Комментарии, 221 отзыв

В детстве моём было много посуды. У родителей в основном хрусталь, у бабушки, папиной мамы, мамину я видела только на фотографии памятника, так уж сложилось, - фарфор. И если в куклы я играть не очень любила, то посудку обожала. А уж настоящую, ту что в сервантах за стеклом боготворила...

Часами могла рассматривать узор, доставать, мыть, протирать насухо специальной тряпочкой, полотенце, предложенное бабушкой, для этого не годилось, годилась её тряпочка из очешника, ну пока она не видит.

Фарфор был тонкий и красивый. Больше всех мне нравились сервиз с нежными, почти прозрачными розами, синие чайные пары с золотой каёмкой, сервизы с воздушной красной и синей, как теперь уже я знаю, кобальтовой, сеткой и большое тяжёлое блюдо с глухарём.

Глухарь был любим мной особенно. Натирала я его очечной замшей чаще других. И однажды, заслышав бабушкины шаги и испугавшись за тряпочку, я его выронила. Глухарь погиб звонко. Бабушка кричала, я рыдала. Рыдала всю ночь и со следующего утра фарфор больше не трогала. Помню, даже есть-пить из него боялась. Бабушка думала, что из-за того, что она тогда ругалась, а я винила себя в смерти глухаря.

Наверное именно тогда я осознала, как хрупок мир вокруг меня.

А потом умерла бабушка. Я её никогда не любила. Точнее, я её тогда не любила. Но это не та нелюбовь, когда человек тебя раздражает, ты с ним постоянно споришь и не можешь находиться в одной комнате. Просто я никогда не чувствовала к ней нежности, не скучала по ней, не ждала выходных, чтобы к ней поехать. Бабушка просто была и всё и её непонятно любишь или нет.

Я начала любить её в тот момент, когда увидела, как она умирает и вот тогда эта любовь уже осталась со мной навсегда тоской и сожалением.

А ещё оказалось, что бабушка оставила всё мне. И фарфор и книги, стоящие тихо и тяжело собраниями, в алфавитном порядке, каждое собрание своей отдельной полкой. И ручку в чёрном корпусе с золотым наконечником и узком футляре с бархатным дном и прозрачной крышкой. И жёлтую бархатную скатерть с длинной бахромой. И часики на кожаном ремешке, механические, с заводом. Шкатулочки с украшениями, которых она никогда не носила, стопки белья, отрезы тканей и швейную машинку, на которой она шила мне выпускное платье. Платье бабушка не дошила и до выпускного моего не дожила. А ещё она оставила мне родинку на мизинце, такую же как у неё, ту же форму пальцев, то же телосложение, тот же размер ноги и, говорят, вообще всё вплоть до вздорного и жёсткого характера.

Читая эту книгу, погружаясь в воспоминания автора, я видела свою бабушку, Лидию Фёдоровну. И мне казалось, это мы с ней под Санту-Барбару перебираем пшено, чтобы наутро поесть каши дружбы. Что это я примеряю её туфли и её шляпки. Что это я крашусь её помадой и душусь "Болгарской Розой" из красивого деревянного флакона.

Мне понравилось, что автор обращает внимание на то, как воскрешают давно ушедших от нас людей близких и нет вот такие воспоминания-вещи. Воспоминания-запахи, воспоминания-звуки.

Ещё понравилось это не сказанное в слух, но такое осязаемое в книге ощущение хрупкости бытия. Негаданности болезней, неожиданных смертей, неконтролируемых поворотов жизни, кажущейся стабильной и идущей вроде бы проторённой и спланированной дорогой, но вдруг перевернувшейся. Резко, одним движением и навсегда.

Очень неспешная, уютная, домашняя вся такая книга.

Исповедь как Исцеляющее Целомудрие

(И вновь — «Обещание на Рассвете»)

Подзаголовок отсылает к роману Романа Гари, одному из самых любимых. Теперь в их числе и первое дитё Юрия каракура.

Исповедь открытия мира, изложенная с детской — и потому обезоруживающей— непосредственностью и целомудрием.

Целомудрие здесь ключевое слово, и частое употребление слова жопа только оттеняет это целомудренное первооткрытие: как в средние века — sacred through profane (высокое — через низкое).

Это целомудрие лечит читателя— оно исцеляющее: я читаю, узнаю себя и освобождаюсь от своего, только мне известного груза— вины, несостоявшихся надежд, и так далее , дальше продолжите сами. Два однокоренных слова рядом — от слова цельность и цель , и так во всех известных мне языках: healing (исцеление) is literally “making whole” — возвращение к цельности.

Именно таковы истории открытия мира (и «обещание на рассвете» юного Ромы кацева, и «Ложится тьма на старые ступени» Чудакова, и «The Best Little Boy in the world” of Andrew Tobias): они о первооткрывателе и первооткрывании, в них нет и нотки самолюбования (как иллюстрация по контрасту , продолжение «the best little boy..” — “the best little boy grows up” уже лишено первопрходческого целомудрия, уже не то).

У меня «так сложилась жизнь, что к чудесам» я как раз начал привыкать: как и автор, тридцать с небольшим лет назад я тоже с интересом ( и упоением) смотрел латиноамериканские мыльные оперы — по ним я изучал язык в чилийском Сантьяго (а они, в свою очередь, тоже с некоторым недоумением, начинали жить при демократии — их 11 сентября случилось только 20 лет назад— в 1973). Будет и красиво, и справедливо, если какая то главка «фарфора» появится en Castellano— на языке тех мыльных опер— я переведу, не дословно, разумеется (уже был пробный выстрел. Мой собственный— миниатюрный Фарфор, рождённый в двух наречиях одновременно, получил едва ли не больше откликов на испанском, чем на русском).

Что поделать — это же земля магического реализма (Кортасар, Борхес): а в ней — все фарфор, все хрупко, все в полутонах, и не обязательно ярких или радужных. Поэтому и Заказал для верности на Озоне бумажно-весомо-зримую книгу, чтобы выбирать для перевода. А если сам автор предложит какую — буду, конечно, только благодарен.

И последнее, самое, пожалуй, важное, в духе именно что магического реализма. В этом году— юбилей, 60 лет как родился прекрасный Григорий Дашевский, ушедший от нас на исходе 2013 года (многое иссякло в том году, как и столетием раньше). Также уже покойный Анатолий Найман, сказал о нем —«прекрасный душевно-физический состав». Так вот , послушав, точнее увидев, лекции Юрия на его канале ютуба, заподозрил : а может и есть переселение душ? Конечно, вопрос чисто риторический: мы же в мире магического реализма, а там есть все что мы захотим. Спустя каких-то 20 лет после рождения Гриши , (и за 30 лет до его смерти, то есть с запасом в обе стороны, рождается, новый «прекрасный душевно-физический состав», а видимо в 2014 или 15 , Юрий начинается преподавание в Москве— эстафета от Дашевского). И манера речи, и манера подачи материала, и скромное обаяние— очень похожи.

Эта история понравится тем, кто вырос в 90-х, здесь найдете упоминание о популярных того времени бразильских, мексиканских и американских сериалах, тем, кто вырос в провинции. Автор рассказывает о своём детстве, о дворовых историях его и подруг соседок его бабушки. Мне понравились истории автора, связанные с владимирской бабушкой, местами я даже смеялась, особенно приятно читать о городе который знаешь. Мне скучно было читать те места, которые не были связаны с Галиной Сафроновной и кировской бабушкой, поэтому 3 звезды.

Я прочитала пока только первые несколько глав, но уже хочется поделиться впечатлениями. Редко встречаются книги, вызывающие такие яркие образы в памяти у читателя: мелкие подробности быта, детские наблюдения, которые когда-то забылись, а теперь сразу встают перед глазами или ощущаются другими органами чувств: запахи, звуки, тактильные ощущения. Многое вспомнилось о моих собственных бабушках и собственном детстве. За это автору большое спасибо.

Книгу проще поглощать небольшими порциями. Во-первых, чтобы не впасть в меланхолию, так как настроение у неё лирическое (в конце концов, нельзя написать о старости, не написав о смерти, болезнях и несправедливости мира к пожилым людям - и не только к пожилым). Наверняка вам не раз взгрустнётся. Во-вторых, язык действительно образный и не самый лёгкий для восприятия (но не настолько, чтобы нельзя было понять, о чём речь, это не Пруст и не Джойс).

Единственным пока минусом для меня стали неожиданные эротические переживания рассказчика: как-то слишком они выбиваются из трогательного рассказа-воспоминания о "бабушках с нашего двора". Автор, конечно, вправе добавить в свою книгу всё, что ему кажется уместным, он вообще не боится откровенности и интимных подробностей (и именно благодаря подробностям возникает эффект погружения в воспоминания) - но конкретно без этих переживаний можно было и обойтись. Даже если бы они были связаны с влечением к девочкам - тема сексуальности в целом не очень вписывается в общее настроение этой книги. По уровню диссонанса напомнило "Милые кости" Э. Сиболд, если вы понимаете, о чём я)) Однако пусть это вас не отпугнёт: в книге много других интересных тем, и наверняка вам тоже многое покажется знакомым и достоверным - даже если и не всё. Горох с колхозного огорода вы тоже, скорее всего, в компании бабушек не воровали :-)

Мат портит все впечатление от книги . Как ребенку 90х интересно было читать, вспоминать свое такое же детство. Но в моем детстве не было такого бесконечного мата от взрослых , да еще и при детях. К сожалению, сердце не принимает стиль автора.

Спасибо за прекрасную книгу. Прочитала с удовольствием

Слишком грустно и жизненно.

очень теплая и классная книга про лето, бабушку и целую жизнь, а какие метафоры чудесные, автор обнимает словом, мягко касается и уносит в беззаботное детство у бабушки

теплая книга

как чай с малиной и катание на лыжах в соседнем дворе..

сейчас дети взрослеют в секциях и в кружках, а раньше дети начинали жить с бабушками..

за образ детства 5

за стилистику, орфографию и диалоги - от 3 до 4

Великолепный автор. Каждое слово на месте, выпуклое, зримое, хочется погладить и запомнить. Давно не получала такого осязаемого удовольствия от чтения.

С уважением - Милена.