.

– О, хитрец! Я к вам еще подойду. Давайте выпьем за молодость и любовь, которую не вернешь ни за какие деньги!

– Я за рулем… – попыталась уклониться Инь.

– Ерунда, с каких это пор вы стали перестраховщицей? Пейте! Я дам вам человека из моей охраны, он отвезет вас с супругом на вашей машине домой, а потом вернется на такси.

– Ну если так…

Мы чокнулись, и жена безоглядно налегла на розовую «Вдову Клико». Я предпочел 18-летний ирландский односолодовый вискарь.

…Когда молчаливый парень в черном костюме вез нас домой, я тихо спросил:

– Слушай, откуда ты его знаешь?

– Здрасте – забор покрасьте! Я уже лет пять Гильдина стригу и всех его домашних.

– А раньше? Мне показалось, вы и раньше…

– Раньше? Ну, да, он ходил ко мне в «Чародейку», работал в «Новоарбатском», рядом, а потом его перевели в другое место. Надолго. Ревнуешь, что ли?

– Ну вот еще… – хохотнул я, подумав: «А не за него ли, голубушка, ты замуж собиралась?» – но промолчал, все равно не скажет.

«Никто не вырвал имени на свет ни верностью, ни мужеством, ни словом…» (Юрий Кузнецов.)

16. Остановиться – оглянуться

У Инь крепкая нервная система, она может долго стоять в пробках, хотя у поворота на федеральное шоссе всегда жуткий затор и заранее рассчитать время прибытия в пункт назначения невозможно. А если еще крякающим кортежем поедут «слуги народа» с мигалками, пиши пропало: остается скрипеть зубами и тепло вспоминать штурм Зимнего, памятный нашему поколению по советским фильмам. Зато на электричке – милое дело: через сорок минут ты на Комсомольской площади, одна остановка на метро, пять минут пешком, и вот он, особнячок «АРТ-канала» в Большом Харитоньевском переулке, рядом с еврейской спортивной школой, где во времена моего отрочества был Бауманский райком комсомола, а до революции приют для девочек-сирот с обучением швейному ремеслу. Интересно, что начнется, если где-то прибить крошечную табличку «Русская спортивная школа»?

Я шагал по укатанной щебенке, напевая под нос почему-то «Гренаду». Ах, эти старые песни, они так въелись в мозг, что и в предсмертном бреду наши люди будут хрипеть: «Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек…» Почему? Потому что музыка отменная и стихи внятные. Государство, где не сочиняют патриотических песен, которые можно затянуть хором за столом после хорошей выпивки, обречено на гибель.

Размышляя таким образом, я шел к станции. Из-за заборов справа и слева поднимались старые корявые яблони с поздними желтыми плодами, видимо, антоновкой, торчали зеленые кусты сирени с ржавыми охвостьями, которые в июне были белыми или лиловыми душными гроздьями. Сквозь старый редкий штакетник рябили игольчатые шары астр. Старичок, одетый наподобие огородного пугала, перекапывал под зиму грядку. Иван Петрович, генерал-лейтенант в отставке, когда-то нажатием кнопки мог стереть в пыль пол-Европы, а теперь, с трудом разогнувшись и держась за поясницу, машет мне старой обвислой шляпой. В ответ я, вспомнив армейскую молодость, бодро перехожу на строевой шаг, приложив подрагивающую ладонь к козырьку кепки.

– Вольно! – весело разрешает вдогонку бывший полководец.

Настроение у ветерана прекрасное, еще бы: его участок приписан к Генштабу, а там все документы на землю в полном порядке. Счастливчик! Интересно, что чувствуют люди, утратившие власть, – досаду или облегчение? Скучает Иван Петрович по своей ядерной кнопке или счастлив, что теперь нажимать ничего не надо, пусть об этом голова болит у других. Пора как-нибудь зайти к нему на чай (давно зовет), поговорить, расспросить, он обещает почитать кое-что из своих секретных записок, но ведь главного все равно никогда не расскажет. Знаю я эти воспоминания бывших начальников, что-то вроде мемуаров знаменитых дам общего пользования, они описывают все до мелочей: кто как был одет на приеме, у кого какие бриллианты сияли в ушах, что подавали на десерт, что сказал на прощанье известный острослов, но о том, кто и за сколько их тараканил, ни одним словом не обмолвятся…

Я шел, с грустью разглядывая уходящую натуру. Скоро, очень скоро вся эта дачная семейственность закончится: от нас, лысенковцев, останутся единицы, да и другие тоже исчезнут под напором времени. Старых низких штакетников остается все меньше, сносят темные, покосившиеся дома с верандами… Безуспешные потомки баловней советской власти продают дачи нынешним воротилам на слом. Земля здесь золотая, а после того, как заработает лыжный спуск с Лысой горы и наполнится водой овраг, станет платиновой. Дальше все по отлаженной схеме: сначала вокруг участка возводят временный забор из профиля, роют котлован, как для бомбоубежища, завозят жуткое количество стройматериалов, пригоняют ораву гастарбайтеров, отдыхающих сидя на корточках, и ударными темпами городят готический замок, викторианский особняк, шале, модерновую кубатуру или, кто поумней, супертерем из оцилиндрованного бруса – да такой, что царь Алексей Михайлович Тишайший взбесился бы от зависти и порубил головы зарвавшейся челяди. В последнюю очередь возводят почти крепостную стену – не ниже трех метров, с автоматическими воротами, поверху вьется колючая проволока под напряжением. Оно и понятно: награбленное надо охранять. А на каждой чешуйчатой крыше, как зеркало во лбу отоларинголога, – спутниковая «тарелка».

Потянуло гарью. Кто-то, несмотря на строжайший запрет, жжет на участке опавшие листья. Не боятся, сукины дети, сгореть: у каждого в офшорах запасено на десяток таких дачек. Я миновал перекресток с Розой Люксембург и вышел на финишную прямую. Тут старых домов совсем не осталось. Когда-то это была милая, почти сельская улочка со скамейками у калиток и кустами золотых шаров, а теперь она напоминает ущелье между высоченными стенами, с них, точно хищные птицы, смотрят вниз камеры, записывающие все, что происходит внизу. Клара упирается в Пристанционный проезд, носивший когда-то имя Ворошилова. Там прежде было скромное сельпо с вечно беременной продавщицей Нюрой, а теперь аж целый «ВкусВилл».

Мне вот что неясно: назвать улицу именем Ленина – это еще понятно: вождь, как-никак, мирового пролетариата. Но Урицкий тут при чем? Я читал, что и застрелил-то его полоумный Канегисер из-за каких-то там кокаиново-голубых разборок. Марафета и мужеложства в те годы было выше крыши. «Все мы бражники здесь и блудницы». А Роза Люксембург зачем нам в краю родных осин? За что ей-то такая честь? Революцию в Германии эта хромоножка вместе со своим недоделанным рыцарем Либкнехтом профукала. Можно сказать, из-за их провала увозили на «марусях» твердокаменных троцкистов, так и не дождавшихся мирового пожара, а следом из казенных дач исчезала шумная местечковая родня, перескакивавшая с ломаного русского на родной идиш.

Из ленинской гвардии тут остались только потомки Льва Добина, старого большевика, управлявшего цементным трестом. Нет, его тоже посадили, кажется, за «пересоленный» бетон, из-за чего прорвало плотину и утонули строители. Он был человек небедный, служил одно время в Концессионном комитете у Троцкого и дачу построил за свой счет, а личную собственность редко конфисковали даже тогда. К тому же Добин сразу разоружился перед партией, свалив вину на главного инженера из бывших, его-то и расстреляли в конце концов. Проштрафившегося Льва подержали на Лубянке, понизили и назначили начальником Тоболлага, где он ввел строго научную организацию труда, получив за это орден.

Его младшая дочь, восьмидесятилетняя Этерия Львовна, и доныне бродит по нашему поселку, нацепив все семейные бриллианты: боится оставлять в доме без присмотра. Прежде она со мной тепло здоровалась, каждый раз сообщая, что с интересом смотрит все мои передачи. Но вот недавно, даже не ответив на приветствие, эта карга глянула на меня с ненавистью и спросила скрипучим старушечьим басом:

– Как вы посмели?

– Что? – оторопел я.

– Назвать его по имени-отчеству?

– Кого?

– Сталина!

– А как я его должен был назвать – Коба?

– Палач! Пахан! Убийца! Тиран!

– Учту на будущее, – кивнул я, решив не напоминать разъяренной бабке о заслугах ее собственного папаши.

С тех пор Этерия Львовна со мной не здоровается, проходит мимо с таким видом, будто я служил в расстрельной команде, а вот Добин-старший руководил детским туберкулезным санаторием, а не Тоболлагом. Черт их, пламенных революционеров, разберет! Как говорит системный антисемит Петя Шуринов: «Не пытайся понять евреев, они сами себя не всегда понимают…»

Показалась платформа, а на ней фигурки ожидающих пассажиров. Я остановился и резко, так, что хрустнула шея, оглянулся. Бездомная собака, понуро шедшая следом, села и посмотрела на меня с выжидательной тоской, но отвела глаза в сторону, чтобы не встретиться взглядами. Деликатный зверь! Безлюдная дачная улица просматривалась насквозь. Снова не успел!

Давным-давно я где-то прочитал, что мир, который мы видим, слышим, обоняем, осязаем и так далее, в реальности не такой, как мы воображаем, исходя из ощущений. Он совсем другой. Какой именно? Никто не ведает. Возможно, без наблюдателей он вообще не существует, ведь небо голубое, пока на него смотрят мои глаза, а какое оно на самом деле – черт поймет. Воздух пахнет лиственной гарью, пока его вдыхает мой нос. Вороны каркают, пока испускаемые ими звуковые волны воспринимает мое ухо. А вот эта маленькая рыжая ягодка на рябине горчит лишь потому, что я оторвал ее от кисти и положил в рот. Если бы не пожевал – не горчила бы. Впрочем, после заморозков она станет слаще, но лишь в том случае, если я снова ее попробую. В общем, без наблюдателя нет внешнего мира. Это как в музее: когда мы входим в зал с картинами, смотрительница включает свет, а когда выходим – гасит. И Главный Смотритель делает то же самое ежесекундно для всех нас, ибо Он вездесущ. Однако если очень быстро обернуться, то можно застичь врасплох то самое Нечто, которое невидимо стоит у нас за спиной. Я давно уже так вот оглядываюсь – резко, внезапно, стремительно, почти молниеносно, еще чуть-чуть – и шею себе сверну, но всякий раз опаздываю: Главный Смотритель успевает зажечь свет.

Пес все-таки глянул мне в глаза, мол, ты уж, человек, определяйся: кормить будешь или камнями швыряться? Интересно, если люди исчезнут все до единого, а из «наблюдателей» останутся лишь собаки, Смотритель и для них будет щелкать выключателем? Надо спросить у Свинока, но только до того, как он махнет третий стакан, потом теологические споры с ним невозможны, как половая гармония дельфина и русалки.

Я глянул на часы, ужаснулся и помчался, а точнее – потрусил к платформе. Конечно, расписание электричек тоже существует лишь тогда, когда на него смотрят, но если я не успею на 11:16, следующая придет через полчаса, а значит, я опоздаю на тракт, на грим и получу втык от Роз-Мари, а то и от Дона. Кстати, он хотел сегодня со мной серьезно поговорить. Скорее всего, о моей стычке с этой старой стервой Мананой, а может быть, и о перспективах… Слухи о его отставке давно витают в коридорах «АРТ-канала». Это очень плохо, особенно для возрастных сотрудников, – начнется кадровая революция. Теперь принято являться на хозяйство с командой своих собственных идиотов, а всех прежних работников, несмотря на опыт и заслуги, гнать поганой метлой. Так, поголовно, меняют персонал только в традиционных борделях в связи с переориентацией на голубую клиентуру.

«Куда пойду, где преклоню колени, к какому алтарю прижмусь горячим лбом?» (Кажется, Надсон.)

17. «Превозмогая обожанье…»

С детства люблю, стоя на платформе, загадывать: если двери подъехавшей электрички замрут напротив меня, значит, день будет удачный. Это как игра в рулетку. Мелькающая зеленая стена, грохоча, замедлилась, заскрежетав, и встала. Вот это да! Будь я Буратино, мой длинный деревянный нос уперся бы точно в резиновый створ, с шипением разъехавшийся передо мной. Ух, да еще мне подали новый чистый вагон, пахнущий юным кожзаменителем! Что-то сегодня непременно случится. Надеюсь, что-то хорошее… Я встречусь со Славой, утру нос Манане и найду деньги, чтобы расплатиться с долгами.

Еще недавно в древних ржавых тамбурах стоял вековой прогорклый запах, как в уличном сортире. Теперь веет химической свежестью. Оказывается, людей можно отучить почти от всего, например курить и мочиться в тамбуре. Я, правда, завязал с табаком лет двадцать назад: несчастный случай помог, а когда в последний раз справлял нужду на мелькающие в просвете шпалы, целясь мятущейся струей в подвижную стальную щель, даже не припомню… Кажется, в тот вечер я возвращался из пивной, что на углу Колпачного и Маросейки, а ее закрыли в конце девяностых. Боже мой, какую же дрянь бережно хранит дырявый депозитарий мозга!

Достав из портфеля свежую маску и привычным движением нацепив ее на лицо, я вошел в вагон, там было немноголюдно, поток трудящихся схлынул до вечера. Я сел к окну: вдоль насыпи лет десять назад высадили через равные промежутки кусты рябины, в этом году они обсыпаны рыжими гроздьями. Ягодный год – не к добру… Грибов тоже уродилось прорва, но почти все насквозь червивые. К войне, что ли?

Когда электричка тронулась, набирая ход, кроны осенних деревьев слились в сплошную оранжевую гирлянду, протянутую вдоль путей. Оборвалась она только при подъезде к платформе 33-й километр. Там буквально за год вырос целый микрорайон бело-желто-голубых высоток. Как же быстро теперь строят! Раньше какую-нибудь восьмиэтажку лепили чуть ли не две пятилетки, даже слово было такое – «долгострой». Сначала рыли котлован, и он вскоре превращался в пруд с головастиками, а то и карасями, потом, спохватившись, под зиму заливали фундамент, клали стены, но так медленно, точно каждый кирпич выпекали в домашних духовках. Наконец дом подводили под крышу, и он стоял без отделки, зияя пустыми проемами. К какой-нибудь важной дате объект благодаря круглосуточной штурмовщине под светом прожекторов заканчивали и с оркестром заселяли счастливыми жильцами, но они потом еще несколько лет добирались от автобусной остановки к подъездам по доскам, проложенным через мусорные хляби, оставшиеся после нерях-строителей.

Покойный отец впервые привез меня к огромной яме на Ореховом бульваре, забрав пораньше из старшей группы детского сада, и гордо объявил: «Здесь мы будем жить!» Но в школу я пошел на Чистых прудах, а въехать в новую квартиру нам удалось, когда я уже заканчивал четвертый класс, и все ликовали: как быстро сдали обещанный дом! Мать на радостях, едва войдя, принялась мыть полы, пыльные после циклевки, и паркет вспучился так, что я прыгал на нем, как на батуте. А в наши дни стройка превратилась в какое-то сказочное столпотворение! Еще нет крыши, а уже раскатывают газоны, лепят детские площадки, вкапывают деревья. Да и саженцы теперь совсем другие, это не скелетики с охвостьями, похожими на щупальца вяленого кальмара. Нет, они напоминают картинку из любимой книжки моего детства – «Маленького принца». Помните мощные баобабы, пронзившие корнями насквозь планетку венценосного мальчугана? Таким деревьям и приживаться на новом месте не надо, их привозят вросшими в огромные комья черной земли, обмотанной влажной мешковиной.

Я оглядел вагон: половина пассажиров без масок (разболтался народ!), все сидят, уткнувшись в телефоны, а раньше держали в руках газеты, журналы, книги… Боже, сколько я всего прочитал, когда ездил из Орехова-Борисова в центр. Уму непостижимо! Одним глазом по страницам скользишь, а другим озираешь хорошеньких пассажирок, не смея подсесть или просто приблизиться для знакомства из страха, что отошьют. Гордые были – комсомолки! Ныне красивые девушки ездят с папиками в лимузинах. Общественный транспорт не для них. Да и бог с ними, женщинами-то, подозреваю, обморочная Слава, неумолчная Птица-Говорун и мускулистая альтистка Данилова – это последние познавательные эпизоды моей мужской биографии. Пора, пора на заслуженный покой! «И старческой любви позорней сварливый старческий задор…» (Тютчев.)

Но нет, не все тихо уткнулись в мерцающие экранчики. Бритоголовый мужик, похожий на комдива Котовского, громко руководит из вагона торговой точкой, объясняя, что просроченный йогурт надо ставить вперемешку со свежим. Учтем на будущее! Бабуля с внешностью заслуженной доярки смотрит на смартфоне какую-то комедию и в голос гогочет, откидывая седую голову: «Ой, не могу!» Объяснить ей, что так в общественных местах себя не ведут, практически невозможно. Я, когда работал в школе рабочей молодежи, таких веселых простушек насмотрелся. По соседству с ней нахмуренная дама в массивных очках отчитывает кого-то, видимо мужа, за то, что кусочничал ночью и забыл закрыть холодильник. «Растяпа» и «болван» – были, пожалуй, самыми нежными словами в гневном речевом потоке. Но все-таки ей далеко до Ильзы Кох.

Каким образом безответственный бабник и бродяга Ямбов попал в лапы Бухенвальдской волчицы, это отдельная история, леденящая душу. Дело было так: однажды после товарищеского застолья в ресторане «Воронежская вырезка» Яша и художник-концептуалист Рома Тунгусов решили выгулять обед и пошли вдоль Москвы-реки. Проходя мимо Галереи на Набережной, Рома гордо сообщил, что там сейчас выставлена его знаменитая инсталляция «Сук». «Я хочу видеть это!» – воскликнул нетрезвый Ямбов. «Пошли!»

И верно: в зале, где висела авторская копия «Боярыни Морозовой», появился новый стенд, а на нем в пяти веревочных петлях покоился отпиленный березовый сук с ветками, усеянными сморщенными листиками, как на использованном банном венике. Народ, шедший к Сурикову, невольно останавливался у невиданного экспоната, диковато озирая странный артефакт: кто поинтеллигентнее, тяжело вздыхал, ища тайные смыслы, а они есть во всем, кто попроще, матерился и двигался дальше.

– Ну, как? – гордо спросил автор.

– Гениально! Прорыв! Пощечина густопсовому реализму! – ответил Яша, любивший в искусстве провокацию.

И вдруг Тунгусов взревел, как оскопленный альфа-самец.

– Безобразие! Тут не хватает четырех листиков! Яша, будешь свидетелем! Куда девалась листва? – заорал взбешенный авангардист.

– Уборщица вымела… – пролепетала невзрачная смотрительница зала, побледнев, сжавшись и став от этого еще некрасивее.

– Что-о? Яша, ты слышал? Директора сюда! Немедленно!

Дурнушка что-то пробубнила в шипящую рацию, и вскоре явилась сама Мулова в окружении охраны:

– В чем дело? Нельзя ли потише, вы в музее!

– Эда Германовна, – утробно взвыл Тунгусов, – принимая в галерею мой шедевр, вы гарантировали полную его сохранность. И что я вижу? Нет, что мы видим вместе с Яковом Ямбовым, другом Бродского? Вместо 37 листьев – осталось 33. Вы понимаете, что это принципиально искажает первоначальный художественный замысел?

Охранники сначала угрожающе ухмыльнулись, шагнув к буйно помешанному посетителю, но, глянув на начальницу, сразу посерьезнели и отступили.

– Дура, где листья? – Мулова повернулась к несчастной смотрительнице.

– Уборщица вымела.

– Как допустила?

– Я… я… думала, так и надо…

– Скотина! Уволена! Сдай форму и рацию!

– Нет, Яша, ты слышал – вымели! Я немедленно собираю пресс-конференцию в ТАСС! – неистовствовал Тунгусов.

– Погодите, Роман Леопольдович, погодите, я готова обсудить разумную компенсацию.

– Никогда! Ни за что! Не здесь…

– Поговорим в моем кабинете. Прошу! – Она нежно взяла художника под руку, потом обернулась к дурнушке: – Ты еще здесь? Вон!

Мулова, Тунгусов и свита ушли улаживать спор хозяйствующих субъектов, а Яша остался успокаивать рыдалицу, ранившую своим безутешным горем нежное сердце поэта. Утешая, он повел бедняжку в знаменитую пельменную на Ленивке. Чтобы зайти в более приличное заведение, денег у несчастной женщины не нашлось: музейные зарплаты оскорбительно скромны.

Утром Ямбов проснулся у своей новой пассии в крошечной квартирке на окраине Подольска, встал, стараясь не шуметь, и начал тихо одеваться, чтобы по своему обычаю покинуть опробованную даму, оставив ей счастливые воспоминания, а при известном стечении обстоятельств и свой генетический код, что особенно важно, ведь талант, как доказала наука, передается исключительно по мужской линии. У двери герой андеграунда хватился своего паспорта, который всегда носил во внутреннем кармане, так как, имея несколько бомжеватый вид, нередко привлекал к себе внимание бдительной милиции, а теперь вот уже и полиции.

«Вчера, как сукин кот, напился с этой замухрышкой и потерял!» – мелькнула мысль, неприятная, вроде мокрицы.

И тут Яша увидел, что дурнушка не спит, она, непривлекательно голая, сидит на кровати, похлопывая пропавшим документом по ладони, и смотрит на негаданного любовника с хищной симпатией. Ямбов по-соседски не раз рассказывал мне свою печальную историю, и, будь я писателем, непременно сочинил бы по ее мотивам роман ужасов с продолжениями…

Я снова оглядел своих попутчиков. Молодящаяся дама в розовой маске с шанелевыми колечками из бисера задержала на мне туманный взгляд, видимо, соображая, откуда ей знакомо мое лицо: я как раз сдернул марлевый намордник на шею, чтобы немного продышаться. А чего бояться: кто-то, вроде меня, уже переболел, остальные привиты-перепривиты. Шурин считает, что нас с помощью вакцины чипируют по приказу Большого кагала. На мой вопрос: «Зачем?» он в ответ только загадочно поиграл бровями. А искрометный Котомкин, сам чуть не сдохший от ковида, посвятил коронавирусной напасти целый цикл. Ну вот, например:

Мы в ковидную пропасть летим,
Но отважная девушка Майя,
Белой маски с лица не снимая,
Подарила мне бурный интим.

А пассажирка продолжала заинтересованно поглядывать в мою сторону. Можно, конечно, подсесть, завести разговор, намекнуть, что мы знакомы и тесно общались некогда на курорте. Порядочная женщина, изменявшая мужу считаные разы и только по любви, конечно, смутится или даже возмутится. А вот особа, относящаяся к внебрачному сексу как к гастрономическому туризму, начнет мучительно вспоминать место и время, намереваясь – почему бы нет – возобновить контакт. Лет двадцать назад я бы так и сделал, без конечной цели, просто из озорства, но с возрастом все реже хочется покупать новую обувь, старая привычней и удобнее. Интересно, а что женщины видят мысленным взором, припоминая давнее приключение: лицо мужчины, общую его конфигурацию или же им грезится оплетенный набухшими венами «лихой сообщник грешной неги»? Кто знает… Но мужская память устроена так, что мы никогда не забываем милые интимные причуды и занятные анатомические подробности даже мимолетных подруг.

Надо будет сегодня аккуратно спросить об этом у Славы после того, как очнется в хорошем настроении. Почему, кстати, она не звонит? Я вынул из кармана телефон и кликнул ее номер: линия занята. Странно! Очень странно. Чтобы не скучать в дороге, я решил прочитать текст о Малевиче, перекинутый мне Гингемой. Может, там есть что-то новенькое и это пригодится мне сегодня во время разговора о «Синем квадрате» с этой старой заразой Муловой и профессором Абрамцевым. Открываем ссылочку…

Бесплатный фрагмент закончился.