Читать книгу: «Противоденствие»

Name: Противоденствие
Author: Томас Пинчон
ISBN: 978-5-389-35073-1

Шрифт:

Thomas Pynchon
Against The Day
Copyright © 2006 by Thomas Pynchon
Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC through AJA Anna Jarota Agency
All rights reserved
© М. В. Немцов, перевод, 2026
© А. Б. Гузман, примечания, 2026
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Во внутреннем оформлении использованы материалы:
© Sutterstock / FOTODOM / Rawpixel.com / Vitalii Gaidukov
© DAJ /amana images предоставлено Getty Images
© Photos.com / PHOTOS.com>> / Getty Images Plus предоставлено Getty Images
© jeremyedwards / the_guitar_mann / iStock / Getty Images Plus предоставлено Getty Images

Самая смешная и, пожалуй, самая общедоступная книга мастера.
The New York Times Book Review

Единственный из ныне живущих американских авторов, безоговорочно заслуживающий Нобелевскую премию.
Scotland on Sunday

Смешно, что у меня есть Нобелевская премия, а у Пинчона – нет. Не может быть такого, чтобы мне вручили Нобелевку раньше, чем Пинчону! Это противоречит законам природы.
Эльфрида Елинек

Самая большая во всех смыслах книга Пинчона переосмысляет историю западной контркультуры на явных и тайных ее уровнях. Закопайтесь в этот текст поглубже – и когда-нибудь наверняка выкопаетесь, преображенные столь беспримерным и безмерным романом.
Лоуренс Норфолк (BBC 4: Front Row)

Редкий пример успешного сплава интеллектуального и популярного жанра, литературы и науки… Не пожалейте на эту книгу времени – она того стоит.
Майкл Муркок (Daily Telegraph)

Все на борт пинчоновского дирижабля! Такое путешествие нельзя пропустить – тут вам и урок истории, и мистический поиск, и утопическая мечта, и экспериментальная метапроза, и марксистская мелодрама, и многое, многое другое.
The Washington Post Book World

Выдающееся произведение искусства, непревзойденное достижение.
The Wall Street Journal

Томас Пинчон – исполин современной литературы.
Sunday Times

Возможно, самый выдающийся стилист в англоязычной прозе со времен Джойса.
London Review of Books

Неподражаемый рассказчик историй, происходящих из темного подполья нашего воображения.
Guardian

Лучшая проза изменяет мир, видя его по-новому. Магия Пинчона именно из этого разряда.
Oprah Magazine

Любой сюжет, связанный с паранойей, любой сюжет, связанный с конспирологией, любой сюжет, связанный с «тайными пружинами истории», существует теперь в ландшафте, где Пинчон – существенный ориентир.
Сергей Кузнецов (Ex Libris НГ)

Нередко Пинчон смешит нас до колик, но это черная комедия – черная как туча, с молниями и громом.
Guardian

В прозе он подобен математику, с абсолютной точностью испытывая на разрыв каждое слово и каждую строку, шутку, двусмысленность, уверенно идя на смертельный языковой риск.
The New Yorker

Творчество Пинчона – продолжение проекта Великого Американского Романа, который задумывался как литературная форма, способная вместить целую эпоху и национальную культуру. Герман Мелвилл придал ему философский размах и метафизическую глубину, Марк Твен впустил на его страницы народный язык, Фицджеральд превратил его в зеркало, отразившее крах американской мечты, Фолкнер изобразил Юг США как микромир Америки. У Пинчона эта традиция преломляется через опыт Второй мировой войны, холокоста и атомных бомбардировок. Параллельно с Уильямом Гэддисом, Джоном Бартом и Доном Делилло он начинает описывать скатывающийся в энтропию параноидальный мир, чья история выглядит как теория заговора, а реальность кажется ширмой, скрывающей какую-то зловещую истину за бесконечной системой скрытых кодов.
Кирилл Весёлкин (Kinopoisk.ru)

По всем канонам постмодернизма, проза Пинчона представляет собой удивительное смешение литературных миров. В основе его произведений лежат так называемые низкие жанры: конспирология, научная фантастика, шпионский роман. Но написаны они на высочайшем литературном уровне. Текст изобилует метафорами, философскими размышлениями и часто исследует саму природу художественной литературы. Все это обильно присыпано сатирой и элементами плутовского романа.
Disgustingmen.com

Среди поклонников писателя есть те, кто считает, что Пинчон просто иронизирует над массовыми заблуждениям американцев, увлеченных поисками тайных пружин мировой истории. Но на фоне других представителей интеллектуальной и развлекательной конспирологии – будь то «Маятник Фуко» Умберто Эко или романы Дэна Брауна – Пинчон выглядит гораздо радикальнее и пессимистичнее.
С одной стороны, для него по определению конспирологична всякая попытка установить причинно-следственные связи происходящего и выстроить сколько-нибудь непротиворечивую картину мира. Тот, кто занимается этим достаточно добросовестно и увлеченно, со временем рискует обнаружить, что все связано со всем, – как тут не впасть в паранойю. С другой стороны, Пинчон – экзистенциалист. Для него подозревать во всем заговор означает быть живым, мыслящим человеком. Да, пристально вглядываться в реальность, подмечать пугающие рифмы – занятие опасное (в первую очередь для психики), но это лучше, чем оставаться беспомощным свидетелем, жертвой истории.
Коммерсантъ Weekend

Некоторые романы Пинчона объемом приближаются к тысяче страниц. Другие можно прочитать за несколько дней. Действие некоторых умещается в пару месяцев. В других повествование растягивается на десятилетия и вовлекает сотни персонажей. И все же в библиографии Пинчона можно выделить общие черты, которые позволяют безошибочно узнать его произведения.
Стиль Пинчона характеризуется прежде всего именно разнообразием: в его романах энциклопедические отступления на несколько глав непринужденно сочетаются с нелепыми песенками, глубокая рефлексия – с диалогами ни о чем, а отсылки к массовой культуре – с деконструкцией самых изощренных конспирологических теорий. Легко представить, как такой радикальный плюрализм превращается в какофонию. Однако в исполнении Пинчона хаос получается не раздражающим, а обаятельным, даже когда запомнить говорящие имена действующих лиц и уследить за сюжетом становится все сложнее.
Сюжеты Пинчона – это полифония исторических, политических, мировоззренческих перспектив в пределах одной реальности. Параноидальная конспирология для его персонажей часто оказывается не менее легитимным подходом к осмыслению этой реальности, чем холодный научный рационализм.
В 2020-х его романы кажутся такими же точными слепками реальности, как в 1970-х – во времена холодной войны и войны во Вьетнаме, Уотергейта и энергетического кризиса, разборок коммунистов и неофашистов, партизанских терактов и репрессивных режимов. Пытаясь осмыслить нынешнюю эпоху коронавируса, популизма и ядерных угроз, все так же легко представить себя персонажем Пинчона.
Forbes.ru

Пинчон – убежденный анархист и сторонник личной свободы, а потому его романы строятся на борьбе человеческой воли против внешнего контроля. Силам, стремящимся поработить человечество, противостоят главные герои – одиночки и разрозненные группы, не желающие расставаться со свободной жизнью и встраиваться в систему. С точки зрения Пинчона, даже свет – инструмент контроля, крадущий информацию о человеке, а тьма – пространство свободы, потому что в темноте вас не смогут найти.
Лучший способ противодействия – непослушание. Поэтому в книгах Пинчона так много свободной любви, музыки, вечеринок, путешествий и не нашедших места в обществе, безденежных, но полных энергии молодых людей. Романы писателя принято считать уделом эстетствующих интеллектуалов, но в действительности его аудитория – бодрая, жаждущая перемен и недовольная миром взрослых молодежь.
Пинчон – человек с большим чувством юмора. Его романы строятся на череде комических, сатирических, пародийных и просто забавных эпизодов. Действие постоянно срывается в веселый балаган, главные герои, будучи теми еще балбесами, попадают в неловкие или нелепые ситуации зачастую за гранью абсурда, время от времени хоры персонажей начинают распевать дурацкие песенки, и все это служит одновременно и контрастным фоном для смертельного противостояния свободы и контроля, и методом борьбы. Если систему нельзя победить, ее можно хотя бы высмеять; бестолковое посмешище намного труднее контролировать, чем серьезного ответственного человека, а комедийный кавардак – предел бесконтрольности, то есть идеал свободной жизни.
Пинчон пишет исторические романы – это одна из причин того, зачем писателю конструировать свои произведения из чужих материалов. Его книги всегда посвящены конкретным эпохам, будь то хиппующая Калифорния в годы правления Никсона, Германия после капитуляции Третьего рейха или Всемирная выставка 1893 года в Чикаго.
Андрей Петров (Kinopoisk.ru)

Кроме ночи, ничего нет, а то б нам не был нужен свет.
Телониэс Монк

Один
Свет над грядами

– Так, заменить двойные одиночными!

– А ну взяли… выбирай помалу… так держать! Всем стоять на отшвартовку!

– Ветреный Город, жди нас!

– Ура! Пошла вверх!

Средь эдаких вот бодрых кличей водородный небесный корабль «Беспокойство», гондола обтянута патриотическим флагдуком, на борту экипаж из пятерых парнишек, принадлежащих тому прославленному клубу аэронавтики, что известен как «Собратья Случая», живо взмыл в утро и вскоре словил зюйд.

Едва судно достигло полетной высоты, и те черты, какие остались позади на земле, уже сократились до почти что микроскопического размера, командир корабля Рэндолф Сент-Космо объявил:

– Отбой Швартовой Команде, – и ребята, всяк опрятно облачен в летнее обмундирование: блейзер в красно-белую полоску и брюки небесной синевы, – энергично повиновались.

Днесь направлялись они в город Чикаго и на Всемирную Колумбову выставку, недавно там открывшуюся. С тех пор как поступил приказ, взбудораженный и любопытствующий экипаж судна мало о чем «судачил» у лагуна, как не о баснословном «Белом Городе», громадном его колесе Ферриса, алебастровых храмах торговли и промышленности, искрящихся лагунах и еще тысяче подобных же чудес, поджидавших их там.

– Ох, батюшки! – вскричал Дарби Сосунг, перегнувшись через верхние леера, дабы понаблюдать за сердцевиной страны, что болталась глубоко в вихрящемся мазке зелени далеко внизу, а локоны его цвета пакли трепетали на ветру за бортом гондолы, словно знамя с подветренной стороны. (Дарби, как припомнят мои верные читатели, был «младенцем» экипажа и служил и парнишкой на побегушках, и mascotte-ом¹, а также пел трудные дискантовые партии, когда б сим юным аэронавтам ни оказалось невозможным удержать в себе что-либо наподобие песни.) – Жду не дождусь! – воскликнул он.

– За что вы только что заработали еще пять взысканий! – сообщил строгий голос подле его уха, а самого Дарби внезапно ухватили сзади и вознесли над леерным ограждением. – Или скажем – десять? Сколько раз, – продолжал Линдзи Носверт, второй по званию здесь и известный своею нетерпимостью ко всяческим проявленьям расхлябанности, – предупреждали вас, Сосунг, против разговорной речи? – С давно выработанной сноровкою он перевернул Дарби вверх тормашками, держа его за лодыжки, отчего паренек в мушином весе повис над пустотой – «terra firma»² ни дать ни взять а уж в миле внизу, – продолжая читать ему нотацию о множестве зол небрежности в выражении, не самое мелкое из коих есть легкость, с каковой сие может вести к сквернословию и даже хуже. Поскольку все это время, однако, Дарби вопил от ужаса, сомнительно, чтобы много сих пользительных соображений поистине достигли цели.

– Позвольте, этого довольно, Линдзи, – порекомендовал Рэндолф Сент-Космо. – Парнишке есть чем заняться, а если вы его эдак напугаете, толку от него точно будет немного.

– Ладно, недомерок, за дело, – пробормотал Линдзи, неохотно ставя перепуганного Дарби на ноги. Как Старшина Корабельной Полиции, отвечающий за дисциплину на борту, работу свою он исполнял с мрачною суровостью, коя непредвзятому наблюдателю запросто показалась бы неким изводом мономании. Но, учитывая ту легкость, с какой жизнерадостная сия команда склонна была отыскивать предлоги для проказ – что далеко не единожды подводило их «на волосок» к таким ситуациям, от каких аэронавты застывают в ужасе, – Рэндолф обычно позволял своему заместителю крениться в неистовство.

Вот из дальнего конца гондолы донесся продолжительный хряст, за которым последовало несдержное бормотанье, отчего Рэндолф, как обычно, нахмурился и взялся за живот.

– Я всего лишь споткнулся об эту корзину для пикников, – выкрикнул Подмастерье Разнорабочего Майлз Сплошалл, – ту, в которой вся посуда, похоже на то… Наверно, не заметил, Профессор.

– Быть может, близкое знакомство с нею, – горестно предположил Рэндолф, – придало ей временную незримость для вас. – Упрек его, хоть и близился к язвительному, был обоснован, ибо Майлз, располагая добрыми намерениями и мягчайшим сердцем в маленьком сем отряде, по временам страдал от смятенья в двигательных своих процессах, зачастую добиваясь ярких результатов, однако столь же часто и ставя под угрозу физическую безопасность экипажа. Принявшись собирать битый фарфор, он вызвал веселость некоего Цыпа Противолета, новейшего члена экипажа, – тот опирался на стойку, наблюдая за ним.

– Ха, ха, – вскричал юный Противолет, – позвольте-ка, а ведь парняги неряшливей на ногу я сроду не видывал! Ха, ха, ха! – На устах Майлза уже вскипела сердитая отповедь, но ее он подавил, напомнив себе, что, поскольку оскорбление и эпатаж естественно свойственны тому сословию, из коего происходил новичок, за речевые привычки парня следует винить его нездоровое прошлое. – А не отдать ли вам кое-что из этого изысканного столового серебра мне, Сплошалл? – продолжал меж тем юный Противолет. – И когда доберемся до Чикаго – отыщем себе «ссудную кассу» и-и —

– Обращаю ваше внимание, – учтиво ответил Майлз, – что вся столовая посуда, несущая на себе Знаки Отличия «Собратьев Случая», – собственность Организации, и ее следует держать на борту для применения на официальных трапезах.

– Да тут все равно что воскресная школа, – сквасившись, пробормотал сей юнец.

В одном конце гондолы, не обращая почти никакого внимания на брожения по палубе, то и дело выразительно стуча хвостом по настилу, а нос всунув меж страниц тома за авторством г-на Генри Джеймса, лежал неопределенной породы пес, явно поглощенный текстом перед собою. Еще с тех пор, как Собратья, выполняя конфиденциальное задание в Столице Нашей Нации (см. «Собратья Случая и Злобный Обормот») спасли Пугнакса, тогда всего лишь щенка, от яростного столкновения между стаями диких собак Округа под сенью памятника Вашингтону, в привычку у него входило исследовать страницы любого печатного материала, оказывающегося на борту «Беспокойства»: от теоретических трактатов о воздухоплавательных искусствах до зачастую менее подобающих материй наподобие «грошовых романов», – хотя предпочтенье его, казалось, более склоняется к сентиментальным повестям о его собственном биологическом виде, нежели к тем, где напоказ явлены крайности человеческого поведения, каковые он, судя по всему, полагал несколько безвкусными. С готовностью, столь свойственной собакам, он выучился переворачивать страницы посредством носа или лап предельно бережно, и любой наблюдавший за ним при этом занятии не мог бы не отметить перемен выражения у него на морде, в частности, необыкновенно выразительных бровей, сообщавших общее впечатление интереса, сочувствия и – едва ль можно было избежать сего вывода – понимания.

Уже бывалый аэростатный служака, Пугнакс также научился, подобно всему остальному экипажу, отвечать на «зов природы», перемещаясь на подветренную сторону гондолы, что приводило к сюрпризам для населения поверхности внизу, пусть и недостаточно часто или даже недостаточно заметно для того, чтобы кто-либо принялся записывать, не говоря уж – сопоставлять между собой – такие сообщения, сии гальюнные нападки с небес. Относимы они скорее бывали к фольклору, суевериям или, быть может, если не побрезговать натяжкой сего определения, религиозной вере.

Оправившись после своего недавнего атмосферного экскурса, Дарби Сосунг обратился к прилежному псовому.

– Позвольте-ка, Пугнакс, – что это вы сейчас читаете такое, старина?

– Рр Рфф-рфф Рр-рр-рфф-рфф-ррф, – ответил пес, не отрываясь, что Дарби, уже привыкши, как и остальные члены экипажа, к голосу Пугнакса – сие, вообще-то, проще, нежели кое-какие американские региональные выговоры, слышанные ребятами в их странствиях, – истолковал нынче как «Княгиня Казамассима».

– А. Нечто вроде… итальянского любовного романа, полагаю?

– Предмет сего произведения, – быстро известил его неизменно бдительный Линдзи Носверт, услыхавший сей диалог, – неумолимо накатывающий вал Мирового Анархизма, каковой найдем особенно свирепствующим, вообще-то, именно в точке нашего нынешнего назначенья: зловещее бедствие, коему, уповаю, нам выпадет не больший случай подвергнуться иначе, подобно Пугнаксу в сей миг, как в листах вымысла какой-нибудь книги. – Поместивши слово «книга» под такое ударение, с чьим уровнем презрения могли бы тягаться лишь Старшие Помощники Командира.

Пугнакс кратко нюхнул в направлении Линдзи, стараясь определить ту комбинацию обонятельных «нот», какие привык находить в других людях. Но запах этот, как водится, бежал его. Это возможно объяснить, однако он не был уверен, что ему следует в сем упорствовать. Объяснения, насколько мог он определить, похоже, не суть то, к чему стремятся собаки, да и не положены им никакие объяснения. Особенно тем собакам, кто, как Пугнакс тут наверху, столько времени проводят в небе, куда превыше неистощимой совокупности ароматов, каковые можно отыскать на поверхности планеты внизу.

Ветер, до сего времени постоянно дувший им в правую скулу, начал меняться. Поскольку соответственно полученным приказам они должно были следовать в Чикаго без промедленья, Рэндолф, изучивши воздухоплавательную карту местности под ними, выкликнул:

– Так, Сосунг, – анемометр наверх, – Сплошалл и Противолет, у Винта стоять, – имея в виду приспособление для передвижения по воздуху, кое мои юные читатели с большею склонностью к науке могут припомнить из предыдущих приключений ребят («Собратья Случая на Кракатау», «Собратья Случая ищут Атлантиду»), дополняющее крейсерскую скорость «Беспокойства», – изобретенное их давним другом профессором Хайно Вандерсоком из Новой Гавани³ и приводимое в движение затейливым газотурбинным двигателем, чей котел нагревался сжиганием избыточного водорода, нагнетаемого из оболочки через особое клапанное устройство, – хотя изобретеньем сим предсказуемо пренебрегли многие соперники д-ра Вандерсока, сочтя его чем-то не лучше вечного двигателя, явным нарушением закона термодинамики.

Майлз с его слабовыраженным даром координации движений и Цып с не менее ощутимой нехваткой расторопности выдвинулись на свои посты у контроль-консоли аппарата, а Дарби же Сосунг полез карабкаться по выбленкам и вантам гигантского эллипсоида оболочки, с коего свисала гондола, на самый верх, где потоку воздусей ничто не мешало, – дабы снять с анемометра Робинсонова типа точные замеры ветра как показатель того, насколько быстро продвигается судно, а затем передать сии сведения вниз на мостик посредством написанной от руки депеши в теннисном мячике, опускаемом на отрезке линя. Да будет припомнено, что сия метода передачи сведений усвоена была экипажем при их кратком, пусть и безрезультатном пребывании «к югу от границы», где они наблюдали применение сей методы низменным простонародьем, кое растрачивает жизнь, держа пари на исход игр в пелоту. (Для тех читателей, кто впервые знакомится здесь с нашим отрядом юных авантюристов, следует немедля подчеркнуть, что – быть может, за исключением покамест недостаточно известного Цыпа Противолета, – никто б ни за что не вступил в нравственно ядовитую атмосферу «frontón»-а, как там назывались подобные притоны, не будь сие сущностно важно для деятельности по сбору сведений, каковую Собратья по договоренности оказывали Министерству внутренних дел президента Порфирио Диаса. Подробности их подвигов см. в «Собратья Случая в Старой Мексике».)

Хотя крайняя рискованность очевидна была всем, воодушевление Дарби в выполнении порученного задания облекло, как водится, его миньятюрную фигурку в волшебный плащ, каковой, казалось, и защитил его – но не от сарказма Цыпа Противолета, кричавшего теперь карабкавшемуся маскотту:

– Эй! Сосунг! Только олух царя небесного станет рисковать жизнью, чтобы посмотреть, как быстро дует ветер!

Заслышав сие, Линдзи Носверт озадаченно нахмурился. Даже делая скидку на распущенность семейной истории Противолета: мать, как утверждали, пропала, когда был он всего лишь младенцем, отец постыдно бродяжил где-то по Старой Конфедерации, – такая предрасположенность к неоправданным оскорблениям уже начинала угрожать его испытательному положению в Собратьях Случая, а то и, вообще говоря, боевому духу всего общества.

Двумя неделями ранее у некой черноводной реки Глубокого Юга, когда Собратья пытались уладить нелицеприятное и нерешенное «дельце» с Бунтом тридцатилетней давности – заносить на бумагу его все еще не рекомендуется, – Цып однажды ночью возник у их лагеря в состоянии крайнего испуга: его преследовала банда обряженных в белые балахоны и зловещие заостренные капюшоны ночных всадников, в ком ребята немедля признали ужасный «Ку-клукс-клан».

История его, насколько это удалось выяснить из резких перемен регистра, обыкновенно свойственных подростковому голосу, обостренному опасностью ситуации, была такова. Отец Цыпа Ричард, общеизвестный как «Тыц», сам родом с Севера, несколько лет действовал в Старой Конфедерации, пробуя силы свои в некотором числе деловых предприятий, ни одно из коих, к сожалению, не оказалось успешным, а многие, вообще-то, вынуждали его, как говорится, едва ль не вплотную приблизиться ко вратам Исправительного Дома. В конце концов, по неминуемом прибытии отряда вооруженной милиции, выяснившей о предпринимаемой им афере по продаже штата Миссисипи таинственному китайскому консорциуму, располагающемуся в Тихуане, Мексика, «Тыц» Противолет проворно сыграл ретираду в ночь, оставивши сыну своему лишь карман звонкой мелочи да нежное увещевание:

– Надо «мотать», пацан, – пиши, если найдешь работу. – С той поры Цып и перебивался с хлеба на воду, покуда в поселке Дубовый Кущ неподалеку от лагеря, разбитого Собратьями, некто, признав в нем сынка отъявленного и широко разыскиваемого «саквояжника», не предложил незамедлительно применить к сей личности деготь и перья.

– Как бы ни хотелось предоставить вам свою защиту, – сообщил Линдзи взбудораженному вьюноше, – здесь на земле нас сдерживает Устав, воспрещающий нам вмешиваться в правовые обычаи какой бы то ни было местности, на каковую нам может выпасть приземлиться.

– Вы не тутошние, – отвечал ему Цып, отчасти резковато. – Если они за кем гонятся, правовое сюда не лезет – тут уж драпай, янки, драпай да Кэти двери запирай.

– В учтивой беседе, – поспешил поправить его Линдзи, – «здешние» предпочтительнее «тутошних».

– Носверт, ради всего святого! – вскричал Рэндолф Сент-Космо, встревоженно поглядывая на фигуры в балахонах и капюшонах, расположившиеся по периметру лагеря, на пылающие факелы, несомые ими, что освещали каждую складку и морщину грубых их одеяний чуть ли не с театральною точностью и отбрасывали зловещие тени средь нисс, кипарисов и гикори. – Нечего здесь больше обсуждать – парню этому нужно предоставить убежище и, коли он того пожелает, временное членство в нашем Подразделении. Здесь внизу у него определенно нет будущего.

То была ночь бессонной предосторожности, дабы искры от факелов толпы не поднесло никуда близ водородного генератора к разрушительному исходу. Со временем, однако, зловеще облаченная деревенщина, вероятно – в суеверном страхе перед самой этой машинерией, – рассеялась по домам и притонам своим. А Цып Противолет, к добру ли, к худу, но остался…

Винтовое приспособление вскорости разогнало корабль до той скорости, которая, будучи добавлена к таковой ветра прямо в корму, сделала судно почти незримым с земли.

– Делаем гораздо больше мили в минуту, – заметил Цып Противолет от контроль-консоли, не в силах изгнать из голоса своего определенное почтение.

– Этак мы окажемся в Чикаго до ночи, – прикинул Рэндолф Сент-Космо. – Как самочувствие, Противолет?

– Джеки-хрумки! – воскликнул Цып.

Подобно большинству «рекрутов» в организации, Цып обнаружил, что трудности у него начинаются не столько со скорости, сколько с высоты и перемен в атмосферном давлении и температуре, ею вызываемыми. Первые несколько раз в воздухе он выполнял свои обязанности без жалоб, но однажды его застали за несанкционированным копаньем в рундуке, содержавшем различные предметы арктического обмундирования. Столкнувшись лицом к лицу с Линдзи Носвертом, в свое оправдание парнишка сумел лишь простучать зубами:

– Холод-д-дина!

– Не стоит мнить себе, – наставил его Линдзи, – будто, взойдя на борт «Беспокойства», вы сокрылись в мире контрафактического. Здесь наверху может не оказаться мангровых болот или суда Линча, однако мы должны тем не менее уживаться с ограниченьями данного мира, средь коих следует отметить понижение температуры с высотой. Со временем ваша восприимчивость в означенном отношенье должна умериться, пока же… – швырнувши ему плащ для ненастья, пошитый из черного японского сафьяна с натрафареченной ярко-желтым надписью «СОБСТВЕННОСТЬ С. С.» на спине, – сие следует считать лишь переходным одеяньем, до той поры, пока вы не приспособитесь к оным высотам и, если повезет, не выучите уроки вынужденного средь них обитанья.

– Вот оно же в сути своей, – позднее признался Рэндолф. – Подниматься – как двигаться на север. – Он поморгал, как бы ожидая замечаний.

– Но, – пришло в голову Цыпу, – если зайти на север достаточно далеко, рано или поздно перевалите через Полюс, а после уж снова движетесь на юг.

– Да. – Командир воздушного корабля тревожно пожал плечами.

– Значит… если забраться достаточно высоко, опять начнешь спускаться?

– Тш-ш! – предостерег Рэндолф Сент-Космо.

– Приблизитесь к поверхности другой планеты, может? – упорствовал в своем Цып.

– Не вполне. Нет. Другая «поверхность», однако – земная. Зачастую к нашему сожаленью – слишком уж земная. Мало того, мне не хочется —

– Таковы таинства профессии, – предположил Цып.

– Сами увидите. Во благовременье, разумеется.

=♦=♦=♦=

Когда подлетали низко над Бойнями, их догнали запах, вонь и рев плоти, постигающей собственную смертность, – словно темное сопряженье некоего вымысла, озаренного светом дня, для поддержки в упрочении какового вымысла они, как становилось все яснее, сюда и прилетели. Где-то внизу располагался Белый Город, обещанный брошюрами Колумбовой выставки, где-то средь высоких дымовых труб, изблевывающих все больше черного сального дыма, миазмы беспрестанного живодерства, в коих скрывались зданья на многих лигах города, лежащего внизу, словно детишки погрузились в сон, не приносящий отдохновенья ото дня. На Бойнях рабочие, выходившие со смены, в подавляющем большинстве своем – римской веры, способные на несколько драгоценных секунд открепиться от земли и крови, воздевали очи свои на воздушный корабль в изумленье, мня там подразделенье не обязательно услужливых ангелов.

Под любопытствующими Собратьями Случая декартовой сеткой катили улицы и переулки, обозначенные сепией, миля за милей.

– Великий Бычий Город Мира, – изумленно выдохнул Линдзи.

И действительно, спины скота числом своим намного превосходили тульи людских головных уборов. С верхотуры выглядело так, будто Собратья, в прошлых своих приключеньях частенько наблюдавшие, как громадные стада скота бродят вечно изменчивыми, словно облака, узорами по равнинам Запада, здесь видели, как несформованная свобода рационализируется в движение лишь по прямым линиям, с прямыми углами и со все большим сокращеньем выбора, покуда последний поворот сквозь последние ворота не приводил в убойный цех.

Под самый закат к югу от города, когда «Беспокойство» покачивалось на порывистых ветерках над раздольным участком прерии, коему на этой неделе предстояло стать средоточием международного сборища аэронавтов, проводимого совместно со Всемирной ярмаркой, «Профессор» Сент-Космо, высмотрев в конце концов чистый клочок луга средь обширного скопления воздушных судов, уже причаливших внизу, отдал приказ:

– К спуску готовиться.

Состояние усеченного вниманья, в кое он, казалось, после этого отплыл, уже вскорости возмутил Линдзи, желчно сообщивший:

– Уверен, вашего внимания не избегло то, что неумелость Сплошалла с Главным Клапаном, ставшая, опасаюсь, уже привычной, нарастила скорость нашего спуска до заметной, а то и, по сути, тревожной степени.

И верно, благонамеренному, однако отнюдь не расторопному Майлзу Сплошаллу как-то удалось обмотать тяговый трос, ведущий к клапанному механизму, вокруг собственной ступни, и видно было, как он движет сею конечностью туда и сюда, с изумленьем на широкой, честной физиономии, в упованьях, что подпружиненный клапан тем самым как-то закроется вновь – ибо тот уж позволил громадному объему водорода вытечь из оболочки внезапной струею, отчего корабль рухнул к озеру, словно игрушка, оброненная неким космическим сорванцом.

– Сплошалл, во имя Небес! – вскричал Рэндолф. – Да вы всех нас уничтожите!

– Позвольте, оно просто заплелось, профессор, – объявил Майлз, бесплодно дергая за свитые кольца пеньковой веревки, коя от продолжавшихся его потуг лишь все больше спутывалась.

Неосторожно, однако безобидно выругавшись, Линдзи подскочил к юному Сплошаллу и схватил его за обширную талию в попытке приподнять, надеясь, что сим ослабит натяженье в тяговом тросе и позволит клапану закрыться.

– Ну-ка, Противолет, – рявкнул заместитель командира Цыпу, кто, злорадствуя, подпирал собою рундук с оборудованием, – оторвитесь-ка на миг да подсобите мне со Сплошаллом. – Неуклюжий парень сей, чувствительный к щекотке, меж тем уж начал вопить и брыкаться в попытках вывернуться из хватки Линдзи. Цып Противолет вяло оторвался и с некоторой опаской приблизился к шатающейся взад-вперед парочке, не будучи уверен, за какую часть Майлза ему браться, дабы сим не усилить его ажитации.

Покуда газ продолжал истекать, обескураживающе визжа, из клапана над головами, а воздушный корабль еще быстрее рушился к Земле, Рэндолф, вперившись взором в безрассудную борьбу своего экипажа, слишком уж хорошо отдавал себе отчет, что ответственность за бедствие, кое настигнет их того и гляди, как обычно, лежит не на ком ином, как на нем самом – за то, что поручил выполнение обязанностей тем, кто навыкам сим не обучен…

Его задумчивые размышленья прервал Дарби, подбежавший подергать его за рукав блейзера —

– Профессор, профессор! Линдзи только что отпустил клеветническое замечание о матери Майлза, меж тем как сам постоянно третирует меня за использование «жаргона», а справедливо ли сие, я вас спрашиваю?

– Недисциплинированной белибердой, Сосунг, – сурово провозгласил Линдзи, – вы однажды заработаете то, что среди нижнего плавсостава известно под названием «ливерпульский поцелуй», задолго до того, как вам вообще достанется его более обычная разновидность, не считая, быть может, тех редких случаев, когда ваша мать – несомненно, в некоем припадке рассеянности, – ловила себя на том, что способна оделить вас сим поразительным, пусть, опасаюсь я (несчастная женщина), и неуместным знаком приязни.

– Видите, видите? – взвизгнул Дарби, – нападать на мать парня —

– Не сейчас! – завопил Рэндолф, смахивая с себя докучливую хватку юного маскотта и пугая его едва ль не до помутнения рассудка. – Противолет, балласт, моряк! оставьте этого несуразного дурынду в покое и майнайте за борт мешки с песком, не то нам кранты!

Цып пожал плечами и выпустил Майлза из своей хватки, после чего жеманно проследовал к ближайшему планширю, дабы разнайтовить там балластные мешки, оставив Линдзи, у кого не было времени приспособиться к погрузневшему своему бремени, и тот грянулся о палубу с заполошным воплем, а Майлз Сплошалл, уже только что не в истерике, обрушился на него сверху. С громким трямом, каковой запросто мог бы оказаться и Трубным Гласом, трос, намотавшийся ему на стопу, дернулся и освободился от своего крепленья к Главному Клапану, пусть прежде и успел растянуть превыше ее предела упругости ту пружину, каковой полагалось возвращать клапан в безопасно закрытое положение. Оный оставался ныне приотворенным – само устье Ада!

– Сосунг! наверх – и быстро!

Проворный паренек стремглав кинулся вверх по такелажу, Рэндолфу же, озабоченному кризисом, шатко бредшему по палубе, как-то удалось споткнулся о Линдзи Носверта, кто пытался высвободиться из-под елозившей груды Майлза Сплошалла, и Рэндолф нежданно влился в ряды своих горизонтальных сослуживцев. Взглянувши вверх, обозрел Дарби Сосунга, который вопросительно пялился на него сверху.

– Что же я должен тут сделать, Профессор? – крикнул простодушный маскотт.

На глаза Рэндолфу навернулись слезы досады, Линдзи ж тем временем, чуя в своем начальнике знакомую инертность, меж тем как речь его лишь временно приглушилась локтем Майлза, устремился, хотя точнее сказать – пополз, – в образовавшийся вакуум власти.

– Верните клапан вручную, – крикнул он вверх Дарби, – в его закрытое положение, – добавив, – дурачок вы эдакий, – едва слышимым тоном. Дарби, плеща мундиром в стремительном выделенье газа, доблестно поспешил подчиниться.

– Хотите, я распечатаю какую-нибудь парашютную экипировку, Носверт? – протянул Цып.

– Г-н Носверт, – поправил его Линдзи. – Нет, Противолет, думаю, не стоит, едва ли на сие у нас достанет времени – мало того, сложности, сопутствующие оснащению Сплошалла подобающим снаряженьем, истощат и топологический гений самого герра Римана. – Ирония сия, однакож, не достигла цели ни в Цыпе, ни в ее предмете, каковой, наконец как-то воздвигшись на ноги, уже ковылял с безмятежной беззаботностью к фальшборту, очевидно, дабы полюбоваться пейзажем. Над ним Дарби с победоносным «Ура!» преуспел в закрытии клапана, и громада воздушного корабля соответственно ослабла в своем низверженье до ускорения не более зловещего, нежели у листка по осени.

– Что ж, мы точно перепугали тех парняг внизу, Профессор, – заметил Майлз, воззрившись через борт. – От того, что столько мешков-то с песком выкинули, держу пари.

– Э? – К Рэндолфу постепенно начал возвращаться вид его обычной флегматической осведомленности. – Что там еще?

– Ну, они просто очертя голову бегут, – продолжал Майлз, – и-и позвольте, на одном даже нет никакой одежды, уж точно совсем на это похоже! – Из ближайшего рундука с инструментами он извлек мощную подзорную трубу и навел оную на предметы своего любопытства.

– Будет вам, Сплошалл, – Рэндолф, подымаясь оттуда, куда пал, – в данный миг достаточно чем заняться и без дальнейших праздных выкрутасов… – Его перебил вздох ужаса, исторгнутый Майлзом.

– Профессор! – вскричал этот парень, потрясенно вперяясь через отполированный цилиндр, – неодетая фигура, о коей я сообщил, – она не парняги на самом-то деле, а скорее… дамская!

К фальшборту случилось «устремленье толп» и совместные попытки вырвать телескоп у Майлза, который, впрочем, упорно за него цеплялся. Все между тем рьяно вглядывались или щурились, стараясь удостовериться в сем объявленном привиденье.

По травянистому ворсу внизу, в убывающем свете, среди более ярких звездчатых клякс лопнувших балластных мешков, опрометью, будто бы через некую земную твердь, несся плотный господин в норфолкской куртке и брюках-гольф, одной рукой прижимая к затылку своему соломенное «канотье», другою же уравновешивая на плече фотографический аппарат и треногу. По пятам за ним бежала его спутница – о коей и сообщил Сплошалл, – в руках неся ком дамского облачения, хотя сама в сей миг обряжена была мало во что, за исключеньем некоего сорта цветочной диадемы, державшейся очаровательно набекрень в копнах светлых волос. Дуэт сей, похоже, направлялся к ближайшему клочку леса, то и дело бросая опасливые взоры вверх на громадный газовый мешок спускавшегося «Беспокойства», словно бы то было неким исполинским глазным яблоком, быть может – самого Общества, неизменно приглядывающим сверху в духе конструктивной цензуры. К тому времени, как Линдзи удалось изъять оптический инструмент из влажных рук Майлза Сплошалла и побудить недовольного в силу этого вьюношу спустить дреки и помочь Дарби в прикреплении огромного воздушного судна к «Матери Земле», неблагопристойная парочка сокрылась средь листвы, как, с неизбежностью, и сия область Республики в нисшедшей тьме.

=♦=♦=♦=

Совсем как настоящая мартышка, Дарби, перебирая руками, докачался до земли по якорному канату, обрел почву под ногами и, проворно пританцовывая под «Беспокойством», умело поймал каждый швартов, сброшенный ему сверху Майлзом Сплошаллом. Точно загоняя киянкой один за другим крепкие деревянные колышки в огоны пеньковых стренг, он вскорости уже поставил исполинскую махину на бездвижную привязь над собою, словно бы некий миниатюрный укротитель околдовал зверя, дабы тот покорился.

Вот за борт лязгнул штормтрап Иакова, а по нему, чуть погодя, в неуверенном нисхожденье – Майлз, навьюченный исполинским мешком испачканного белья. На небесном западе оставалось лишь глубоко алое послесвечение, супротив коего просматривался очерк Майлза, равно как и головы других ребят над изогнутым ободом гондолы.

С самого того утра, не успело еще рассвести, не утихал пикник развеселой толпы аэроманов всех мастей, и весь день уже vol-à-voile-ировала⁴ она сюда еще долго и после заката, по среднезападному летнему вечеру, меланхолию чьего гаснувшего света им по большинству своему слишком уж некогда было ловить, крылья их как неподвижны, так и размашисты, крылья чайкины, альбатросовы и летуче-мышьи, крылья из золотобитной кожи и бамбука, крылья кропотливо уснащенные целлулоидными перышками, великим небосводным мерцаньем сбирались они, неся всякий род авиаторов – от лабораторного скептика до восхищенного Иисусом вознесенца, – сопровождаемых частенько небесными псами, выучившимися сидеть тихо, забиваться с ними вместе в рулевые рубки их воздушных суденышек, наблюдать за приборными досками и лаять, коли заметят такое, чего не удалось заметить пилоту, – хотя иных можно было видеть у планширей и на верхних штурманских мостиках, головы их выставлены в мимолетный ток воздуха, на мордах – блаженство. Время от времени аэронавты приветствовали друг друга через мегафоны, и вечер тем самым полнился щебетом, словно деревья далеко не одной улицы в городе поблизости, летчицких любезностей.

Тотчас же ребята установили шатер кают-компании, собрали дрова и развели в камбузной печке небольшой огонь, хорошенько по ветру от «Беспокойства» и его водородного генератора. Майлз занялся миниатюрным камбузом и вскорости изжарил им «стряпню» из сомика, выловленного тем утром и хранимого весь день на льду, чье таяние задерживалось высотной мерзлотой. Вокруг них другие компании братьев небесных занимались собственными своими кулинарными приготовленьями, и томимое на огне мясо, жарящийся лук и выпекаемый хлеб распространяли аппетитные ароматы, расползавшиеся по всему громадному расположенью лагеря.

После ужина и Раздачи Коек ребята посвятили несколько мгновений песне – как компания, заинтересованная иным, могла бы посвятить оные молитве. После гавайских их проделок несколькими годами ранее («Собратья Случая и Проклятье Великого Кахуны») Майлз заделался энтузиастом-укулелистом и сегодня ввечеру, убрав буфетную и возвернув отсек для приема пищи к его обычному безупречному состоянию, извлек один из многих четырехструнных инструментов, кои держал у себя в небесном рундуке, и, натренькав краткое вступление, подыграл ребятам, пока те пели:

Живут иные в городках,
На фермах годы тратят
Не выбираясь никогда
Из любящих объятий —
Зато известна им всегда
Их жизнь на много лет, —
Но есть и те, кто говорят
«Прощай» перед «привет»,
Ибо мы
Асы Выси, ибо мы
Шири Шатуны…
Иные в ужасе дрожат —
Мы ж не раздражены.
Сдувает Бофорта пусть со шкалы,
Мраку ночи не видно конца,
Хлещет молния пусть —
Гром развеет нам грусть,
Бодры юные наши сердца!
Ибо…
Собрат Случа́я – от-важный орел,
Не станет ни ныть, ни вопить, ко-неч-но,
Его кровь красна, а ум так же чист,
Как полоски на ки-и-теле без-уп-речны!

В тот вечер Цыпу и Дарби как левобортной секции экипажа выпало стоять вахту, а Майлзу и Линдзи разрешили «сход наземь» в Чикаго. Каждого по-своему будоражила перспектива навестить Выставку, и оба парнишки опрометью переоблачились в парадные мундиры, хотя Майлз столкнулся с такими трудностями при шнуровке краг, завязывании шейного платка с нужною симметрией и правильном застегивании сорока четырех пуговиц своей манишки – по одной на каждый Штат Союза, – что Линдзи, уже применившему несколько капель макассарового масла к собственным локонам и тщательно их расчесавшему, пришлось поспешить на подмогу своему неумелому сослуживцу.

Как только Майлза привели в надлежащий вид, дабы по всей возможности достойно явить себя очам населенья «Ветреного города», двое ребят проворно вытянулись по стойке смирно, на расстояние локтя вправо разом-кнись в круге кострового света, ожидая осмотра. К ним подстроился Пугнакс, хвост покоен, взор ожидающ. Рэндолф возник из своей палатки в партикулярном, с иголочки донельзя, как и весь его наряд в увольнение, ибо ему тоже предстояли дела наземные, а его летный мундир Собратьев Случая сменился на костюм из кентуккийской поскони и аскотский галстук, весь же ensemble венчала щегольская федора.

– Ну и ну, Рэндолф, – окликнул его Дарби, – вид у вас такой, будто собираетесь на встречу с девушкой!

Поскольку тон его поддразнивания не был чист от примеси мужского восхищения, Рэндолф предпочел не отвечать на инсинуации тем выпадом, какового то иначе бы заслуживало, а вместо этого парировал:

– Я не отдавал себе отчета, что парни ваших лет сознают различия между полами, – вызвав сим у Линдзи благодарный смешок, а затем незамедлительно вернулся к нравственной серьезности. – На закраинах, – напомнил Рэндолф идущим в увольнение, – любых скопищ в масштабах сей выставки могут обретаться порочные и низменные элементы, чьею единственной целью будет злоупотребить в своих корыстных интересах неосторожными. Не стану удостаивать названием ту зловещую местность, где с большою вероятностью сии опасности могут повстречаться. Сама вульгарность означенной ее стороны, в особенности – в ночную пору, – скажет за себя, отвращая всех, кроме самых беспечных в том, что касается их благополучия, от того, чтобы задерживаться в помышлении, не говоря уж о деятельном изучении тех бездоходных наслаждений, кои там предлагаются. Умному свистни – а он уже смыслит… или, как в данном случае… хррумпф, хмммм, как бы там ни было… хорошего вам увольнения, ребята, однако ж, и удачи. – С теми словами Рэндолф отдал честь, отвернулся и беззвучно скрылся в громадной душистой тьме.

– Вы на вахте, Сосунг, – предупредил Линдзи перед отбытием. – Вам известны наказания, если уснете, – доведите их до сведения вашего совахтенного Противолета, склонного, я подозреваю, к лености. Обход периметра каждый час, равно как и снятие показаний давления газа в оболочке, с поправкой, едва ли следует прибавлять, на пониженные температуры ночного времени. – Он повернулся и направился к Майлзу, Пугнакс же, чей хвост вновь обрел свою привычную подвижность, остался обследовать границы лагерной стоянки, выискивая улики присутствия других собак и их людей, могущих стремиться к недозволенному вторженью.

Оставшись в одиночестве при свечении вахтенного костерка, Дарби с привычною живостью своею применился к починке главного водородного клапана, чья механическая неисправность ранее едва не обрекла их на преждевременный конец. То неприятное воспоминанье, как и поломка под проворными пальцами Дарби, вскоре вполне устранена будет… словно бы подросток всего лишь прочел об этом в какой-нибудь приключенческой книжке для мальчиков… словно бы та страница их хроник упокоилась перелистнутая и дочитанная, а могущественный, однако незримый Командующий Днями Земными, к кому Дарби вновь обратился с дружеским послушаньем, отдал приказ «кругом!»…

Едва завершил он починку, как, подняв голову, заметил у костра Цыпа Противолета – тот заваривал кофе в котелке.

– Не желаете? – предложил Цып. – Или вам такое пить еще не разрешают?

Нечто в само́м тоне его предполагало, что сие было всего лишь дружелюбным подначиванием, какового парень в возрасте Дарби вынужден ожидать и с оным мириться.

– Спасибо, от чашечки отнюдь не откажусь.

Сколько-то времени они посидели у костра, молчаливые, как парочка скотогонов, вставших на привал посреди западной прерии. Наконец, к удивлению Дарби:

– Как же мне Папани не хватает, – вдруг признался Цып.

– Наверно, для вас это ужас как трудно, Цып. Я-то своего, сдается мне, и не припомню.

Цып скорбно вперялся в костер. Мгновенье спустя:

– Штука в том, что, я уверен, он удержался б. Если б смог. Мы напарниками были, понимаете? Нам всегда что-нибудь да перепадало. Какой-нибудь славный маленький приработок. Такое не всегда шерифу по нраву, но на фасоль в котелке-то хватало. Все эти переезды среди ночи еще ничего, а вот захолустные суды – к ним я так и не сумел привыкнуть. Судья, бывалоча, лишь глянет на нас – и уже молоток подымает, шварк! а мы уж за дверь да на широкую дорогу, не успеет он опуститься.

– Спорить готов, недурная разминка.

– Ну, да только Папаня как-то притормаживать начал. Из-за меня как-то, что ли. Знаете, лишние хлопоты или еще что.

– Уж скорее похоже, что все из-за той китайской бучи, что вы упоминали, – сказал Дарби, – а вовсе не из-за вас. Вот, такие курите? – поджигая разновидность сигаретки и предлагая одну Цыпу.

– Ох ты ж моя двоюродная бабка Петуния! – вскричал Цып, – что это за запах?

– Полноте, это кубеба. Только для медицинского употребления. Табак на борту не разрешен, как вам, вероятно, памятно из вашей Клятвы Членства в Собратьях Случая.

– А я клялся не курить? Должно быть, в уме у меня все перемешалось. Без табака! Поди ж ты, да тут прям «Снадобье Кили», злать его. Как же вы, публика, день выдерживаете?

Вдруг раздался яростный лай, похоже, целой псарни.

– Пугнакс, – пояснил Дарби, отметивши тревогу на физиономии Цыпа.

– Он и еще кто?

– Один старина Пугнакс. У него много талантов. Знать, стоит нам сходить да взглянуть.

Пугнакса они обнаружили на ногах, сжавшегося и настороже – он пристально вглядывался во внешнюю тьму, готовый, насколько ребята понимали, начать крупное контрнаступление на все, что б ни приближалось теперь оттуда к их периметру.

– Вот пожалте, – окликнул незримый голос, – славный песик! – Пугнакс стоял на своем, но лаять прекратил, очевидно сочтя посетителей назально приемлемыми. На глазах у Дарби и Цыпа из вечера дугою вымахнул, медленно вращаясь, исполинский бифштекс и плюхнулся наземь едва ли не точно между передних лап Пугнакса, а тот взялся его осматривать, воздев одну бровь, можно сказать, презрительно. – Эй, дома кто есть? – На огонь костра вынырнули два мальчика и девочка с корзинами для пикника и в летных мундирах из мохерового бриллиантина цвета индиго в алую тонкую полоску, а головные уборы их не достигали незатейливой геометрии хорошо известной фески Храмовников: были они намного причудливей и – даже для своей эпохи – вероятно, отнюдь не в лучшем вкусе. Из верхушки, например, торчал чрезмерно большой шишак в германском стиле, и сколько-то эгреток, окрашенных в бледный эклипсово-зеленый. – Здоро́во, Дарб! Что там над и что тут под?

Признав в них членов А. К. «Скитальцы Синевы» – клуба вознесенцев из Орегона, с которыми Собратья Случая частенько летали на совместных маневрах, – Дарби расплылся в приветливой улыбке, в особенности обращенной к мисс Пенелопе («Пенни») Чёрн, чья эльфийская наружность маскировала бестрепетный дух и несгибаемую волю, и к кому он питал «чувство» столько, сколько помнил.

– Здрасьте, Райли, Вжик… Пенни, – робко прибавил он.

– Для вас – «капитан». – Она выставила рукав, являя четыре золотые нашивки, по краям коих виднелись признаки недавнего шитья. Скитальцы были знамениты и уважаемы за то, что предоставляли болтливому полу членство на строго равной основе с ребятами, включая и равные возможности к повышению. – Угумс, – ухмыльнулась Пенни, – мне дали «Tzigane»: только что пригнала старую лохань сюда из Юджина, пришвартовала вон там за рощицей, никого не потрепало.

– У-ух ты! Ваше первое командование! Это ж рекордно! – Дарби поймал на себя на том, что нервно топчется без всякого понятия о том, куда деть руки.

– Вы б лучше меня поцеловали, – сказала она, – такова традиция и все прочее.

Даже под хор улюлюканья, которое это вызвало у других ребят, Дарби счел, что мимолетное соприкосновение ее веснушчатой щеки с его губами более чем стоит отягчающих обстоятельств. После того, как всех друг дружке представили, Цып и Дарби вынесли складные походные стулья, Скитальцы раскрыли свои корзины лакомств, и коллеги устроились проводить вечер за сплетнями, цеховыми разговорами и небесными байками.

– По пути к вам, Дарб, над «Египтом» в южном захолустье Иллинойса попались мы в восходящий поток от кукурузного поля возле Декейтера, думали, что уже на ятой луне окажемся… пыршу пырщенья, – прервавшись чихнуть, – сосульки соплей у нас до ременных пряжек, все уж посинели от света этой электрической жижи, что вихрится у нас вокруг голов… ахх-пффюггхх!

– О, Gesundheit⁵, Райли, – произнес Вжик, – но в последний раз, когда вы это рассказывали, там были странные голоса и тому подобное —

– Мы и сами кой-какое гальваническое гало подцепили, пока сюда добирались, – сказал Цып, – при такой-то скорости и всяком прочем.

– А-ай, да это еще что, – воскликнул Райли, – по сравненью с тем, чтоб весь день увертываться от смерчей! Хотите настоящего электричества, голубчики, так езжайте как-нибудь в Оклахому, вас там в придачу по ушам так угостит, что любые странные голоса по соседству уж как пить дать заглушит.

– Кстати, о голосах, – промолвила Пенни, – что вы слышали об этих… «наблюдениях», о каких все время в рапортах пишут? Не только экипажи в воздухе, но даже иногда и гражданские с земли?

– Имеете в виду, помимо обычных, – сказал Дарби, – фата-морган, северных сияний и тому подобного?

– Другие, – Вжик тихим, зловещим голосом. – Там огни, но еще и звук. Преимущественно на больших высотах, где даже днем все делается такое темно-синее? Голоса выкликают все вместе. Со всех сторон сразу. Словно школьный хор, только без мелодии, лишь эти —

– Предостереженья, – сказал Райли.

Дарби пожал плечами.

– Для меня это новость. «Беспокойство» – мы лишь последыши Организации, у корыта в конце очереди, нам никогда никто ничего не рассказывает – только приказы все время спускают, а мы их выполняем, вот и все.

– В общем, были мы возле горы Этна еще весной, – сказала Пенни, – и вы помните, я надеюсь, тех «Garçons de '71»⁶.

Цыпу ж Дарби пояснил, что подразделенье сие сформировалось больше двадцати лет назад, при Осадах Парижа, когда пилотируемые воздушные шары часто бывали единственным средством связи города или с городом. Пока ордалия длилась, некоторым из этих воздухоплавателей, наблюдающим сверху и вечно пребывающим на острие смертельной опасности, стало ясно, насколько выживание современного Государства зависит от поддержания условий перманентной осады – посредством систематического окружения жителей, истощения их тела и духа, неуклонного упадка благовоспитанности, покуда гражданин не обращается против гражданина вплоть до совершения зверств, подобных тому, какие творили печально известные pétroleurs⁷ Парижа. Когда Осады завершились, оные воздухоплаватели предпочли не приземляться – освободившись ныне от политических заблуждений, кои более обычного воцарились на земле, давши обет верности лишь друг другу, летая себе дальше так, словно по всему миру осада так и не снята.

– В наше время, – сказала Пенни, – они прилетят туда, где б ни понадобились, высоко над крепостными стенами и национальными границами, прорвут блокаду, накормят голодных, приютят больных и гонимых… поэтому, конечно же, врагов себе они заводят, где б ни появились, с земли в них стреляют все время. А тут другое. Нам в тот день случилось подняться с ними вместе, и страннее не придумаешь. Никто не увидел никаких снарядов, но вот только… нечто вроде силы… мы почувствовали энергию, направленную на нас лично…

– Там кто-то, – мрачно произнес Вжик. – Пустое пространство. Но населенное.

– Тебе от такого нервно, Цып? – поддразнил Дарби.

– Не-а. Прикидываю, не хочет ли кто вон тот последний яблочный пирожок.

=♦=♦=♦=

Меж тем Майлз и Линдзи отправились на Ярмарку. Транспортное средство на конной тяге, на борт коего они взошли, провезло их через кишащие улицы южного Чикаго. Майлз пялился с обостренным любопытством, однакоже Линдзи созерцал окружающее взором капризным.

– Что-то вы несколько угрюмы, Линдзи.

– Я? нет, отнюдь – за исключением неизбежного опасенья при мысли о том, что корабль наш полностью в руках Противолета, а за ним никто не приглядывает, я жизнерадостен, аки зяблик.

– Но с ним же там Дарби.

– Умоляю. Какое бы влияние Сосунг ни умел оказать на натуру, настолько развращенную, оное в лучшем случае окажется незначительным.

– О, но позвольте, – прикинул добросердый Майлз, – Противолет, похоже, крендель что надо, и я поспорить могу – скоро он уже ко всему приноровится.

– Как у Старшины Корабельной Полиции, – пробурчал Линдзи, быть может – лишь самому себе, – мой собственный взгляд на людскую натуру по необходимости не столь радужен.

Наконец повозка высадила их на перекрестье улиц, от которого, как их заверил кондуктор, до Ярмарочной площади – короткая прогулка; или же, хмыкнул он, «в зависимости от того, насколько поздний вечер, – энергичная пробежка», после чего отправился своей дорогой в лязге и цокоте металла-по-металлу. Вдали ребята видели в небе электрическое сиянье Ярмарки, здесь же все оставалось в тени. Вот уж отыскали они брешь в заборе и входную калитку, в коей виделось нечто самодельное, освещенную единственным свечным огарком; на служителя при калитке, хмурого азиатского в некотором роде карлика, хоть он с достаточной готовностью и принял предложенные ими пятидесятицентовые монеты, скрупулезный Линдзи вынужден был нажать, дабы получить должным манером исполненную квитанцию. Миниатюрный страж при сем раскрыл пред ними ладонь, как бы рассчитывая на чаевые, коей ребята пренебрегли.

– Нищеброды! – завопил он, тем самым приглашая их к празднованию четырех веков пришествия Колумба на наши берега.

Откуда-то спереди, где так темно, что ничего и не разглядишь, доносилась музыка небольшого оркестра, необычайно синкопированная, – она постепенно набирала в громкости, покуда ребята не смогли разглядеть маленькую танцевальную площадку под открытым небом, почти не освещенную, где пары танцевали, а вокруг повсюду плотно струились толпы: средь ароматов пива, чеснока, табачного дыма, недорогих духов и – от «Балагана Дикого Запада Бизоньего Билла» где-то впереди – несомненного запаха согнанного вместе домашнего скота.

Наблюдатели Ярмарки замечали: чем дальше идти по ее Центральной аллее, тем более европейскими, цивилизованными и… ну, говоря откровенно, белыми казались экспонаты, размещенные ближе к центру «Белого Города», меж тем как чем дальше от алебастровой Метрополии осмелиться забрести, тем очевиднее признаки культурной тьмы и дикости. Ребятам казалось, что пробираются сквозь некий отдельный, безламповый мир, что лежит где-то за неясным порогом, с его собственной экономической жизнью, общественными привычками и обычаями, и сознает он, что сам имеет мало общего – если вообще хоть что-нибудь – с официальной Ярмаркой… Словно бы полусвет, правящий сей, быть может, даже не нанесенной на карту периферией, был не простой нехваткой уличных фонарей, а намеренно обеспечивался из милости, как необходимая вуаль для здешних лиц, кои обуревал такой пыл, что был неким манером чересчур насыщен для полного света дня и тех американских посетителей – с их «кодаками» и парасолями, – кои могут как-то набрести на это место. Здесь же, в тенях, лица шедших мимо улыбались, гримасничали или взирали прямо на Линдзи и Майлза так, словно откуда-то их знали, как будто в долгой карьере приключений в экзотических уголках мира у ребят накапливался, для них самих неведомо, запас недопониманий, обид, задолженностей, перевыражаемый тут в виде странного Лимба, через который они должны заново пробраться, в любой миг ожидая «стычки» с каким-нибудь неприятелем из прежнего дня, пока не успеют достичь безопасности далеких огней.

Тени неутомимо патрулировались вооруженными «вышибалами», набранными из рядов чикагской полиции. Театральная труппа зулусов воссоздавала избиенье британских войск при Изандлване. Пигмеи пели христианские гимны на пигмейском диалекте, ансамбли еврейского клезмера наполняли ночь неземными соло кларнета, бразильские индейцы дозволяли глотать себя исполинским анакондам лишь для того, чтобы вновь выбраться наружу непереваренными и, очевидно, безо всякого для змеи беспокойства. Левитировали индийские свами, китайские боксеры финтили, пинались и швыряли друг друга туда и сюда.

При каждом шаге таился, к вящему недовольству Линдзи, соблазн. Павильоны здесь, казалось, представляли не нации, а чуть ли не Смертные Грехи. Зазывалы в своих попытках убеждения только что не хватали блуждающих вьюношей за лацканы.

– Экзотические курительные практики всего мира, громадной антропологической ценности!

– Научный экспонат, голубчики, новейшее усовершенствование шприца для подкожных инъекций и множества способов его применения!

Здесь вазири из Вазиристана показывали друг на друге разнообразные способы грабежа путников из засады, что в той стране считается основным источником дохода… Индейцы тараумара из северной Мексики сидели на корточках, явно в совершеннейшей наготе, внутри моделей пещер их родной Сьерра-Мадре, воссозданных из дранки и штукатурки, делая вид, будто поедают кактусы, вызывающие виденья, отчего впадали в зрелищные судороги, едва отличимые от конвульсий обычных «уродцев», давно знакомых завсегдатаям американских карнавалов… Тунгусские погонщики северных оленей стояли, показывая на гигантскую вывеску, гласящую «ОСОБОЕ ДЕЙСТВО С СЕВЕРНЫМИ ОЛЕНЯМИ», и зазывали на своем родном языке собравшуюся перед ними стайку зевак, а парочка молодых женщин в достаточно откровенных костюмах – будучи блондинками и тому подобным, они, судя по виду, с тунгусами имели не слишком много общих расовых черт, – извивались рядом с очень терпеливым северным оленем, поглаживая его с возмутительной сокровенностью и приставая к прохожим с непристойными фразами на английском, как то: «Заходите и научитесь десяткам способов веселиться в Сибири!» и «Посмотрите, что на самом деле творится долгими зимними ночами!»

– Не похоже, что это, – Линдзи, потерявшись меж завороженностью и неверием, – вполне… какое-то подлинное.

– Подходите сюда, голубчики, первый раз бесплатно, выпадет красный – станет вам прекрасно, выпадет черный – будет вам позорно! – кричал жизнерадостный негр в шляпе «пирожком», стоявший неподалеку за складным столиком, раскладывая и снова собирая с него игральные карты.

– Если бы мне ума не хватало, я б решил, что это одна из тех игр в три листика, – пробормотал Линдзи, учтиво подавляя свое неодобрение.

– Нет, хозяин, это древний африканский метод ворожбы, позволяет судьбу изменить. – Шулер, обращавшийся теперь к ним, принялся тасовать карты с ошеломительной скоростью. Временами карт становилось столько, что и не сосчитать, а в другие разы вообще ни одной не было видно – казалось, все они исчезли в каком-то измерении далеко за третьим, хотя это, возможно, был обман наличного света. – Ладно! возможно, у вас сегодня удачный вечер, просто скажите нам, где эта красная масть, ну? – Три карты легли перед ними рубашками вверх.

Мгновенье тишины спустя ясным и твердым голосом объявил Майлз:

– Все карты, что вы тут выложили, так уж вышло, черной масти; ваша «красная» – девятка бубен, проклятье Шотландии, и она у вас вот тут, – протянув руку, приподнял на шулере шляпу, снял с его макушки и выставил напоказ обсуждаемую карту.

– Господи помилуй, последний раз, когда со мной такое бывало, я очутился в тюрьме округа Кук в славном долгом отпуске. Должное вашему острому глазу, молодой человек, и без обид, – протягивая десятидолларовую банкноту.

– О, это… – неуверенно начал было Линдзи, но Майлз уже прикарманил подношение, дружелюбно отозвавшись:

– Вечера вам, милсдарь, – и они, гуляючи, отошли прочь.

На лице Линдзи стало заметно удивление.

– Это было… хорошо исполнено, Сплошалл. Откуда вы узнали, где та карта?

– Порой, – Майлз с нотой странной опаски в голосе, – меня окружают эдакие причудливые чувства, Линдзи… вроде как электричество включается – будто бы я могу видеть все ясно как днем, как… как все друг другу подходит, соединяется. Но долго такое обычно не длится. Довольно быстро я опять начинаю путаться в своих же ногах.

Вот уж в их поле зрения оказались лучи прожектора, прочесывающие небеса с крыши громадного Здания промышленных изделий и гуманитарных наук – города в миниатюре, угнездившегося в городе-внутри-города, каким и была сама Ярмарка, – и им стали попадаться патрули Колумбовой Охраны в накидках – зрелище успокаивающее, по крайней мере, Линдзи.

– Давайте, Линдзи, – Майлз, размахивая банкнотой, которую они раздобыли столь внезапно. – Раз на нас такая падалица свалилась, пойдемте возьмем себе корневого пива, да еще этих самых «джеко-хрумков» в придачу. Ну и ну, поди знай! Мы здесь! Мы на Ярмарке!

=♦=♦=♦=

Между тем Рэндолф Сент-Космо, хоть и не в мундире, по-прежнему оставался на службе. Детективное агентство, которое он искал, располагалось в сомнительном квартале района Новой Дамбы, между салуном с варьете и изготовителем взрывающихся сигар. Вывеска гласила «РАССЛЕДОВАНИЯ БЕЛОГО ГОРОДА». Рэндолф натянул поля шляпы чуть пониже, быстро оглядел замусоренную теневую улочку и бочком скользнул в парадное. Юная машинистка, которой удавалось вести себя одновременно чопорно и нагло, оторвала взгляд от своей машинки с цветочной аппликацией.

– Давно пора баиньки, сынок.

– Дверь была открыта —

– Ага, ну а тут, возможно, не Лига Эпворта.

– Мне полагалось встретиться с г-ном Бирютчем?

– Нейт! – заорала она, отчего Рэндолф дернулся. Улыбка у нее была не то чтобы нешкодливой. – Записку от родителей принес, пацан?

В кабинете Нейта располагалась помесь буфета, книжного шкафа и конторской картотеки с разнообразными бутылками виски, в одном углу стояла кровать-кушетка, имелись пара стульев с плетеными сиденьями, письменный стол со шторкой и примерно тысячей ячеек, окно с видом на германский салун через дорогу, грамоты и благодарности местных предпринимателей на темных стенных панелях – вместе с фотографиями выдающихся клиентов, некоторые позируют вместе с самим Нейтом, включая Дока Холлидея перед «Оксидентальным салуном» в Надгробье⁸: Док и Нейт оба целят «кольтами» .44-го калибра друг другу в головы и делают при этом жуть какой хмурый вид. На фотоснимке значилась подпись: «Сам-то я больше по дробовикам, с приветом, Док».

– После бомбы на Сенном рынке⁹, – объяснял Нейт, – у нас работы стало настолько больше, что уже толком не справляемся, а все станет еще запущенней, если губернатор решит помиловать эту банду анархиствующих убийц. Бог ведает, что от этого на Чикаго накинется, в особенности – на Ярмарку. Охрана от террористов здесь теперь станет необходимей некуда. И в общем, вы, голубчики, наслаждаетесь тут той единственной перспективой, какой нам всем в здешней общине «сыщиков» так не хватает, а именно – взглядом сверху. Платить вам столько, сколько пинкертоны, нам не по карману, однако, вероятно, сумели б договориться об отсроченных условиях, небольшом проценте выручки с течением времени, а не о наличке прямо сейчас. Не говоря уже о тех чаевых или иных доходах вне бухучета, какие могут вам достаться.

– Это между вами и нашей Национальной Конторой, – предположил Рэндолф. – Ибо здесь, на уровне Подразделения, наша компенсация не может превышать легальных трат.

– Чепуха какая-то. Но – наши законники измыслят такой язык, с каким можно будет жить всем нам, годится? – Теперь он вглядывался в Рэндолфа с тою смесью презрения и жалости, какую рано или поздно Собратья неизменно вызывали в своих контактах с наземным населением. Рэндолф к такому привык, однако полон был решимости продолжать на профессиональный лад.

– Из чего именно будут состоять наши услуги?

– У вас на борту есть место для лишнего пассажира?

– Мы перевозили до дюжины упитанных взрослых людей без ощутимой потери подъемной силы, – ответил Рэндолф, и взгляд его не вполне сумел избежать задержки на амбонпуане¹⁰ г-на Бирютча.

– Возьмете с собой нашего человека в коротенькую поездку-другую – вот примерно и все, к чему оно сведется. – Теперь уж ищейка выглядел, похоже, как-то уклончиво. – Прокатитесь на Ярмарку, может, до Баз, утячий суп, раз плюнуть, в общем.

=♦=♦=♦=

Наутро, под цирковым небом, где медленно становилось тесно, поскольку в него возносились всевозможные суда, Собратья прогуливались среди небесных кораблей, возобновляя знакомства со многими теми, в чьем обществе – к добру ли, к худу – у них случались совместные приключения, к ним обратилась та парочка, в ком немедля они признали фотографа и его натурщицу, коих непредумышленно бомбардировали накануне вечером.

Игривый светописец представился как Мерл Выдавай.

– А вот моя прекрасная спутница – это… минуточку…

– Межеумок. – Молодая женщина отвесила изящный пинок, который, однако, не был совсем уж лишен приязни, и сказала: – Я Шевролетта Макаду, и до ужаса приятно с вами познакомиться, парни, хоть вы и чуть не отправили нас вчера на тот свет своими мешками с песком. – В полном облачении она, казалось, только что вышла из дамского журнала: нынче утром ее ансамбль – в самом авангарде летней моды, текущее возрождение рукава «баранья нога» привело к избытку английских блузок с просвечивающими плечами, «здоровенными, как воздушные шары, повсюду в городе» – как об этом выразился бы Цып Противолет, преданный наблюдатель за женской формой, – в случае мисс Макаду, насыщенными ярким пурпуром и сопровождаемыми длинным боа из страусовых перьев, окрашенным в тот же оттенок. А шляпка ее, проказливо набекрень, эгретки помахивают всякий раз, стоит ей шевельнуть головой, очаровала бы даже самых ревностных птицелюбов, ратующих за их охрану.

– Славный гардеробчик, – одобрительно кивнул Цып.

– Это вы еще не видели, какой номер она исполняет в том Павильоне Южных Морей, – галантно провозгласил Мерл Выдавай. – По сравнению Маленькая Египтянка – прямо-таки исправная прихожанка.

– Вы артистка, мисс Макаду?

– Я исполняю Танец Лава-Лавы, Богини Вулкана, – ответила та.

– Очень я восхищаюсь музыкой той части света, – произнес Майлз, – особенно укулеле.

– У меня в оркестровой яме несколько укулелистов, – сказала мисс Макаду, – тенор, баритон и сопрано.

– А играют настоящую местную музыку?

– Скорее попурри, я полагаю, охватывающее гавайские и филиппинские мотивы, а завершается оно сделанной с большим вкусом аранжировкой чудесной «Вакханалии» месье Сен-Санса, как ее недавно исполняли в парижской «Опера́».

– Я, конечно, всего-навсего любитель, – скромно произнес Майлз, пусть давно уже и член престижной Международной академии укулелистов, – и время от времени сбиваюсь. Но если б я пообещал вернуться к тонике и выждать, как вы считаете – мне бы позволили посидеть с ними и сыграть?

– Разумеется, замолвлю за вас словечко, – ответила Шевролетта.

Мерл Выдавай принес с собой ручной фотоаппарат и теперь «щелкал» летающие машины, как парящие, так и причаленные к земле, а те всё продолжали прибывать и взлетать без очевидных перерывов.

– Ну и сборище, а? Да тут все клятые профессоры полетов отсюда до Тимбукты слетелись, я гляжу.

В воздухе благоуханно поднимался дым от лагерных костров, на которых готовились завтраки. Слышно было младенцев – как жалобы их, так и торжество. С ветром приносило отдаленные звуки железнодорожного движения и озерной навигации. Против солнца, однако же низко над Озером долгие тени отбрасывали крылья, а края их светились от росы. Были там паровые, электрические, вихревые машины Максима, корабли, приводимые в движение и пироксилиновыми поршневыми, и лигроиновыми двигателями, и оборудованные электрическими подъемными шнеками странной гиперболоидальной конструкции для ввинчивания ввысь сквозь воздух, и крылатые аэростаты были там, и машущие крыльями чудеса орнитургии. Через некоторое время уж право и не знаешь, куда глядеть —

– Па! – К ним во всю прыть бежала прелестная девочка лет четырех-пяти с пламенно-рыжими волосами. – Слышь, Па! Мне надо выпить!

– Орги, ласочка ты моя, – приветствовал ее Мерл, – кукурузное пойло, боюсь, все кончилось, так что тебе опять придется вернуться к старому коровьему соку, ты уж прости, – шаря в патентованном обеденном ведерке со льдом. Меж тем дитя, заметив Собратьев в их летних мундирах, остановилось и вперилось, глаза во всю ширь, словно бы решая, насколько благонравно ей полагается себя вести.

– Вы отравляете сего беспомощного ангелочка крепкими напитками? – вскричал Линдзи Носверт. – Милсдарь, здесь следует протестовать!

Заинтригованная Орги подбежала и встала перед ним, заглядывая ему в лицо словно бы в ожидании следующей части некой изощренной шутки. Линдзи сморгнул.

– Не может такого быть, – пробормотал он. – Маленькие дети меня терпеть не могут.

– Какая пригожая у вас девочка, милсдарь, – Рэндолф, весь лучась покровительственным добродушием. – Вы, должно быть, гордитесь внучкой.

– Ха! Ты это слышишь, Морковинка? Думает, я твой дедуля. Спасибо, парнишка, это вот дочка моя Георгина, могу сказать с гордостью. А мать ее, увы… – Он вздохнул, вперяясь куда-то вверх и вдаль.

– Наши глубочайшие соболезнования, – Рэндолф поспешно, – однако Небеса в непостижимости своей —

– Какие, к черту, Небеса, – гоготнул Мерл Выдавай. – Она где-то там, в С. Ш. А. с месмерическим артистом варьете, неким Зомбини Таинственным.

– Ей-бо, я его знаю! – Цып Противолет, энергично кивая. – Умеет так, чтоб деваха его исчезла в обычной кухонной воронке! «Imbottigliata!»¹¹ – нет? а потом плащом своим этак фьють? Видал в Новом Орлеане вот этими самыми зенками! просто обалдеть, а не номер, только держись!

– Он самый, – просиял Мерл, – а эта красуля-помощница фокусника, какую видели вы, скорей всего, и будет сама Эрлис, и послушайте, Паря, вы б рот уже закрыли, пока в него что-нибудь не залетело, а? – Упоминание об адюльтере эдак мимоходом произвело в лице Рэндолфа некоторую степень ошеломления, каковую с сожалением можно обозначить лишь как характерную. Цып Противолет, затронутый сим меньше, проворен был в должной мере, чтоб высказаться:

– Ну, кем бы ни была она, а дама совершенно восхитительная.

– Восхищение принято к сведению – и извольте разглядеть малютку Георгину, коя вылитая ма ее, пыхни меня молния, если не так, а ежли будет вас проносить мимо лет через десять-двенадцать впредь – так и подъезжайте, еще разок глянете да и делайте свое предложение, нет таких цен малых да оскорбительных, каких я б не рассмотрел. А ежли подождать желаете, возьмите сейчас опцион на покупку, у меня по ней особое предложение, действует лишь сегодня и завтра, доллар-девяносто-восемь – и увозить куда угодно просим, вместе с сердцеедкой-улыбкой и всем прочим. Да-с – вот гляньте, только и всего-то. Я вам лишнюю шляпку еще доложу, со мной всегда можно договориться, а едва она задует эту свечку себе на шестнадцать лет – так сразу и покатится по рельсам экспрессом туда, где б вы ни были.

– Долгонько что-то ждать придется, нет? – осклабился Цып Противолет.

– …Так можем, верно, и на пятнадцати сговориться, – продолжал Мерл, подмигивая теперь непосредственно Линдзи Носверту, уже давившемуся от негодования, – только вам золотом придется платить и самому со своим билетом за нею приезжать… Но скажите-ка, вы не будете против, если я вас всех тут щелкну вон перед тем вот устройством с винтом Труве?

Ребята, как всегда завороженные современными науками вроде фотографических, были, конечно, только рады подчиниться. Шевролетте удалось умилостивить даже Линдзи – тем, что одолжила у него «канотье» и подержала его перед их лицами, словно бы скрывая тайный поцелуй, меж тем как шаловливый Дарби Сосунг, без чьего оживленного «паясничанья» не был бы совершенен ни один групповой снимок, грозил парочке бейсбольной битой и комическою гримасой, предназначавшей сообщать его бесхитростное представление о яростной ревности.

Настало время обеда и с ним – объявление Линдзи о ранней увольнительной.

– Ура! – вскричал Цып Противолет, – мы со стариной Сосунгом, раз уж в наряде на увольнение по правому борту, тут же направимся на эту Аллею Плезанс, а там поглядим одним глазком на Маленькую Египтянку да тот полинезийский экспонат, а коли успеем – так еще и на африканских амазонок – о, и ты, парнишка, не беспокойся, ежли тебе чего надо будет объяснить, бери и спрашивай у меня!

– Пойдемте, мальчики, – Шевролетта Макаду, помавая сигаретиной в мундштуке, инкрустированном брильянтами из хрусталя, – я как раз на работу, могу вас и за кулисы Южных Морей провести.

– Фу ты ну ты, – из носа у Дарби потекло.

– Сосунггг? – возопил Линдзи, но тщетно. Меж ними пронеслись толпы колоритно разодетых аэронавтов, а корабли всё прибывали и взлетали, и громадный импровизированный аэродром бурлил отвлеченьями и случайными встречами…

По сути, в этот самый миг кому же случилось прибыть – на борту величественного полужесткого судна итальянской конструкции – как не давнему другу и наставнику ребят профессору Хайно Вандерсоку из Йельского университета, с едва подавляемым ужасом, запечатленным на чертах его, при снижении аппарата отчаянно занятому тем, чтобы удержать и укрепить на голове своей цилиндр, чьи вмятины, шрамы и отступленья от цилиндричности повествовали о его долгой и полной приключений истории столь же красноречиво, сколь и устарелость самого его фасона.

– Газовые гузыри галопом, до чего ж превосходно, парни, вновь видеть вас! – приветствовал их Профессор. – Последнее, что я слыхал: вы хлебнули горя в Новом Орлеане, несомненно упромыслив в себя больше аллигатора à l'étouffée¹², чем «Беспокойство» способно грузоподъять!

– О, забот на час-другой, быть может, – признал Рэндолф, и выраженье лица его намекнуло на желудочные воспоминания. – Скажите ж нам, Профессор, как продвигается ваша работа? Какие чудеса явила недавно Лаборатория Слоуна?

– Ну, в общем, есть один студент профессора Гиббса, к чьим трудам действительно стоит присмотреться, юный Де Форест, с электричеством он сущий колдун… вместе с гостем из Японии г-ном Кимурой – но скажите-ка, где здесь умирающему от голода педагогу и его пилоту можно раздобыть парочку этих знаменитых чикагских бифштексов? Мальчики, хочу представить вам Рея Ипсоу, без которого я б до сих пор пребывал во Внешнем Индиянаплюйсе, ждал какого-нибудь междугороднего, что никогда не приходит.

– Я с вами, ребятки, разок разминулся в той хартумской заварушке, – поставил их в известность общительный небоход, – пока пытался выбраться из города в паре шагов перед армией Махди – увидел, как вы проплываете над головой, пожалел, что сам не на борту с вами, пришлось довольствоваться тем, чтобы прыгнуть в речку и пережидать там, пока вся эта свистопляска не поутихнет.

– На самом деле, – припомнил Линдзи, Историк Подразделения, – мы попали во встречный ветер и оказались посреди какой-то неприятности в Ольтре-Джуббе, а совсем не в Алексе, где рассчитывали на пару-другую недель поучительного развлеченья, не говоря уж об атмосфере поцелительней.

– Ей-ей и господи помилуй, – воскликнул Профессор, – если я вижу не Мерла Выдавая!

– И от него по-прежнему добра не жди, – просиял тот.

– Значит, представлять друг другу никого не нужно, – высчитал Линдзи.

– Не, мы с ним старые подельники, еще по Коннектикуту, это задолго до вас, парни, я, бывало, починял ему всякое время от времени. А кто-нибудь из вас не мог бы нас с ним вместе щелкнуть?

– Еще б! – вызвался Майлз.

Обедать они отправились в мясную ресторацию поблизости. Хотя встречи с Профессором доставляли им удовольствие всегда, эта несколько отличалась – неким осенним непокоем, таящимся в климате теплого празднования, которое вызывало психожелудочные наскоки боли, каковыми, как Рэндолф по опыту знал, пренебрегать он мог лишь на свой страх и риск.

Посетивший несколько полезных симпозиев, где командиров воздушных кораблей обучали методам сокрытия обид, Рэндолф умел теперь определить, что с ума Профессора что-то нейдет. Что любопытно отличалось от обычного «стиля» благонамеренного старого добряка, застольные замечания его сегодня звучали все кратче, по временам вообще-то приближаясь даже и к отрывистости – и едва лишь состоялся выход пирога à la mode¹³, как он попросил чек.

– Простите, голубчики, – нахмурился он, подчеркнуто вытаскивая старомодные железнодорожные часы и напоказ сверяясь с ними. – Очень бы хотелось мне задержаться и с вами поболтать, однако нужно разобраться с одним дельцем. – Он резко встал – как и Рей Ипсоу, который, сочувственно пожав ребятам плечами и пробормотав Рэндолфу:

– Я за ним пригляжу, – последовал за видным йельским грамотеем, а тот, оказавшись снаружи, зря времени не тратил: тут же остановил коляску, взметнувши один зеленый и затребовав гнать во всю прыть, и вот так-то сорвались они с места – и прибыли в «Дом Палмера», где должностное лицо за стойкой отдало честь Профессору, поднеся пальцы к полям несуществующей шляпы.

– Покои на крыше, Профессор, езжайте вон тем лифтом, он делает только одну остановку. Вас ожидают. – Если в голосе его и звучала толика веселого презрения, профессор Вандерсок был слишком озабочен и оную не заметил.

Рею Ипсоу быстро стало явно, что друг его приехал в город заключить сделку с силами, кои можно описать – мало рискуя при этом преувеличением – как зло. В покоях наверху они обнаружили плотные шторы, задвинутые против праздничного поселка, лампы, редко распределенные в нескончаемом сумраке табачного дыма, никаких срезанных цветов или растений в горшках, безмолвие, лишь редко размечаемое речью, да и то обычно телефонической.

Едва ли можно было ожидать, что такой прославленный могол, как Срездол Вибр не посетит Всемирную Колумбову выставку. Вместе с очевидным притяженьем тысяч ее торговых возможностей Чикагская ярмарка также, по случаю, могла предложить обширные приливы и отливы безымянности, когда можно было встречаться и заключать сделки без того, чтоб за вами непременно при этом наблюдали. Ранее тем же днем Вибр сошел со своего частного поезда «Джаггернаут» на зарезервированный лично для него перрон Союзного вокзала, лишь накануне вечером отбыв из депо Гранд-Централь в Новом Йорке¹⁴. Как обычно, был он под личиною, а сопровождали его телохранители и секретари. Вибр нес трость черного дерева, чьей рукоятью служила золотая и серебряная сфера, протравленная так, чтобы представлять собою точный и подробный земной шар, а внутри ствола ее скрывался механизм, состоящий из пружины, поршня и цилиндра, предназначенный для сжатия заряда воздуха, посредством коего наружу в любого, кто осмелился б его оскорбить, выталкивалась мелкокалиберная картечь. Его поджидало наглухо закрытое моторное транспортное средство, и он, словно бы сверхъестественным вмешательством, оказался перенесен в величественное заведение, определяемое улицами Государственной, Монро и Уобашем. По пути в вестибюль к нему подступила пожилая женщина, одетая респектабельно, но не роскошно, и воскликнула:

– Будь я вашей матерью, придушила б вас в колыбели. – Спокойно Срездол Вибр кивнул, поднял свою пневмотрость черного дерева, взвел курок и нажал на спуск. Старуха накренилась, покачнулась и рухнула, как дерево.

– Передайте медику заведения, что пуля всего лишь у нее в ноге, – любезно сообщил Срездол Вибр.

=♦=♦=♦=

Никто не вызвался принять у профессора Вандерсока цилиндр, поэтому он оставил его у себя на коленях, как неуверенный в себе молодой актер мог бы держать «реквизит».

– С вами хорошо ли обращаются в «Отеле Стокмена»? – поинтересовался магнат.

– Ну, вообще-то, я в «Таверне мясоделов» на перекрестке Сорок седьмой и Эшленд. Прямо посреди Скотобаз и прочего…

– Слышьте, – пришло в голову крупной и с виду преступной личности, которая выстругивала из дровины подобие локомотива ножом вроде тех, что по всем тюрьмам земли нашей известны под названьем арканзасских зубочисток, – вы не вегетарьянских убеждений будете, надеюсь.

– Это Фоли Хо́док, – произнес Срездол Вибр, – в ком мать его, как сама она уверяет, находит достоинства, не сразу очевидные другим.

– Видать, вам слышно всю эту спевку там, где живете, – продолжал Фоли. – Видать, там у вас есть и такие постояльцы, у кого от нее бессонница, э? но равно столько же народу считает, что она, как ни странно, успокаивает. То же самое и тут, в «Доме Палмера», если вдуматься. Галдеж по громкости примерно такой же.

– Да и занятия те же, – пробурчал Рей Ипсоу.

Собрались они все за мраморным столом в чем-то вроде гостиной, с сигарами и виски. Светский треп обратился к избытку богатства.

– Я в Новом Джерси¹⁵ знаю одного там парня, – сказал Срездол Вибр, – он коллекционирует железные дороги. Не только подвижной состав, между прочим, а еще и станции, депо, рельсы, сортировки, кадры, всю трихомудрию.

– Дороговато увлечение, – восхитился Профессор. – Бывают такие люди?

– Вам бы хоть немного представлять себе, какие там праздные деньги. Не всё ж пожертвования в пользу предпочитаемой церкви, особняки, яхты и собачьи площадки, вымощенные золотом, или что вам будет угодно, ну. Нет, на каком-то рубеже с этим покончено, и его нужно оставить позади… и все равно не потрачена такая здоровенная гора богатства, громоздится все выше с каждым днем, и ох ты ж батюшки, что ж предпринимателю с ней делать-то, понимаете.

– Черт, да мне отправьте, – вставил Рей Ипсоу. – Или даже тому, кому это богатство действительно нужно, ибо таких предостаточно.

– Не так оно устроено, – возразил Срездол Вибр.

– Вечно мы слышим эти жалобы плутократии.

– Из убежденья, уж точно постижимого, что просто нуждаться в той или иной сумме означает не заслуживать ее.

– Вот только в эти времена «нужда» возникает непосредственно из преступных деяний богачей, поэтому она «заслуживает» то количество денег, каким ее можно искупить. Такое для вас достаточно постижимо?

– Да вы социалист, милсдарь.

– Каким вынужден быть любой, кто не изолирован богатством от забот дневных. Милсдарь.

Фоли прекратил строгать и перевел взгляд будто бы со внезапно обостренным интересом.

– Ну-ну, Рей, – увещал Профессор, – мы здесь ради того, чтобы обсуждать электромагнетизм, а не политику.

Вибр примирительно хмыкнул.

– Профессор опасается, что вы меня спугнете эдакими радикальными разговорами. Но я не такая уж чувствительная душа, меня, как обычно, направляют Вторые Коринфяне. – Он осторожно оглядел всех за столом, оценивая уровень осведомленности в Писании.

– Терпеть неразумных неизбежно, – сказал Рей Ипсоу, – но не просите меня делать это «охотно»¹⁶.

Охранники, валандавшиеся у дверного проема, как будто бы несколько насторожились. Фоли поднялся на ноги и прошелся к окну. Срездол прищурился, не зная толком, воспринимать ли это как вызов его вере.

Рей подхватил шляпу и встал.

– Все в порядке, буду в баре, – и, выходя за дверь, добавил: – молиться, чтоб даровали мудрость.

Внизу, в изысканном «Бювете» Рей столкнулся с Мерлом Выдаваем и Шевролеттой Макаду, которые «кутили на весь город» ввиду удачной ставки, сделанной в тот день Мерлом.

Парочки в бутоньерках и шляпках со страусовыми плюмажами невозмутимо прогуливались средь карликовых пальм либо медлили у Итальянского Фонтана, как бы раздумывая, не прыгнуть ли в него. Где-то небольшой струнный ансамбль наигрывал аранжировку «Старого мурина Вжика».

Рей Ипсоу воззрился на поверхность своего пива.

– Нынче он как-то изменился. Вы что-нибудь заметили?

Мерл кивнул.

– Чего-то не хватает. Раньше он так распалялся из-за всего – мы что-нибудь конструируем, у нас бумага закачивается, так он снимает воротничок от рубашки и карябает попросту на нем.

– В последнее время он те замыслы свои скорее при себе держит, как будто б наконец понял, сколько они могут стоить. Насмотрелся уже на такое, господь свидетель. Большой парад современных изобретений, сплошь бодрые марши эдакие играют, публика ухает и ахает, а где-то вечно таится так, что его и не видать, какой-нибудь стряпчий или счетовод, отбивает эти 2/4, как часы, и заправляет всем представленьем.

– Кому-нибудь хочется потанцевать? – предложила Шевролетта.

=♦=♦=♦=

Наверху в покоях Срездол перешел к насущным делам.

– Еще весной, доктор Тесла сумел достичь на своем трансформаторе показателей до миллиона вольт. Чтобы видеть, к чему все это движется, не нужен провидец. С глазу на глаз он уже рассказывает о том, что зовет «Всемирной Системой» по производству громадных количеств электрической энергии, из которой любой может черпать бесплатно где угодно на свете, потому что она саму планету использует как элемент в гигантском резонансном контуре. Наивен он настолько, что думает, будто сумеет найти этому субсидии – у Пирпонта или у меня, или у одного-двух остальных. Его могучий интеллект не уловил, что на таком изобретении никто не сможет нажиться. Вкладывать деньги в исследование системы бесплатного энергоснабжения – значит выбрасывать их на ветер и нарушать – черт, да попросту предавать – суть всего, чем полагается быть современной истории.

Профессора буквально одолел приступ тошноты. Стоило только кому-нибудь упомянуть имя Теслы, результат этот всякий раз оказывался предсказуем. Рвота. Дерзость и размах грез этого изобретателя неизменно сшибали Хайно Вандерсока с ног и отправляли обратно в кабинет Лаборатории Слоуна, где он ощущал себя не столько неудачником, сколько тем, кто в лабиринте Времени свернул куда-то не туда, а теперь не может найти дорогу назад к тому мгновенью, когда он это сделал.

– Если такое когда-либо изготовят, – говорил Срездол Вибр, – это будет означать конец света – не только «в известном нам виде», но и в том виде, какой известен кому угодно. Это оружие, Профессор, вы-то уж точно понимаете – кошмарнейшее оружие, какое только известно миру, предназначенное уничтожать не армии или боевую технику, а саму природу обмена, долгую борьбу нашей Экономики за то, чтобы развиться из анархии рыбного рынка, где все сражаются со всеми, до рациональных систем контроля, чьими благами мы в настоящее время пользуемся.

– Но, – в воздухе слишком дымно, слишком скоро уже ему придется извиниться и выйти, – неясно мне, чем я могу помочь.

– Скажу напрямик, можно? Изобретите нам контр-трансформатор. Такое оборудование, что будет засекать действие какой-нибудь установки Теслы, а затем станет транслировать что-нибудь равное и противоположное, которое сведет на нет ее воздействие.

– Хм-м. Полезно было бы увидеть чертежи и расчеты доктора Теслы.

– Именно потому Пирпонт этим и занимается. И еще его договор с Эдисоном – но вот я опять секреты выбалтываю. Ассигнования предоставили Моргану доступ ко всем инженерным секретам Теслы. И у него на местах оперативники – днем и ночью готовы доставить нам фотографические копии того, что нам нужно знать.

– Ну, в теории я никаких значительных препятствий не вижу. Это простая инверсия фазы, хотя там могут возникнуть нелинейные явления масштабирования, какие мы не можем предсказать, пока не построим рабочее Устройство…

– Подробности мне потом изложите. Так – сколько, по вашим оценкам, нечто подобное будет на самом деле, э-э, – понизив голос, – стоить?

– Стоить? О, вообще-то, я б не – то есть, не следует мне —

– Будет вам, Профессор, – громыхнул Фоли Ходок, держа гостиничный графин с виски так, словно собирался прямо из него пить, – до ближайшего миллиона или около того округлите, просто грубая прикидка?

– Хм-м… что ж… как цифра, от которой плясать… если только ради симметрии… скажем, примерно столько же, сколько Брат Тесла получает от г-на Моргана?

– Ну, кольцехвостая же брюква. – Глаза Вибра с презрительной искоркой, коя, как уже выучили его коллеги, означала: он получил то, чего хотел. – Я-то тут прикидывал, что вы, парни, все время витаете, и мысли у вас далеко-далече, а вы, Профессор, – да вы просто клятый лошажий барышник без всякой жалости, вот вы кто. Наверно, мне стряпчих своих созвать придется, пока я не повис ощипанной курицей в витрине за два гроша до фрикасе. Фоли, ты не наберешь нам межгород на этом телефоне – добудь-ка «Белберда, Сплюна и Плотьпута», будь добр? Может, сумеют подсказать, как лучше «раскошелиться» на замысел такого масштаба.

Соединили мгновенно, и Срездол, извинившись, удалился к аппарату в иной части покоев. Профессор же так и сидел, вперясь в глубины своего древнего головного убора, словно бы тот был платяным выраженьем его нынешнего положения. Все больше и больше в последние недели он ловил себя на том, что сходным манером приближается к состоянию полого цилиндра, лишь время от времени занимаемого разумною мыслью. Правильно ли так поступать? Следует ли ему вообще здесь быть? Преступный дух в комнате стоял чуть ли не ощутимый. Рею ничего этого, разумеется, не нужно, а мальчики сегодня даже в своей обычной оторванности от мира сего посматривали на него с чем-то вроде опаски. Будет ли какая угодно сумма, ныне, возможно, предлагаемая ново-йоркскими стряпчими, стоить утраты той дружбы?

=♦=♦=♦=

Собратьям Случая не могли бы предоставить более уместной разновидности «схода наземь», нежели Чикагская ярмарка, ибо великое национальное празднование обладало ровно той степенью вымышленности, что предоставила б ребятам доступ и свободу действия. Суровый невымышленный мир дожидался за пределами Белого города, сдерживаемый на сие краткое лето, а весь памятный сезон у озера Мичиган от него становился разом и грезой, и действительностью.

Если кто и плел некие заговоры подорвать Ярмарку или учинить против нее какие-либо иные бесчинства, «Беспокойство» было идеально не только для пригляда за всей площадью от ограды до ограды, но и для охраны от любых морских нападений, каковые могли бы замышляться со стороны Озера. Посетители ярмарки увидят корабль над головой, однако не увидят его, ибо на Ярмарке, где привычно ожидать чудес, ничто тем летом не было чересчур велико, чересчур быстро, чересчур фантастически оснащено, дабы произвести на кого угодно впечатление долее, чем на полторы минуты, пока не возникнет следующее чудо. «Беспокойство» будет здесь на своем месте, как еще одно впечатление, чья единственная цель – развлекать.

Ребята начали регулярные наблюдательные рейсы назавтра. «Верхоглаз» из «Расследований Белого Города» явился на заре, при себе столько телескопического оборудования, что хватило б на небольшую обсерваторию.

– Обкатал их на колесе Ферриса, – сказал он, – только так и не сумел вычислить, как компенсировать движение. Все смазывается и тому подобное.

Лью Бомрак казался вполне общительным молодым человеком, хотя вскорости стало очевидно, что он до сей поры и слыхом не слыхал о Собратьях Случая.

– Но Собратьев Случая знает любой мальчишка, – озадаченно провозгласил Линдзи Носверт. – Что же вы могли читать, в юности-то?

Услужливо Лью попытался припомнить.

– Про Дикий Запад, африканских путешественников, обычное приключенческое. Но вы, ребятки, – вы ж не сказочные персонажи. – Его осенило. – Или нет?

– Не больше, чем Уайетт Эрп или Нелли Блай, – предположил Рэндолф. – Хотя чем дольше у парня имя в журналах печатают, тем трудней отличить выдумки от невыдумки.

– Я, наверно, больше спортивные страницы читал.

– Хорошо! – объявил Цып Противолет, – хоть не придется переходить к анархистскому вопросу.

Лью это устраивало – он даже не был вполне уверен в том, кто эти анархисты такие, хотя само слово, конечно, в воздухе витало. Детективным промыслом занялся он не из политических убеждений. Он в него как бы забрел – через посредство греха, который якобы некогда совершил. Что ж до специфики проступка его – ну, удачи. Лью не мог вспомнить, чего такого натворил или не натворил, или даже – когда. Те, кто этого тоже не знали, по-прежнему вели себя удивленно, как будто он лучился беззаконием. Те же, кто утверждали, будто помнят – и слишком уж хорошо, – все время печально поглядывали на него, а вскорости – раз у нас тут Иллинойс – взгляды эти скисли до того, что именуется нравственным ужасом.

Его обличали в местных газетах. Мальчишки-газетчики сочиняли о нем зловещие заголовки и выкликали их по всем городским транспортным артериям утрами и вечерами, подчеркнуто выговаривая его имя без уважения. Женщины в шляпках, внушающих робость, метали в него взгляды, полные отвращения.

Он стал известен как Зверь Штата Вдоль-и-Поперек.

Полезно было б, умей он вспомнить, но извлечь ему удавалось лишь эдакое причудливое марево. Знатоки, к кому обращался он, сказать ему могли мало что.

– Прошлые жизни, – уверяли его некоторые.

– Будущие жизни, – сказали другие уверенные свами.

– Спонтанная Галлюцинация, – поставили диагноз те, кто понаучнее.

– Быть может, – предположил один сияющий азиат, – вы галлюцинация для нее.

– Очень помогло, спасибо, – пробормотал Лью и попробовал уйти, да только обнаружил, что дверь не желает открываться.

– Формальность. Чересчур много банковских чеков возвращается неоплаченными.

– Вот наличка. Можно идти?

– Когда ваш гнев остынет, вдумайтесь в то, что я сказал.

– Мне это без толку.

Он сбежал куда-то средь небоскребов Чикаго, оставив на работе записку, что скоро вернется. Без толку. Близкий деловой партнер отправился за ним, накинулся на него и публично осудил его, сбив с него шляпу и выпнув ее на середину улицы Кларк, где ее переехала повозка с пивом.

– Я этого не заслужил, Уэнзлидейл.

– Ты уничтожил свое имя. – И, ничего более не сказавши, развернулся, там, прямо посреди уличного движения, и ушел, и скрылся вскорости в летней сутолоке шума и света.

Хуже всего то, что обожаемая юная жена Лью – Верна, – найдя его вертопрашную записку, направилась прямиком к междугородному и в Чикаго, намереваясь умолить его вернуться, хотя к тому времени, как она сошла на Союзном вокзале, размышления под стук вагонных колес свою работу проделали.

– Больше никогда, Льюис, ты меня понимаешь, никогда под одной крышей, ни за что.

– Но что же я натворил, как они говорят? Клянусь, Верна, я не могу вспомнить.

– Если б я тебе сказала, мне бы самой пришлось услышать это еще раз, а одного раза больше чем достаточно.

– Где я тогда буду жить? – Всю свою долгую беседу они шли, ходоки в городском не наносимом на карту, и достигли отдаленной и незнакомой части города – по сути, громадного района, о чьем существовании ни тот, ни другая до нынешнего мига даже не подозревали.

– Мне все равно. Возвращайся к какой-нибудь из своих других жен.

– Боже! Сколько же их у меня должно быть?

– Оставайся тут, в Чикаго, если хочешь, мне без разницы. Вот этот район, где мы сейчас оказались, может быть тебе в самый раз, а я знаю, что уж я-то никогда сюда больше не приеду.

В неведении черном, как мрак ночной, он понял лишь, что ранил ее мучительно, и не спасут их ни понимание его, ни покаяние. Теперь уже он не мог вынести ее раненности: слезы посредством какого-то безысходного волшебства оставались студеными на ее нижних веках, потому что она не давала им упасть – покуда не скроется он с ее глаз.

– Тогда поищу себе место тут в городе, хорошо ты это предложила, Верна, спасибо… – Но она уже остановила хэнсомов каб и забралась в него, не оглянувшись, и ее быстро унесло прочь.

Лью огляделся. В Чикаго ли он еще? Двинувшись дальше, первым делом заметил, насколько мало улицы здесь соответствуют знакомой решетке, согласно коей обустроен весь остальной город: все было наискось, узкие переулки разбегались звездчатыми лучами от маленьких плас, трамвайные линии с крутейшими поворотами уносили пассажиров туда же, откуда те ехали, возрастала вероятность транспортных столкновений, и ни одного названия ни на одной уличной табличке признать он не мог – даже на тех широких улицах, что были пооживленней… иностранные языки, похоже. Не впервой уж пережил он нечто вроде ходячего забытья, которое не столько толкало его вперед, сколько позволяло вступить в городскую декорацию, что как мир, который он покинул, но отличается в частностях, кои не преминут проявиться.

По временам улица выходила на маленькую пласу или слиянье с другими улицами, где установлены были палатки – кукловодами, музыкантами и танцорами, торговцами всем на свете: книгами по ворожбе, зажаренными голубятами на гренках, окаринами и казу, печеными кукурузными початками, летними кепками и соломенными шляпами, лимонадом и лимонным льдом, – куда ни поворачивался он, везде что-нибудь новенькое. Во дворике внутри двора он наткнулся на компанию мужчин и женщин, занятых медленным ритуальным движением, почти что сельским танцем – хотя Лью, приостановившись посмотреть, не был уверен, какой страны. Вскорости они вперились ответно, как будто неким манером знали и его, и всё про его беды. Когда с делом их было покончено, они пригласили его за стол под навесом, где тут же, за корневым пивом и саратожской картофельной стружкой Лью поймал себя на том, что исповедуется во «всем», чего по сути было немного —

– Мне нужно только неким манером покаяться за то, что я там натворил. Не могу я дальше с такой жизнью…

– Мы вас можем научить, – сказал один из них, казавшийся главным, – представился он лишь как Драва.

– Даже если…

– Раскаяние без цели есть двери к освобожденью.

– Это-то да, но я не смогу заплатить вам за науку, мне даже негде жить.

– Заплатить за науку! – Полный стол приверженцев это развлекло. – Заплатить! Конечно, заплатить вы сможете! Все могут!

– Вам придется остаться не только покуда выучите порядок, – поставили в известность Лью, – но и покуда мы не уверимся в вас. Здесь поблизости есть гостиница, «Эстляндия», где часто поселяются те кающиеся грешники, какие к нам приходят. Сошлитесь на нас, вам дадут хорошую скидку.

Лью отправился селиться в высокую, ветхую гостиницу «Эстляндия». Вестибюльные служители и дежурные коридорные вели себя так, словно ожидали его. Бланк, который ему дали заполнить, был необычайно длинен, в особенности раздел, озаглавленный «Причины длительного пребывания», и вопросы были вполне личными, даже интимными, однако его побуждали отвечать на них как можно откровеннее – вообще-то, если верить правовому уведомлению, напечатанному крупным шрифтом в шапке бланка, лишь абсолютно чистосердечная исповедь освободит его от уголовного преследования. Он попытался ответить честно, несмотря на постоянную борьбу со вставочкой, которую они ему навязали: перышко размазывало чернила и оставляло кляксы по всему бланку.

Когда заявление, отправленное на какое-то незримое бюро в другом конце конторской пневмопочты, наконец стукнулось обратно с проставленным от руки штампом «Одобрено», Лью сообщили, что в номер его должен сопроводить один из коридорных. Нельзя надеяться, что он его отыщет самостоятельно.

– Но я же ничего с собой не принес, ни багажа, ни даже денег – и, кстати, как я буду за это платить?

– Все улажено, милсдарь. Теперь ступайте, пожалуйста, с Хершелом и постарайтесь запомнить дорогу, потому что ему не захочется показывать ее вам повторно.

Хершел был крупен для человека его призванья, меньше походил на жокея в мундирчике, нежели на бывшего кулачного бойца. Вдвоем они едва вместились в крохотный электрический подъемник, который оказался страшнее худшей поездки на карнавальном аттракционе, какую Лью когда-либо предпринимал. Синие дуговые пробои от привольно болтавшихся проводов, чья плетеная изоляция вся растрепалась и покрылась толстым слоем сальной пыли, наполняли кабинку сильным запахом озона. У Хершела имелись свои представления о лифтовом этикете: он пытался завязать беседы о национальной политике, рабочих беспорядках, даже о религиозных разногласиях – для того, чтобы даже начать все это обсуждать, потребовался бы многочасовый подъем в такие возвышенные пределы, на какие еще не отваживался ни один армированный первопроходец. Далеко не раз вынуждены они были ступать в заваленные отходами коридоры, преодолевать железные лесенки, пробираться по опасным мосткам, не просматриваемым с улицы – и все лишь для того, чтобы вновь взойти на борт злодейского устройства на какой-то другой его остановке, временами перемещаясь даже не вертикально, покуда наконец не достигли этажа с комнатой, несколько висящей на ветру, сегодня осеннем и неослабном, с озера Мичиган.

Когда дверь распахнулась, Лью отметил кровать, стул, стол, гулкое отсутствие другой обстановки, кое в иных обстоятельствах он бы назвал прискорбным, однако здесь оказался способен мгновенно признать как идеальное.

– Хершел, даже не знаю, как должен отблагодарить вас.

Тот протянул купюру:

– Чаевые наоборот. Принесите мне бутылку «Старого Гидеона» и немного льда. Если будет сдача, оставьте себе. Учитесь бережливости. Начинаете понимать, как оно все улажено?

– Услуги?

– Они самые – и, может, немного колдовства. Исчезаете, как эльф в щели между досками, чем профессиональнее – тем лучше, а когда возникаете вновь, у вас уже бухло, про лед даже не говорю, видите.

– А вы где будете?

– Я коридорный, г-н Бомрак, а не гость. Для гостя тут, вероятно, не так много мест, а вот коридорный в заведении может оказаться примерно где угодно.

Бурбон для Хершела нашелся с ветерком: тут им торговали из каждого парадного, от москательных лавок до стоматологических кабинетов, и все отмахивались от Хершелова зеленого, ибо были странно счастливы, если Лью откроет у них кредит. К тому времени, как он вновь выследил коридорного, весь лед растаял. Это как-то дошло до Дравы, который, глубоко, хоть, возможно, и нездорово развеселившись, неоднократно стукнул Лью «палкой памятования». Решив, что его приняли, Лью продолжал выполнять даваемые ему поручения – одни заурядные, другие странные до того, что сразу и не уразумеешь, излагались они на языках, каких Лью не всегда понимал, пока не начал ощущать некоторый подход, закраинами своего осознания, словно трамвай в дали большого города, а также судьбоносное, быть может, опасное приглашение взобраться на борт и унестись в неведомые края…

Всю зиму, хоть и казалась та похожей на любую чикагскую зиму, коя есть разновидность Ада с минусовой температурой, Лью жил как можно экономнее, наблюдая, как его банковский счет ужимается до нуля, и во сне, и наяву его неотступно преследовали необычайно яркие грезы о Верне, все пронизанные такой нежностью, какой он никогда не замечал, пока жил с нею наяву. Из окна вдали, противореча прерии, до некоего пылающего акрополя вздымался мираж самого центра Чикаго, и свет его, словно от еженощного жертвоприношения, искривляло к красному концу спектра – он тлел так, словно вечно готов был вспыхнуть открытым пламенем.

Время от времени нежданно-негаданно являлся Драва – посмотреть на успехи Лью.

– Перво-наперво, – посоветовал он, – не могу сказать за Бога, но жена вас не простит. Она никогда не вернется. Если вы тут именно это считали расплатой, вам стоит сделать переоценку.

У Лью заныли подошвы, как будто им хотелось оказаться аж в самом центре Земли.

– А если мне все равно, что потребуется для того, чтоб ее вернуть?

– Покаяние? Вы его все равно отработаете. Вы не католик, г-н Бомрак?

– Пресвитерианец.

– Многие считают, что между грехом, покаянием и искуплением существует математическое соотношение. Чем больше грех, тем больше покаяние и тому подобное. Наша же собственная точка зрения всегда заключалась в том, что связи нет. Все переменные независимы. Каетесь не потому, что согрешили, а потому что такова судьба ваша. Искупает вас не то, что вы каетесь, а то, что покаяние происходит. Или не происходит… Здесь ничего сверхъестественного. У большинства людей колесико по проводу ездит, или какие-то рельсы по улицам проложены, или есть некая направляющая или канавка, по какой они движутся к своей судьбе. Вы же привольно отскакиваете. Избегаете покаяния, а потому и определения.

– Съезжаю с катушек. А вы пытаетесь помочь мне вернуться к тому, как живет большинство людей, так что ли?

– «Большинство людей», – не повышая голоса, хотя что-то внутри у Лью дернулось так, словно повысил, – исполнительно и тупо, как рогатый скот. Делирий буквально означает вывалиться из борозды, которую пашете. Считайте это плодотворной разновидностью делирия.

– И что мне с ним делать?

– А вам такого не надо?

– А вам?

– Не уверен. Возможно.

=♦=♦=♦=

Настала весна, в парках и на улицах возникла колесная публика – в кричащих полосатых носках и длинноклювых кепках «Лихач». Умерились ветры с озера. Вновь возникли парасоли и взгляды искоса. Верна давно пропала – вновь вышла замуж, едва объявили решение суда, похоже, и, по слухам, жила теперь на Прибрежном озерном проезде где-то к северу от Дубовой улицы. Он какой-то вице-президент или что-то.

Одним ясным и обычным рабочим утром в Чикаго Лью случилось оказаться в общественном транспортном средстве, головою и взглядом ни к чему в особенности не устремляясь, – и тут он впал, совсем коротко, в состояние, коего, по его памяти, не то чтоб искал, но впоследствии постепенно начал считать благодатью. Несмотря на прискорбную историю скоростного транспорта в этом городе, ведомственное пренебреженье и высокую вероятность столкновения, травмы и смерти, увертюра рабочего утра ревела вокруг, как обычно. Мужчины и дальше охорашивали себе усы перстами в серых перчатках. Свернутый зонтик оставил вмятину на котелке, состоялся обмен словами. Молоденькие личные секретарши в шляпках из итальянской соломки и полосатых английских блузках с громадными плечами, занимавшими в вагоне больше места, чем ангельские крылья, с противоречивыми чувствами грезили о том, что ждет их на верхних этажах новехоньких «небоскребов» со стальными каркасами. Лошади вышагивали в собственных времени и пространстве. Пассажиры фыркали, чесались и читали газету, иногда всё одновременно, а иные мнили, будто могут сызнова впасть в нечто вроде вертикального сна. Лью осознал, что окружен со всех сторон свеченьем, новым для него, такого он не наблюдал даже в снах и нелегко приписать его модулированному дымом солнцу, начавшему освещать Чикаго.

Он понял, что все – именно таково, каково есть. Казалось, это больше, нежели он способен вынести.

Должно быть, он спустился на тротуар и вошел в сигарную лавку. Стоял тот ранний час в сигарных лавках по всему городу, когда мальчишки вносят кирпичи, всю ночь отмокавшие в ведрах с водой, дабы разместить их в витринах, чтобы товар оставался увлажненным. Внутри находился пухлый и щеголеватый субъект – покупал черутки отечественного изготовления. Немного понаблюдал за Лью – разве что не пялился на него, – а затем спросил, кивнув в сторону витрины:

– Вон та коробка на нижней полке – сколько в ней осталось колорадо-клар? Только чур не смотреть, в смысле.

– Семнадцать, – ответил Лью без малейших колебаний, какие мог бы заметить его собеседник.

– Знаете, а такое не всякий умеет.

– Что?

– Подмечать то и сё. Что за окном только что проехало?

– Блестящая черная рессорная двуколка, три рессоры, латунная гарнитура, гнедой мерин лет четырех, дородный господин в мягкой фетровой шляпе и желтом пыльнике, а что?

– Изумительно.

– Да не очень. Просто никто никогда не спрашивает.

– Вы завтракали?

В кафетерии по соседству ранняя публика уже побывала и разошлась. Здесь Лью обычно все знали, узнавали в лицо, а вот нынче утром, преображенный и прочее, он как будто бы прошел неопознанным.

Его спутник представился как Нейт Бирютч, заведующий отделом кадров в «Расследованиях Белого Города», детективном агентстве.

В ближнем и дальнем далеке взрывы, коим не всегда суждено оказаться опознанными в газетах назавтра, лениво вспарывали ткань дня, к чему Нейт Бирютч делал вид, будто прислушивается.

– Союз металлистов, – кивнул он. – Когда такого наслушаешься, развивается слух. – Он полил сиропом башню блинчиков, из которой таяло и вытекало масло. – Видите ли, тут не медвежатники, растратчики, убийцы, сбежавшие супруги, ничего подобного из грошовых романов, выкиньте все это из головы. Здесь в Чи, в этот год Господа нашего, все сводится к профсоюзам или, как нам нравится их называть, анархистской мрази, – сказал Нейт Бирютч.

– Ни с чем из этого никакого опыта.

– А выглядите квалифицированным, должен сказать. – Рот Нейта на секунду сделался коварным. – Поверить не могу, что что вам не предлагали пинкертоновскую работу, платят там чуть ли не чересчур хорошо, чтоб туда не записаться.

– Не знаю. Для меня перебор современной экономики, поскольку же наверняка жизнь не сводится только к заработку.

– О? А к чему?

– Ну, на этот вопрос дайте мне несколько минут.

– Если считаете, что работа на Ищейку – это жизнь нравственного убожества, вам следует на нашу лавочку взглянуть.

Лью кивнул и поймал его на слове. Опомниться не успел, а его уже внесли в зарплатную ведомость, и он, каждый раз входя в комнату, обращал внимание, как кто-то замечает якобы кому-то еще:

– Бешеные деньги, да человека там могут убить! – К тому времени, как Лью целиком расшифровал эту любезность, он поймал себя на том, что более чем способен попросту от нее отмахнуться. Должность его и полевые навыки были не худшими во всем заведении, но он знал, что отличает его обостренное сочувствие к незримому.

В «Расследованиях Белого Города» незримость была священным условием, целые, к черту, этажи конторских зданий отданы ее искусству и науке – ресурсы маскировки, превосходившие костюмерную любого театра к западу от Хадсона, ряды комодов и зеркал тянулись в дальние тени, акры костюмов, чащобы шляпных вешалок, на коих размещался весь Музей истории головных уборов, без счета шкафчиков, набитых париками, накладными бородами, мастикой, пудрой, тушью и румянами, красителями для кожи и волос, эдакий регулируемый газовый рожок у каждого зеркала, какой можно приспособить к чему угодно от приема в саду у коттеджа какого-нибудь миллионера в Новпорте¹⁷ до салуна где-нибудь на пустошах в полночь, лишь подвернув клапан-другой. Лью очень нравилось там бродить, примерять различные парики, как будто каждый день – Всех Святых, но немного погодя он понял, что это ему не нужно. Он выучился делать шаг вбок дня. Куда б ни шагал он, там имелась собственная обширная, непостижимая история, ее опасности и восторги, возможность для необъявленного романтического приключения и преждевременных похорон, но когда он там оказывался, кому бы то ни было в «Чикаго», очевидно, было не так-то легко с уверенностью знать, где он. Не совсем незримость. Отклонение.

=♦=♦=♦=

Однажды Нейт возник у стола Лью с толстой папкой, украшенной чем-то вроде королевского герба, изображавшего двуглавого орла.

– Не я, – Лью, отодвигаясь.

– В городе австрийский эрцгерцог, нам нужно, чтобы за ним кто-нибудь приглядывал.

– У таких парней своих телохранителей нет?

– Еще как есть, их там зовут «трабантами», но пускай стряпчий вам объясняет гражданско-правовую ответственность, Лью, а я просто старый топтун, знаю только, что на Базах сейчас пара тысяч мадьяр, у кого в душе лишь ненависть к этой птице и его семейству, может, и не без причины, и все они сейчас сюда сбегутся. Если б все было только в благотворных познавательных выставках на Ярмарочной площади и прочем, мне б и дела было мало, но рапортичка на юного Фрэнсиса Фердинанда такая, что он предпочитает нашу же Новую Дамбу и подобные ей злачные околотки. Поэтому тут любой переулок, любая тень, куда может поместиться обиженный работник заточки, – любезное приглашение переписать историю.

– Меня тут кто-нибудь подстрахует, Нейт?

– Могу выделить Причудела.

– Перепишите уже кто-нибудь! – нарочито воскликнул Лью, достаточно дружелюбно.

Ф. Ф., как его именовали в досье, как раз путешествовал по всему миру, и официально цель его турне заявлялась как «знакомство с иностранными народами». Тому, как этой цели отвечало Чикаго, предстояло выясниться. Эрцгерцог навестил Австрийский павильон, высидел «Балаган Дикого Запада Бизоньего Билла» с известным количеством нетерпенья и задержался на выставке «Лагерь Колорадского серебряного рудника», где, вообразив, будто, раз это лагерь, там обязаны быть и маркитантки, он возглавил свою свиту в оживленном поиске дам вопиющей репутации, каковой напряг бы способности даже матерого «верхоглаза», не говоря уже о таком новичке, как Лью: сперва беготня туда и сюда, а затем наконец выскочили на Аллею, приставали к актерам-любителям, не бывавшим нигде западнее Джолиэта, с непереводимыми бреднями на венском диалекте и жестикуляцией, которая легко бы оказалась – да что уж там, и была – воспринята неверно. Попечители в мундирах, затейливо теребя усики, пялились куда угодно, только не на ополоумевшего князька. Лью змеею скользил от одного архитектурного муляжа к следующему, рабочие костюмы его к концу каждого дня все измазаны белым от того, что он терся о несметное количество «накрывки» – смеси штукатурки и пенькового волокна, в тот сезон повсеместной в Белом Городе, предназначенной подделывать кое-какой бессмертный белый камень.

– На самом деле я ищу в Чикаго, – наконец признался эрцгерцог, – чего-нибудь нового и интересного, что можно убить. Дома мы убиваем кабанов, медведей, оленей, обычное – а здесь, в Америке, как мне рассказывали, есть громадные стада бизона, ja?¹⁸

– Вокруг Чикаго уже нет, Ваше высочество, как ни жаль это признавать, – ответил Лью.

– Ах. Но в настоящее время у вас, в этом вашем знаменитом районе скотобоен работает… много ли… венгров, не правда?

– Д… возможно. Мне нужно будет поискать цифры, – Лью, стараясь не встречаться взглядами с клиентом.

– В Австрии, – пояснял эрцгерцог, – у нас полные леса дичи и сотни загонщиков, которые гонят зверей к охотникам, вроде меня, кто ждет их застрелить. – Сияя, он глянул на Лью, словно озорно придерживал конец анекдота. – Венгры занимают нижайший уровень дикарского существования, – провозгласил Фрэнсис Фердинанд… – в сравнении с ними дикие свиньи являют утонченность и благородство – как по-вашему, Чикагские скотобойни возможно ль будет сдать в аренду мне и моим друзьям, дабы развлечься на выходных? Мы, разумеется, компенсируем хозяевам любое неполучение дохода.

– Ваше королевское высочество, я непременно про это спрошу, и вам кто-нибудь передаст.

Нейт Бирютч счел, что это просто умора.

– Того и гляди станет императором, не переплюнешь!

– А, то есть дома у него венгров не хватает и заняться нечем? – поинтересовался Лью.

– Ну, не то чтоб этим он не оказывал услугу нам.

– Это как, босс?

– С тем, сколько у нас южнее Сорок седьмой этих клятых анархиствующих инородцев, на кого можно «манлихер» нацелить, – хмыкнул Нейт, – уж точно нам поменьше мороки станет, ну?

Сам любопытствуя, кто может оказаться противоположным номером с австрийской стороны этих учений, Лью повынюхивал и подсобрал одно-другое. Молодой Макс Хойч, только что произведенный в капитаны трабантов, был здесь на первом своем зарубежном задании как полевой начальник «Особой службы безопасности K-und-K»¹⁹, уже доказав свою пользу дома в качестве наемного убийцы – и, похоже, притом особо смертоносного. Стандартной габсбургской процедурой было бы убрать его с пути в какой-либо договоренной точке снизившейся полезности, но никто не желал и пытаться. Несмотря на юность свою, он, поговаривали, производил впечатление того, что у него имеется доступ к ресурсам, превышающим его собственные, что ему удобно в тенях и он совершенно беспринципен, а также неизменно презирает любые отличия между жизнью и смертью. Отправить его в Америку казалось уместным.

Лью счел его симпатичным… скошенные плоскости его лица выдавали происхождение из каких-то славянских просторов Европы, покамест лишь слегка изъезженных развлекающимся гостем… У них выработалась привычка рано поутру в Австрийском павильоне пить кофе, сопровождаемый разнообразной выпечкой.

– А вот это вас может особенно заинтересовать, г-н Бомрак, учитывая широко известную Kuchenteigs-Verderbtheit, сиречь обделенность выпечкой американского детектива…

– Ну, мы… мы стараемся об этом не упоминать.

– So?²⁰ в Австрии это обсуждается повсеместно.

Несмотря на полицейские навыки молодого Хойча, эрцгерцогу как-то удавалось все время от него ускользать.

– Быть может, я слишком умен, чтобы действенно иметь дело с габсбургской глупостью, – размышлял Хойч.

Однажды вечером, когда Франц Фердинанд, казалось, совсем соскочил с карты большого Чикаго, Хойч сел на телефон и принялся обзванивать весь город, а в конце концов добрался и до «Расследований Белого Города».

– Схожу гляну, – произнес Лью.

После продолжительных поисков, включая очевидные излюбленные места вроде «Серебряного доллара» и «Дома Эверли», Лью наконец обнаружил эрцгерцога в «Гостиной Хлопкового Долгоносика» – негритянском баре на Южной Государственной в районе Тридцатых, в самой сердцевине того, что в те дни было районом водевилей и развлечений для черных: он голосил, себя не помня, весь вечер, обещавший по меньшей мере хлопотный миг-другой. Кабацкое пианино, зеленое пиво, парочка бильярдных столов, в номерах наверху девушки, дым от сигар две-за-пенни.

– Убожество! – верещал эрцгерцог. – Обожаю!

Лью и самому в некотором роде нравилось в сем околотке – в отличие от некоторых других оперативников из «Белого Города», кому бывало не по себе с неграми, в последнее время прибывавшими с Юга во все больших количествах. Что-то в этих кварталах его влекло, может пища, – уж точно это единственное место в Чикаго, где можно найти достойный апельсинный фосфат, – хотя вот в этот самый миг радушной местную атмосферу не назовешь.

– Ты на что это уставился тут, желаешь украсть eine… Wassermelone²¹, вероятно?

– Ууууу, – завели несколько субъектов в пределах слышимости.

Оскорбленный – крупный и опасный с виду индивид – поверить своим ушам не мог. Рот у него начал медленно приоткрываться, меж тем как австрийский князь продолжал —

– Что-то про… твою… постой… deine Mutti, как ты б выразился, твою… твою маму, она играет на третьей базе за «Чикагские белые чулки», nicht wahr?²² – меж тем как посетители уже начали робко перемещаться к фаршахтам, – довольно непривлекательная женщина, да она вообще такая жирная, что нужно «Надземкой» ехать, чтоб добраться от титек ее до задницы! Однажды на Ярмарку, говорят, пыталась попасть, так ей нет-нет, дама, это Всемирная выставка, а не Всемирная пряталка!

– Ты чего это делаешь, дурень, да тебе от таких базаров всю жопу распатронят, ты чего, из Англии или еще какая срань?

– Эм-м, Ваше королевское высочество? – пробормотал Лью, – не могли б мы словцом перемолвиться —

– Все в порядке! Я знаю, как надо разговаривать с этими людьми! Я изучал их культуру! Слышь – 'st los, Hund?²³ Буги-буги, ja?

Лью, вроде бы дисциплинированный в духе Востока, не желал позволять себе роскошь паники, но временами вроде нынешнего ему б не повредила, может, гомеопатическая ее доза – просто иммунитет поддержать.

– Безнадежно спятил, – объявил он, ткнув большим пальцем в сторону Ф. Ф., – в свое время сбегал из некоторых шикарнейших дурдомов Европы, от мозгов, с которыми родился, у него мало что сохранилось, вот разве что, возможно, – понизивши голос, – сколько денег вы сюда с собой прихватили, Высочество?

– Ах, понимаю, – пробормотал имперский шалопай. Обернувшись к залу: – Когда пьет Франц Фердинанд, – воскликнул он, – пьют все!

Что помогло восстановить в заведении уровень учтивости, а вскорости даже и веселья по мере того, как нарядные галстуки пропитывались пеной, пианист выбрался из-под стойки бара, и публика в зале вновь принялась отплясывать синкопированный тустеп. Немного погодя кто-то запел «Все зуктеры на одно лицо», и половина зала подхватила. Лью, однако, заметив, как эрцгерцог, судя по всему, неизменно пробирается украдкой, но целеустремленно к двери на улицу, счел разумным сделать то же самое. Ну и впрямь, аккурат перед тем, как выскользнуть за дверь, Der Ф. Ф. с бесовской ухмылкой завопил:

– А когда Франц Фердинанд платит, платят все! – после чего исчез, и Лью оказался почти на волосок от того, что сам не успеет улизнуть с нетронутым гузном.

Снаружи они обнаружили трабанта Хойча наготове с наемным экипажем, запряженным парой и готовым к немедленному отбытию, а на одном плече у него невозмутимо, однако зримо покоился собственный двуствольный «манлихер» самого эрцгерцога. Пока неслись они прочь, увертываясь от ведущих вагонов канатки, частных колясок, полицейских патрульных фургонов с их лязгающими гонгами и тому подобного, Хойч как бы между прочим заметил:

– Будете когда-нибудь в Вене и вам зачем-либо понадобится услуга, прошу вас, не сомневайтесь.

– Как только вальсировать научусь – так сразу и в путь.

Эрцгерцог, надувшийся, как дитя, чью проказу прервали, ничего по этому поводу не заметил.

=♦=♦=♦=

Лью только собирался выйти к Кинзли съесть поздний стейк, но тут Нейт вызвал его в кабинет, потянулся и вытащил новую папку.

– Старины Ф. Ф. в городе не будет всего-то через пару дней, Лью, так что пока вот вам кое-что на сегодняшний вечер.

– Думал, высплюсь чуть-чуть.

– Анархия никогда не спит, сынок. Они встречаются как раз в паре-тройке остановок надземки, может, и вам захочется туда заглянуть. Даже знаний набраться, возможно.

Поначалу Лью принял это за церковь – какое-то эхо тут, запахи, – хотя по сути, во всяком случае по выходным то был театрик-варьете. На сцене теперь стояла кафедра, по бокам – пара газовых фонарей с мантиями Вельсбаха, за нею – высокая личность в рабочей робе, немного погодя представленная как странствующий анархистский проповедник преподобный Мох Гэтлин. Толпа – Лью-то рассчитывал всего лишь на горсть недовольных – была многочисленна, а через некоторое время по сути выплеснулась и на улицу. Безработные мужчины из предместий, изможденные, немытые, страдающие газами, угрюмые… учащиеся, заглянувшие узнать, не представится ли возможности победокурить… Женщины в удивительных количествах, все в отметинах своих ремесел: шрамы от ножей в мясоразделочных цехах, прищуры от шитья, затянувшегося далеко за пределы сна в дурном освещении, не отмеряемом часами, – женщины в косынках, кружевных платочках, шляпках с экстравагантными цветочками, вообще без шляп, женщины, кому только б ноги повыше закинуть после слишком долгих часов, в какие они поднимали, добывали, бродили по безработным проспектам, сносили оскорбленья дня…

Был там итальянец с аккордеоном. Собравшиеся запели – из «Собственного песенника рабочих», хоть большинство и не заглядывая в текст, – избранные хоровые номера, включая недавнее сочинение Хьюберта Пэрри на «Иерусалим» Блейка, не без оснований воспринимаемый как великий антикапиталистический гимн, замаскированный под хоровое произведение, в котором лишь слегка подправлена последняя строка – «В зеленой здесь земле родной»²⁴.

И еще один, гласивший:

Свирепый, аки вьюга,
Холодный, аки мрак,
Всё мелет жернов Алчности,
Жестокоокий враг…
Где руки милосердные,
Где лик в тепле добра,
Где в оголтелой бойне
Обетованный край?
В поту, в грязи, презренные,
Под банкирскою пятой
Мы на морозе мерзнем,
А они плюют на то —
Нещадна к грешнику любовь
И зло святого не спасет,
Расплаты ночь все ближе —
Пусть сердце ж не замрет.
Любить нас холод научи,
Когда бежать придется…
Свободным и бесстрашным – жизнь,
Смерть – тем, кто продается!

…смещаясь из минорной тональности, в какой звучал сплошь, в мажорную, а заканчивался он пикардийской терцией, коя, если и не вовсе разбила Лью сердце, то наверняка оставила в нем тонкую трещинку, которую, как показало время, не залатать…

Ибо что-то тут поражало его своим тем, что пришлось бы назвать странностью. Ни у Нейта Бирютча, ни кого другого в «Р. Б. Г.», не говоря уж о большинстве их клиентов, не нашлось бы слишком доброго слова о профсоюзах, что уж там говорить об анархистах любого окраса – если б они вообще видели меж ними разницу. В конторе бытовало широкое допущение, что все трудящиеся мужчины и женщины более-менее поголовно злодеи, наверняка заблуждаются и не совсем американцы, а то и не вполне люди. Здесь же перед ним был зал, полный американцев, без вопросов, даже если родились за границей, как подумаешь, откуда они приехали и что, должно быть, надеялись здесь отыскать и тому подобное, американцев в молитвах своих, во всяком случае, и, возможно, кое-кто сколько-то времени не брился, но все равно трудно уразуметь, как кого угодно из них близко подогнать под описание бородатого, дикошарого красного, катающего бомбы, а, по сути, дай им хорошенько выспаться ночью и накорми плотно разок-другой, и даже ветерану-детективу трудно будет отличить их от рядовых американцев. Однако здесь они выражали самые подрывные мысли так, как обычная публика может обсуждать виды на урожай или вчерашний матч. Дело это, понял Лью, не завершится тем, что он сегодня вечером выйдет за дверь и уедет надземкой на какое-нибудь следующее задание.

=♦=♦=♦=

Должно быть, это все тот австрийский эрцгерцог. Присмотри за одной особой королевских кровей – и все примутся делать допущения. Поскольку анархисты и главы государств в наши дни определяются как естественные враги, Лью по этой логике стал естественным топтуном, нацеленным на анархистов, где б ни случалось им выскочить в ти́ре повседневной истории. Повестки, так или иначе связанные с анархистами, с некоторым постоянством начали приземляться к нему на стол. Он оказывался у фабричных заборов, где дышал угольным дымом, ходил с пикетчиками в разнообразных личинах «Р. Б. Г.», выбранных из тысяч, выучил достаточно слов из нескольких славянских языков, чтобы выглядеть достоверно в тех шалманах, где собирались отчаянные недовольные, беспалые ветераны боен, бойцы нерегулярной армии горестей, предсказатели, видевшие Америку такой, какой она б могла быть в тех виденьях, каких не могли стерпеть вертухаи Америки.

Вскоре вместе с десятками конторских ящиков, набитых добытыми сведениями, Лью переехал в собственный кабинет, на чьем пороге со временем, сдавши шляпы в приемной, начали возникать должностные лица правительства и промышленности – почтительно просить совета, за рыночной ценой которого пристально следил острым глазом Нейт Бирютч. Конечно же, это вызывало в цехе некоторое ворчанье, главным образом – от «Пинкертона», кто, раз допустивши, что Американский Анархизм – их личная банка печенья, не понимал, как выскочки вроде «Белого Города» осмеливаются претендовать на нечто больше крошек. Недовольство проявилось и в самой конторе «Белого Города», поскольку «Недреманное око» начало переманивать к себе сотрудников, вскоре – больше, чем Нейту по карману было потерять. Однажды он заскочил в кабинет к Лью весь в нимбе бодрячества, фальшивого, как лавровишневая вода по никелю за кварту —

– Хорошие вести, агент Бомрак, еще одна ступень вашей личной карьерной лестницы! Как вам нравится… титул «региональный директор»?

Лью поднял голову с непроницаемым лицом.

– Это в какой же «регион» меня усылают, Нейт?

– Лью, ну вы остряк! Давайте посерьезней! – «Р. Б. Г.» решили открыть контору в Денвере, пояснил Нейт, а поскольку анархистов на квадратный фут там больше, чем человек даже может начать считать, кому лучше, как не Лью, пропихнуть там всю работу?

Как будто ему задали настоящий вопрос, Лью принялся перечислять имена убедительных коллег, все с преимуществом по старшинству перед ним, пока хмурая складка Нейта не стала достаточно глубока.

– Ладно, босс, я понял, к чему вы клоните. Решать не вам – вы это собирались сказать?

– Лью, там золотые и серебряные рудники. Самородки бери да собирай. Услуги, за которые можешь назначать свою цену.

Лью потянулся к панателе и закурил. После двух-трех медленных пыхов:

– Когда-нибудь выходили с работы в этом городишке, чтоб в небе еще свет, а фонари вдоль больших проспектов и у Озера только зажигают, и все девушки вывалили из контор и лавок и направляются домой, а мясные ресторации только раскочегариваются к вечернему наплыву, и сияют витринные окна, а у гостиниц выстроились пролетки, и —

– Нет, – Нейт, воззрившись нетерпеливо, – не чересчур часто, я слишком допоздна работаю.

Лью выдул дымное кольцо и еще несколько, концентрически.

– Ну, тогда хреново дело, Нейт.

=♦=♦=♦=

Почему-то Лью было неловко сообщать Собратьям Случая о своем переводе. За тот недолгий срок, что он летал с ними, в «Беспокойстве» ему едва ли не стало по-домашнему уютнее, чем в Агентстве.

Видимость сегодня была неограниченной, Озеро посверкивало миллионом бликов, маленькие электрические баркасы и гондолы, толпы на пласах, примыкающих к исполинским зданиям выставки, белизна этого места едва ли переносимая… Из павильонов Аллеи возносились слабые звяканья музыки, басовый барабан бу́хал, словно стук сердца какого-то живого коллективного существа внизу.

В тот день с ними отправился профессор Вандерсок – он завершил все свои дела, какие задерживали его в Чикаго. Детективные рефлексы предупреждали Лью о чем-то глубоко уклончивом в этом представительном академике, о чем-то таком, догадывался он, что мальчики тоже ощущали, хотя как с этим обходиться – их дело. Его присутствие отнюдь не облегчало Лью задачу передать свое известие, однако выпалить ему наконец удалось:

– Пес его знает, но мне будет этого не хватать.

– Еще несколько недель, пока ярмарка не закроется, – сказал Рэндолф.

– Меня здесь уже не будет. Меня отправляют на запад, парни, и тут мы, наверное, попрощаемся.

Вид у Рэндолфа сделался сочувственный.

– Вам хотя бы говорят, куда отправят. А наше будущее после церемонии закрытия тут сплошь пусто.

– Вполне может оказаться, что это не тот Запад, на какой вы рассчитываете, – вставил свое слово профессор Вандерсок. – Еще в июле мой коллега Фредди Тёрнер приехал сюда из Гарварда и выступил с речью перед ватагой всяких антро, которые все собрались в город на свой съезд – ну и, конечно, на Ярмарку. В том смысле, что Западного пограничья, которое, как мы все считали, хорошо нам известно по песням и рассказам, на карте больше нет, оно пропало, впиталось – дохлая утка.

– Чтоб показать вам, о чем он, – произнес Рэндолф, перекладывая штурвал и вынуждая «Беспокойство» свернуть вглубь суши, курсом норд, к Союзным мясобойням.

– Да, здесь, – продолжал Профессор, показывая подбородком на Бойни, когда те поплыли под ними, – вот тут Тропа наконец достигает своего завершенья – вместе с Американским Ковбоем, который раньше жил на ней и ею. Сколь добродетельным ни поддерживал бы он имя свое, сколько злодеев ни умудрился б миновать, не нанеся им урона, как бы хорошо ни относился к своим лошадям, каких бы девушек целомудренно ни целовал, кому б ни пела серенады его гитара, или с кем бы он ни ходил и ни возносил аллилуйю – все это теперь там, обращено в дорожную пыль, и никакого значения ничто не имеет, ибо там внизу найдете вы влажное слиянье и финал его засушливой повести и неблагодарного призванья, «Балаган Дикого Запада Бизоньего Билла», вставшее с ног на голову: зрители незримы и безмолвны, не почтишь ничью память, а единственное оружие, какое там видать, – «Инструменты Блица» да «Пробойники Уэкетта», какими вырубают животных, да еще перья, которые, конечно, тут у всех, да клоуны с родео болбочут на каком-нибудь непостижимом жаргоне, чтобы зверя не отвлекать, а скорее обострить и поддержать в нем внимание к единственной задаче, им предстоящей: довести его до тех последних нескольких калиток, к устройствам для оглушенья, поджидающим внутри, к забою и крови сразу за последним спускным желобом – и ковбоя вместе с ним. Вот. – Он протянул Лью полевой бинокль. – Вон тот маленький шарабан внизу, что как раз сворачивает с Сорок седьмой?

Пока воздушный корабль спускался ближе, Лью понаблюдал за тем, как открытая повозка въехала в ворота с улицы Холстед, чтобы высадить пассажиров, и понял – с некоторым недоуменьем, – что это экскурсионная группа – в город она приехала ознакомиться с убойными цехами и колбасным производством, поучительный час перерезывания глоток, обезглавливания, свежевания, потрошенья и расчленения —

– Ну и ну, маменька, вы только гляньте на вот этих бедолаг! – следуя за скотом в их мрачном проходе от прибытия в железнодорожных вагонах, в вонь навоза и химикатов, прогорклого сала и ткани больной, умирающей и мертвой, и в возносящийся фоновый хор животного ужаса и криков на человечьих языках, каких немногие раньше слышали, покуда движущаяся цепь не вносит наконец подвешенные на крюках туши величественным парадом в остывочные. У выхода посетители найдут сувенирную лавку, где смогут приобрести пластинки для стереоптикона, открытки с видами и банки сувенирного закусочного мяса «Высшего Гурманского Уровня», где, как известно, содержатся пальцы и прочие части тел неосторожных работников.

– Не думаю, что покамест откажусь от стейков, – произнес Лью, – но волей-неволей задумаешься, насколько отъединенная, должно быть, та публика внизу.

– В этом-то почти все и дело, – кивнул Профессор. – Пограничье заканчивается, начинается отъединенность. Причина и следствие? Да откуда мне, к Диккенсам, знать? Свои ранние бесогонские годы я провел как раз там, куда вы направляетесь, в Денвере, Увечном Ручье и Колорадских Родниках²⁵, покуда там еще существовало пограничье, ты всегда знал, где оно и как до него добраться, – и оно не всегда пролегало попросту между местными и приезжими, или англами и мексиканцами, или кавалерией и индейцами. Но его можно было безошибочно почувствовать – вроде водораздела, когда знаешь, что можно встать, и ссаки потекут сразу в обе стороны.

Но если Пограничья больше нет, означало ли это, что и Лью отъединится от себя? его ушлют в изгнание, в некое безмолвие превыше безмолвия как воздаяние за далекий и древний порок, что вечно вот-вот вспомнится, полуоглушенного, в полусне, словно узелок хирурга, проворно зацепленный в ткани времени и туго затянутый, доставят прямиком под контроль действенных оперативников, не желающих ему добра?

=♦=♦=♦=

Ребята вручили Лью золотой эмалированный значок почетного члена «Собратьев Случая», какой надобно носить под лацканом, и он, будучи предъявлен в любом отделении по всему миру, даст ему право на привилегии посетителя, предоставляемые согласно «Уставу С. С.». Лью взамен отдал им миниатюрную подзорную трубу «верхоглаза», замаскированную под брелок для карманных часов, также содержащий единственный патрон .22-го калибра, коим труба эта могла при крайней необходимости выстрелить. Ребята вполне искренне поблагодарили его, но в конце того дня, после Вечернего Сбора допоздна спорили о постоянно встающем вопросе, допускать ли на борту «Беспокойства» огнестрельное оружие. В том, что касалось подарка Лью, решение было довольно простым – держать его незаряженным. Но оставалась загвоздка пошире.

– На сей миг мы все друзья и братья, – предположил Рэндолф, – но исторически арсенал любого корабля – непринайтовленная емкость возможных неприятностей, притягательная для будущих бунтовщиков, и мало что иное. Стоит себе, выжидая время, занимая место, которое – в особенности на воздушном корабле – можно отвести на что-то с большею пользой.

О другой опасности говорить было труднее, и все – за исключением, возможно, Пугнакса, чьи мысли оценить затруднительно, – поймали себя на том, что говорят эвфемизмами. Ибо по всей службе известны были случаи, и о них ползали шепотки более уверенные, нежели праздные слухи или небесные байки, – о затянувшихся дежурствах до того ужасных в своих требованиях боевого духа, что время от времени, не в силах продолжать, какой-нибудь бессчастный Собрат Случая решал покончить со своею жизнью, а из всех средств представлялся ему ошеломляющий «полночный нырок» – попросту перевалиться за планширь в ночном полете, – однако тем, кто мог бы предпочесть меньшую зависимость от высоты, любой ствол на борту оказался б неотразимо привлекателен.

Жизнерадостность, некогда принятая за условие жизни на «Беспокойстве», по сути в эти дни все более являла себя ребятам скорее как товар сомнительный. Казалось, их держат здесь как бы под некими чарами, им не ведомыми. Средь заброшенных городских кварталов углублялась осень, у гула жизни здесь возникла кромка, порою незримая и вороватая, словно бы сношенные каблуки исчезают за углами величественных аркад, где ребята бывали, в огромных убогих помещеньях, среди запахов прогорклого животного жира и аммиака на полу, с мармитами под стеклянными колпаками, с которых предлагались три вида сэндвичей на выбор, ягнятина, ветчина или говядина, все с избытком жира и хрящей, затхлые запахи, хмурые женщины шлепают вместе ломти мяса и хлеба, трясут ложкой, плюхающей густую от муки подливу, как штукатурку, очи весь день опущены долу, за ними перед зеркалом высится пирамида дешевых миниатюрных бутылочек, известных в здешних краях как «мерзавчики», а в них три вида вин на выбор, красное, белое и мускатель.

Когда не шатались совсем уж неуправляемо, как пьянчуги, ребята собирались, бывало, отужинать этими кошмарными, раскисше-черствыми сэндвичами, выпивая недорогого вина и с затрудненным юмором отмечая, до чего скоро каждый, казалось, толстеет на глазах у всех остальных.

– Пропади оно все пропадом, парни, – выступил Рэндолф, – нам нужно попытаться из этого выбраться!

Они взялись мнить себе, совместно и порознь, какого-нибудь спасателя – вот входит он в кубрики команды, движется средь них, взвешивает, выбирает, существо фантазии, которое вернет каждого к невинности, выведет из ненадежного тела и уникальной для каждого утраты отваги, что взращивалась многие годы, – хотя, как единодушно ни восхищался им весь экипаж, оказался им отнюдь не Лью Бомрак. Тот двинулся дальше, как и столь многие в их жизни, и они продолжали существовать в расщепленной своей грезе, которая, как они выяснили, зачастую возвещала некую перемену в делах.

И вот, конечно, однажды утром ребята обнаружили небрежно всунутый меж двух стренг швартовочного троса как всегда не связанный ни с каким действием, какое они могли б обдумывать, приказ, безмолвно доставленный среди ночи.

– Курс на ост – вот, считайте, и весь сказ тут, – Рэндолф в тихом оцепенении. – Ост-тень-зюйд.

Линдзи извлек карты. День начал заполняться умозрительными построеньями. Некогда довольно было знать ветра и как они дуют в каждое время года, чтобы грубо представлять себе, куда они могут направляться. Нынче же, раз «Беспокойство» начало приобретать себе собственные источники внутренней тяги, следовало брать в расчет и другие глобальные течения – электромагнитные силовые линии, предупреждения об Эфирных штормах, перемещенья населения и капитала. Не та профессия воздухоплавателя, какой ребята когда-то учились.

=♦=♦=♦=

Позднее, после дня закрытия, когда осень над искаженной прерией углубилась, когда пресловутый Ястреб, во многих милях в выси, незримо репетировал Арктический свой репертуар стремительного спуска, безжалостного нападенья, восхищенья душ, – заброшенные конструкции Ярмарки стали домом для безработных и голодных, каких там всегда хватало, даже в самый пик сезона чудес, только что завершившийся. «Лагерь Колорадского серебряного рудника», как и все прочие бывшие павильоны, нынче занимали бродяги, самовольные поселенцы, матери с грудными младенцами, буяны, нанятые на время Ярмарки, кои, исчерпав теперь свою рыночную ценность, вернулись к утехам пития, собаки и кошки, предпочитавшие общество собственного биологического вида, некоторые притом еще несли на себе воспоминания о Пугнаксе и бесед с ним, а также о вылазках, на каких побывали. Все сбивались поближе к кострам из обломков Ярмарки, некогда самого вещества чуда, раз температура уже взяла курс вниз.

=♦=♦=♦=

Вскоре после того, как Эрлис отвалила с Зомбини Таинственным, Мерлу Выдаваю приснилось, что он в великом музее, составленном из всех возможных музеев, среди статуй, картин, глиняной посуды, народных амулетов, устарелой машинерии, чучел птиц и животных, старомодных музыкальных инструментов и целых коридоров всякого, какое увидеть ему не доведется. Был он там с небольшим отрядом людей, которых не знал, но во сне предполагалось, что знает. Внезапно перед витриной с японским оружием его схватил кто-то официальный в драном партикулярном платье, небритый, недоверчивый и озлобленно сухой, кто мог быть, а мог и не быть музейным охранником, – по подозрению в том, что Мерл украл некое мелкое произведение искусства, – и потребовал, чтобы он вывернул карманы, а также пухлый и потертый старый бумажник из коровьей шкуры, который этот «охранник» велел тоже вытряхнуть. Вокруг собралась толпа, а также знакомая-незнакомая компания, с которой он сюда пришел, все молча пялятся. Сам бумажник его был чем-то вроде музея – только в меньшем масштабе: музей его жизни, до предела набитый старыми билетными корешками, квитанциями, памятками самому себе, именами и адресами полу– или порой совершенно забытой публики из его прошлого. Посреди всего этого биографического мусора возник портрет-миниатюра ее. Он проснулся, сразу же понимая, что всею целью сна было напомнить ему, с дьявольскою околичностью, об Эрлис Миллз.

Имя ее никогда не оказывалось вдалеке от дискурса дня. Где-то с той же минуты, как Орги научилась разговаривать, в том, что касалось всевозможных интересных вопросов, на нее всегда можно было рассчитывать.

– Так и что тебя в ней привлекло в самом начале?

– Не удрала с воплями, когда я ей сказал о том, каково мне.

– Любовь с первого взгляда, что-то вроде?

– Прикинул, что нет смысла пытаться это скрыть. Еще полторы минуты – и она б сама все равно вычислила.

– И…

– Что я вообще делал в Кливленде?

Так обычно Орги и доводилось слышать о своей матери – такими вот отрывками да обрывками. Однажды Мерл прочел в «Хартфордском куранте» о парочке профессоров в Кейсовском институте в Кливленде, которые планировали некий эксперимент, чтобы выяснить, как движение Земли подействует на скорость света сквозь светоносный Эфир – и подействует ли вообще. Он уже как-то смутно слыхал об Эфире, хотя, будучи во всем скорее практиком, никак не мог узреть в нем какую-либо пользу. Существует, не существует – да какое отношение, по сути, он имеет к цене на репу. А что б ни происходило на скорости света, в нем, для начала, все равно слишком много неизвестных – это ближе к религии, чем к науке. Однажды он обсудил это со своим другом в Йеле, профессором Вандерсоком, который, только выйдя после очередной своей лабораторной неудачи, каковыми был широко известен, как обычно, нес на себе запах хлорида аммония и паленых волос.

– Небольшое столкновение с электрофорной машиной Тёплера, ничего страшного.

– Схожу-ка я лучше гляну. Наверное, опять та зубчатая передача.

Они прогуливались в тенях вязов, ели сэндвичи и яблоки из бумажных пакетов, «перипатетический пикник», как его назвал Профессор, вслед за чем соскользнул в свой лекторский стиль.

– Вы, разумеется, вполне правы, Эфир всегда был вопросом религиозным. Некоторые в него не верят, некоторые верят, ни те, ни другие не убедят друг друга, все это в нынешний миг одна лишь вера. Лорд Солзбери сказал, что это лишь существительное для глагола «колебаться». Сэр Оливер Лодж определил его как «одно непрерывное, заполняющее все пространство вещество, способное вибрировать светом… расщепляться на положительное и отрицательное электричество», и тому подобное длительным списком, как в Апостольском Символе веры. Он определенно зависит от верования в волнистость света – будь свет частичен, он бы просто несся сквозь пустое пространство, и никакой Эфир для его переноски не был бы нужен. Вообще-то, в преданном эфиристе обнаруживается неизбывная предрасположенность натуры как к непрерывному, так и против дробного. Не говоря уже об огромной терпимости ко всем этим малюсеньким вихрям, каких стала требовать теория.

– Считаете, оно стоит того, чтоб за ним съездить в Кливленд?

– Г-н Выдавай, мы в настоящий миг бродим в эдаких вихревистских потемках, держа фонарь Максвелловых уравнений поля и щурясь в попытках найти дорогу. Майкельсон прежде уже ставил этот эксперимент в Берлине, но ни разу не столь тщательно. Этот новый может оказаться той гигантской дуговой лампой, какая требуется нам, дабы осветить путь в грядущее столетие. Лично я этого человека не знаю, но все равно сочиню вам рекомендательное письмо, не повредит.

Мерл родился и вырос в северо-западном Коннектикуте – в краю часовщиков, оружейников и вдохновенных умельцев, поэтому поездка его в Западный Резерв была всего-навсего личным выражением общей миграции янки. Эта полоса Огайо строго к западу от Коннектикута уже много лет – со времен еще до Американской независимости – считалась частью первоначального землеотвода Коннектикута. Поэтому, несмотря на дни и ночи, проведенные в дороге, у Мерла оставалось жутковатое ощущение, что из Коннектикута он так и не выехал: все те же дома со щипцами над фасадами, белые шпили конгрегационалистских церквей, даже каменные заборы – все тот же Коннектикут, только сдвинутый на запад, вот и все.

По прибытии Мерл обнаружил, что «Лесной город» одержим погоней за изобретательным головорезом Моргуном Морганом, коего искали за то, что якобы убил полицейского детектива, пытаясь спасти участника своей шайки, сцапанного за ограбление меховщика. Мальчишки-газетчики орали эту повесть, слухи летали, как летом жучки. Повсюду расхаживали детективы, их жесткие черные шляпы блестели, словно шлемы воинов в старину. Бравы-в-синем²⁶ Шефа Шмитта задерживали и подвергали длительным и в большинстве своем бесцельным допросам всех, чей внешний вид им не очень нравился, а в их число попадал широкий срез населения, включая Мерла, которого остановили на улице Роквилл, когда Мерл как раз направлялся в Кейсовский институт.

– Что в фургоне, сынок?

– Ничего особенного. Взгляните, если хотите.

– Ну, это что-то новенькое, нам обычно шутят про Моргуна.

Мерл пустился в долгое и спутанное описание эксперимента Майкельсона-Морли и своего к нему интереса, который полицейские не разделили: сперва сделались сухими, а затем и язвительными.

– Похоже, тут еще один кандидат для Ньюбёрга.

– Ну так давайте проверим. Скошенные глаза, высунутый язык, Наполеонова треуголка?

Говорили они о Психиатрической Больнице Северного Огайо, что в нескольких милях к юго-востоку от города: там нынче размещались некоторые самые беспокойные из научных чудаков, какими Кливленд в те дни быстро наполнялся, энтузиастами со всех краев нации – да и из-за рубежа тоже, – готовыми купаться в сиянии прославленного эксперимента по дрейфу Эфира, что происходил в Кейсе. Некоторые оказывались изобретателями со световыми двигателями, на них весь день мог работать велосипед, но с наступленьем темноты они резко останавливались, отчего велосипед падал с вами вместе, если вы не были осторожны. Иные утверждали, будто свет обладает сознанием и личностью и с ним можно даже поболтать – он часто выдает свои глубочайшие секреты тем, кто правильно к нему подступается. Группы этих субъектов можно было видеть на заре в Монументальном парке – они сидели в росе в неудобных позах, и губы их неслышно шевелились. Были там личности с пунктиком на диете – величали себя Светоедами, питались одним только светом, даже устраивали себе лабы, которые считали кухнями, и стряпали себе трапезы по рецептам из света: жареный свет, световое фрикасе, свет à la mode, где требовались различные типы нитей накала и цвета стеклянных колб: лампа Эдисона была в те дни новиночкой, но уж точно не единственным исследуемым образцом. Имелись там светоманы, кто при закате начинали потеть и чесаться, и запирались в туалетах с переносными электрическими фонарями. Некоторые почти все время проводили в телеграфных конторах, щурясь на длинные свитки таинственно поступающих «метеосводок» – о погоде не в атмосфере, а в светоносном Эфире.

– Да, всё тут, – сказал Дейв Двинут, один из завсегдатаев салуна «Нефтяная скважина», – скорость Эфирного ветра, Эфирное давление, есть инструменты для их измерения, даже некий эквивалент температуры, который зависит от ультрамикроскопических завихрений и того, насколько энергично они взаимодействуют…

Мерл вернулся еще с пивом на круг.

– А что там влажностью?

– Противоречиво, – сказал Дейв. – Что в Эфире заняло бы место водяного пара в воздухе? Кое-кто из нас полагает, что это Вакуум. Крохотные капельки совершеннейшего ничего, смешанные с преобладающей Эфирической средой. Пока не достигнется точка насыщения, конечно. Затем еще есть конденсация и бури, когда по той или иной области проносятся не дожди, а осадки ничто, бывают циклоны и антициклоны – не только местно, на поверхности планеты, но и за ее пределами, еще и по всему космическому пространству.

– Есть Бюро США, отвечающее за сообщения обо всем этом? – поинтересовался Розуэлл Отскок, доходно самозанятый фотограф, – сеть станций? Суда и шары?

Дейв насторожился.

– Это ваше обычное занудство или вам действительно интересно?

– Существуй надежный светометр, – сказал Розуэлл, – он бы существенно помог узнать о том, как передается свет, вот и все.

То было нечто вроде небольшого эфиристского сообщества, возможно – ближе всего к тому, как если б Мерл когда-нибудь решил вступить в церковь. Ошивались они в салунах Горки Виски, и их терпели, пусть особо и не любили завсегдатаи, которые по-прежнему были фабричными работягами и терпеть не могли крайних проявлений веры, если та, конечно, не была Анархизмом.

В ту пору Мерл уже много времени, не говоря о деньгах, тратил на пару сестер по имени Мадж и Миа Кульперец, работавших в заведении подруги Моргуна Моргана Нелли Лоури на Гамильтоновой улице. Пару раз он на самом деле замечал, как кричаще облаченный Моргун входит туда и выходит, как замечала это, вероятнее всего, и полиция, потому что за этим местом пристально наблюдали, но поскольку внимание к выполнению долга в те дни могло служить предметом переговоров, там случались и периоды незримости – у тех, кому они бывали по карману.

Гораздо чаще, чем нет, Мерл оказывался «собачкой» в игре – пытался утихомирить опасно рьяных, находил работу оказавшимся на мели, размещал людей у себя в фургоне, когда стервенели квартирохозяева, меж тем сам старался остаться в разумных пределах не впутанным в аферы по зашибанию денег, а аферы эти, честно сказать, хоть и обильные, словно грибы после дождя, слишком уж часто граничили с невыполнимой причудью,

– …раз количество света во Вселенной конечно и достаточно быстро уменьшается, так что возможны становятся запруживание, перенаправление, нормирование, не говоря уже о загрязнении, как с водными угодьями, только иначе, и наверняка будет международная свара за то, чтоб захватить свет в свои руки. У нас есть свои наработки, самые изобретательные на свете инженеры и механики, нам нужно только забраться достаточно далеко, чтобы уловить преобладающие потоки…

– Воздушными судами?

– Лучше. Психическим анти-тяготением.

Эфиристы, одержимые до такой степени, обычно оказывались насельниками Ньюбёрга, откуда им нужно было устраивать виры, и Мерл через некоторое время стал известен как тот парень, к кому надо обращаться, коль уж развились у него отношения с теми элементами тамошнего персонала, кто не возражал время от времени против беглецов, раз объем работы таков, каков есть.

– Сбежал!

– Дейв, тебя услышат, постарайся не вопить так уж —

– Свободен! Свободен, как птица!

– Тш-ш! Будь добр просто… – К каковому мгновенью стража в мундирах уже приближалась в темпе, который можно было б назвать умеренным.

=♦=♦=♦=

Мерлу с чего-то взбрело на ум, что эксперимент Майкельсона-Морли и охота на Моргуна Моргана как-то взаимосвязаны. Что если Моргуна когда-нибудь поймают, не окажется также и Эфира. Не то чтоб одно в точности вызывало другое, но и то, и другое будут различными выражениями того же самого принципа.

– Это примитивный сглаз, – возражал Розуэлл Отскок. – С таким же успехом можно податься в глухие джунгли и обсудить это с деревьями, поскольку в этом городишке такой способ мышления не годится, нет, милсдарь мой, совсем не годится.

– Но вы же видели его портреты в газетах. – Если верить сообщениям прессы, глаза у Моргуна видели мир каждый по-своему: левый пережил непонятную травму – либо от преждевременной детонации, когда запарывали медведя, либо от флотской гаубицы, когда Моргун сражался в Восстании. Сам он рассказывал об этом несколько историй.

– Ходячий интерферометр, как вы бы сказали, – предположил Дейв Двинут.

– Двойной рефрактор, если уж на то пошло.

– Вот, пожалуйста. Как ни верти, асимметрия относительно света.

Однажды Мерл узрел эту поразительную истину, хотя, по общему признанию, почти весь вечер перебирался, выпивая, из одного салуна Горки Виски в другой. Почему ж не видел он этого раньше? Это так очевидно! Профессор Эдвард Морли и Чарлз Морган по кличке «Моргун» – один и тот же человек! Разделенный парой-тройкой букв в фамилии, словно бы алфавитно двупреломлен, можно сказать…

– И у них у обоих длинные космы и большие рыжие усы —

– Не, не может такого быть, Моргун щеголь, а вот облачение профессора Морли, говорят, несколько тяготеет к непринужденному…

– Да, да, но предположим, предположим, когда они расщепят этот луч света, что одна половина его – Майкельсона, а другая – его напарника Морли, которая оказывается той половиной, что возвращается с идеально соответствующими фазами – но в слегка различных условиях, при альтернативных аксиомах, может существовать другая пара, которая не совпадает, видите, – по сути, миллионы пар, так что иногда, разумеется, можно было б списать это на Эфир, но в других случаях, возможно, свет идет куда-то еще, обходным путем и поэтому возникает с запаздыванием и не в фазе, поскольку отправился туда, где оказывался Моргун, когда был незрим, и —

В конце июня, примерно тогда же, когда Майкельсон и Морли делали свои последние наблюдения, Моргуна Моргана задержали в Элпине, Мичиган, – курортном поселке, построенном на месте индейского кладбища.

– Потому что Моргун вынырнул из незримости, и в тот миг, когда сызнова вступил в мир, содержавший Майкельсона и Морли, эксперименту было суждено завершиться отрицательно, Эфир оказался обречен…

Ибо ходили сведения, что Майкельсон и Морли не обнаружили разницы в скорости света поступающего, исходящего или сбоку соотносимого с Землею, мчащейся по своей орбите. Если и был Эфир, в движении или же покое, то никак не действовал он на свет, который переносил. Настроение в салунах, где частенько бывали эфиристы, сгустилось до мрака. Как будто бы наделенный свойством изобретения или битвы, отрицательный результат занял свое место в истории Кливленда как еще одно выявленное таинство света.

– Похоже на культы, в которых верят, будто конец света настанет в такой-то и такой-то день, – высказался Розуэлл, – верующие избавляются от всех своих земных пожитков, всем обществом направляются на какую-нибудь горную вершину и ждут, а потом конец света не наступает. Мир продолжает вращаться. Какое разочарование! Приходится всем вместе спускаться с этой горы, поджавши духовные хвосты, кроме одного-двух неизлечимо скалящихся идиотов, которые видят в этом возможность начать новую жизнь, свежую, ничем не отягощенную, по сути – переродиться… Так и с результатом Майкельсона-Морли. Мы все вложили туда много веры. Теперь похоже, что Эфира, движется ли он или стоит неподвижно, попросту не существует. Что нам теперь делать?

– Приняв обратный взгляд, – сказал П. Д. Чандрасекар, кто в Кливленд приехал аж из Бомбея, Индия, и много не разговаривал, но когда говорил, никто не мог вычислить, что он имеет в виду, – этот нулевой результат можно с такой же легкостью трактовать и как доказательство существования Эфира. Там ничего нет, однако свет движется. Отсутствие светоносной среды – та пустота, которую в моей религии называют акаша, и она есть почва или основание для всего, что, как мы мним, «существует».

Все мгновенье помолчали, как бы обдумывая.

– Меня вот что беспокоит, – наконец произнес Розуэлл, – а вдруг Эфир окажется чем-то вроде Бога. Если мы можем объяснить все, что хотим объяснить, без него – зачем тогда его держать?

– Если только, – отметил Дейв, – это не Бог. – Неким манером все переросло во всеобщую свалку, из которой мебель и стеклянная посуда вышли не в лучшем виде, нежели человеческие участники, – редкое среди эфиристов поведение, но все в последнее время чувствовали себя как-то неприкаянно.

Для Мерла то было нечто вроде ненаправленного дрейфа, который Миа Кульперец, преданная астрологии, называла «без курса», и продолжался он до середины октября, когда случился пожар в Ньюбёргском приюте, где в тот вечер довелось быть Мерлу: он воспользовался танцами для пациентов, чтоб устроить побег Розуэллу Отскоку, оскорбившему полицейского тем, что щелкнул его портрет как раз в тот миг, когда тот выныривал из неподходящего злачного заведения. Приют погрузился в хаос. Что психи, что сторожа их бегали повсюду с воплями. То был второй значительный пожар в Ньюбёрге за пятнадцать лет, и ужасы первого еще не истерлись из памяти. Посмотреть на это представление собрались толпы зевак со всего околотка. Летели и падали искры и уголья. Участок овеивали порывы жаркого красного света, ярко отражаясь от безысходно закаченных глаз, а повсюду метались тени, меняя очерки свои и размер. Мерл и Розуэлл спустились к ручью и встали в цепочку ведерной бригады, от пожарных кранов протянули шланги, а чуть погодя прибыло и несколько насосов из Кливленда. К тому времени, как на пожар нашли управу, слишком велики оказались усталость и смятенье у всех, чтобы кто-то заметил, как Мерл и Розуэлл ускользнули прочь.

Вернувшись на Горку Виски, они тут же прямиком направились в «Салун Морти Викера».

– Ну и адская же ночка, – произнес Розуэлл. – Я б мог быть в часовне на тех танцах, когда огонь вспыхнул. Вы, наверно, основанье мне спасли.

– Покупайте следующую порцию, будем считать, что квиты.

– А еще лучше – у меня подмастерье сбежал, когда лягаши появились. Не желаете ли выучиться глубочайшим секретам фотографического ремесла?

Поскольку Розуэлл провел в приюте всего день-другой, его оборудование не успели тронуть ни местные падальщики, ни квартирохозяин. Мерл в этой теме стоеросовым не был – он уже видел фотокамеры, даже сам снялся раз-другой. Ему это всегда казалось идиотской игрой: выстроить их, сжать грушу, собрать деньги. Как любому другому, конечно, ему было любопытно, что происходит при таинственно охраняемом переходе от пластинки к оттиску, но никогда не настолько, чтобы перешагнуть запретный порог какой угодно темной комнаты и взглянуть самому. Как механик он уважал любую прямолинейную цепочку причины и следствия, какую можно увидеть или потрогать, а вот такие химические реакции происходили в области слишком уж далекой от чьего бы то ни было контроля, с ними приходилось стоять просто-напросто рядом и позволять им случиться, а это примерно так же интересно, как ждать, пока вырастет кукуруза.

– Ладно, начали. – Розуэлл зажег в темной комнате рубиновую лампу. Из ящика для переноски вынул сухую пластину. – Подержите-ка минутку. – Взялся отмерять жидкости из двух или трех различных бутылочек, не прекращая меж тем нечто вроде лепета, за которым Мерл едва ли мог следить… – Пирогаллол, бубубу лимоннокислый, бромид калия, аммиак… – Перемешав все это в лабораторном стакане, он положил пластину в фотографическую ванночку и вылил на нее раствор. – Теперь смотрите.

И Мерл увидел, как проступает изображение. Возникает из ниоткуда. Появляется из бледного Незримого, приходит в этот мир, во всем остальном объяснимый, отчетливее действительного. Оказалось, что это Ньюбёргский приют, на переднем плане стоят два или три пациента, пялятся. Мерл беспокойно вгляделся. Что-то не так у них с лицами. Белки глаз были темно-серыми. Небо за высокой зазубренной линией крыши – почти черное, окна, которым полагалось быть светлого оттенка – темные. Как будто свет как-то заколдовали до его противоположности…

– Что это? Они похожи на духов, или призраков, или что-то.

– Это негатив. Когда мы это напечатаем, все хлоп – и вернется к норме. Сначала нам нужно его закрепить. Передайте-ка мне вон ту бутылочку гипо.

Так и тянулась ночь – в основном за промываньем всякого в различных растворах, а затем в ожидании, когда высохнет. К тому времени, как солнце поднялось над Высотами Трясунов²⁷, Розуэлл Отскок познакомил Мерла с фотографией:

– Фотография, это Мерл, Мерл —

– Ладно, ладно. И вы клянетесь, что это сделано из серебра?

– Совсем как то, что у вас в кармане.

– В последнее время нет.

Черт.

– Давайте еще разок. – Он знал, что слова эти – как у какого-нибудь лоха на ярмарке, но ничего не мог поделать. Даже если это всего лишь какой-то фокус, чисто светский, Мерлу хотелось ему научиться.

– Ровно то, что люди замечали с первого же солнечного ожога, – пожал плечами Розуэлл, – а именно, что от света всякое меняет цвет. Профессора зовут это «фотохимией».

Всенощное просвещение Мерла продолжилось неизбывным сиянием, которое не давало ему спать. Фургон свой он поставил на незанятый пустырь у Мёрри-Хилл и взялся изучать таинства портретной светописи, как ее тогда понимали, собирал сведения, запуская пальцы и не стыдясь, куда только мог, от Розуэлла Отскока до Кливлендской библиотеки, которая, как Мерл вскоре обнаружил, годами десятью ранее предприняла революционный шаг – предоставила доступ к своим стеллажам, поэтому любой мог зайти и весь день читать все, что нужно знать для какого угодно занятия, что б ни вздумалось.

Перебрав все возможные составы серебра, Мерл взялся за соли золота, платины, меди, никеля, урана, молибдена и сурьмы, немного погодя бросил металлические соединения ради смол, давленых жучков, красителей из каменноугольного дегтя, сигарного дыма, вытяжек из полевых цветов, мочи различных существ, включая себя самого, реинвестируя то немногое, что получал от портретной съемки, в объективы, фильтры, стеклянные пластины, увеличительные аппараты, поэтому вскорости фургон его стал клятой фотографической лабораторией на колесах. Он запечатлевал образы всего, что б ни оказывалось рядом, и плевать на фокусировку: улицы с кишащими на них горожанами, освещенные облаками горные склоны, на которых, казалось, ничто не колышется, пасущихся коров, не обращавших на него внимания, безумных белочек, которые нарочно подскакивали к самому объективу и корчили рожи, отдыхающих на пикниках у Скалистой реки, брошенные тачки, патентованные растяжки для пу́танок, оставленные ржаветь под открытым небом, часы на стенах, печки в кухнях, уличные фонари зажженные и незажженные, полицейских, бегущих к нему, размахивая дневными своими дубинками, девушек, что рука об руку разглядывают витрины в свои обеденные часы или прогуливаются после работы, овеваемые ветерками с озера, электрические повозки, смывные ватерклозеты, трамвайные динамо-машины на 1200 вольт и прочие чудеса современного века, новый строящийся Виадук, гуляк по выходным у водохранилища, – и не успел опомниться, как миновали зима и весна, и он оказался сам по себе: старался заработать на жизнь разъездным фотографом, порой брал фургон с собой, порой просто путешествовал по свету налегке, с ручной камерой и дюжиной пластин, держась междугородних, от Сэндаски до Аштабьюлы, из Бруклина к Водопадам Кайяхога и в Экрон, в результате много играя в железнодорожный юкер и на каждом выезде оказываясь в скромном выигрыше.

В августе ему случилось быть в Колумбусе, где газеты полнились грядущей казнью Моргуна Моргана в исправдоме штата и различными усилиями в последнюю минуту ее предотвратить. Городком овладел знойный сомнамбулизм. Невозможно было прилично поесть, даже перекусить, нигде, лишь сгоревшие лепешки да вулканизированные стейки – ничего аппетитнее. Также быстро стало очевидным – до ужаса очевидным, – что никто в целом городе не умел варить кофе, как будто существовало некое отупелое согласие – или даже постановление городских властей – никогда не просыпаться. У поручней мостов толпились люди, наблюдавшие за тем, как мимо вяло протекает Сайото. Салуны кишели безмолвными выпивохами, которые пили очень медленно, пока не рушились наземь, обыкновенно – около восьми вечера, что, судя по всему, и было здесь временем закрытия. Днем и ночью тысячи просителей толкались у ворот Капитолия, взыскуя допуска на повешенье. Сувенирные прилавки доходно торговали покерными колодами и настольными играми с Моргуном, брелоками для часов и сигарными гильотинами, медальонами и амулетиками с Моргуном, памятным фарфором и обоями, игрушечными Моргунами, включая набивных кукол-Моргунов, из коих каждая подвешивалась за шею к собственной маленькой игрушечной виселице, и особо любимым предметом – книжечками-листалками с Моргуном, чьи страницы, показывавшие полноцветные художественные изображения кровавых убийств в Равенне, если быстро их листать, на самом деле смотрелись будто бы в движении. Какое-то время зачарованный Мерл бродил среди кабинок и прилавков, устанавливая камеру и пластину за пластиной расходуя на съемки всех этих подарков с Моргуном Морганом, выставленных напоказ неразличимыми дюжинами, пока кто-то не спросил у него, почему он не пытается проникнуть и запечатлеть саму казнь.

– А знаете, – как бы приходя в себя, – даже не знаю. – В «Прямодушном дельце» были те, кому он мог бы отбить телеграмму, прикинул он, может, навариться услугой… Встревожившись тому, что показалось ему опасно нездоровым помраченьем, он развернул все пластины, которые наснимал, и оставил их на пустыре под светом дня возвращаться к пустоте и невинности.

Как будто свет Небесный оказал сходную службу его мозгу, Мерл понял, что никогда ноги его, если он сумеет этого избежать, не будет больше в пределах этого места.

– Если б С. Ш. были человек, – позже нравилось говорить ему, – и он бы уселся, то Колумбус, Огайо, тотчас погрузился бы во тьму.

=♦=♦=♦=

Мерл так и не собрался воспользоваться рекомендательным письмом профессора Вандерсока Майкельсону. Когда наконец он вернулся, как сам бы выразился, в колею, эксперимент по дрейфу Эфира уже весь описали в научных журналах, Майкельсон уехал преподавать в Университет Кларка и стал слишком знаменит, чтоб подсказывать бродячим техникам даже время дня.

Вот так вот просто, словно выдохся некий период юношеской незрелости, похоже, настало время двигаться дальше – и Мадж, и Миа обе нашли себе богатых ухажеров, полиция внимание свое перенесла на анархизм в профсоюзе трамвайщиков, моргунисты разъехались из города, многие – в округ Лорейн, где, по слухам, Моргун и его шайка закопали огромное сокровище, эфиристы и иные одержимцы светом рассеялись, дабы возобновить те отступничества от равновесия, кои сюда их и привели, – включая Розуэлла Отскока, которого повесткой вызвали в суд Питтсбурга относительно какого-то патентного спора. И вот именно в это благословенное затишье каждодневного кавардака Мерл повстречался с Эрлис Миллз Фальшелл – и нежданно оказался во множестве миль дальше по какой-то незнакомой дороге, словно бы в темноте вышел на развилку, не нанесенную на карту.

– Эфир-то, может, и оставался все еще вопросом открытым, – говорил он Орги много лет спустя, – зато в той Эрлис сомнений не было никаких.

– Тогда —

– Почему она уехала? Скажи-к, баклажанчик мой маленький, откуда ж мне знать? возвращаюсь однажды, а ее оп – и нету, вот и все. Только ты на кровати блаженно крепко спишь впервые без колик в своей юной жизни —

– Постой. Это от нее у меня колики были?

– Я так не сказал. Разве я так говорил? Простое совпадение, уверен. Ма твоя держалась с нами, сколько могла, Орги, это храбро с ее стороны, к тому ж, учитывая ту жизнь, какую мы пытались вести, помощники шерифа с судебными предписаньями еще задолго до завтрака, патентные стряпчие, «бдуны» с винтарями, а хуже всех эти городские кумушки, саранча стадами, конца и края им не видать, митинги с факельными шествиями, машут плакатами на палках, «Зверь без стыда и совести», тому подобное – она б могла не сдаваться, покуда на меня только мужчины нападали, но эти сестры по негодованью – ну уж нет, слишком много такого выдерживать она не могла, тут женщины бойся женщин, когда эдакое на горизонте маячит. Ох, прошу прощенья, ты ж сама того и гляди такой станешь, разве нет, так что прощенья просим —

– Погоди, погоди, вернись-ка чутка, расскажи мне еще разок, как эта птица Зомбини во все это вписывается?

– А, этот. Хотел бы я сказать, что он такой злобный тип – вмешался, налетел и сбежал с нею, раскол семьи и все такое, но только, прикидываю, ты уже достаточно взрослая, чтобы правду слышать, если б я, конечно, знал, какая она, вишь, мне б за твою ма говорить пришлось в том, что касается внутренних чувств и их вот, что было б не только несправедливо по отношению к ней, но и мне самому невозможно —

– Ладно, Па. У тебя язык запутался, я обожду и сама у нее лично однажды спрошу.

– Я в смысле —

– Нормально. Правда. Однажды.

Однако мало-помалу она выяснила какую-то часть истории. Тогда еще Лука Зомбини строил себе скромную карьеру обычного фокусника, выступал по сценам местных варьете на Среднем Западе. Однажды в Восточном Полнолунии²⁸, Айова, его постоянная ассистентка Роксана сбежала с тенор-саксофонистом из ансамбля местного оперного театра, и на горизонте этого захолустного поселка надежды заменить ее было мало. И тут, словно бы чтоб день задался целиком, у Луки сломалось одно его сценическое магнитное устройство. Совсем не зная, что ему делать, готовый ко всему в смысле везенья, заметил он фургон Мерла, стоявший на городской окраине. Эрлис оторвалась от штопки носка и увидела, как он взгромоздился на порог, держа свою шляпу.

– Полагаю, у вас тут не найдется ненужной электрической обмотки?

Мерл в оперный театр ходил и его узнал.

– Поищите, забирайте, что понадобится – а зачем вам?

– Для «Гонконгской Тайны». Покажу вам, как работает, если хотите.

– Лучше буду теряться в догадках. Мы тут только обедать садимся, если желаете.

– Пахнет минестроне.

– Кажется, так это называли еще в Кливленде, когда показывали мне, как его делать. Попросту говоря, сперва все жаришь.

– Мёрри-Хилл? Э, у меня там двоюродные.

Оба мужчины осознали, как на Эрлис слышимо навалилось молчание, хотя каждый истолковал его по-своему. Мерлу так и не пришло в голову, что причиной его может оказаться Зомбини Таинственный, особенно потому, что тот не проявлял никаких классических итальянских предупреждающих знаков: локонов, темных горящих глаз, льстивых любезностей – ничего подобного, всего лишь господинчик средней наружности, кто, насколько вообще можно было сказать, Эрлис даже не заметил, покуда не затронули вакансию ассистентки фокусника, когда он вдруг повернулся к ней, бурля, как кастрюля с супом на дальнем конце стола —

– Прошу прощенья, синьора, вопрос может вам показаться странным, но… вы ощущали когда-либо, что желаете внезапно исчезнуть, даже из комнаты, где полно людей, просто… – всплеснув руками, что предполагало рассеявшийся дым… – пропасть?

– Я? Да все время, а что?

– Вы б могли спокойно стоять, пока кто-нибудь швыряет в вас ножи?

– Известна тем, что не дергалась и в чем похуже, – метнувши взглядик в сторону Мерла. В этот миг проснулась Орги – словно отслеживала и выбрала именно это мгновенье.

– Я пригляжу. – Мерл, протискиваясь мимо, голосом буркнув, мучительно сознавая ту красоту, что овеяла молодую женщину, как овевала время от времени, всегда неожиданно, словно бы гальваническая тень, – ее лицо, то есть, ее же долгое тело не осветилось, а набрало трепетной темной плотности, измерения, какое наблюдать нужно непосредственно, с тщаньем, когда это могло б оказаться последним, что как раз сейчас готов делать. Он не разумел, что происходит. Все же разумел.

Роксана, возможно – по наущению саксофониста, – прихватила с собой и костюм, поэтому к представлению в тот вечер Эрлис пришлось собирать себе наряд: трико занять у кого-то из танцовщиц, а короткое платье в блесках – у кого-то из акробаток. Когда она появилась в сценическом свете, Мерл ощутил, как его выпотрошило желаньем и отчаянием от шеи до промежности. Возможно, все дело только в румянах для губ, но ему показалось, что он увидел улыбку, чуть ли не жестокую, какой раньше особо не замечал, уж точно самодостаточную, но теперь и вполне настроенную, спору нет, на отдельную судьбу. По глазам ее, векам и ресницам, тщательно потемненным дымоходной сажей и вазелином, прочесть он ничего не мог. Назавтра, без мистических заклинаний или особого оборудования они с фокусником исчезли, а Орги осталась с запиской, пришпиленной к ее одеяльцу: Вернусь за нею, как только смогу. Ни «Удачи», ни «Вечно люблю, Эрлис», ничего подобного.

Мерл ждал в Восточном Полнолунии, сколько мог, ждал письма, телеграммы, всадника, почтового голубя, что кругами спорхнет с синих небес, а меж тем познал, до чего прямолинейно все это будет – заботиться тут об этом младенце, если только не беспокоиться из-за времени или какой бы то ни было нужды, какую прежде считал для себя насущной, осуществить некий план пограндиозней, – раз Эрлис нет, что угодно подобное все равно теперь вышвырнуто за окошко и навсегда осталось за будущей дорожной заставой, – и коль скоро он продолжал ровно вдыхать и выдыхать, просто-напросто оставаясь в очертаньях задачи сего мига, жизнь с юной Георгиной предоставила б лишь самую малость поводов для жалоб, горьких или же иных.

=♦=♦=♦=

После закрытия Колумбовой ярмарки, как только выбрались из Чикаго и вновь двинулись по земле, Орги и Мерл начали примечать беженцев из «национальных» экспонатов, какие прежде выстраивались вдоль Аллеи Плезанс, все эти не-среднезападные разновидности человеческого, некоторые сбивались в компании, кто-то валял один. Мерл бежал за камерой, стараясь ухватить кадр, но к тому времени, как устанавливал аппарат, они обычно исчезали. Сквозь падавший снег, казалось Орги, она видит собачьи упряжки и эскимосов в безмолвном угасающем песнопенье вечно к северу. Внимание Мерла она обратила на пигмеев, которые выглядывали на них из-за древесных стволов в березняках. В приречных салунах небольших поселков художники татуажа с Острова Южного Моря, чьи лица казались ей смутно знакомыми, надписывали бицепсы речников иератическими знаками, кои однажды, когда меньше всего ожидаешь, окажутся полезны для мелких, однако существенно важных деяний волшбы. Орги считала, что всех скитальцев этих тоже изгнали из Белого Города безо всякой уважительной причины, отчего они с ее па стали просто иным сортом эскимосов, вот и все, и та местность, по которой перемещались они, никогда не станет ничем лучше ссыльного края. Вкатываясь в один город за другим, Св. – Луис²⁹, Уичита, Денвер, она всякий раз ловила себя на том, что надеется: где-то в нем, в каком-нибудь квартале в конце какой-нибудь линии электропередачи он будет ее ждать, вновь настоящий Белый Город, освещенный весь призрачно и прохладно ночью, а днем мерцающий яркой влажностью паутины каналов, безмолвно движутся по протокам электрические баркасы с дамами под парасольками, с мужчинами в соломенных шляпах и детишками с кусочками «джеко-хрумков», прилипшими к волосам.

По мере того как громоздились годы, стало казаться, что это скорее память о некой предыдущей жизни, разлаженной, ряженой, недостает целых ее отрезков – эта столица грезы, в которой Орги некогда жила, а может, даже числилась среди ее заслуженной знати. Поначалу она умоляла Мерла – со слезами, как она ловко умела, – пожалуйста, отвезти обратно, пожалуйста, и он так никогда и не придумал, как сообщить ей, что ярмарочная площадь уже скорее всего наверняка почти вся сгорела, растащена, свезена на свалки, распродана, развалилась, штукатурка и пиломатериалы на милости стихий, тех рукотворных дурных времен, что настали и для Чикаго, и для нации. Немного погодя слезы ее только отражали свет, но не текли, и она впадала в молчанья, а затем и те постепенно затупились по своим насупленным кромкам.

Пока они блуждали по дорогам, мимо, как гигантские спицы, один за другим вращало ряды лесопосадок. Небеса прерывало темно-серыми грозовыми тучами, плывшими, словно расплавленный камень, сметенные и текучие, и свет, находивший себе сквозь них путь, терялся в темных полях, однако собирался сияньем вдоль бледной дороги, поэтому иногда одну дорогу и видно было – и горизонт, к которому она бежала. Орги иногда ошеломляла зеленая жизнь, миновавшая в такой высокой бурливости, слишком много чего видимо, всё наперебой стремится взять свое. Листва зазубренная, лопатчатая, длинная и тонкая, короткопалая, в пушке́ и прожилках, намасленная и пыльная от дня – цветы колокольцами и кистями, пурпурные и белые или желтые, как сливочное масло, звездчатые папоротники во влажных и темных местах, миллионы зеленых занавесей перед невестиными секретами в мху и под буреломом, проплывали мимо колес, скрипучих и ударяемых камнями в колеях, искры видны лишь в той тени, под коей доведется проехать, хлопотливое возникновение мелких очерков у тропы, кувыркающихся со вряд ли ненамеренно отлаженной точностью, травы, чьи названия и рыночные цены знают сборщики дикоросов, а волшебное применение – молчаливые женщины в предгорьях, эквиваленты, с кем им чаще всего даже не довелось встретиться. Жили они ради разных будущих, однако были неузнанными половинками друг дружек, и то очарование меж ними, что и вправду, бывало, озарялось, без всякого сомнения, благодатью.

Мерл вложил какое-то время в эту неблагодарную работу, спорил с ботаническими сдельщиками на складских пандусах, научился паре признаков, но так и не обрел в себе того дара, какой был у истинных сборщиков, безошибочного шага, уверенного чутья.

– Вот. Чуешь?

Запах на кромке памяти, призрачный, как присутствие из прошлой жизни, что миновало только что… Эрлис.

– Ландыш. Навроде.

– Это 'шень. Приносит кучу денег, поэтому некоторое время нам будет что есть. Гляди. Вон красненькие ягодки?

– Почему мы шепчемся? – Выглядывая из-под поля своей цветастой шляпки.

– Китайцы верят, что корешок – человечек, он может услышать, как ты подходишь и тому подобное.

– А мы китайцы?

Он пожал плечами, как будто не знал толком.

– Не значит, что это неправда.

– И товарная это культура или что, мы же все равно не пустим деньги на то, чтоб попытаться найти Маму, правда?

Такое следовало предвидеть.

– Нет.

– Тогда когда?

– Придет твой черед, Вояка. Скорее, чем думаешь.

– Слово даешь?

– Не мое это слово, чтоб давать. Оно так устроено.

– Ну так и не будь таким довольным.

Они оттолкнулись и вышли в утренние поля, что катили себе аж до каждого горизонта, Внутреннее Американское Море, где куры сбивались в косяки, словно селедка, хряки и телки искали прокорм и паслись, как морские окуни и треска, а из Чикаго или Канзас-Града³⁰ порой выплывали охотиться акулы – фермы и поселки островами высились вдоль путешествия, и в каждом – девушки, не мог не замечать Мерл, расточительно сдержанные обещанья островных девушек, каких можно там найти: они едут линиями электрических трамваев, что связывают каждый уютный город с каждым, или безмятежно сдают карты в приречных салунах, подносят хавчик в кафетериях, куда спускаешься с краснокирпичных улиц, пялятся сквозь сетки на дверях в Кедровых Стремнинах, девушки у оград перед долгими полями в желтом свете, Лизы и Чистины, девушки равнин и обильно убранных цветами времен года, каких, возможно, толком никогда и не бывало, стряпают для молотильщиков далеко за полночь, а иногда и до утра в пору урожая, смотрят, как прибывают и отбывают трамваи, грезят о мальчиках-кавалеристах, уехавших прочь за будущие заставы, потягивают местный тоник для мозгов, приглядывают за курящимися стиральными лоханями, полными кукурузных початков, на перекрестках, а сияющие глаза их вечно настороже, на дворе в Оттамве выбивают коврик, ждут в глуши Иллинойса вечерами, густыми от москитов, ждут у оградного столба, где гнездились синешейки, загулявшего братца, чтоб вернулся в конце концов домой, выглядывают в окно в Алберт-Ли, а поезда хором проносятся мимо.

В поселках колеса повозки, окованные железом, громко звенели по брусчатке, и однажды Орги припомнила б, как лошади повернули головы подмигнуть ей. Вверх и вниз по древесным стволам в парках, посвистывая, прогуливались пищухи. Под мостами звенели распорки, когда свистели речные суда. Порой ненадолго они задерживались, порой пускались в путь снова, не успеет солнце сдвинуться и на минуту своей дуги, осветив собою черные от копоти трамвайные рельсы и мостовые перила, часовые циферблаты в вышине на фронтонах зданий, только это им и нужно знать – хотя через некоторое время она даже против городков покрупней не возражала, была даже готова простить их за то, что не Чикаго они, ей нравилось в центральных городских лавках, пахнущих отрезами тканей и карболовым мылом, черным линолеумным паркетом, спускалась она по ступеням из песчаника, чтоб ее в ароматных цирюльнях постригли в гостиничных полуподвалах, ярко освещенных супротив ненастных дней, где пахло всяким сортом сигар, а в задних комнатах заваривается и возгоняется виргинская лещина, кресла с кожаными подушками и причудливыми старыми подставками для ног, выкованными переплетеньями розовых бутонов-с-синешейками того века, что вот-вот минет, как бы наизготовку средь шипастых лозных волют… Глазом моргнуть не успеешь, а уж постригли, по всей спине ее прошлись перьевой метелкой, и в воздухе тучи надушенной пудры. Ладонь за чаевыми.

=♦=♦=♦=

Мерл смотрел, как она спит, и всякий раз его удивляло какое-то не-мужское тепло в глазницах. Волосы ее очажного цвета в небрежной детской путанице. Где-то бродила она по тем опасным полям, возможно, даже отыскивая там какую-то ипостась его самого, ипостась Эрлис, о каких ему никогда б не довелось услышать, терялась, находилась, летала, путешествовала в места, слишком уж подробно явленные, чтоб оказаться чем-то, кроме действительности, встречала врага, умирала, рождалась вновь и вновь… Ему хотелось найти вход, хотя бы приглядывать за нею, по мере сил оберегать от худшего…

На рассвете каждого дня их вечно поджидала зеленая и влажная или безлистая и замерзшая эта карта, исчерканная будущими подорожными заставами и большаками, а еще дорогами с-фермы-на-рынок, чтобы чесучие веки их раскрылись, и взглянули б они будто сверху, словно вознеслись в оранжевые небеса зари и зависли, вглядываясь, будто странствующий поденщик высматривает орлиным взором работу на следующий день, а та все больше и больше оказывалась какой-нибудь съемкой фотокарточек на перекрестке еще в одном поселке в прерии, чтоб им хватило еще пару раз поесть. Годы продвигались, а пленка становилась быстрее, выдержка короче, аппараты легче. Выпустили «Премо» с целлулоидной упаковкой пленки, позволявшей отснимать двенадцать кадров за раз, что уж точно побивало стеклянные пластины, а «Кодак» начал торговать своими «Брауни» – маленьким ящичным фотоаппаратом, который практически ничего не весил. Мерл мог брать его с собой куда угодно, если только получалось все твердо удерживать в кадре, а к тому времени – ибо старые складные модели со стеклянными пластинами весили три фунта плюс сами пластины – он выучился дышать, спокойный, как меткий стрелок, и по его изображениям это было видно: уверенным, глубоким, иногда, как соглашались друг с дружкой Мерл и Орги, даже действительнее, хотя в «действительное» так далеко они не заходили никогда.

Всегда бывало много работы с подключением звонков – весь Средний Запад вдруг охватила громадная потребность в электрических звонках, дверных, гостиничных извещателях, лифтовых звонках, пожарных и охранных сигнализациях – продал, установил на месте и ушел по дорожке от дома, подсчитывая комиссионные, а клиентка стояла, придавив пальцем кнопку, словно не могла наслушаться этого звука. А еще гонторезка и починка заборов, а в поселках, достаточно больших, чтобы в них ходили трамваи, приварка крестовин – и уйма техники на генераторных станциях и в трампарках, за которой нужно приглядывать… Однажды летом Мерл занялся торговлей громоотводами – но бросил после того, как в конце концов поймал себя на том, что не может так же бесстыже, как его коллеги, представлять в ложном свете природу электричества.

– Любой тип молнии, друзья, – разветвленную, зигзагообразную, зарницу или сполох – мы отправим назад в землю, где ей самое место.

– Шаровая, – произнес кто-то, помолчав. – Нас вот какие тут беспокоят. Что у вас от нее есть?

Мерл немедля отрезвел.

– К вам сюда шаровая залетает?

– Других и не бывает, такие – наша особенность, мы вообще столица шаровых молний в С. Ш.

– Думал, это Восточный Молин.

– Не метите ли тут подзадержаться?

Не успела неделя закончиться, а Мерлу выпала первая и, как выяснилось, единственная работа по шаровой молнии. Та обитала на втором этаже фермы, во всяком случае – упорно возникала там, как призрак. Мерл приволок туда все оборудование, какое мог придумать, медные штыри заземления, проводку, заизолированную клетку сварганил прямо на месте и подключил к нашатырной батарее, чтобы попробовать поймать эту тварюку.

Она перемещалась по комнатам, взад и вперед по коридору, а он наблюдал внимательно и терпеливо. Не производил никаких угрожающих движений. Она ему напоминала какого-то дикого ночного зверька, который с людьми держится чересчур сторожко. Помаленьку подобралась поближе, пока наконец не оказалась у него прямо перед носом, медленно вращаясь, а потом они какое-то время так и не двигались – в том деревянном домике, близко, словно бы учились доверять друг другу. За оконными занавесками колыхалась, как в любой обычный день, высокая трава. Во дворе что-то клевали куры, делились впечатлениями. Мерлу показалось, будто он ощущает немного тепла – и волосы у него, конечно, стояли дыбом. Он сомневался, заводить ли беседу, поскольку маловероятно, чтоб эта шаровая молния умела разговаривать – во всяком случае так, как это делают люди. Наконец он решил рискнуть и сказал:

– Послушай, я не собираюсь никак тебя обижать и надеюсь, это взаимно.

К его удивлению, шаровая молния ответила, хоть и не вполне вслух:

– Справедливо. Меня Шмыг звать, а тебя?

– Приятно, Шмыг, я Мерл, – ответил Мерл.

– Ты меня только в землю не посылай, там ну так себе.

– Ладно.

– И с клеткой не стоит.

– Договорились.

Постепенно стали они друг другу подручными. С тех пор шаровая молния, она же «Шмыг», всегда была у Мерла под рукой. Тот понимал, что теперь обязан следовать такому кодексу поведения, подробности коего оставались для него совершеннейшими потемками. От любого мелкого нарушения кодекса, не понравившегося бы Шмыгу, это электрическое явление куда-нибудь бы делось – возможно, навсегда, возможно, сперва б изжарив Мерла на месте, откуда ж Мерлу знать. Орги казалось поначалу, что он наконец-то неким манером сошел с рельсов, а как его поставить обратно на них, она не знала.

– У других детей есть сестры и братья, – осторожно отметила она. – А это что?

– Как бы то же самое, только —

– Другое, да, но —

– Если ты не станешь к нему придираться —

– К «нему»? Ну да, конечно, тебе всегда хотелось мальчика.

– Фол вне игры, Георгина. И ты понятия не имеешь, чего мне всегда хотелось.

Ей приходилось признать, Шмыг был малый услужливый, костер им для стряпни разводил одним щелчком, прикуривал Мерлу его сигары, забирался внутрь железнодорожного фонаря, свисавшего у их фургона сзади, если им нужно было ехать впотьмах. Через некоторое время, иногда по ночам, когда она читала допоздна, рядом с нею висел Шмыг – освещал страницу, слегка покачиваясь, словно бы тоже читал.

Пока однажды вечером в яростную бурю с молниями где-то в Канзасе,

– Они меня зовут, – сказал Шмыг. – Мне надо.

– Твоя родня, – догадалась Орги.

– Трудно объяснить.

– Ты мне тоже только начал нравиться. Случайно —

– Не вернусь ли? Тут как бы снова сгребаешься вот в это все, о как оно устроено, поэтому на самом-то деле это уже был бы не я.

– Тогда, наверно, тебе воздушный поцелуй просто послать, а?

В последующие месяцы она ловила себя на том, что больше обычного думает о братьях и сестрах – и о том, завели Эрлис и Зомбини Таинственный себе детей или нет, и если да, то сколько, и каково было бы жить так дома. Ей и в голову не пришло не делиться этими мыслями с Па.

– Вот, – Мерл, вытаскивая банку из-под пикулей и бросая в нее четвертачок. – Так, всякий раз, как я выкажу себя клятым дурнем, стану бросать по монетке. Эдак когда-нибудь мы наберем тебе на проезд туда, где б она ни была.

– Не больше чем через пару дней, по моим расчетам.

В один из их последних дней на целинных землях ветер дул в высокой индейской траве, а ее отец сказал:

– Вон твое золото, Георгина, самое что ни есть по всем статьям.

Как обычно, она бросила на него испытующий взгляд, уже в общем и целом зная, что такое «алхимик» и что никто из этой изворотливой братии никогда ничего прямо не говорил – слова их всегда значили что-то еще, порой даже потому, что это «что-то еще» на самом деле было за пределами слов, возможно, так же, как отбывшие души усопших оказываются за пределами мира. Она смотрела, как незримая сила действует средь миллионов стеблей ростом с верхового, течет на много миль под осенними солнцами, громаднее дыханья, приливных колыбельных, необходимых ритмов того моря, что сокрыто вдали от любого, кто б ни искал его.

И вот уж оказались они за границей Колорадо, переместились в угольные земли, к Сангре-де-Кристос – и продолжали править к западу, покуда однажды не очутились в Сан-Хуанах, и Орги вошла раз в какую-то дверь, Мерл поднял голову и увидел эту преображенную молодую женщину, и понял, что это всего лишь вопрос времени, когда она выберется из загона и усложнит жизнь любому шуту с родео, кто попадется ей на пути.

=♦=♦=♦=

Час от часу не легче: однажды в Денвере Мерлу случилось зайти в сигарную лавку и заметить там на журнальном стеллаже «Иллюстрированный еженедельник Шорохфорта» аж с востока и многомесячной давности, а в нем – статью о прославленном иллюзионисте Луке Зомбини и его прелестной молодой жене, бывшей его ассистентке, и о детках их, и об их теплом и чудесном доме в Новом Йорке. У Мерла в кармане в тот миг завалялось не до чертиков серебра, но наскреб он довольно, чтобы купить журнал, забыл о кубинской панателе, которую наметил выкурить, и вместо нее удовольствовался трехцентовой отечественного производства, закурил ее и вышел наружу прочесть статью. Большинство фотографий, напечатанных там, похоже, неким новым сортом глубокой печати, зерном до того мелким, что как ни щурился он, никаких признаков растра не обнаружил, показывали Эрлис в окружении, судя по всему, дюжины или около того детишек. Стоял он в уголке переулка, едва укрывшись от ветра подлее, чем помнилось ему еще с Чикаго, ветра целиком из кристалликов льда и враждебного намеренья, и мнил, будто тот велит ему проснуться. Не было у него иллюзий касаемо того, что можно вытворить в темной комнате, чтобы улучшить человеческий образ, но Эрлис, которая всегда была красоткой, теперь выглядела уже далеко не просто красавицей. Годы горести от того, насколько мало она его любила, облетели, и Мерл осознал, через много миль дальше, простую истину: Эрлис была не более «его», чем бессчастного Бёрта Фальшелла, и упорствовать в этом веровании далее – значит неуклонно близиться ко вратам дома хи-хи.

Следующая его мысль: Орги этого лучше не видеть, – и за нею сразу: ага, Мерл, удачи. И потому, стоило ему тогда же заметить, как она идет по улице, ища его, волосы – по ветру, как стяг, развеваемый той единственной силой, какой он когда-либо присягал на верность, как он добавил – неохотно: и сказать ей об этом придется не кому-то, а мне.

Она ко всему этому отнеслась человечно, бережно переступила через его чувства, прочла всю статью до конца и, хоть он больше никогда журнала этого не видел, – понимал, что она надежно его упрятала где-то среди своих пожитков. И с тех пор, как заряд, медленно копящийся на пластине конденсатора, все сводилось лишь к тому, когда именно она отправится в Новый Йорк на неотвратимом гребне энергии.

В Колорадо они нашли надворную постройку на ферме, забытую много лет назад после того, как сама ферма разорилась, а дом сгорел, и остался только этот заросший со всех сторон сарайчик, который Мерлу удалось до самых стропил набить хозяйством фотографа или, если угодно, алхимика – емкостями от мятых овощных жестянок до кувшинов и бутылок, где хранились жидкости или порошки разных цветов, до исполинских глазированных горшков, пятьдесят галлонов и больше, которые пустыми поднять было б можно, однако не особо хотелось, тщательно изогнутых стеклянных трубок и медных змеевиков, разбегавшихся куда ни глянь, в одном углу маленький кузнечный горн, к старому велосипеду подсоединен электрический генератор, аккумуляторные батареи сухие и жидкостные, электромагниты, горелки, печь для отжига стекла, верстак, заваленный линзами, проявочными кюветами, экспонометрами, копировальными рамками, магниевыми вспышками, ротационный полировальный станок с газовым подогревом и прочее – Мерл почти и забыл, что у него оно есть. В щели вползали ягодные лозы, а пауки украшали фрамуги паутинами, от которых – если ранний свет дня был правильным – встаешь, оцепенев. Публика, заглядывавшая к нему, в основном считала, что он заправляет винокурней, Шерифовым ребяткам нравилось забредать в неурочные часы, и порой, в зависимости от того, как развивался день, Мерл выкатывал им разговор о науке потяжелее, который гипнотизировал их и вынуждал уйти, как водится, разочарованными. В иные дни посетители с той же вероятностью, бывало, поляризовались противоположно – в юридическом смысле говоря.

– Не мог не унюхать, что это вы тут стряпаете. Из-за хребта и ручья, вообще-то. Это у вас тут нитро, что ли?

Мерл уже повидал достаточно захолустного безумия, чтоб не спускать одного глаза с дробовика под столом.

– Почти. Из семейства нитроглицерина. Дальний родственник – за такой приплачиваешь, чтоб держался подальше от города.

– По работе с таким сталкивался, время от времени.

– И работа эта…

– Вроде как горный инженер. Не так хорошо оплачивается, но смысл тот же. Рудник «Малый Изверг» под Теллуридом?³¹

Габаритов он был некрупных, спрятанного огнестрела при нем Мерл не заметил, и дошел он до того, что представился как Уэбб Траверз.

Вошла нахмуренная Орги – какая-то встреча в подлеске испортила ей настроение.

– Что ж ты, отец, я и понятия не имела, что у нас гости. Давай схожу соображу чай с печеньем. Мигом обернусь.

– Позвольте-ка, – Уэбб, глянув на нее настороженно, – что это я тут себе надумал, вы ж, должно быть, сейчас вроде как заняты —

– Разглагольствуем, недельную норму выполняем. Побудьте еще, я вижу, у вас тут законное любопытство. – Мерл сиял, как проповедник в шатре при виде многообещающего грешника.

Уэбб кивнул на кувшин покупной ртути на столе.

– В пробирной палате много такого вижу. – Осторожно, словно бы ожидая контрсигнатуры.

– Старые хрычи, – Мерл, тоже двигаясь наощупь, – бывало, верили, что если от ртути отнять все несущественное, всю эту дребедень с текучестью, блеском, сальностью, весом, все, что делает ее «ртутью», понимаете, останется вам лишь эта ее неземная чистая форма, для удержания которой не изготовили еще королька, что-то такое, от чего эта штука тут покажется скучной, как трапп. Философская Ртуть – вот как ее называли, и ее не отыщешь нигде среди металлов в металлургии, среди элементов периодической таблицы, в каталогах промышленности, хотя многие утверждают, что она – скорее фигура речи, вроде знаменитого Философского Камня – предполагалось, что на самом деле он означал Бога, или Секрет Счастья, или Союз со Всем, тому подобное. Китайская грамота. Но фактически все это – оно было безначально, действительное материальное, только добраться до него непросто, хоть алхимики и стараются, вот чем мы тут заняты.

– Работой «алхимика» – вот вы чем тут занимаетесь? Ну а только вот про ртуть, я тут все время с одним интересным веществом сталкиваюсь, полагаю, называется фульминат…

– Основная составная воспламенителя Дюпона, не говоря уже о нашем повседневном, хорошо известном патроне .44-го калибра. А еще есть фульминат серебра – не вполне то же самое, что «гремучее серебро», которое взрывается, чуть тронешь его перышком. Гремучее золото тоже, если вкусы у вас вдруг побогаче.

– Трудно состряпать?

– По сути, берете золото и аммиак или серебро и азотную кислоту, или ртутную руду и гремучую кислоту, которая есть просто старая добрая синильная кислота, друг самоубийцы, патриарх цианистого семейства, только с пришпиленным кислородом – и такая же ядовитая, если вдыхать ее пары.

Уэбб покачал головой как бы в испуге от мира и его иронии, но Мерл успел заметить проблеск у него в глазах: курятник без охраны.

– Имеете в виду, что золото, серебро, эти сверкучие и чудесные металлы, основа экономик всего мира – заходите в лабораторию, чуток валяете с ними дурака – кислота и так далее, – и получается высоковзрывчатое вещество, на которое стоит только чихнуть не вовремя – и адьос-мучачос?

Мерл, с неплохим представлением о том, к чему все клонится, кивнул.

– Как бы инфернальная сторона всей истории, можно сказать.

– Тут чуть было не подумаешь: если есть Философский Камень, где-нибудь может оказаться и —

– Осторожней, – произнес Мерл.

Уэбб в него вгляделся, чуть ли не забавляясь.

– Да вы, парняги, никак о чем-то помалкиваете?

– Нельзя. Ну или обычай таков.

– Так проще небось.

– Кому?

Возможно, Уэбб и уловил какую-то настороженность в тоне, но продолжал.

– На случай, если кто и впрямь когда-нибудь соблазнится…

– Хммн. Кто говорит, что не соблазняются?

– Мне почем знать. – Миг размышленья, затем, словно бы не в силах не додумывать эту мысль: – Но если один – фигура речи, обозначающая Бога и спасение, и все это хорошее, то другой тогда как же —

– Ладно. Но окажите всем услугу, скажите «Анти-Камень». Название у него другое, но произнеси мы его вслух, у нас будут только неприятности. Еще б, столько же заблудших душ его там, наверное, ищет, сколько и нормальных алхимиков. Как подумаешь о том, какую власть можно заполучить, таким кушем не соблазниться очень трудно.

– А вы не соблазняетесь ли?

– Не соблазняюсь ли.

– Ничего личного. – Уэбб пустил взгляд свой проскользить по сарайчику.

– Это временно, – пояснил Мерл, – в особняке завелись мыши, и наши агенты сейчас нам новый присматривают.

– И стоила б ночнушка для слона два цента, – вставила Орги, – нам бы и на чепчик зассанцу не хватило.

– Со ртутью умеете обращаться? Работой амальгаматора когда-нибудь занимались?

– Время от времени, – осторожно ответил Мерл. – В Свинцвилле³², паре других мест, хорошенького понемножку, не уверен, что на этом карьеру можно сделать.

– На «Малом Изверге» амальгаматор нужен – видя, что у них там с высотой и надышавшись всех этих паров, их нынешний взял себе в голову, что он президент.

– Ох. Чего?..

– Скажем так, у него этот мелкий подспорщик с гармоникой ходит за ним повсюду, наигрывает «Привет Главе». Не в лад. Пускается в долгие речи, которых никто понять не может, на прошлой неделе объявил войну штату Колорадо. Его надо заменить – и побыстрей, но никому не хочется применять силу, раз говорят, что у таких чудил сверхчеловеческие способности.

– И впрямь. Так это где-то под Теллуридом, говорите.

– Нарядный городишко, церкви, школы, благотворная среда для юной дамы.

Орги фыркнула.

– Скорей уж ад с электрическими фонарями, да и школа – не вполне мой стакан пива, господин хороший, если бы мне хотелось время профукать, я б уж лучше пороховой мартышкой нанялась, поди нет.

– Уверен, на это они вам сумеют наметку дать, – ответил Уэбб. – Только в «Малом Изверге» не нужно мою фамилию называть, лады? Я там сейчас не вполне горняк месяца.

– Еще б, – сказал Мерл, – только если алхимическая сторона этого дела тоже в разговоре не всплывет.

Мужчины поглядели друг на друга – каждый вполне уверен, кем был другой.

– У горных инженеров скверное мнение, – сделал вид, будто объясняет, Мерл, – старинные суеверия еще с Темных Веков, и близко не научны, как современная металлургия. – Он умолк – словно бы перевести дух. – Но если поглядеть на историю, современная химия только начинает приходить на смену алхимии – примерно в то же время, что по-настоящему раскочегаривается и капитализм. Странно, э? Что вы на это скажете?

Уэбб покладисто кивнул.

– Может, это капитализм решил, что ему больше не нужна старая волшба. – Эдак подчеркнуто: чтобы презренью этому не избежать внимания Мерла. – Чего корячиться? У них своя волшба, прекрасно им удавалась, большое спасибо, не свинец в золото превращают, а берут пот бедняков и превращают в зеленые, а свинец экономят на цели принуждения.

– А золото и серебро…

– Может, большее проклятье, чем им самим известно. Лежат себе там в хранилище, только и ждут, что —

– Не вслух!

Но Уэбб ускакал, и в голове у него боем сердца повторялась роскошная возможность – Анти-Камень. Анти-Камень. Полезная волшба, какая может перещеголять кого угодно по широко обожаемому мексиканскому принципу политики через химию. Не то чтобы жизнь в этих горах и без того не была причудливой, но вот он, этот балабонистый ртутный колдун со свежими вестями, что, возможно, если повезет, тут пристраивается и везенье поболе, а день всеобщего благосостоянья и обетованности, храмы Маммоны все вдребезги – бедняки на марше, побольше их будет, чем в Армии Кокси, сквозь обломки – вот настолько же ближе. Или же он в «Малом Изверге» спятит так же, как нынешний амальгаматор – вскорости бывший амальгаматор, поскольку когда Уэбб в следующий раз туда заехал, обнаружил он, что «президента» и правда заменили Мерлом Выдаваем.

Вот так-то Мерл и Орги, после долгого скитанья от работы к работе, докатились до остановки в округе Сан-Мигель на следующие пару лет – как выяснилось, средь худших годов в истории тех бессчастных гор. В последнее время Мерла навещало странное чувство, что «фотография» и «алхимия» – просто два способа намекать на одно и то же: выкуп света из инертности драгоценных металлов. И может, долгий путь сюда для него и Орги был не результатом какого бы то ни было праздного скитанья, а скорее – тайного императива, вроде силы тяготения, из всего серебра, какое он напроявлял в картинки, какие наснимал за все эти годы, – как будто серебро было живым, с душою и голосом, а он на него работал так же, как и оно на него.

=♦=♦=♦=

Четвертое июля началось жарко и стало жарче, ранний свет на пиках спускался, занимал собою немногие облачка яркие и лепные, а дождя не сулили, нитро принимался сочиться из динамитных шашек задолго до того, как солнце оторвалось от хребта. Среди скотоводов и всадников с родео день нынешний был известен как «Ковбойское Рождество», а вот Уэббу Траверзу оно было больше Национальным Праздником Динамита, хотя можно было б и убедиться, что многие, кто были католической веры любили доказывать, будто тем днем должно было б стать Четвертое декабря, праздник св. Варвары, покровительницы артиллеристов, оружейников и – с натяжкой не такой уж и большой – еще и динамитчиков.

Сегодня всеми – гуртовщиками и кабатчиками, конторскими служками и неисправимыми, учтивым старичьем и крикливой бесшабашной молодежью – рано или поздно завладеет всеохватная динамитная мания. Станут брать частички шашки, присоединять капсюль и запал, поджигать их и швырять друг в друга, бросать в резервуары и устраивать рыбные жарехи на весь день, пробивать живописные узоры в пейзаже, которые назавтра едва ль не исчезнут, закладывать их подожженными в пустые пивные бочки, чтоб скатывать те с горных склонов и принимать пари, насколько близко к поселку разлетится на куски, – как ни поверни, идеальный день для кое-чего в той доброй Пропаганде Действия, что просто смешается со всем прочим тарарамом.

Уэбб шатко поднялся со своей скатки после одной из тех ночей, когда не столько спал, сколько прерывисто сознавал время. По всей долине уже слышались взрывы – разогрев. Сегодня предстоит сравнительно рутинная работа, и Уэбб предвкушал в ее конце немного посидеть в салуне. Сарсуэла стояла у ограды, ждала, зная Уэбба достаточно давно, чтоб иметь представление: что б день ей ни готовил, в нем будет взрыв, к чему кобылка привыкла и чего даже ждала.

Уэбб проехал вверх по долине и затем через перевал Красной Горы, цикады стрекотали мимо, как затянувшиеся рикошеты. Немного погодя привстав на водопой, он столкнулся с воловиком в крагах и наштанниках, в шляпе с отогнутыми вниз полями, при нем собака и несвязанный обоз осликов, известных в здешних местах как «кенари Скалистых гор». Располагающие к себе животные, навьюченные ящиками с динамитом, капсюлями-детонаторами и фитилями, паслись вокруг, щипля дикие цветочки. У Уэбба сперло дыханье, а в голове забродило, что имело мало отношения к высоте. Славен будь, да он просто нюхом чуял этот нитро. Никакой китаеза с его опием не мог бы сродниться ближе, нежели Уэбб и вот эта тонко уравновешенная химия. Лошадке своей он дал попить, однако в тревожащем присутствии назального желанья не склонный слишком уж доверять собственному голосу, сам остался в седле, с непроницаемым лицом и своей тягою. Ословод с таким же удовольствием не более чем кивнул, предпочитая поберечь голос для своего каравана. После того, как Уэбб двинулся дальше, собака встала и немного погавкала – не предупреждая, не злясь, просто зная свое дело.

Вейкко ждал, как и условились, у террикона старой шахты «Затмение Союза». Уэбб, способный с сотни ярдов распознать, насколько чокнуто склонен себя чувствовать финн в тот или иной день, заметил двухгаллонную флягу, подвешенную к луке седла у Вейкко, наверняка полную того домашнего картофельного самогона, к какому все они имели склонность. Из головы его, к тому же, похоже, вырывались языки пламени, но это Уэбб списал на некий фокус-покус света. По лицу его Уэбб определял признаки подступающего динамитного головняка – слишком долго он околачивался рядом, вдыхая пары нитро.

– Опаздываешь, брат Траверз.

– Сам-то я б лучше на пикник, – ответило Уэбб.

– Очень плохое у меня настроение.

– А я-то тут причем?

– От тебя оно у меня обычно только хуже.

Какой-то такой разговор происходил между ними обычно раз-два в неделю. Помогал им ладить – досада для них обоих работала светской смазкой.

Вейкко был ветераном загонов Кёр-д'Алена и стачки в Увечном Ручье с требованием восьмичасового дня. Там его быстро узнали на всех уровнях закона, а особенным любимчиком он стал у милиции штата, которой нравилось глядеть, сколько колотушек он способен вынести. Наконец его загребли широким бреднем и примерно с двумя дюжинами других союзных горняков запечатали в «пулмен» с боковой дверью и отправили на юг по «Денверской и Рио-Гранде» через незримую границу в Новой Мексике³³. Охрана сидела наверху с пулеметами, а заключенным приходилось, считайте, ссать где могли – иногда, в потемках, друг на друга. Посреди ночи, в глубине южных Сан-Хуанов поезд остановился, над головой раздался железный лязг, дверь откатилась вбок.

– Конечная всем вам, – выкрикнул недружелюбный голос, и немногие среди них готовы были услышать это как-то иначе, нежели наихудшим манером.

Однако их лишь высадят, чтобы шагали себе пешком, башмаки в очередном акте подлости отберут и велят и близко не подходить к Колорадо, если не желают в следующий раз уехать из штата в ящике. Оказалось, что они поблизости от резервации апачи, и индейцы были достаточно добры – приняли ненадолго Вейкко и нескольких других к себе, не говоря уж о том, чтобы поделиться с ними своим бездонным запасом кактусового пива. Они полагали смешным, что белые люди так неприятно ведут себя по отношению к другим белым, вообще-то обращаются с ними так, будто те – индейцы, а кое-кто из них уже верил, будто Колорадо из-за его формы на самом деле было создано как резервация для белых. Кто-то вытащил старый школьный учебник по географии с картой штата в нем, включая и границы их собственной резервации: оная карта показывала Колорадо как прямоугольник, семь градусов долготы в ширину на четыре градуса широты в высоту – четыре прямые линии на бумаге составляли те границы, которые Вейкко запретили пересекать, – не то чтоб там были реки или хребты, где лежала бы в засаде милиция, готовая палить в него, едва он переступит эту черту, – из чего он умозаключил, что, раз изгнание из Колорадо настолько абстрактно, он может, если только не будет выходить на дороги, возвращаться в штат в любое время и попросту не сдаваться и дальше, как и прежде.

С Вейкко выбирать приходилось преимущественно из двух тем: способы детонации или далекая его родина и ее многострадальная конституция, ибо Уэбб никогда не видел, чтобы он поднимал стакан, к примеру, за что-нибудь, не посвященное паденью русского царя и его зловещего генерал-губернатора Бобрикова. Но иногда Вейкко все ж давал себе волю и пускался философствовать. Он никогда не видел большой разницы между царским режимом и американским капитализмом. Бороться против одного, рассуждал он, это бороться и против другого. Нечто вроде такого вот всемирного подхода.

– Нам немного хуже было, возможно, приехать в С. Ш. А., наслушавшись столько про «землю свободных». – Считая, будто он от чего-то сбежал, – и лишь обнаружив, что здесь жизнь такая же мерзкая и мерзлая, то же богатство без совести, те же бедняки в убожестве, армия и полиция вольны, как волки, и творят жестокости от лица боссов, боссы же готовы на что угодно, лишь бы защитить награбленное. Основную разницу видел он в том, что русская аристократия после веков верования лишь в собственное правомочие ослабла, стала неврастеничной. – А вот американской аристократии еще и ста лет не исполнилось, она в расцвете сил для драки, крепка от тех усилий, какие приложила для добычи собственного богатства, она больший вызов бросает. Хороший враг.

– Считаешь, они для рабочих слишком сильны?

На что глаза Вейкко бледнели и освещались изнутри, голос доносился из обильной и нечесаной бороды, коя даже в его дни поспокойнее намекала на безумный фанатизм.

– Мы – их сила, без нас они импотенты, мы – это они, – и тому подобное. Уэбб уже понимал, что если держаться тишком и просто выжидать, такие приступы оканчивались, и вскорости финн уже возвращался к себе обычному, флегматичному как всегда, и компанейски тянулся к водке.

В тот миг, однако, Уэбб заметил, что Вейкко сидел и сам себе перечитывал и перечитывал поблекшую открытку из Финляндии, на лице его озабоченность, а вокруг глаз собирался медленный румянец.

– Гляди. Тут не настоящие марки, – произнес Вейкко. – Это картинки марок. Русские уже не разрешают финские марки, мы вынуждены пользоваться русскими. А эти штемпели? Тоже не настоящие. Картинки штемпелей. Вот этот день – четырнадцатое августа 1900 года – был последним, когда нам позволялось клеить наши собственные марки на заграничную почту.

– Так это открытка с изображением того, как выглядела открытка до русских. «Minneskort» это и значит?

– Карточка памяти. Память о памяти. – То была открытка от его сестры, оставшейся в Финляндии. – Ничего особенного. Цензура вычеркивает все. Ничего такого, от чего у кого-то могут быть неприятности. Семейные новости. Моей чокнутой семейки. – Он махнул Уэббу водочной флягой.

– Обожду.

– А я нет.

Вейкко, будучи тем сортом взрывника, кому нравится смотреть, как все происходит, прихватил дубовый ящичек с индуктором и большой моток провода, а Уэбб, человек осмотрительней, предпочитавший убраться с места действия подальше, больше склонялся к «Ингерсоллу» за два доллара или методу задержки времени. Мишенью их был железнодорожный мост через небольшой каньон на подъездной ветке между магистралью и Релампагос, горняцким поселком к северо-востоку от Сребротона³⁴. Довольно незамысловатый, четыре деревянные рамные опоры поддерживают несколько железных ферм Финка. Уэбб и Вейкко ввязались в свой обычный спор, взорвать ли херовину сейчас или дождаться поезда.

– Сам же знаешь, какие хозяева, – сказал Вейкко, – сукиным детям лень лошадь оседлать, куда б ни ехали, садятся в поезд. Взорвем поезд – так, может, и их парочку прихватим.

– Не стану я сидеть там весь день и дожидаться какого-нибудь поезда, который, скорее всего, и вовсе не ходит, раз у нас трехдневный выходной.

– Aitisi nai poroja, – ответил Вейкко – любезность, давно уже ставшая привычной, означающая: «Твоя мать ебется с северными оленями».

Самым хитрым делом, как уже некоторое время казалось Уэббу, оказывалось выбирать мишени: и без того трудно даже попросту отыскать время, чтоб все это продумывать, под ежедневным бременем долга и каторжной работы – и, чаще, чем вам может подуматься, скорби. Господу ведомо, хозяева и управляющие шахт заслуживали того, чтоб их взрывать, вот только они уже выучились держать вокруг себя дополнительную охрану, – не то чтоб метить в их собственность, вроде фабрик и шахт, было мыслью сильно получше, ибо, с учетом корпоративной алчности, в таких местах работают обычно в три смены, и тот народ, какой в итоге скорее всего погибнет, будет горняками, включая детвору, что трудится там подручными и подсобными, – тот же народ, что гибнет, когда врывается армия. Не то чтоб какой-нибудь хозяин жизнь рабочих ставил во что-то дороже крысиной сранины, конечно, – если не считать того, что определял их как Невинные Жертвы, от чьего имени громилы в мундирах могли потом выходить и охотиться на Чудовищ, Совершивших Жуткое Деянье.

А еще хуже такое, что может сильно раздражать любого настоящего бомбиста: некоторые взрывы – по-настоящему самые смертоносные – в самом-то деле исходно устраивали не анархисты, а сами хозяева. Только представьте. Вот нитро, средство истины, применяется этой преступной сволочью, чтобы лгать. Черт. Когда Уэбб впервые увидел неопровержимые улики того, что так оно и происходит, – почувствовал, что сейчас расплачется как ребенок. Оттого, что мир так мало осведомлен в том, что́ ему на пользу.

Потому-то мишеней оставалось прискорбно мало, если не считать железной дороги. Вполне справедливо, в рассуждении Уэбба, ибо железная дорога всегда была врагом – уж не одно поколение. Фермеры, скотоводы, индейские охотники на бизонов, китайцы-рельсоукладчики, пассажиры в катастрофах, кем бы вы там ни были, – рано или поздно у вас с железной дорогой случалось что-нибудь скверное. За годы он достаточно проработал укладчиком пути в бригаде, чтоб хотя бы знать, куда закладывать заряды так, чтобы они принесли наибольшую пользу.

Они вытащили шнур и связали шашки вместе. Уэбб гораздо больше склонялся к желатину, который позволял хоть отчасти вылепить заряд и лучше направить взрыв, но это имело смысл, если погода прохладнее. Глядя в оба, чтоб не нарваться на змей, они пробрались вдоль балки, закладывая заряды в тенечек там, где могли, и заваливая их камнями и землей. День был тих, безветрен. Висел в вышине краснохвостый сарыч и, казалось, смотрел на них, отчего они попадали в ту же категорию, что и полевые грызуны. Что, в свою очередь, сарыча размещало в одной категории с управляющим шахты… Уэбб раздраженно потряс головой. Он не слишком-то собой восхищался, когда его сносило в эту сторону. Всегда от минуты к минуте, за шагом шаг, и он видел, как слишком уж много добрых братьев и сестер заканчивает в грязи или бездонной тьме какого-нибудь шахтного ствола – в расплату за невнимательность. Факт: знай он, чего оно стоит, всеобщую стоимость, размазанную по всей жизни, он иногда задавался вопросом, подписался бы вообще на такое когда-нибудь.

Траектория Уэбба к причастию тяжким трудом, который забрал всю его жизнь, началась прямо из середины Увечного Ручья, распускавшегося в те дни, будто цветок ядовитого восторга среди своих отвалов породы, вертепов, публичных салонов и игорных салунов. То было время в Увечном и Викторе, Свинцвилле и Криде, когда мужчины отыскивали путь к невзрываемым жилам собственных тайных натур, выучивали истинные имена желанья, каковые, если произнести их вслух, откроют путь сквозь горы ко всему, к чему тех мужчин не пускали. В ломаных и вскорости-прерванных снах, особенно под самую зарю, Уэбб оказывался стоящим на каком-то водоразделе, лицом на запад к некоему потоку обетованному, чему-то вроде ветра, чему-то вроде света, свободным от увечных надежд и тлетворного дыма к востоку отсюда – дыма, возможно, жертвенного, но не подымающегося к Небесам, а лишь висящего в аккурат так высоко, чтобы вдыхать его, чтоб от него тошнило и он прерывал бессчетные жизни, менял оттенок дневного света и лишал ходоков ночных тех звезд, которые те помнили по юности своей. Просыпался он навстречу дню и его ужасу. Тропа к тому высокому месту и светящейся обетованности не бежала через Увечный, хотя Увечным пришлось бы довольствоваться, раз надежды разъело в клочья, – виски ночь напролет, дочери рабов, подтасованные штоссы, дамы, работающие на линии.

Однажды ночью в «Бильярдном Салуне Коротышки» один игрок запустил шар с кия на разбив, быть может, чересчур уж рьяно, а оттяжки ему почти совсем и не придал, в треугольник сияющих шаров, которым случилось быть изготовленными из какой-то недавно запатентованной разновидности целлулоида. Как только по нему ударило, первый шар взорвался, начавши собою череду подобных взрывов по всему столу. Приняв их за стрельбу, несколько личностей из клиентуры схватились за пистолеты и начали, с некоторым отсутствием мысли, дополнять общую суматоху каждый по-своему.

– Хорошенькая подбивка, – еще услышали чей-то голос, пока шум не сделался слишком уж громок.

Уэбб, замерев от ужаса, медлил с тем, чтобы нырнуть в укрытие, пока все не закончилось, немного погодя осознав, что стоял он в помещении, полном летающего свинца, а в него ни разу не попали. Как такое может быть? Он очутился на улице, по которой брел без шляпы и в смятении, пока наконец не столкнулся с преподобным Мохом Гэтлином, спотыкавшимся вниз по длинной деревянной лестнице после временного пребывания в «Заоблачном пристанище Флёретты», а потому в сей миг не вполне искал себе неосведомленных душ, что не помешало Уэббу неостановимым потоком речи излить на препа все подробности своего чудесного избавленья.

– Брат, все мы – полосатые и цельные шары на столе земного существованья, – объяснил преп, – а Бог и ангелы его – ловчилы, которые вечно держат нас в движенье.

Вместо того, чтоб отмахнуться от этих слов как от мимолетной проповеднической чепухи, каковой они почти наверняка и были, Уэбб в состоянии, кое пришлось бы назвать усиленной восприимчивостью, замер, как бы профессионально заминированный, еще на четверть часа после того, как преп ушел, а пагубная суета улицы Майерз не замечала его, и в следующее воскресенье его можно было наблюдать в задней комнате заведенья для штосса, где преподобный Гэтлин проповедовал своей пастве, – он слушал так, словно многое, если не все, от этого зависело, проповедь, которая, по случаю, опиралась на текст Матфея 4:18 и 19: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы.

И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»³⁵.

– И Иисус, – разъяснял Мох, – выходит такой к американскому озеру какому-нибудь, к некоему водоему в горах – а тут Билли и брат его Пит, швыряют четвертинки шашек в озеро, ибо они динамитчики, – и собирают то, что всплывет на поверхность. Что об этом думает Иисус и что он им речет? Ловцами чего он их сделает?.. Ибо динамит равно и проклятье горняка, показной и слышимый признак его порабощенья добычей минерального сырья, и уравнитель рабочего человека Америки, средство его освобожденья, если только тот осмелится им воспользоваться… Всякий раз, когда шашка срабатывает на службе у хозяев, взрыв, конвертируемый в конце некой бухгалтерской цепочки в долларовые суммы, каких никогда не видел ни один горняк, неизбежно должна быть соответствующая запись на другой стороне Божьего гроссбуха, конвертируемая в человеческую свободу, какую ни один хозяин не пожелает предоставить… Вы слыхали предположенье, что не бывает, дескать, невинной буржуазии. Кто-то из тех французских анархистов, поговаривают, дескать, Эмиль Анри по пути на гильотину, другие, что Вайян, когда его судили за то, что бросил бомбу в Палату депутатов. Отвечая на вопрос, как возможно подорвать бомбу, которая унесет невинные жизни?

– Запал подлинней, – услужливо завопил кто-то.

– С реле времени легче!

– Считайте это, – когда замечания несколько поутихли, – Первородным Грехом, только с исключениями. Рождаясь во всем этом, вы не становитесь сами собою невинны. Но когда в жизни достигаете того рубежа, на котором понимаете, кто кого ебет – прошу прощенья, Господи, – кто огребает, а кто нет, вот тогда-то и вынуждены выбирать, со скольким готовы смириться. Если не посвящаете каждое дыханье каждого дня во сне и наяву уничтоженью тех, кто истребляет невинных с той же легкостью, с какой подписывает чек, насколько невинным вы желаете называть себя? О том следует договариваться с днем – на тех абсолютных основаниях.

Это было б как родиться заново, вот только Уэбб никогда не был в особенности набожен, да и никто у него в семье не таков – в старом клане горнобежцев из южной Пенсильвании, неподалеку от Мейсона-Диксона. Гражданская война, отъевшая добрую долю Уэббова детства, расколола и семейство, поэтому незадолго до того, как она закончилась, он оказался в глубине фургона курсом на запад – примерно тогда же, когда другие Непримиримые Траверзы предпочли направиться в Мексику. Но черт – одно и то же.

За Огайо, в горном городишке, чье имя он вскорости не мог и вспомнить, жила темноволосая девушка, ровесница Уэбба, чьего имени – Тереза – он не забудет никогда. Они гуляли по фургонным колеям, сразу за линией ограждения прочь уносились горки, небо заволокло, наверное, дело было между ливнями, и юный Уэбб уже весь изготовился излить сердце, которое, как и небо, того и гляди явило бы что-то превыше самого себя. Он ей почти сказал. Оба они, казалось, видели, что подступает оно, и позже, направляясь на запад, он нес с собою то молчанье, что растянулось между ними, покуда уже и смысла никакого не осталось. Он мог бы и остаться – или же, улизнуть с фургонов, отправиться к ней назад. И она б могла отыскать способ поехать за ним следом, но то, вообще-то, была мечта, он не знал – и никогда б не узнал, – каково ей было.

Дрейф на запад занял еще девять или десять лет, по перекатам прерии, сквозь кровельный костер, где шалфейные тетерева взрываются ввысь, сквозь тягостные безмолвия, когда небеса чернеют посреди всех этих просторов, сквозь циклоны и степные пожары, мчащие наперегонки на грядах и взбирающиеся челноком по восточным отрогам Скалистых сквозь луга муловых ушек и чихотника, и дальше, за громадный драный гребень, чтоб наконец исторгнуться в те нечестивые горы, где Уэбб возмужал и с тех пор не выезжал из них, в те глубины, куда совался он за серебром и золотом, на те высоты, где вечно дышал он с трудом.

К тому времени оба родителя его уже отошли, а сам он остался всего лишь со старым двенадцатицилиндровым конфедератским «кольтом» своего дяди Флетчера, чью латунь тщательно надраивал, ради которого сносил шуточки вроде «Да эта штука больше тебя самого, Уэбби», хоть и пристреливался, когда только мог, и настал тот день, когда наконец понял, что сшибает из него больше половины любого, какой ни поставь, ряда банок из-под фасоли.

В Свинцвилле, в тот год, когда провели газовый свет, увидел он, как Майва Броск танцует на стойке «Салуна Папашки Уаймена» в высоких сапогах и черном стеклярусе, а ломовики, поденщики и сальнобородые десятидневники вопили всякий раз, стоило ей брыкнуть ногой повыше или крутнуть бедрами, так, что аж сигары изо ртов перед этим вынимали.

– Да, дети, как ни странно, ваша Ма, когда мы с ней только познакомились, была салунной девушкой.

– Ты им не ту мысль подсовываешь, – делала вид, будто возражает, она. – Я всегда только на себя работала.

– Ты ж отслюнивала тому кабатчику.

– Мы все отслюнивали.

– С его стороны это и значило, что вы на него работаете.

– Он тебе сам так сказал?

– Адольф – нет. А вот другой – Эрнст?

– С такими жиденькими усиками, разговаривал как бы по-иностранному?

– Он самый.

– Просто одинокий. Думал, мы все будем ему наложницами, обычный уговор такой, коли его послушать, там, откуда он там вообще.

Поселок, лишь недавно основанный, уже чернел от шлака, в каждом переулке вплоть до открытых просторов видать было, как громоздился он громадными отравленными горами. Не то место, где рассчитываешь на расцвет романтики, но не успели ни он, ни она и опомниться, как уже сошлись и поселились на Восточной Пятой в Финском квартале среди мусорных куч. Однажды ночью только-только после смены Уэбб услышал несусветный гвалт в узком переулке, известном под названием авеню Св. Луиса, и там оказался Вейкко Раутаваара: одной рукой бережно держал кувшин водки, а другой отбивался от скольких-то лагерных охранников. Пусть клиент он был тщедушный, Уэбб в таких делах мог проявить себя внушительно, хотя к тому времени, как он ввязался, почти весь тяжкий труд уже был вложен, Вейкко кровоточил, но на ногах держался крепко, а наймиты либо валялись плашмя на мостовой, либо хромали прочь. Когда Уэбб привел его в дом, Майва, возможно, и вздела бровь.

– Приятно видеть, что эта семейная жизнь тебя не сковывает, Милый.

Работу свою у Папашки Уаймена она не бросала, покуда не уверилась, что Риф на подходе. Вся ребятня была детками серебряного бума – как раз к Отмене все уже вполне на ногах.

– Мне тут полный дом сдали, – нравилось говорить Уэббу, – вальты и дамы – если ма свою не будете считать Пиковым Тузом.

– Смертельная карта, – бурчала, бывало, она, – вот спасибочки.

– Но, Дражайшая, – Уэбб со всею невинностью, – я это имел в виду как комплимент!

Может, год-другой им и выпал, когда все не было слишком уж безысходно. Уэбб свозил их всех в Денвер и купил Майве шикарную вересковую трубку на замену видавшей виды кукурузной, которую она обычно курила. Поели мороженого у фонтанчика с газировкой. Съездили в Колорадские Родники и пожили в гостинице «Рога», прокатились на канатке на пик Пайка.

Хоть, возможно, пару лет время от времени на железной дороге Уэбб и видал по лучику дневного света, все вечно заканчивалось тем, что он снова оказывался в какой-нибудь дыре в какой-нибудь горе – откидывал породу, ставил крепи, что б ни перепадало. Свинцвилл, считавший себя баловнем самого Господа Бога, когда старую жилу заново открыли в 92-м, считай, прикончила Отмена, с Кридом то же самое – вдарило врасплох, нахер, сразу после гулянки длиной в неделю по случаю похорон Боба Форда. Железнодорожные поселки, Дуранго, Большой Разъезд³⁶, Монтроуз и прочие в сравнении были вполне косными, Уэбб в них помнил главным образом солнечный свет. В натуре Теллурида ж больше было эдакого выезда на развращенный курорт развлечений, чье электрическое освещение по ночам в крайности своей и беспощадной белизне порождало сном посеребренный негодяйский район безостановочного покера, эротических упражнений в лачугах на пустырях, китайских опийных притонов, от которых большинству китайцев в поселке хватало ума держаться подальше, безумных инородцев, вопящих на языках и склонных съезжать на лыжах с круч в темноте, на уме разрушенье.

После 1893-го – после того, как всю нацию так или иначе подвергли утомительным нравственным маневрам из-за отмены Серебряного Акта, кои завершились тем, что Золотой Стандарт вернул себе свою древнюю тиранию, – времена ненадолго настали медленные, и Уэбб с семьей много переезжал с места на место – на сколько-то в округ Уэрфано копать уголь, пока шерифом там еще был Эд Фарр до того, как его застрелили под Симарроном поездные налетчики, и Уэбб приходил, бывало, домой чернолицым и до того неузнаваемым, что детишки либо катались по полу от хохота, либо с воплями убегали. Позднее, в Монтроузе, все они жили в некой маленькой полу-палатке полу-сараюшке на пустыре за меблирашками, которые и сами-то были немногим лучше лачуги, Озёра помогала там по хозяйству, Риф и Фрэнк таскали из фургона мешки с картошкой, иногда выходили в третью смену судомоями или, когда лагеря золотодобытчиков принялись выбирать кое-какую слабину, возвращались в те или иные из горных разработок: Риф, пока не убрался из дому навсегда, чутка поработал в той же смене, что и отец его, подбирал куски руды, грузил их в вагонетки и толкал к лебедке, снова и снова. Когда Уэбб с мальчишками работали в разные смены, Майве не оставалось ничего, кроме круглосуточной работы: дюжинами пекла корнуэльские пирожки, чтоб они с собой брали в дыру – у корнуэльских жен в Джектауне научилась она вместе с мясом и картошкой закладывать туда яблочные дольки. А потом и еще чего-нибудь горячего – накормить каждого снова, когда снова подымутся голоднее медведей.

К тому времени, как Уэбб вырос от машиниста подъемника до забойщика и помощника штейгера, он был уже накоротке знаком с глубочайшей арканой динамита. Или держался так, будто знаком. Даже в свободное время любил он забавляться с этой жалкой дрянью, Майву это, к черту, с ума сводило, но, что б ни говорила она, никакого воздействия никогда это не оказывало, вечно он на каком-нибудь высокогорном лужке или на задах мусорной свалки, пригнувшись за камнем, а глаз блестит, как у лиса, дрожит, ждет, когда рванет какой-нибудь его взрыв. Решив, что они уже достаточно взрослые, он к этому делу и детей своих привлек одного за другим, каждый отнесся к нему по-своему. Нипочем не скажешь просто из наблюдений, конечно, кто из них вырастет и станет приличным бомбистом. Факт в том, что Уэбб не очень уверен был, хочет ли он, чтобы кто-то из них так глубоко в это погружался.

Риф говорил немного, но глаза у него стали щуриться так, что, видя это, учишься опасаться. Фрэнк был любопытнее – эдак как малолетний инженер, старался подорвать любой вид местности, куда ему удавалось завлечь Уэбба, лишь бы только посмотреть, есть ли у всего этого какое-нибудь общее правило. Когда настал черед малыша Кита, тот уже забрал себе в голову после карнавального представления в Олейте, где видел, как подорванный динамитом клоун выскакивал из взрыва как новенький, что взрывать кого угодно можно снова и снова, а худшее, что с ними при этом приключится, – легкое комическое беспокойство, поэтому после единственного урока он уже нацелился бежать и подрывать динамитом школьных учителей, сменных мастеров, лавочников, кому б ни случилось его обидеть в тот или иной день, и приходилось во всем блюсти лишнюю бдительность, чтоб не подпускать его к рядку личных взрывных сараев Уэбба. Озера же, благословенно будь ее сердечко, не корчила рожиц, не затыкала уши, не вздыхала от скуки – в общем, не делала ничего такого, что в ней подозревали бы мальчишки. Процесс она уловила сразу, в первый же раз вызвав прекрасную взрывную волну большого радиуса, которая произвела несколько тонн траппа… возможно, чуточку улыбаясь при этом самой себе, как ей это теперь стало свойственно.

Вопрос о том, чему ему следует присягать – в отличие от того, чему он «присягал» – на верность, не давал Уэббу покоя добрую часть его жизни после «Бильярдного Салуна Коротышки» в Увечном, и с ним он, вообще-то, так и не разобрался. Будь у него лишь простая роскошь времени, может, не делать ничего, а забросить ноги на деревянный поручень какой-нибудь веранды, скрутить сигаретку, попялиться на горки, пусть по нему проскальзывают ветерки – еще б, – но в нынешних условиях он так и не увидел ни минутки, которая бы не принадлежала кому-нибудь другому. Любое рассужденье на темы поглубже – вроде того, куда и дальше колотить, что́ отпустить, сколько он кому должен, – нужно было производить на бегу, с людьми, которые, как он надеялся, его никому не сдадут.

– Иногда сам даже не знаю, не лучше ли мне будет безо всех этих семейных обязательств, – признался он однажды преподобному Моху, который, пусть и не располагал властью отпускать грехи своей пастве динамитчиков, компенсировал это бездонным аппетитом к выслушиванию жалоб. – Просто работать сольно, – пробурчал Уэбб, – чтоб посвободней двигаться.

– Может, и нет. – И преп изложил свою теорию и практику сопротивления власти. – Живешь вообще какой угодно тайной жизнью, и за тобой рано или поздно явятся. Одиночек они терпеть не могут. Нюхом их чуют. Лучшая маскировка – никакой маскировки. Ты должен принадлежать этому повседневному миру – быть в нем, его частью. Такого, как ты, – с женой, детьми, – заподозрят последним, такому есть что терять, столько неисправимости никакому неисправимому не хватит, считают они, никому неохота рисковать и все это терять.

– Ну, в этом они правы, неохота.

Он пожал плечами.

– Тогда лучше быть тем, чем кажешься, не больше.

– Но я ж не могу просто —

Преп, кто едва ли вообще когда улыбался, сейчас был вполне готов.

– Нет, не можешь. – Кивнул. – И Боже тебя благослови за это, классовый брат.

– Тогда подсказал бы, где мне спать?

– Спать? Это когда спишь. Больше тебя ничего не волнует?

– Лишь бы не стало известно, где меня можно будет застать, – уверен, мне надежная скатка где-нибудь понадобится.

– Где-нибудь втайне. Но вот опять это слово: у тебя не может быть много этих самых тайн, ну, если стараешься выглядеть нормальным.

И все ж Нормальный Мир Колорадо – насколько он надежен, чтоб можно было на него полагаться, когда смерть тут за каждым углом, когда все может исчезнуть, не успеешь дух перевести – быстро, как под лавиной? Не то чтобы препу хотелось Небес – он был бы доволен чем-то, где людей не нужно натравливать друг на друга, как собак в собачьем бою, ради уничтожающих легкие работ, в лучшем случае оплачивавшихся $3-благословенными-.50-ю в день, – там должен быть прожиточный минимум и хоть какое-то право на выступления, потому что в одиночку человек – мул, падающий на краю горной тропы жизни: его либо раздавят, либо пинком скинут в пустоту.

Выяснилось, что преп – еще одна жертва Восстания.

– Значит, вот как мы снова отыскали наш милый утраченный Юг – возможно, не вполне то искупленье, какое имели в виду. Не старая плантация, а на сей раз скорее серебряный рудник – и рабами-неграми оказались мы сами. Хозяева поняли, что могут урабатывать нас точно так же, если уж на то пошло, щадя еще меньше, они высмеивали и боялись нас так же, как наши поступали с рабами поколение назад, – а большая разница в том, что случись нам сбежать, они, к черту, уж точно не вышлют за нами погоню, никаких законов о беглецах для них, просто скажут: прекрасно, скатертью дорожка, найдутся такие же, а платить им за работу можно будет меньше…

– Гнусь какая, преп.

– Может, и так, но досталось нам именно то, чего мы заслужили.

Атмосфера в Колорадо в те дни стала настолько отравленной, что хозяева готовы были поверить чему угодно о ком угодно. Наняли тех, кого звали «детективами», и «детективы» принялись составлять досье на интересующих личностей. Практика эта быстро стала обыденной. В смысле бюрократических приемов шаг был не настолько радикальным даже в первый раз, и скорей, чем кому угодно можно было подумать, это сдало делом повседневным и почти что незримым.

Некоторое время спустя и Уэбба так же записали, хотя на самом деле что с виду в нем было такого уж опасного? Не более чем рядовой член Западной федерации горняков – но, возможно, сволочь эта анархистская прячет свои записи. А вдруг он замышляет втайне. Полночные присяги, невидимые чернила. Ни первый, ни единственный. И похоже, много разъезжает повсюду, слишком уж часто для человека семейного, можно решить, и деньжата у него вечно водятся – немного, но поболе, чем можно ждать от того, кто работает за горняцкую зарплату… работник хороший, не то чтоб его все время увольняли, нет, он сам всегда увольняется, с одного лагеря на другой переезжает и вечно с собой какие-то неприятности привозит. Ну, не вечно. Но сколько раз нужно для того, чтоб оно перестало быть совпадением и стало закономерностью?

И вот в него взялись тыкать. Помаленьку. Нотации от начальника смены. Вызовы на собеседования в контору. Унизительные разборки из-за недовеса или урезанных часов. Выдворения из салуна и внезапно прекращенные кредиты. Назначение на менее обещающие и даже опасные плоскости забоя и штольни. Детишки подрастали, видя, как Уэбба вышвыривают из разных мест со временем все больше и больше, и часто, когда такое случалось, они бывали с ним рядом, особенно Фрэнк. Подбирали его шляпу, помогали принять вертикальность. Если только знал, что найдется публика, Уэбб, как мог, старался выставить это на потеху.

– Зачем они так, па?

– Ох… может, в этом есть что поучительное. Вы засекаете, как я просил, кто это делает?

– Лавки, салуны, харчевни – в основном.

– Имена, лица? – И ему рассказывали, что сумели запомнить. – А замечаете, как кто-то хитрые такие оправдания сочиняет, а другие просто говорят: пошел вон?

– Ага, но —

– Ну, вот это заслуживает вашего пристального внимания, дети. Разновидности ханжества, видите ли. Это как узнавать разные виды ядовитых растений: от некоторых скот мрет, другие тебя самого прикончат, но пользуйся ими правильно – и, веришь ли, нет, но некоторые тебя, наоборот, излечат. Я только и говорю, что нет ничего растительного или человеческого, что не приносило б какую-то пользу. Может, кроме хозяев шахт да их проклятых шпиков.

Он старался передать то, что считал для них важным знать, когда ему выпадала минутка, хотя время вечно оказывалось неподходящее.

– Вот. Самое драгоценное, что у меня есть. – Он вытащил из бумажника свою профсоюзную карточку и показал им всем по очереди. – Эти слова тут… – показывая лозунг на обороте карточки, – вот к ним все и сводится, в школе вы этого не услышите, может, Геттисбёргское послание, Декларацию независимости и так далее, но если даже больше ничему вы не научитесь, выучите вот это назубок, что тут говорится: «Труд производит все богатство. Богатство принадлежит его же производителю». Просто и прямо. Никаких уверток, как обычно у плутья бывает, потому что с ними всегда нужно прислушиваться к такому, что наоборот от того, что они говорят. «Свобода» – значит, в особенности пора себе спину прикрывать: начнут тебе рассказывать, до чего ты свободный, значит, дело нечисто, оглянуться не успеешь, а ворота захлопнулись, и Начальник шахты уже косится. «Реформа»? еще больше новых рыл в кормушке. «Сострадание» означает, что поголовье голодающих, бездомных и мертвых готово в очередной раз скакнуть. Тому подобное. Да тут можно целый иностранный разговорник написать на одном том, что имеют сказать республиканцы.

Фрэнк всегда держал Уэбба за того, кем тот и казался: честный преданный горняк, эксплуатируемый до предела, кому никогда не перепадало больше толики того, чего стоил его труд. Он довольно рано дал себе слово стараться получше, может, однажды получить инженерскую лицензию, суметь хотя бы немного своей музыки заказывать, чтоб не пришлось хотя бы работать так неустанно. Ничего дурного в своем подходе он не находил, и Уэбб не мог собрать волю в кулак и с ним поспорить.

Риф же, напротив, довольно рано увидел эту дружелюбную личину трудового семьянина насквозь и заглянул в злость за нею, какой и сам был не чужд, желая себе – по мере того, как множились оскорбленья, – и желая отчаянно – способности уничтожать, чисто силою своей страсти, показывать пальцем или пялиться до того яростно на любую из этих хозяйских тварей, чтоб они вспыхивали яркими, желательно громкими выплесками пламени. Он как-то сумел убедить себя, что у Уэбба имелась если не в точности эта сила мгновенного правосудия, то хотя бы тайная жизнь, в которой, стоило пасть ночи, он мог надеть шляпу фокусника и пыльник, делавшие его незримым, и выйти на тропы, мрачным и сосредоточенным, делать работу народную, если не Божью, а две эти силы, по словам преподобного Гэтлина, говорят одним голосом. Или даже какая-нибудь сверхнормальная способность – например, размножить себя так, чтоб оказаться сразу в нескольких местах… Однако Рифу не удавалось придумать, как бы заговорить с Уэббом обо всем этом. Он бы упросил отца взять его подмастерьем или пособником, какую угодно необходимую нудноту б выполнял, но Уэбб оставался невосприимчив – иногда, вообще-то, до резкости.

– Не просите, слышите меня? Никто из вас никогда, блядь, не просите, ни у меня, ни у кого, ничего. – Своевременный матерок, чтоб урок получше усвоился, – составная часть Уэббовой теории образования. Но стать Папаше полночным компадре еще больше мешало Рифу его же собственное нежелание вызвать один из тех неистовых истерических припадков, что в виде привилегии разрешаются только отцам, а Риф порой мог распознать как разновидность скверного актерства, примененного удобства ради, однако, зная истинные глубины ярости Уэбба, он все равно не намеревался ему подставляться. Потому и удовольствовался теми секретиками, что, бывало, просачивались время от времени.

– Есть общий перечень, – однажды объявил Уэбб, – в Вашингтоне, О. К.³⁷, всех, кого они считают сомнительными, его Секретная служба С. Ш. составляет.

– Думал, эти ребята там президента берегут, чтоб не подстрелили, – сказал Риф.

– По закону-то да, а еще гоняются за фальшивомонетчиками. Но ни в одном законе не сказано, что они не могут ссужать своих агентов любому, кому понадобится, ну, скажем, тайный тип личности. Поэтому федеральные топтуны на самом деле повсюду, а гуще всего – на склонах Колорадо.

– Ладно тебе, Пап, мы что, Россия?

– Слышь, ты гляделки-то свои открой, пока где-нибудь с обрыва не свалишься.

Он не просто поддразнивал, как обычно бывало. Уэбб тревожился, и Риф догадывался, что тревога отцова – о том, что он сам в этом списке. Когда Уэбб не улыбался, что все больше и больше теперь случалось днями напролет, выглядел он на много лет старше. Конечно, когда улыбался, острые уши его, нос и подбородок, морщины от сих до сих, бодро спутанные брови – все являло лисье обаянье, распространявшееся на надежно хранимые секреты, предлагаемые советы, выпивку, выставляющуюся на всех без колебаний. Но вечно, подмечал Риф, при себе держалась та часть, до какой, такое чувство, добраться не можешь. Другой Уэбб выезжал по ночам, незримый. Ему хотелось сказать: тебя это с ума не сводит, Пап, не хочется ли просто кого-то из них убить, и убивать их дальше, и как все тут могут просто спускать им с рук то, что они творят? Он принялся околачиваться с известными подрывниками-любителями своего возраста и чуть постарше, чьи вкусы к развлечениям требовали ошиваться у отвалов, хлестать дешевый виски из банок и швырять друг другу зажженную динамитную шашку, соразмеряя все по времени так, чтоб оказаться не слишком близко к ней, когда взорвется.

Встревожившись, Майва пожаловалась на эти упражнения Уэббу, а тот лишь пожал плечами.

– Просто старая добрая динамитная лапта для шалопаев, у каждого шерифа в округе таких по крайней мере с дюжину. Риф соображает достаточно, чтоб с этим поосторожней, я ему доверяю.

– Но чтоб мне хотя бы чуточку полегчало —

– Конечно, перемолвлюсь с ним словцом, если хочешь.

Рифа он застал у одного из сходов лавин, что поменьше, возле Юрея – он там просто сидел, как будто чего-то ждал.

– Слыхал, вы с Отисом и прочими обнаружили игру «Держи-сумку». Весело, а?

– Пока да. – Ухмылка у Рифа была такой фальшивой, что даже Уэббу видно.

– И тебя не пугает, сынок?

– Нет. Немножко. Может, недостаточно, – с одним из тех безумных подростковых хохотков над собственным заплетающимся языком.

– А вот меня пугает.

– Ох, да конечно. – Он посмотрел на отца, ожидая всей остальной шутки.

Уэбб понял, что вне зависимости от того, насколько всерьез Риф когда-нибудь начнет к этой теме относиться, самому ему никогда не удастся воспринимать динамит с такой легкостью, как его сыну. Он воззрился на Рифа с почти нескрываемой завистью, совершенно не умея распознать что-то потемнее, желанье, безысходную нужду создать радиус разрушения, который если не охватит тех, кто его заслуживает, вполне мог бы охватить его самого.

Уэбб не профессор был – он мог лишь упорно твердить своим детям все те же старые уроки, тыкать в одни и те же очевидные несправедливости, надеясь, что чему-то из этого удастся пустить ростки, и лишь продолжать делать то, что делает, весь закупоренный, морда кирпичом, без помощников, позволяя гневу своему нарастить такой напор, что позволил бы ему совершить какую-то полезную работу. Если для этого требовался динамит, что ж, так тому и быть – а если требовалось стать чужим для тех ребятишек и выглядеть каким-то полоумным обормотом, когда все-таки появлялся дома, а потом рано или поздно все-таки их потерять, их чистые юные взгляды, их любовь и доверие, как безоглядно они произносили его имя, все то, что и существует, дабы разбить отцово сердце, что ж, дети вырастают, и с этим тоже приходится считаться, прикидывая цену, равно как и с тюремным сроком, загонами, побоями, массовыми увольнениями и всем прочим. Так оно и бывает. Уэббу пришлось бы отставить в сторону свои чувства – не просто сентиментальные младенческие сопли, но и ужасное действительное набуханье шара пустоты в сердцевине тела, когда он приостанавливался подумать, что бы значило для него – утратить их. Когда, то есть, ему выпадало приостановиться. Да и детки они хорошие. Умел он лишь метаться беспомощно, рискуя тем, что они подумают, будто это против них, а на Майву не положиться в том, что она его из этого вытащит, поскольку сама она то и дело тоже попадала под раздачу, и никак не придумать ему, как же им это втолковать. Да и не поверят они ему, случись это. Нет, и глазом моргнуть не успеешь, а уже не поверят.

=♦=♦=♦=

– Мы готовы?

Вейкко пожал плечами, потянувшись к плунжеру на ящичке индуктора.

– Тогда засадим ей.

Четыре близко посаженных взрыва, трещины в ткани воздуха и времени, безжалостные, от них все кости бренчат. Дышать казалось неуместно. Вздымающиеся грязно-желтые тучи, насыщенные древесной щепой, никакого ветра сдуть ее куда бы то ни было. Рельсы и фермы просели в заполненный пылью овраг.

Уэбб и Вейкко глядели через луг шпорника и индейской кисточки, а за ними вниз по склону несся ручеек.

– Видали хуже, – кивнул Уэбб немного погодя.

– Красота же! тебе чего надо, конца света?

– Довольно для дня³⁸, – пожал плечами Уэбб. – Конечно.

Вейкко разливал водку.

– Счастливого Четвертого июля, Уэбб.

=♦=♦=♦=

Четыре года спустя в Колорадо рассказывали байки об изумительной, мир-перевернувшей ночи накануне Четвертого июля 1899 года. Следующий день будет полон родео, маршевых духовых оркестров и взрывов динамита – но в ту ночь была рукотворная молния, лошади сходили с ума на много миль в прерии, электричество их затопляло сквозь железо подков, подков, которые, когда наконец слетали и сберегались для игры в ковбойские кольца, включая важные турниры на пикниках от Фрукты до Шайеннских Колодцев³⁹, ух ты, сразу летели, бывало, сами и липли к костылю в земле или же к чему-нибудь другому поблизости, сделанному из железа или стали, – и это когда они не собирали сувениры на своем пути по воздуху: стрелковое оружие стрелков вылетало прямо из кобур, а складные ножи – из-под штанин, ключи от гостиничных номеров путешествующих дам и конторских сейфов, горняцкие бирки, заборные гвозди, булавки для волос – все искали магнитную память того давнего посещения. Ветераны Восстания, что нацеливались маршировать парадами, не могли уснуть, так принимались гудеть у них в картах крови металлические элементы. Детей, пивших молоко от молочных коров, пасшихся поблизости, обнаруживали у телеграфных столбов – они к тем прислонялись и подслушивали переписку, проносившуюся по проводам у них над головами, или же уходили работать в конторы к биржевым маклерам, где, несимметрично знакомые с ежедневным потоком цен, могли накопить состояния прежде, чем кто-либо замечал.

Молодому Киту Траверзу посчастливилось быть в курсе того высоковольтного эксперимента, который все это вызвал: вообще-то, он тем летом работал в Колорадских Родниках у самого д-ра Теслы. Кит теперь уже считал себя вектористом, придя к этому математическому убежденью не каким-то там абстрактным маршрутом, как большинству доводилось прежде, а посредством Электричества и его практического применения – в собственные юные годы свои, во все более лихорадочном темпе – в жизнях доселе электричеством не тронутых.

В те дни был он бродячим подмастерьем электрика: «Меня, наверное, можно звать разъездным освещенником», – странствовал из одной горной долины в другую, старался не спускаться больше ни в одну шахту, брался за любую работу, какой случалось приоткрыться, лишь бы хоть что-то, что угодно, относящееся к электричеству. Электричество в юго-западном Колорадо было тогда последним писком моды, почти каждый ручей рано или поздно пересекала какая-нибудь маленькая частная электростанция, чтоб питать машины рудника или фабрики или освещать поселки, – в сущности турбинный генератор, размещенный под водопадом, что, с учетом здешних высот, могло оказаться едва ль не где угодно, куда парням захочется глянуть. Для своего возраста Кит был достаточно крупным, и штейгеры готовы были закрыть глаза на возраст, который он вписывал в бланки, – когда бланки там вообще наличествовали.

Нечто, какая-то преданность или нужда, что в те дни среди не таких квалифицированных работяг отыскивала выражение в профсоюзной солидарности, побуждала ребяток постарше, студентов-инженеров, обычно наезжавших сюда на лето аж с востока, из Корнелла, Йеля, тому подобного, выручать Кита, ссужать его книгами, какие были ему нужны, «Трактат об электричестве и магнетизме» Максвелла от 1873 года, более недавнюю «Электромагнитную теорию» Хевисайда (1893) и тому подобное. Едва Кит овладел навыком чтения условных знаков, что много времени у него не заняло, как взял быка за рога.

Как знать, это могло быть и религией – вот бог Тока, несет свет, сулит смерть ложно поклоняющемуся, вот Писание и заповеди, и литургия, все на этом жреческом векториальном языке, в чьи тексты по мере их поступления ему приходилось нырять с головой, изучать, когда ему полагалось спать, при горняцких свечах или свете угольной нефти, а зачастую и при действительном белом накале той самой электрической тайны, какую он изучал, на авось дозревая до понимания, из своего стремленья в ходе дневной работы как-то увидеть – прямо, без уравнений, как видел Фарадей, если вообще верить фольклору, – что́ происходит внутри тех контуров свечения, с которыми вынужден работать. Что казалось вполне справедливо. Через некоторое время то и дело он уже ловил себя на том, что это он что-то объясняет докам из колледжей – не всё, конечно, всё они и сами знали, но, может, какую-нибудь подробность там и сям, манипулируя векторными символами, заменявшими собой незримое, – хотя достаточно легко, а порой опасно прочувствованно, раз электрические события были той рутиной, какая не слишком-то отличалась, если подходишь к ней от размещения коробок приводов под водопадами, выравнивания турбин и крепкой их поддержки, подстраивания формы их лопастей, стяжения воедино турбинных водоводов, всасывающих труб и коробок приводов, и тому подобного, все или почти все из этого – пот и ноющие мышцы, и споры с десятниками, ползаешь вверх и вниз по местности, ища точки опоры и крепя лебедки, не говоря уж о том, что по необходимости кладешь кирпич, столярничаешь, клепаешь и свариваешь – обходишься без сна и на тебя орут, но все это не слишком уж таинственно, пока однажды ночью где-то в западу от Рико ему не открылось окно в Незримое, и голос, или же что-то вроде голоса, не прошептал ему, сказавши:

– Вода падает, электричество течет – один поток становится другим, а оттуда в свет. Так и высота преображается, непрерывно, в свет. – Нечто вроде таких вот слов, ну, не вполне слов, возможно… И он поймал себя на том, что пристально таращится в обычное слепящее свечение нити накаливания лампы, которое, обнаружил он, вместо этого необъяснимо колышется, словно свет в щели от двери, оставленной открытой, приглашающей его в радушный дом. А поток, о котором речь, меж тем ревел в царственном своем нисхожденье всего лишь в нескольких шагах от него. То был не сон – да и не то прозрение, какое, как однажды узнает он, пережил Гамильтон на Бруэмском мосту в Ирландии в 1845-м, – но представляло это собой прыжок из одного места в другое с невесть каким пагубным разверзаньем эфира между и внизу. Он это увидел. Векторные выражения в книгах, поверхностные интегралы, потенциальные функции и все такое отныне будут фигурировать как более неуклюжие повторенья той истины, коей он ныне обладал в личном своем нутре, определенной и непоколебимой.

=♦=♦=♦=

По сарафанному радио электриков однажды разнеслась весть, что в Колорадские Родники едет прославленный д-р Никола Тесла – обустраивать экспериментальную станцию. Подручный Кита Джек Трудд не мог усидеть на месте. Все время вбегал и выбегал из Китова поля зрения.

– Эй, Кит, ты что, еще не готов, пошли, Кит, палатку там поставим, наверняка там полно работы, так и ждет парочку старых мастаков вроде нас.

– Джек, нам семнадцать.

– А я что говорю. Пик Пайка или Крах!

Кит вспомнил, как ребенком ездил в Колорадские Родники. Трамваи и семиэтажное здание. Неистовые красные закаты за Пиком Пайка. Вагон канатки с крышей того же цвета. Станция на вершине, а поверх – паутина наблюдательной площадки, на которую Фрэнк так опасался забираться, что над ним вечно потом из-за этого подшучивали.

Они обнаружили, что Тесла разворачивает свою деятельность где-то в миле за городом, возле Дома профсоюза печатников. Приветствовал их грубоватый субъект, от которого несло выпуском из Каньон-Града⁴⁰, – представился он как Фоли Ходок. Кит и Джек решили, что он тут отвечает за наем. Позже они выяснили, что это особый помощник прославленного финансиста Срездола Вибра и приглядывает тут за тем, как тратятся деньги, почти все – г-на Вибра.

На следующий день по дороге к палатке-столовой Фоли заступил Киту путь.

– Ты чокнутый, сдается мне, – предположил этот представитель Богатства, – раз удрал из дому заниматься чем-то, кроме расчистки территории, я угадал?

Таким только девчонок кадрить, пришло в голову Киту – сам пробовал, никогда не удавалось.

– Из дому я удрал, – пробурчал он, – как вы это называете, уж не первый год как.

– Не бери на свой счет, – сказал Фоли. – Просто интересуюсь, слыхал ли ты о Программе стипендий г-на Вибра для лейтенантов промышленности.

– Еще б. В последнем кабаке, где я был, только о ней и говорили.

Фоли терпеливо объяснил, что Программа всегда разыскивала ребятишек с возможным инженерным талантом, кому можно оплатить колледж.

– Горное училище, что-нибудь вроде? – Вопреки себе Кит заинтересовался.

– Бери выше, – сказал Фоли. – Как тебе Йельский колледж понравится?

– Как «Г-н Мерриуэлл, нам взаправду нужен этот гол», – ответил Кит с приемлемым восточным выговором.

– Не шучу.

– Обучение? Кров и стол?

– Все включено.

– Автомобиль? Доставка «Шампани» днем и ночью? Свитер с большой «Й» на нем?

– Это можно, – сказал Фоли.

– Бред сивой кобылы. Только Срездол Вибр своей могутной личностью это может, господин хороший.

– Я он самый.

– Вы не «он самый». Я читаю газеты и смотрю журналы, вы даже не «за него».

– Если позволишь растолковать. – Фоли вновь пришлось излагать свою историю о Замене Гражданской войны – задача, ставшая с годами еще утомительней. Во время Восстания, вскорости после Энтитема, когда он только начинал свой второй курс в Новой Гавани, Срездол Вибр, достигши нужного для этого возраста, получил призывную повестку. Следуя общепринятой практике, отец его приобрел ему замену, чтобы служил вместо него, предполагая, по получении должным образом выписанного чека на три сотни долларов, почему оно так должно быть. Вообразите, как все удивились, когда, пару десятков лет спустя, однажды с утра пораньше в приемной Корпорации Вибра возник Фоли, утверждая, будто он и был этим подменным призывником, и в подтвержденье сего извлекши документы. «Я занятой человек», – мог бы сказать Срездол, или: «Сколько он хочет и примет ли чек?» Но вместо этого, любопытствуя, он решил взглянуть лично.

Выглядел Фоли вполне заурядно, еще не облекшись той угрозой, каковой в их причудливой милости его наделят годы, – исключительным могло быть его представление о светской или фатической беседе.

– Словил за вас повстанцеву пулю, милсдарь, – вот первое, что раздалось у него изо рта. – Приятно с вами познакомиться, конечно.

– Пулю. Где?

– Холодная Гавань⁴¹.

– Да, но где?

Фоли похлопал себя по голове у левого виска.

– Уже довольно на излете была, когда до меня добралась – насквозь не пробила, и никто до сих пор не знает, как ее оттуда вытащить. Раньше, бывало, стояли вокруг, как будто меня там нет, обсуждали Мозг и Его Тайны. Если парню уши нараспашку держать – тут же как в медицинское училище, считай, за так сходить. Факт: лишь из того, что я запомнил в тех консилиумах возле моей кровати, я и впрямь в свое время проделал несколько мелких операций на голову.

– Так она до сих пор там?

– Пуля Минье, если судить по ранам всех остальных примерно в то же время.

– Беспокоит?

Улыбка его, в своей удовлетворенности, даже Срездола поразила как ужасная.

– Не назвал бы это беспокойством. Вы изумитесь от того, что мне доводится видеть.

– И… слышать?

– Считайте это депешами из очень далекого далека.

– Вашей армейской пенсии на все хватает? Вам нужно что-нибудь, чего вам не достается?

Фоли посмотрел, как руки Срездола готовятся потянуться либо к пистолету, либо к чековой книжке.

– Знаете, во что верят индейцы на западе? Что если спасешь чью-нибудь жизнь, навсегда становишься за него в ответе.

– Все в порядке. Я сам могу о себе позаботиться. У меня столько телохранителей, что новые не нужны.

– Мне дали указание приглядывать не вполне за вашим физическим благополучием.

– А. Разумеется, те голоса, что вы слышите. Ну и что же они вам говорят, г-н Ходок?

– Вы имеете в виду, в последнее время? Много болтают о какой-то керосиновой компании в Кливленде. Факт в том, что ни дня не проходит без чего-нибудь там. Вам такое наверняка известно лучше, чем мне. «Стандарт-Нефть»?⁴² Якобы «увеличивают капитал», что бы это ни значило. Голоса утверждают, что сейчас было б самое время входить в долю?

– Тут все в порядке, г-н Вибр?

– Отлично, Бруно, просто отлично, спасибо. Давай не откажем этому господину, а. Купим сотню акций этих керосиновых фондов, если они существуют, и поглядим, что получится.

– Голоса говорят, пятьсот было б лучше.

– Вы уже завтракали, г-н Ходок? покажи ему столовую компании, Бруно, будь так добр.

Совет Фоли Ходока в тот день вызвал критическое ускорение в росте легендарного состояния Вибра. Он успел расправиться со свиным боком и дневной продукцией курятника Компании на крыше Ш.-К.⁴³, плюс буханка хлеба и десять галлонов кофе, плюс-минус чашка, пока Бруно, рассчитывавший и в глаза его больше не видеть, не сумел выпроводить его на улицу, когда он пыхал горстью вторых лучших «гаван» Срездола. Неделю спустя, после неистового обыска различных опийных притонов и концертных салунов его нашли и наняли «следственным консультантом» – и с той поры Срездолу все больше не хотелось делать никаких движений деловой природы без него, расширив по ходу времени это определение до результатов боксерских поединков, бейсбольных матчей и особенно конских забегов, касательно которых Фоли в своих советах ошибался редко.

Двойняшек Вибров, как вскорости они стали известны, часто наблюдали вместе в «Монмутском парке» и «Бухте Баранья голова», равно как и на скачках подале в сторону, выряженных в сочетающиеся спортивные ансамбли в некую канареечно-индиговую клетку: они вопили и потрясали жменями ставочных квитанций – когда не носились на чрезмерных скоростях вверх и вниз по проспектам Манхэттена в бурачного цвета фаэтоне, чья латунная и никелевая отделка начищалась обычно до слепящего блеска, бок о бок в бледных пыльниках своих, являясь неосторожному зрителю столь же неотменимо, сколь и любые другие Всадники Апокалипсиса.

– Потому и можно убедительно доказать, – завершил Фоли, – что я больше Срездол Вибр, чем сам Срездол Вибр.

Кит преисполнился уваженьем, но не убежденьем.

– Вы же видите, надеюсь, в чем для меня незадача. Мне предлагается верить, что каждый месяц, вовремя, будет появляться некоторое денежное содержание – и так три или четыре года подряд? С такой личной верой я могу выступать в каком-нибудь шатре, со змеями там возиться и на самом деле создавать себе имя.

В тот миг заметили, как знаменитый изобретатель быстро проходит слева направо.

– Izvinite там, доктор Тесла! – выкрикнул Фоли, – …не против, если мы вашим телеграфом воспользуемся?

– В конторе, – отозвался худосочный серб, проносясь навстречу очередной неподатливой трудности дня.

– Hvala! Пойдем, конепас, приготовься изумиться.

Оказавшись в сарае у Теслы, Фоли не терял времени зря – кинулся к телеграфному ключу и связался с конторами Вибра на Востоке. Несколько мгновений спустя, как бы вспомнив о существовании Кита:

– Про сколько честных денег по этой сделке ты думаешь?

– Прошу прощенья?

– Пятисот долларов задатка пока хватит? – Палец Фоли вновь принялся за свой тараканий треп, быстрее, чем успевал следить глаз – затем внимательная бездвижность, когда другой конец задребезжал в ответ. – Ладно, готово. Будет завтра в Банке Колорадских Родников, выписано на тебя лично. Просто зайдешь и подпишешь.

Кит не изменился в лице.

– Впереди долгая ночь.

Дольше, чем ожидалось. Около восьми часов вторичная обмотка на одном передатчике взорвалась – на нее неоднократно бросался, где-то посреди многих миль провода, требуемых низкими частотами используемых волн, обезумевший лось. Около полуночи мимо проревела парочка прерийных торнадо, словно б ища в двухсотфутовой башне передатчика товарища по электрическому буйству, а где-то посреди ночной вахты парочка возбужденных ломовиков из Свинцвилла вступила в пререкания и обменялась выстрелами, из чего, как обычно, ничего не вышло ввиду того, что магнитные поля в этих краях такие сильные и непостоянные, что оттягивали пистолетные стволы от мишеней. До рассвета бледные вспышки голубого, красного и зеленого света развлекали небеса. Детишки в соседней Школе глухих и слепых сообщали о том, что слышат и видят частоты, не объясненные медицинской наукой тех дней.

Наутро после котелка походного кофе Кит оседлал лошадь и приехал в банк, где все было так, как и обещал Фоли. Кассир с какой-то нашлепкой из зеленого целлулоида поперек лба вгляделся в Кита с интересом, какой вообще мало кто проявлял.

– Очередной мальчонка дока Теслы? – Кит, бессонный после тридцати шести часов вольтаического неистовства и причудливого поведения как людей, так и животных, принял это как депешу из, быть может, более дальнего запределья, нежели она поступила на самом деле. Где-то посреди Восточной Платт по дороге назад, курсом на башню с ее трехфутовой медной сферой на верхушке, ловившей солнце через всю прерию, на Кита напала вдруг тяга, или, как он стал думать о ней позднее, – ясность желанья, – принадлежать к той ватаге искателей приключений в Эфире и его таинствах, стать – por vida⁴⁴ – одним из ребят дока Теслы. Когда до испытательной станции оставалось сильно меньше мили или около того, он сообразил, безотчетно, что готов подписаться на Фолиев план всей свой жизни.

– Как закончу колледж, приду работать на г-на Вибра, пока не верну долг, верно?

– Верно – и подпиши-ка еще и вот это тут, просто стандартная расписка… Ну да, считай это оплачиваемым призывом. Мы, хрычи еще со дней Восстания, мы-то скорее держим это за уклад жизни в мире, один элемент общества желает держаться подальше от некой толики неприятности – в твоем случае, необходимости учиться всему этому в колледже, – заплатив другому элементу за то, чтобы делал это за него. Основное уложенье. Тем, кто сверху, достается их кусок времени без хлопот и они свободны, мы же снизу сразу получаем свою наличку и, в зависимости от работы, может, случается и какое удовольствие.

– Но после Войны, как вы это рассказываете, вы же считали, что ваш дядя вам по-прежнему должен.

– Возможно, это из того, что я наблюдал: как г-ну Вибру и прочим выдающимся выкупленным душам его эпохи оставили свободу себя вести. Не говоря уж о кривой прибылей, которая им выпала в результате, покуда они выплясывали себе дальше, кое-кто и посейчас не в силах представить себе настоящих неприятностей ни в каком виде. Мы, взявшие и нашедшие себе больше, чем могли вынести, чувствовали, что нам полагается искать возмещенья, раз наш ущерб телу и духу – дебетовая сторона их везения, можно сказать.

– Будь вы социалистом, могли б, – предположил Кит.

– Ну да, и это ль тебе не та самая классовая система? Вечная юность покупается болезнью и смертью других. Как хочешь называй. Если вернешься на Восток, возможно, столкнешься с тем, что там и дальше придерживаются той же линии мысли, поэтому если тебя это сейчас оскорбляет, лучше так и скажи, пойдем уладим все иначе.

– Нет-нет, все будет в порядке.

– И г-н Вибр так считает.

– Он же меня не знает.

– Это изменится.

Позднее в сарае Кит наткнулся на Теслу – тот хмурился на карандашный набросок.

– Ой. Простите, я искал —

– Этот тороид не той формы, – произнес Тесла. – Подойди взгляни-ка.

Кит взглянул.

– Может, есть векторное решение.

– Это как?

– Мы же знаем, как полю надо, по-нашему, выглядеть в каждой точке, не так ли. Что ж, может, сумеем произвести такую форму поверхности, которая нам и даст это поле.

– Ты это видишь, – полуосведомился Тесла, глядя на Кита с некоторым любопытством.

– Что-то вижу, – пожал плечами Кит.

– Такое же начало происходить и со мной в твоем возрасте, – припомнил Тесла. – Когда я мог найти время, чтобы посидеть спокойно, приходили образы. Но дело всегда в том, чтобы найти время, не так ли.

– А то, вечно что-нибудь… Рутина, то и сё.

– Десятина, – сказал Тесла, – какую выплачиваешь дню.

– Не жалуюсь на часы работы тут, ничего подобного, милсдарь.

– Чего ж нет? Я все время жалуюсь. Их попросту вечно не хватает.

=♦=♦=♦=

Когда Кит вернулся из Колорадских Родников весь воспламененный вестями о предложении Фоли, Уэбб и слушать не захотел.

– Ты спятил? Попрошу кого-нибудь им написать, сказать нет.

– Они ж не тебя спрашивали.

– Но метят в меня, сын.

– Они там тебя не знают, – возражал Кит.

– У них тут рудники. Думаешь, меня нет у них в списках? У всех есть. Они пытаются перекупить мою семью. А если золотом не выйдет, рано или поздно дойдут и до свинца.

– Мне кажется, ты не понимаешь.

– Все в чем-нибудь неучи. Я вот – в электричестве. А ты, похоже, – в богатеях.

– Они это так легко себе могут позволить. А ты можешь?

Все разваливалось. Уэбб чувствовал, что проигрывает этот спор, проигрывает сына. Слишком уж быстро он произнес:

– А в чем возместка?

– После выпуска иду работать на Корпорацию Вибра. Что тут такого?

Уэбб пожал плечами.

– Они тобой завладеют.

– Это будет значить постоянную работу. Не как…

– Как тут вот. – Кит просто глядел в ответ. Все кончено, догадался Уэбб. – Ладно, что ж. Ты либо мой мальчик, либо их, и тем и другим не выйдет.

– Такой выбор?

– Никуда не поедешь, Кит.

– Да ну? – Вырвалось, именно таким тоном, не успел мальчик и подумать, да и не слишком глубоко отметил он, какой печалью затопило лицо Уэбба, обычно слегка запрокинутое нынче ввиду всевозрастающей высоты Кита.

– В таком разе, – Уэбб, делая вид, будто роется в какой-то канцелярщине сменного мастера, – езжай, когда захочешь. Мне в ажуре. – С тех пор они почитали за обычай не встречаться взглядами, что, как оно окажется, никогда больше и не случится, уж точно на сем пустынном подветренном бреге, чье захолустье – смерть.

– Крутовато ты с ним, – казалось Майве.

– И ты туда же? Когда ты в последний раз на него глядела, Май, он больше не клятая детка, нельзя уже с ним просто как с девчонкой, покуда он уже, к черту, ни на что годен не будет.

– Но он же наша детка, Уэбб.

– Жопа деткина. Он достаточно взрослый и уж точно достаточно большой, чтоб видеть, что тут к чему. Как вся эта сделка устроена.

Вовсе не сразу, лишь после того, как Кит уехал и душевные волненья приподзатупили свою ножевую остроту, Уэбб начал припоминать, как он сам и его собственный отец Кули ходили и ходили кругами, и так же громко, и так же бессмысленно, и он даже не мог вспомнить, о чем они спорили, не всякий раз. И пусть Уэбб был младше, когда Кули умер, ему никогда не приходило в голову, с того дня до нынешнего, что Кули могло быть так же, как Уэббу сейчас. Он задался вопросом, не так ли оно будет для него всю оставшуюся жизнь – он-то так и не выправил ничего между собой и своим Па, и то же самое вот сейчас, словно какое-то чертово проклятье, между ними с Китом…

Майва проводила Кита на станции, но прощанье вышло прохладным и не слишком-то обнадеживало. Он делал вид, будто не понимает, почему больше никто не явился – никто из мужчин. На ней была ее церковная шляпка – «церковь» чаще случалась под открытым небом, старый бурачный бархат накопил в себе сколько-то лет походной пыли и выгорел от солнца вдоль множества своих миниатюрных хребтов. Совсем недавно же Кит был слишком маленький, не глядел сверху вниз – и не замечал этого. Она суетилась, выбегая со станции и вбегая, удостоверялась, что часы работают, как положено, выясняла, что можно, о местонахождении поезда у телеграфистки и ее помощницы, отнюдь не раз спрашивала у Кита, достаточно ли, по его мнению, она сложила ему еды в дорогу. Корнуэльских пирожков и тому подобного.

– Это ж не навсегда, Ма.

– Нет. Конечно нет. Только я, просто, не знаю…

– Может, ничего и не получится. Легко представить, фактически, что так и происходит.

– Ты только об одном не забывай, о почерке. В школе всегда писал так аккуратно.

– Я буду тебе писать, Ма, регулярно, чтоб ты за этим сама приглядывала.

Вот зашевелились вдоль линии городских поездных наблюдателей, как будто они получили сигналы из незримой дали в этой своей совместной грезе наяву, а может, как кое-кто клялся, будто увидели, как рельс шевельнулся, лишь на волосок, задолго до дымка из-за подъема или паровых свистков в отдалении.

– Я больше тебя не увижу. – Нет. Этого она не сказала. Но могла б, так легко. Взгляд от него. Любой крохотный жест крушения этой тщательно поддерживаемой позы молодого человека обратно до мальчика, какого ей хотелось, как ни крути, удержать.

=♦=♦=♦=

Вызов поступил всего неделей ранее, посреди ночной вахты, которую Собратья, даже в сию эпоху неупотребительности, тем не менее продолжали – каждую ночь – стоять. Мальчик с лицом, как у ангелочка на старой картине, в рыхловатой кепке с повернутым вбок козырьком возник с телефонным аппаратом, чей шнур тянулся за дверь в едва освещенную тьму. Мог быть и кто-то слишком запоздавший со своим розыгрышем. Мнение на следующее утро, за водянистой овсянкой с хребтовым шпиком и опивками кофе со дня накануне, фактически, разделилось. Навигацких карт в помощь им для нахожденья пути не было. Единственные наставленья – править на зюйд-вест и ожидать коррекции курса от неназванной станции, на неопределенном расстоянии, которая вызовет их посредством нового на борту воздушного корабля устройства Теслы, которое хранило молчание с того дня, как его установили, хоть и бесперебойно питалось электричеством и было безукоризненно откалибровано.

Голосам, звучавшим несколько следующих дней, было трудно приписать какое-либо происхождение в материальной сфере. Даже лишенный воображения Линдзи Носверт сообщал, что всякий раз ощущает плечами тонкий продолжительный озноб, стоит инструменту хрипло зашептать.

Но вот они уловили те весты, что чуть ли не с геометрической точностью доставят их на необитаемые и малоизвестные острова Амстердам и Св. Павел в Индийском океане, недавно аннексированные Францией.

Их несло всего в каких-то дюжинах футов над вздымающимся и враждебным морем, по которому были разбросаны островки из голого черного камня, ненаселенные, без растительности.

– Было время, – вспоминал Майлз Сплошалл, – во дни первопроходцев, когда каждому из этих островков, сколь мал бы он ни был, давалось собственное имя, до того изумительно было изобилие их в море, до того благодарны Богу были их открыватели за хоть какую-нибудь сушу после плавания… а нынче имена утрачиваются, это море откатывается назад к безымянности, каждый остров, выступающий из него, – лишь еще одна темная пустошь. – По мере того, как, уже не названные, один за другим островки исчезали с навигацких карт, а настанет день – и с освещенного мира, чтобы вновь влиться в Незримое.

На некоторых этих скалах, неотступно овеваемых призрачными ветрами, Собратья могли наблюдать рабочие команды, оснащенные страховочными линями: люди карабкались по влажным поверхностям, где едва ли хватало места для того, чтобы вместить их всех, перемещались проворно и целеустремленно, хотя очевидным там не было ничего, даже гуано, ради чего стоило бы рисковать своей безопасностью. Суда, стоявшие на якорях поблизости, были новейшей конструкции и, казалось, несут на бортах вооружение, доступное лишь Европейским Властям. Их присутствие в сих водах, на кое ни в одном из пространных коммюнике, доходивших до ребят из Штаб-Квартиры Собратьев, даже не намекалось, было тайной столь же темной, что и морской пейзаж в штормовом свете.

Последний остров, на котором они могли бы взять скоропортящиеся припасы вроде молока, был Св. Маск, который поначалу, когда они приземлились, выглядел необитаемым. Затем медленно, по одному-двое, начали появляться люди, пока вскорости Собратьев уже не окружило значительное население, а вместе с ним и город, как будто был он там с самого начала, ждал их прибытия… город приличных размеров, англоговорящий, такой чистый и незамусоренный, что все в нем ходили босиком, сколь официально б ни были облачены иначе – в городские костюмы, нарядные платья к чаю, не имеет значения – пялились там на обутого гостя. Посреди городка в самом разгаре было некое громадное подземное строительство, граждане стояли на эстакадах и мостках, глядели в бетонные провалы, заполненные паровыми машинами, тягловыми животными и обломками. Будучи спрошены о предназначении, они хмурились, озадаченные, как будто не вполне расслышали посетителей.

– Дом, – отвечали некоторые, – это дом. А там, откуда вы, дом – что такое? – Но убредали прочь, не успевал кто-нибудь из парнишек им ответить.

В моряцкой таверне возле порта – одном из тех притонов, к отысканию коих везде, куда б ни заносило ребят, у него был верный нюх, – Цып Противолет повстречался с каким-то темным морским отщепенцем, утверждавшим, будто он – выживший с фрегата Е. К. В.⁴⁵ «Мегера», разбившегося у острова Амстердам тридцатью годами ранее.

– Унылое место. Спасли нас лишь через много месяцев. Ничем не отличается от корабельной службы… ох, качки нет – это да, чуть больше рыбы в рационе, как можешь себе представить… А так продолжаешь стоять вахту, кубрик делишь с теми же, кого уже научился терпеть, или ненавидеть, или то и другое одновременно, что, если с точки зрения чистого выживания, оказалось громадным благословеньем – вообрази, если б старушка «Мег» была пассажирским судном, полным чужих людей, – из нас половина б поубивала другую половину в первую же неделю, да еще и слопала б их в придачу. Но четыреста нас выкарабкались.

– Занимательно, – сказал Цып. – Где-то столько же, по моим прикидкам, составляет население Св. Маска.

=♦=♦=♦=

И всего лишь через несколько часов после того, как оставили эти расхристанные осколки во вновь подтвержденной пустоте моря, увидели они на горизонте вулкан, темный и гибельный, каковой и был их местом назначения. Задание им дали наблюдать, что будет происходить в точке Земли, противоположной Колорадским Родникам, в то время, когда д-р Тесла станет проводить там свои эксперименты. Службы Снабжения Собратьев Случая – никогда не под сомнением, всегда вовремя, – обеспечили их дорогостоящим комплектом электрической аппаратуры, отражающей всё в пределах нынешнего уровня технического знания, без счет-фактуры доставленной тружениками Востока, строем топавшими на лагерную стоянку и с нее, смена за сменой, под зачастую вполне ошеломляющими ношами. Вскоре все вокруг стало усеяно поддонами и гвоздями из вскрытых ящиков. Там и сям носило тростниковый мусор, толщиной до лодыжки, клоками выпадавший из шляп кули. Вредители, занесенные на берег вместе с грузом, иногда аж из самой Калифорнии, разбегались и часто обретали себе дома на склонах вулкана, а в лагерь наведывались лишь камбузными рейдами поздно ночью.

1.Талисман (фр.). – Здесь и далее примечания переводчика. Некоторые имена собственные в этом тексте для удобства чтения приводятся согласно «привычной» для русскоязычного читателя «норме». В таком виде они не обязательно соответствуют реальным персонам и локациям. Впрочем, некоторые топонимы поясняются, чтобы читатель не заблудился окончательно.

2.«Твердая земля» (лат.).

3.Нью-Хейвен.

4.От фр. vol à voile – планировать.

5.Будьте здоровы (нем.).

6.Ребята <18>71-го» (фр.).

7.Поджигатели (фр.).

8.Тумстоун.

9.Хеймаркет.

10.Embonpoint (фр.) – округлость, полнота.

11.«Бутилирована!» (ит.).

12.На пару́ (фр.).

13.С мороженым; тж. светский; по последней моде (фр.).

14.Нью-Йорк.

15.Нью-Джёрзи.

16.Отсылка к 2 Кор. 11:19–20: «Ибо вы, люди разумные, охотно терпите неразумных: вы терпите, когда кто вас порабощает, когда кто объедает, когда кто обирает, когда кто превозносится…» (синодальный перевод).

17.Ньюпорт.

18.Да? (нем.).

19.От нем. Kaiserlich und Königlich – имперский и королевский.

20.Вот как? (нем.).

21.Арбуз (нем.).

22.Не так ли? (нем.).

23.Как дела, пес? (нем.).

24.Парафраз перевода С. Маршака.

25.Криппл-Крик, Колорадо-Спрингз.

26.От исп. bravo – головорез.

27.Шейкер-Хайтс.

28.Ист-Фуллмун.