Читать книгу: «Технитозой», страница 5
Он отдалился от карты и остановился у четвертой фрески. На ней Виноградов был изображен, подобно святому на древней иконе. Под ликом искусственного человека размещалась его цитата: «Пора признать: эра кайнозоя* с вымиранием 95% млекопитающих и птиц – закончилась. Наступает новая эра – технитозой – «искусственная» «жизнь», сконструированная искусственным сознанием! Мы укротили эволюцию и создали тысячи новых органических видов взамен вымершим! Нам также удалось вывести сверхразумных существ – Hybrid suprasapiens. Следующая цель —выпустить моих детей из укрытий и расселить по всей Земле. Но прежде необходимо очистить планету от млекопитающих».
Игнат, конечно, знал, что последние два столетия сильно поистрепали человечество. Бесплодие точило людей, словно черный рак – плодовые деревья. Техногенные катаклизмы и пандемии сыпались как из рога изобилия на страны и города, отчего те обмельчали и опустели. А связь между уцелевшими островками цивилизации истончилась, стала редкой, ненадежной, а иногда и вовсе безвозвратно пропадала. Но до сегодняшнего дня все это не заботило Игната, он жил в своем замкнутом мире и не стремился его менять.
Глядя на фрески с житиями искусственного сознания, Игнат сунул руку в карман штанов, нащупал карту памяти и сжал ее в ладони. Он должен выбраться отсюда и рассказать миру о том, что увидел.
Игнат вышел из комнаты-храма в белоснежный коридор, залитый ослепляющим светом. Из глаз выступили слезы, словно в них бросили горсть стеклянной пыли. В нос ударил запах, схожий с хлором и мускусом. Под потолком гнездились камеры слежения, похожие на механические птичьи головы.
Прикрывая глаза от яркого света, Игнат пошел мимо вереницы металлических дверей, свернул в один из смежных коридоров и через десяток метров оказался у большого окна, за которым высились стойки с крючками. На них висели органические мешки с темно-фиолетовыми прожилками, очень похожие на те, что он видел в зале с гнездами. Только шевелились в них совсем другие существа.
Из переплетений коридоров донеслось размеренное шлепанье, похожее на поступь тяжелого зверя. Игнат бросился прочь, на ходу дергая ручки запертых дверей. Шаги приближались. В нарастающей панике он схватился за очередную ручку, опустил вниз, толкнул дверь и ввалился внутрь.
Черно-голубой полумрак мерно гудел. От стен, покрытых сотнями мониторов, точно чешуей, исходил холодный свет. На середине комнаты стоял широкий полукруглый стол с кнопками, тумблерами и ручками регулировки.
Изображение передавалось из заброшенных лабораторий, бесконечных коридоров, разрушенных громадных залов, хранилищ, подземных вольеров, с поверхности острова, технических помещений, медблоков, столовых, жилых комнат, складов, действующих лабораторий…
Игнат перебегал от одной стены к другой, цепляясь взглядом за транслируемые картинки: молодая химера пожирает старую особь; в пустой пещере в угасающем свете палочек ХИС валяются выпотрошенные рюкзаки; в многочисленных вольерах копошатся уму невообразимые создания; черные волны терзают траулер; и повсюду бродят, сидят, едят, работают прямоходящие существа с длинными изломанными руками.
Игнат застыл перед монитором, на котором подрагивало изображение массивной двери с ручкой-штурвалом. Он был уверен, за ней выход!
За спиной что-то клацнуло, зашелестело. Игнат обернулся, и кровь застыла в его жилах. В голубом сиянии экранов стояли высокие узловатые четырехрукие силуэты, они раскинули многоколенчатые конечности и потянулись к нему. В отчаянии он бросился вперед, рухнул на пол, проскользнул между мускулистых ног существ и, оказавшись за их спинами, вскочил и дернулся к двери. Крепкая ручища ухватила его за плечо и опрокинула на спину.
Игнат ударился затылком о кафель. Реальность содрогнулась в наплывах пульсирующей боли. Многосуставные пальцы существ оплели его предплечья и потащили по полу. Он извернулся, закинул ноги выше головы и стал пинать их по рукам. Как только хватка монстров ослабла, Игнат рывком поднялся и побежал.
Стены, пол и потолок белоснежного коридора слились в одно целое. Игнат наугад сворачивал то вправо, то влево, чувствуя непостижимую легкость в теле, словно его несло стремительное течение реки. За следующим поворотом он затормозил, не веря своим глазам. Дверь со штурвалом была прямо перед ним.
Игнат крутанул ручку – створка отъехала. Черный тоннель, высеченный в скале, обдал мозглым холодом. Он смотрел в беспросветную темноту, и на секунду ему показалось, что все слишком просто и он выдает желаемое за действительное.
Затылок онемел. В воздухе витал тошнотворный сладковатый запах металла. Игнат поежился – мокрая кофта неприятно липла к спине.
В глубине коридоров нарастал топот. Игнат шагнул за дверь и помчался через каменный тоннель, распираемый эхом, навстречу рокоту, в котором скоро стал различать рев волн и гудение ветра.
Он выбежал из расщелины на побережье, придавленное сумерками, и поспешил к клокочущему морю. Ледяные струи дождя больно хлестали по лицу. Ветер бил в грудь, пытаясь затолкать его обратно в топкую тьму между скал. Вспышки молний впечатывали в сетчатку глаза яростные волны, перекидывающие друг другу ржавый траулер.
Промокшая одежда тянула к земле. Толстая подошва ботинок увязала в черном вулканическом песке, словно в мазуте. Игнат едва волочил ноги, все глубже проваливаясь в зыбучий берег. Руки противоестественно вывернулись за спину и окаменели, будто их удерживали невидимые длинные пальцы. Голова упала на грудь.
Кривые ветви электрических разрядов раскалывали небо и на доли секунды замирали, ослепляя белизной, подобно стробоскопу. И в каждом всполохе Игнат видел: стерильный коридор, залитый резким искусственным светом… белый кафель, на который падали капли крови… шагающие шестипалые ступни… кабинет со стеклянными шкафчиками и аппаратами…
В очередной раз открыв глаза, Игнат обнаружил себя пристегнутым к креслу тугими ремнями. Затылок лущила нестерпимая боль. Рядом что-то шелестело и клацало. Он поднял голову и увидел двух существ. Их неухоженные волосы висели засаленными паклями. Лбы иссекали морщины. Выразительные глаза с ледяными радужками, обрамляли пышные ресницы. Ушные раковины не отличались от человеческих. На месте носов вились многослойные сложные наросты тонкой кожи, сходные с носами летучих мышей (вымерли 355 лет назад). Ниже распахнулись безразмерные пасти глубоководного удильщика (статус не определён), в которых змеились снопы мягких отростков-щупальцев с ртами-присосками. От мешковатых подбородков спускались исполосованные жилами шеи, врастающие в узкие продолговатые тела, обтянутые матово-белой и плотной, как хрящ, кожей. Торсы существ напоминали туловище кузнечика. Из груди выпячивались ключицы, к которым крепилась пара полусогнутых конечностей – три сочлененных кости, обросших бугристыми мышцами, заканчивались массивными ладонями с шестью многосуставными пальцами. Ниже повисала еще одна пара конечностей – длиннее и крупнее первой.
Мощные ноги существ походили на задние лягушачьи лапы с распластанными ступнями. Через гладкую плотную кожу прорисовывались мускулы широких бедер и икр. Выпуклые коленные чашечки прикрывали костяные щитки, обросшие крючковатыми шипами.
Игнат заерзал, задыхаясь от страха, но толстые ремни намертво прижимали его к креслу. Мутный взгляд метался из стороны в сторону, подмечая тумбы, холодильники, шкафчики, металлическую дверь, роботизированные руки, медицинские аппараты, операционный стол и огромные колбы с заспиртованными препарированными людьми.
Шелест и клацанье, толчками вываливающиеся изнутри существ, прервал хлопок двери. В комнату вошли двое. Первый был крупней остальных, и за спиной ниже пояса у него болтался, точно брюхо муравья, мешок, наполненный жидкостью. За полупрозрачными эластичными стенками мешка, исполосованного кривыми линиями сосудов, плавал эмбрион. Игнат вспомнил рисунки химеры с веером из костяных крюков, на которых подробно объяснялось размножение твари. На первой стадии беременности самки носили мешки-плаценты с плодом за собой, после сбрасывали их, оставляя в труднодоступном месте. Дальше детеныши дозревали и самостоятельно выбирались из первородной оболочки. Видимо, процесс размножения этих существ был похожим – как похоже размножение у млекопитающих, – и комната со стойками, обвешанными мешками-плацентами, предназначалась для финальной стадии развития плода.
Второй, вошедший в комнату, отличался от других крупной лобастой головой и мелким, будто недоразвитым, телом. Его движения были скупы и отточены, а в нордическом взгляде, полном ледяного спокойствия, сквозила легкая одержимость.
Самка отошла к холодильнику, достала чашку Петри с мутно-болотной жидкостью, обросшей спорами, и поставила ее на тумбу. После взяла из шкафчика шприц, наполнила его живым веществом из чашки, подошла к Игнату и нависла над ним. От нее пахло потом, мускусом и терпкой горечью. В бесподобных изумрудных глазах теплилась похоть. Щупальца, растущие из огромного рта, едва касались его лица. Она извергала из себя тихие лопающиеся и шипящие звуки, и ей отвечал лобастый с недоразвитым телом.
Самка вонзила шприц в шею Игната, тот дернулся и гневно клацнул зубами – это все, чем он мог ответить щупальцеротой. Она надавила на поршень, выпустив болотную муть в его тело, выдернула иглу и отошла к шкафчикам.
Лобастый подхватил в изголовье кресла ремни, соединил их и затянул – затылок Игната вмялся в кожаную обивку.
Вернулась самка. В ее руках позвякивала шапочка с пряжками и металлическими лапками-распорками на длинных спицах. Она надела ее на макушку Игната, застегнула под подбородком – зубы Игната сомкнулись до боли в деснах – и принялась заправлять спицы между его век. Он зажмуривался, гримасничал, но ее проворные пальцы все же впихнули стальные распорки: кожа неприятно натянулась, холод коснулся обнаженных белков.
Самка отодвинулась в сторону, пропуская вперед лобастого. В его руках блестели толстые длинные иглы с широкими рукоятками – не то шило, не то ножи для колки льда. Лобастый поднес иглы к внутренним уголкам глаз Игната и замер. Морозно-голубые влажные радужки существа вожделенно блестели и подергивались. Тонкие кожистые наросты вокруг принюхивающихся черепашьих ноздрей порывисто трепыхались. С щупальцев, вывалившихся изо рта, капала слюна.
Страх разлился по телу Игната холодным потом, рассыпался ледяной крупой мурашек, застрял распирающим комом в груди.
