Читать книгу: «Осколки»

© Оформление: ООО «Феникс», 2024

© Иллюстрации: Виталий Ильин, 2023

© Перевод: Григорий Шокин, 2023

© Copyright © Michelle Scalise-Piccirilli

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

Посвящается Биллу Пиккирилли.

По той причине, что в этом романе братьям изрядно достается.

Глава 1

«Я бы никогда не причинил тебе вреда», – сказал он, беря меня за руку – и причиняя-таки…

Ярость обвилась вокруг моей шеи, мягкая и теплая, шепча на ухо, будто все грехи, которые я когда-либо совершил, вернулись наслать новый соблазн.

Я только что расстался с Линдой и направлялся в Монток-Пойнт. Ночь с ее пронизывающим осенним холодом не могла обуздать мои одиночество и вспыльчивость. Двухчасовая поездка до мыса не несла никакой пользы, но я хотел на некоторое время отрешиться от всего остального мира. Это было необходимо. Никто не хочет находиться рядом с писателем с разбитым сердцем, особенно когда тот только что прочел о пятнадцати самых эффективных способах убийства.

Итак, я вез свое разочарование в Монток, где мог смотреть на маяк и волны. Было приятно находиться на оконечности Лонг-Айленда, лицом к Португалии, удаленной на расстояние тридцати с половиной тысяч миль через Атлантику, в одиночестве и темноте, где только ветер воет. Даже в самые жаркие летние дни можно было простудиться, лежа на местных обледенелых валунах. Но валуны спасали меня от страха и депрессии, и я мог относиться к ним так, как больше не мог – к своей девушке.

Стоял октябрь. Поганый маятник разлада раскрутился в середине месяца и, надеюсь, не продлится до Хэллоуина. Опаль, взлетая с дороги, бешено хлестала меня по капоту, когда я проезжал мимо указателя на Вест-Хэмптон, хлебосольный городок, где мы с Линдой впервые занялись любовью. Мы возили ее сына Рэнди вверх по Норт-Форку в «Тыквенный сад», по совместительству контактный зоопарк в Саутхолде; ему нравилось кормить животных, кататься на пони, сражаться с гоблинами и ведьмами в «Павильончике ужасов». Хотя, думаю, мне это место понравилось даже больше, чем ему. Рэнди было три года, и я задавался вопросом, когда этот парнишка начнет обращаться ко мне, а не к Португалии, своими задорными окриками.

В зоопарке мы провели чудесный день. Там была лама по имени Фрэнки, которая влюбилась в меня с того момента, как я прошел мимо и скормил ей горсть кубиков сахара. Остаток дня она сама ходила за мной по пятам по всему зоопарку. Линда, рассмеявшись, назвала меня «Папа-Лама», потянулась ко мне с губами бантиком, будто желая поцеловать, а затем убежала с Рэнди на руках. Оба хихикали и повторяли: «Папа-Лама! Папа-Лама!»

Жизнь с Ламой Фрэнки не могла быть намного хуже того, через что мы с Линдой в итоге заставили друг друга пройти. Я не знал, как и когда мы умудрились свернуть не туда. Мои мысли метались по черной дороге, как силуэты детей, бегущих перед машиной. Рассветное шоссе убегало прочь. В третий час этой темной ночи весь остальной мир вел себя куда умнее меня, оставаясь в постели и сворачиваясь калачиком под одеялом рядом с другим теплым телом. Загудел сломанный вентилятор моего обогревателя. Оглушающий зацикленный рев помог облегчить боль – так у меня хотя бы появился повод три-четыре раза хорошенько врезать по приборной панели.

Ветки хрустели, ломаясь под колесами. Наступив на акселератор, я разогнал машину до девяноста пяти. Побрякивание пива в холодильнике на заднем сиденье напомнило мне о других поездках, которые я совершал после других неудачных отношений; о том, как я начинал писать новые книги, сидя на холодном камне у подножия маяка. К восходу солнца у меня должно быть две вещи – помутнение рассудка от алкоголя и записная книжка, исчерканная обрывками идей и строфами дрянной поэзии. Если все пройдет по плану – значит, все будет хорошо.

Может, меня лишь ранили, а может, и грохнули в упор – бывают такие моменты, когда нельзя сказать наверняка, что именно с тобой творится. Бывает так, что и разницу не особо хочешь замечать между легким уроном и фатальным.

Мой двигатель взвизгнул, и я разогнался до ста пяти, заставив оси скрипеть, а мотор – работать на износ. Я все ждал кого-то или чего-то – хоть что-нибудь должно было случиться со мной: голос с небес, ангел с пылающим мечом, воспаление толстой кишки или хотя бы съезд в кювет.

Время от времени колющая боль пронзала меня чуть повыше пупка; я с трудом сдерживался, чтобы не застонать и не поджать колени. Я сбросил скорость до семидесяти пяти и покатил по гравию, когда шоссе сменилось извилистой дорогой. Разгневанные налогоплательщики повесили на мосту табличку, призывающую всех нас «ПОКИНУТЬ НЬЮ-ЙОРК, ПОКА ЕЩЕ НЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО». Подземный съезд был весь усеян раздавленными хэллоуинскими тыквами.

Обогреватель продолжал гудеть. Я ехал по дороге в Монток-парк, вспоминая, как мы с отцом играли в вифлбол и ели хот-доги с большим количеством чили в тот день, когда полиция раскопала наш задний двор и мой брат Д. Б.¹ был убит. Мой отец всегда являлся воплощением ловкости и безумия – его не хотелось жалеть, как обычно бывает с раковыми больными. Я не сожалел о том, что он вызвал полицию и заманил Д. Б. в ловушку. Мне было только жаль, что его план отвести от себя подозрения сработал относительно хорошо, и мой брат в одиночку взял вину за убийства на себя.

Ему, конечно, не дали дожить век спокойно. Репортеры и детективы следили за нашей семьей в течение многих лет, но не смогли собрать достаточно улик. Зато книг об этом деле в жанре «тру-крайм»² настрочили добрую дюжину. Я прочел их все, лучшей до сих пор считаю «Бег бешеных псов». Д. Б. начинал с собак, прежде чем перейти к детям.

Живя менее чем в миле от кладбища, где похоронен мой отец, я, как правило, через него прохожу – даже на утренней пробежке, даже по пути в пиццерию. Частенько болтаю с его надгробием. Слишком много задаю вопросов – и все еще слишком сильно пекусь об ответах, которые так и не получил.

Сидеть там, на могильном камне, и разговаривать с ним вслух было совсем не то же самое, что вспоминать часы, которые я провел, дежуря у его смертного одра и изо всех сил стараясь не рассмеяться. Кладбище время от времени служило источником вдохновения: поскольку я – последний и самый младший отпрыск, оно часто заставляло меня размышлять о собственной смерти, воображать собственное имя на памятнике. Натаниэль Фоллоуз³. Даже наша фамилия звучит так, будто все мы должны идти по одному пути, увлекать одного за другим. В общем-то, это фамильное свойство даже помогало – в планировании убийств, раскрытии преступлений, а также в создании и развенчании образов маньяков-психопатов в моих книгах.

Я наделил своего вымышленного детектива Джейкоба Браунинга светскостью, коей у меня самого с роду не было. Это привело к странному конфликту между нами, поскольку у него всегда было преимущество в опыте, утонченности, низости и животном магнетизме. В свою очередь, я убил его дважды – и дважды же воскресил, но большинство читателей моих книг, похоже, не возражали против такой игры. Если Артур Конан Дойл смог вернуть с того света Шерлока Холмса, а Ян Флеминг – Джеймса Бонда, то время от времени и я мог позволить Джейкобу Браунингу выпасть из окна десятиэтажного дома и приземлиться на спасительный батут.

Струящаяся, накатывающая ярость горячечно шептала мне что-то на ухо: ага, ага, давай-давай.

Я припарковал машину в укромном месте у границы зарослей и достал с заднего сиденья переносной холодильник, фонарь на батарейках, записную книжку и пару одеял.

Маяк был невелик и не работал уже много лет; еще сам Джордж Вашингтон приказал его построить, и за последние два с половиной столетия береговая линия настолько размылась, что ныне конструкция находилась под угрозой падения в океан.

Я устроился на камнях, включил фонарь и начал пить, наблюдая за волнами в лунном свете и слушая плеск. Я прокручивал в голове старые разговоры, все еще цепляясь за горечь, и это угнетало меня; погружение в работу было защитным механизмом, который ломался так же легко, как и работал.

Самобичевание не продлилось долго; в какой-то момент я от него устал. Слова так и закружились в вихре. Я допил свое пятое пиво одним глотком. Блокнот раскрылся на пустой странице. Я бы втянул частного детектива Джейкоба Браунинга в несколько неприятных передряг, и он уложил бы всех женщин, которых я сам желал, в постель, и отстаивал бы ту правду, которой, как я знал, не существовало. Его мускулы были бы рельефны, щетина – брутальна, и он смог бы в один присест уговорить бутылку бурбона, не выблевав ее где-нибудь в следующей подворотне. Браунинг, суровый патрульный улиц, имел полное право называть людей вроде меня слабаками или задротами – и получать за это, с моей легкой руки, пинки по яйцам и пули в разные мягкие части тела.

Волны атаковали меня, совсем как недавно – Линда. Ветер трепал мои волосы, падавшие на глаза, пока я делал предварительные заметки, обводя предложения в какие-то странные рамки, формой напоминавшие губы моей бывшей. Угрюмое выражение, видимо, настолько прилипло к моему лицу, что за последние несколько часов я стал отчетливо ощущать сетку морщин у себя на лбу.

Здание маяка просвистывалось ветром сверху донизу, прогнившие верхние балки были усеяны разваливающимися птичьими гнездами. Я изо всех сил старался не позволять своим мыслям блуждать в темноте, хотя ничто другое не задержалось у меня в памяти, кроме губ Линды. Море одновременно и приковывало, и рассеивало мое внимание. Языки тумана поползли по моим ногам, коснулись груди; ярость внутри снова всколыхнулась без внятной на то причины.

Я заскрежетал зубами, отхлебнул еще пива и поперхнулся.

Битый час я таращился на воду, прежде чем снова взяться за текст романа. Кое-как мысли оформлялись в предложения – связные, но невероятно громоздкие, уродливые. Моя задумка выглядела ходульно и неестественно, но пару запутанных очередных убийств для Джейкоба Браунинга я таки придумал. К третьей главе супердетектив уже и потрахаться успел, и по ребрам ему засадили ломом… неплохо, неплохо. За двадцать минут углубления в историю мой стиль постепенно выровнялся, стал более удобоваримым.

Я встал, потянулся и бросил пару камешков в черный океан. Какая-то часть меня хотела расплыться в улыбке, но я себе этого не мог позволить. Уж лучше думать сейчас о том, как утопиться ко всем чертям. Я даже пораскинул мозгами насчет того, как это все максимально эффективно устроить… а потом махнул рукой. В голове у меня сидело уже достаточно смертей. Вполне хватит на новый роман.

Ветерок пронесся мимо и подхватил страницы моего блокнота, переворачивая их все быстрее и быстрее на моих глазах. Наконец блокнот поехал по скользким камням. Тогда я попытался его схватить – и промахнулся. Вскарабкался на гряду валунов – и сграбастал его. Ну что ж, хотя бы мои потуги не унесло в океан.

Когда я повернулся в ту сторону, где сидел, то заметил, что на песке, примерно в сотне ярдов от меня, мерцает небольшой походный костер. Я отступил назад, чувствуя себя неловко и слегка рассерженно – как если бы в мое личное пространство кто-то без спросу вторгся.

Молодая женщина сидела у костра, будто еще один кусок скалы, силуэт, вырезанный из тени, высеченный из ночи. Обхватив руками колени, она глядела на пламя. Из-за скал ее не очень-то хорошо было видно с моего места.

Я колебался, не уверенный в следующем шаге: должен ли я его сделать, должен ли он вообще быть. Очевидно, она жаждала одиночества так же сильно, как и я. Глядя на маяк, я подумал: «Вообще-то, я не хочу быть один». Изоляция – все-таки давящая штука, это не просто временное отрешение от общества. В изоляции процесс заживления душевных ран протекает медленно и неустойчиво.

Я не хотел ее пугать, а любой парень, сидящий у маяка в половине пятого морозным утром, должен был быть, по крайней мере, немного сумасшедшим. Но опять же, она и сама сюда зачем-то явилась.

Может, это мне следует испугаться.

Я прикусил внутреннюю сторону щеки, ожидая, что выступит кровь, но знакомый медный вкус во рту так и не появился. Любопытство разгорелось до такой степени, что моих скромных писательских сил сдерживать его уже не хватало, поэтому я подошел к холодильнику, схватил еще одну бутылку и громко откашлялся, держась на расстоянии от незнакомки – в надежде, что она не подумает, будто я подкрадываюсь к ней. Когда я увидел, что она смотрит на меня, я подошел, протянул ей пиво и сказал:

– Привет.

– Привет, – отозвалась она, принимая подношение с тихим смешком. – Я заметила тебя, как только пришла сюда, но ты выглядел увлеченным – не захотелось беспокоить тебя. – Ну что ж, она хотя бы не слышала, как я ору сам на себя. – Но я понимала, что нам рано или поздно придется переговорить. Не выйдет делить с кем-то пустой пляж в такой час – и никак не представиться друг другу. – Она хихикала громко и пронзительно, но, о чудо, это даже не действовало мне на нервы. Сделав пару больших глотков, незнакомка подержала пиво во рту, прежде чем проглотить. – Поздние часы здесь всегда торжественны. Ни одной живой души нет, но красота при том – неописуемая, и маяк всегда выглядит так, будто без него здесь ничего не произойдет.

Я не согласился, но вслух сказал:

– Да, я понимаю, о чем ты. – Языки пламени отбрасывали причудливые тени на ее лицо, и она вздрогнула, когда по телу пробежал озноб. Наблюдая за ней, я тоже ощутил этот внезапный холод.

– И еще мне нравится, что отсюда до Франции словно рукой подать, – добавила она.

– До Португалии, – поправил я, кивая и при этом мысленно описывая ее, уже переводя свою первоначальную реакцию в слова, задаваясь вопросом, была бы она подходящей героиней в какой-нибудь истории – или подходящей жертвой.

На вид ей было лет двадцать, а может, и ближе к восемнадцати; одета она была в огромный свитер, который был не настолько свободным, чтобы не заметить, что у нее приятная, компактная фигура. Джейкоб Браунинг, возможно, назвал бы ее «помидоркой» и трахнул бы еще до того, как голубизна возвратилась на небо.

Я подумал, что она невероятно милая, а милые девушки в моих глазах – чуть более представительные и гораздо менее пугающие, чем красивые. У меня и в мыслях не было заниматься с ней любовью в течение следующих полутора часов, но ярость сдавила мне пах.

Поначалу она казалась мне похожей на Линду; все женщины составляли ее образу прямую конкуренцию – в каждом лице я различал ее лицо некоторое время, и лишь потом морок спадал с глаз и чужие черты обретали собственную реальность. Губы девушки были полными и сочными, но не такими чувственными, как у Линды; ее глаза блестели озорством и умом, но не казались такими глубокими. Самое главное – я не испытывал к ней ненависти.

– Так в чем же все-таки дело? – спросила она, опуская вступительную часть нашей светской беседы, за что я был даже благодарен. – Зачем ты пришел сюда и разыгрываешь стоика? Я еще никогда не видела ни у кого такой тяжелый взгляд.

– Я сам не знаю, что здесь забыл, – ответил я.

– Не думаю, что это так, – мягко возразила незнакомка. И была, конечно, права.

– Так и есть, – стоял я на своем.

– Подозреваю, кто-то разбил тебе сердце?

– Ладно, твоя взяла. Допустим.

– Ее вина – или твоя?

Я сел напротив нее у костерка.

– Немного и того, и другого, но я просто принимаю желаемое за действительное, скорее всего. Ей нужна была независимость, а я оказался эмоционально незрелым. Кроме того, после того, чему меня научили мой отец и брат, я слишком боялся за ее сына.

– Вот это поворот! – Она рассмеялась, и я удивился тому, что уголки моего рта тоже поползли вверх; показалось, будто кто-то пальцами надавливает мне на лицо. – Твои друзья посмеялись над проблемами с ней или ты сказал им, что она хочет остепениться, а тебя вся эта фигня пока не интересует?

Ее циничный тон казался наигранным, но с этим я мог и ошибаться – как ошибался уже раньше.

– Похоже, у тебя самой непростые отношения с противоположным полом, – заметил я, на что девушка неопределенно махнула рукой.

– Может быть. – Она отпила немного пива и спросила: – Что ты там нацарапал у себя в тетрадке? Или этот вопрос уже является вторжением в частную жизнь?

Я пожал плечами. Мне никогда не нравилось признавать, что я писатель, потому что люди неизменно не читали моих книг и никогда не собирались этого делать. Я бы ничуть не возражал против этого факта, если бы только мне так часто не бросали его в лицо. Но в ее глазах непреходяще-просительное выражение казалось таким искренним, что я даже не смог отшутиться по-быстрому, глядя в них.

– Я писатель.

– В самом деле? И как тебя зовут?

– Папа-Лама.

Волны ревели рядом с нами. Они звучали и даже пахли, как какие-то разгоряченные животные. Девушка улыбалась будто бы застенчиво, если не приглядываться, но у этой ее улыбки имелось несколько лукавое второе дно – совсем как у меня самого.

– Ага, – протянула она. – Подожди секунду. Это же ты написал «О ламах и людях»?

– Да-да, я. А еще – «Ламу леди Чаттерли».

Огонь начал угасать. Мы прогулялись по близлежащим дюнам и собрали столько плавняка и веток деревьев, сколько смогли. Мой желудок скрутило. Боль пронзила снова, и я чуть не упал ничком. Я вернулся, собрал холодильник, фонарь и одеяла и перенес их к ее костру.

Мы сидели под одеялами, и я обнаружил, что говорю непринужденно. Я рассказал ей про то, что трещины на моем потолке похожи на профиль Люсиль Болл⁴; про ужасные вафли моей матери; про сломанный податчик бумаги в моем принтере; про то, что у меня есть экземпляр «Вопля» с личным автографом Аллена Гинзберга (подписанный лично Алленом Гинзбергом). Я поведал ей об учебниках по криминологии, которые изучал, и о том, как плохо себя чувствовал, когда мой старый пес умер. Гомеру было четырнадцать, и он ослеп так же, как и его тезка, и теперь каждый день я видел, как Улисс и Ахиллес обнюхивают и шарят под диваном, разыскивая его. Я не говорил о Линде. Где-то между делом я назвал ей свое имя, и она сказала мне, что ее саму зовут Сьюзен Хартфорд.

Разговор принял странный оборот, потому что она начала плакать в какой-то момент, и к тому времени я был достаточно пьян, чтобы разразиться слезами за компанию с ней – если бы только мог. Яркие воспоминания потеряли остроту, расплылись и притупились. Привкус крови у меня во рту усилился. Я обнял девушку, и она заплакала у меня на груди, не потрудившись объяснить, в чем же дело. Утешительных слов у меня не нашлось, так что я смолчал. Треск костра и рев волн послужили лучшей отрадой. Несколько раз Сьюзен что-то бралась говорить, но потом, крепко сжимая губы, загоняла это все в себя, подавляя стон. У нее такие вещи явно получались лучше, чем у меня.

– Ты не понимаешь, – наконец выдавила она.

Я чуть не рассмеялся.

– Да, не понимаю.

– Дела плохи.

– Согласен.

– Реально плохи.

– Хуже, чем вафли моей матушки?

– Да, – сказала она.

– О-о-о.

– Ты не поймешь, – повторила она.

– Хорошо, – откликнулся я.

Секунды тянулись медленнее, чем раньше. Сьюзен посмотрела на меня так, что у меня перехватило дыхание. Она грустно усмехнулась, как человек до того пресыщенный моментом, что и осколки стекла показались бы такому легким блюдом. Ее рука поднялась, чтобы коснуться моей щеки, но пальцы застыли в воздухе, будто уткнувшись в стену.

Этот единственный жест, как и другие движения, имел большее значение. Никогда в жизни я ни в чем не был так уверен, как сейчас. Я не знал, в чем заключалось это значение, что оно повлечет за собой или в чем будет его смысл для меня в конце концов, но силы, стоящей за этим, было достаточно, чтобы отрезвить меня.

Она перестала плакать, и ее глаза утратили умоляющий блеск, вдруг стали жесткими и измученными – старыми, потасканными и больными. Возможно, мой собственный взгляд выглядел еще хуже… но, может, и нет. Я протянул руку к ней, чтобы завершить жест. Когда я подошел поближе, чтобы наши пальцы переплелись, она уронила кисть на колени.

– Тебе бы это все показалось такой чепухой, – сказала Сьюзен.

– Что ж, попробуй выговориться. Чепуха и я – старые друзья.

Но я видел, что момент уже упущен; что сдерживаемый холод, скрывавшийся за ее взглядом, уже сгубил назревавшее просветление. Я пожалел, что у меня нет такого особого дара. Сьюзен не собиралась мне ничего рассказывать, и я был не в том положении, чтобы давить на нее. Возможно, стоило подождать другого момента. Ничего другого ни мне, ни ей не оставалось.

Мы распили последнее пиво, сидя вплотную друг к другу. Она начала задремывать, порой вздрагивая и выпрямляясь – так бывало и у меня, когда кошмары и воспоминания сливаются воедино, а внутренние голоса звучат как никогда ясно. Я прижал ее к своей груди и полуприлег на песок.

– Все в порядке, Сьюзен.

– Смерть повсюду, – пробормотала она. Я кивнул.

Пауза затянулась. Девушка сонно спросила:

– Не мог бы ты…

Она достаточно легко забралась под одеяло и сняла свои трусики, аккуратно сложила их и положила нам за головы. Я вздрогнул. Мои руки замерзли, но она провела ими между своих ног; она ахнула, когда я погладил внутреннюю поверхность ее бедра. Мы с Линдой занимались тем же всего несколько часов назад, как раз перед последней ссорой, и ее взгляд был устремлен в потолок. Мои колени подогнулись, и я боролся с сухими приступами рвоты – меж двух огней, разгневанный и полный неизлитой похоти, которая вот-вот целью своей изберет совсем не ту женщину.

Бывают моменты, когда слишком много думаешь о себе и осознаешь-таки, что все же глубоко внутри ты жив; мое естество напрягалось, но этого было недостаточно. Волна алкогольного дурмана хлынула в череп, вымывая из глубочайших каверн сознания каких-то кусачих тварей. Сьюзен расстегнула мои штаны и протянула руку, обхватив мои яйца и поглаживая мой полутвердый член. В ее движениях была заметна участливая, любящая грация. Возможно, именно это меня и остановило – намек на любовь. Я посмотрел на огонь, а потом на море. Она наполовину расстегнула блузку, обнажив свои груди, ожидая, когда я припаду к соскам губами. Я так и сделал – скорее как младенец, нежели как любовник. Смотря прямо на меня, она еще раз провела пальцами по моим причиндалам, побуждая меня приняться за свою часть работы. Я сглотнул слюну. Тогда она застегнула блузку, взяла мою ладонь в свою, поцеловала мои пальцы, затем – губы.

– Нет? – спросила она – не рассерженно, лишь озадаченно.

– Нет, – сказал я. Тоже – почти что в вопрошающем тоне.

Она была достаточно любезна, чтобы указать мне путь к отступлению, уткнувшись носом мне в шею.

– Неприступный стоик… Недавно твои лучшие чувства были растоптаны, и вот теперь ты в той тяжелой фазе, когда все бабы – стервы, а траур должен длиться еще по крайней мере сорок восемь часов…

– Нет.

Она зевнула и прижалась ближе, запустив руку мне под рубашку, поглаживая грудь.

– Не так уж много времени прошло, да? Да. Обниматься – это весело, но на что-то большее уйдет ужасно много энергии, которой у нас сейчас просто нет. Не беспокойся. Не хочешь покурить травки?

– Не хочу, – отказался я, не вполне понимая, что со мной не так.

– Это могло бы помочь…

– Это сделало бы все только хуже. Хочешь – верь, хочешь – нет.

Губы Сьюзен снова зашевелились, но она ничего не сказала. Приподняв брови, она оглядела горизонт в поисках солнца. До рассвета оставалось где-то полчаса, черный фронт востока слегка посветлел, приобретя нежнейший оттенок голубого.

Сьюзен пошевелилась в моих объятиях; ветерок коснулся моих ушей, и я съежился под одеялом, прижимая ее к себе, как щит.

– Не хотел бы ты прийти ко мне домой завтра вечером? – спросила она.

Я чуть было не сказал «нет». Я не был готов знакомиться с людьми и притворяться, что улыбаюсь и слушаю незнакомцев. Маяк взирал на нас сверху вниз, волны шумели будто бы в такт биению моего сердца. Раз-два, раз-два, раз-два. Сьюзен пошарила где-то за своими трусиками и вытащила мою ручку, записав адрес на обложке моего блокнота – Дюн-роуд, Саутгемптон. Я, как и многие бедные детишки в округе, часто ездил в детстве поглазеть на тамошние дома – которыми мы никогда не владели и в которые нас даже не пригласили бы.

– Ты там живешь? – спросил я.

– Ага. Сегодня мой день рождения; теперь мне официально девятнадцать.

– С днем рождения, – на автомате откликнулся я, чувствуя себя немного глупо.

– Спасибо.

Она наградила меня смущенной улыбкой, и я притянул девушку поближе к себе. Мне было трудно держать глаза открытыми. Все-таки «неприступным стоиком» я никогда не был. Каким-то образом, однако, Сьюзен заснула раньше меня, в моих объятиях, когда восходящее солнце начало прогонять туман, а пепел от нашего костра летал по песку. И как раз перед тем, как слабость овладела мной и превратилась во что-то черное и блаженное, я заметил толстый уродливый шрам, тянущийся вдоль ее горла.

Глава 2

Когда я проснулся, ее уже не было, а в голове моей бил тяжелый набат. На какое-то чудесное, всепоглощающее мгновение события ночи показались мне всего лишь особенно приятным сном. Бывают моменты, когда удается выбраться за пределы собственной шкуры, прежде чем тебя снова загоняют внутрь. Моей довольно-таки острой памяти потребовалось несколько секунд, чтобы воссоздать детали, вычерчивая их одну за другой.

Неумолимо кричали чайки, в то время как пожилая пара зевак осматривала пляж, замечая перламутровые раковины и указывая на странные скальные образования, набирая полные пригоршни детенышей песчаных крабов.

Я собрал вещи и направился к своей машине, страшась двухчасовой поездки домой. Реальность накатила тяжелой волной. Я уселся, прислонившись щекой к рулевому колесу, и живот мой сделал сальто назад. Я посмотрел на адрес, нацарапанный на моем блокноте, размышляя, стоит ли мне идти на вечеринку к Сьюзен.

Голова болела сильно, а вот ярость поулеглась. Обратная дорога прошла без каких-либо приключений. Когда я вернулся домой, я мало о чем думал, кроме того, как приму горячий душ и продолжу работу над книгой. История складывалась быстрее, чем все, что я писал раньше, и хотелось не терять запал как можно дольше. Да и какой-никакой повод сменить пластинку разбитого сердца.

Улисс и Ахиллес бросили на меня укоризненные взгляды, когда я открыл дверь, но не стали задерживаться в доме, чтобы поукорять меня еще немного, а почти сразу свалили на задний двор. Я накормил собак остатками мясного рулета, который моя мать так никому и не скормила силком, и перехватил пару кусочков холодной пиццы, от которой пахло хуже, чем от льва, пристреленного Хемингуэем. Мой автоответчик мигнул четыре раза подряд, и с некоторым трепетом я нажал кнопку прослушивания сообщений. Мы с моим автоответчиком ладим примерно так же, как большинство людей – со звонками в дверь в три часа ночи.

Первое сообщение было от Харрисона, напоминавшего мне о встрече с ним за завтраком сегодня утром. Было уже четверть первого. Второе, третье и четвертое – сплошь тишина да сухие щелчки повешенной кем-то трубки.

Когда я плюхнулся на диван, собаки бросились демонстрировать мне преданность. Серо-белая морда Ахиллеса еще больше смахивала на волчью из-за мясного рулета, что свисал кусочками с его усов. Гладкий черный мех и щенячьи лапы лабрадора Улисса делали его похожим скорее на дрессированного тюленя, нежели на охотничью собаку. Не хватало лишь морды бассет-хаунда Гомера, тыкавшейся мне в шею. Я сильно скучал по бедняге – но не по его болезненному артритному скулежу и жутким, затянутым катарактой глазам слепца. Под самый конец жизни пес явно стал путать меня с братом – когда я постарел и стал больше походить на Д. Б., Гомер стал держаться со мной холоднее. Д. Б. для соседских собак был сущим проклятьем, и Гомер был единственным, кто пережил его проказы. Несколько вправленных ребер, три частично ампутированные лапы, удаленные почка и бо́льшая часть ушей – вот чего ему это стоило на столе у ветеринара.

Я направился в душ. Струи горячей воды, от которых шел пар, смыли последние остатки соли и песка. Я вытерся полотенцем и надел черные джинсы и белый свитер, затем проверил шкаф и обнаружил, что оба моих костюма ужасно безвкусны для вечеринки по случаю дня рождения на Дюн-роуд.

Стоит ли разжиться чем-то более подходящим? Вероятно, нет, поскольку я понятия не имел, какой именно наряд будет подходить к вечеринке в Хэмптоне, да и денег у меня все равно не было. Странные воспоминания вклинились боком между мыслями о Линде и Сьюзен. Я вспомнил подростковые прогулки, когда Харрисон, Джек и я проезжали мимо особняков, как стая акул, и обещали себе: когда-нибудь, о, когда-нибудь у нас будет дом ничуть не хуже. Уже тогда меня терзало подозрение, что это «когда-нибудь» равносильно «никогда».

Почту проверять не стоило. Счета, два отказа по паре рассказов и одно «может быть» от Шеймуса, если я изменю концовку повести и устрою главному герою свадьбу с девушкой вместо того, чтобы обнаружить, что она и есть серийный убийца, за которой он гонялся на протяжении двенадцати тысяч слов. Я отбросил конверты в сторону и уставился сквозь жалюзи на то, чего совсем не хотел видеть.

Зазвонил телефон.

Это был Джек. Он всегда казался счастливым, даже после особенно непростых облав на наркодельцов и, что уж совсем уму непостижимо, – после того громкого случая в Бедфорд-Стуйвезанте⁵, худшем местечке во всем Бруклине, когда парень, вооруженный штурмовой винтовкой, стал расстреливать проезжающие мимо автомобили. Говорят, тогда вся улица была в ошметках. Джек охотно делился подробностями, подсказывал мне всякие хитрости, пригодные для моих книг. Официально, конечно, полицейским было запрещено заниматься таким – но выкидные ножи копам тоже вроде как не полагаются, а Джек носил как раз такую штуку в ножнах, пристегнутых к левой лодыжке.

– Будь здоров, дружище, – сказал он. – Что у тебя там стряслось? Кэрри сказала мне, что вы с Линдой расстались прошлой ночью.

– Ты только что сам ответил на собственный вопрос.

– Ох, зараза, – вздохнул он. – Я просто знаю, что у меня дома сейчас недостаточно спиртного. Просто подожди, пока у тебя не начнутся нервозность и клаустрофобия и ты не отправишься на десятимильную пробежку, чтобы проветрить голову. Держу пари, рано или поздно ты окажешься на моем крыльце, шатающийся и воняющий, как пивной бочонок.

– Ха-ха, спасибо за поддержку.

– Помнишь, что случилось, когда ты расстался с Донной?

– Нет, – честно ответил я.

Я тогда очнулся после пьянки, сражаясь с тремя медбратьями в психиатрическом отделении Белвью. Врачи сказали мне, что я вломился в собачий приют и угрожал убить всех сотрудников. Только тот факт, что Джек появился на месте преступления, спас меня от тюрьмы.

– Можешь расслабиться, – успокоил я Джека. – Думаю, на сей раз все пройдет иначе.

Я почти увидел, как он улыбается там, на другом конце:

– О, с чего бы вдруг? И не говори «не спрашивай», потому что я уже спросил. Да, так с чего бы вдруг?

– Есть такое предчувствие, Джек.

– У тебя был кто-то еще на стороне?

– Нет.

– Уже встретил другую женщину?

– Не совсем… я не уверен.

Его голос стал чем-то похожим на отеческий, но с более жесткими нотками, на грани гнева – но все еще чертовски счастливым, готовым командовать свадебным парадом:

– Знаешь, тебе не стоило ее бросать.

Я понурился, скорчил мину. Люди, не связанные с ситуацией, бросали в меня советы, как ручные гранаты в канализационный люк. Мышцы в уголках моей челюсти напряглись, а за ними и колени, и шея. Головная боль впилась в меня колючими когтями.

– Это она меня бросила, а не я – ее. – Вероятно, так оно и было.

Голос отца рявкнул в голове: «Любишь их, любишь, а они в итоге все равно выпивают тебя досуха».

В трубке захрустело – Джек явно потирал щетину на подбородке. Привычный жест.

– Ладно. Просто она лучшая подруга Кэрри, и я знаю ее много лет, и… ну, ты знаешь.

Я ни черта не знал, но все равно брякнул:

– Ага.

– Если захочешь поболтать, мой номер ты знаешь. Но следующие две ночи я буду работать в две смены из-за беспорядков в ночлежке в Бедфорде. А потом – без проблем.

Конечно, о каких проблемах речь. Я работал над новой книгой в течение часа и, когда телефон зазвонил снова, с удивлением обнаружил, что написал целых десять страниц. Пока Джейкоб Браунинг думал, как выйти со сломанной ногой из заброшенного здания, по которому бродит трио наемных убийц, трубка заливалась звоном. Вот-вот должен был заскрипеть автоответчик – пускай…

Потом я вспомнил, что выключил эту чертову штуку, прослушав все сообщения. Вскочив со стула, я сграбастал трубку:

– Алло.

– Уже закончил кульминационную сцену нового бестселлера «По ком звонит лама» или я тебя от дела отрываю? – спросила Сьюзен.

Казалось бы, стыд за вчерашнюю неудачу должен был накатить с новой силой при звуках ее голоса, но я испытал странное возбуждение.

– Привет. Нет-нет, я не занят.

– Я просто хотела убедиться, что увижу тебя сегодня вечером, Натаниэль.

– А, насчет этого…

Она хихикнула.

– Дай-ка я угадаю. Ты в смятении, потому что тебе нечего надеть, и ты боишься, что будешь выглядеть неуместно в одной толкучке с богатенькими ребятами, верно?

Мне никогда не нравилась проницательность, если только не собственная.

– Да, типа того.

Она явно звонила с радиотелефона и отошла слишком далеко от базы – ее слова то и дело перебивал громкий треск.

– Ну, сегодня я заправляю ситуацией, и если хочу видеть тебя в гостях, всем придется с этим мириться. Так что не терзайся попусту, приходи в чем есть. Расслабься, и мы весело проведем времечко, о’кей?

– О’кей.

– Вот и славно. Буду ждать тебя в… как насчет восьми или около того?

– Отлично. Буду ровно в восемь.

– Тогда увидимся! – Голос окончательно скрылся за помехами.

Я понятия не имел, что подарить на день рождения дочке каких-нибудь миллионеров – так что пришлось напрячь кредитку и купить дюжину белых роз на длинных стеблях. В восемь часов я ехал по Дюн-роуд, разглядывая особняки и иномарки стоимостью в добрых девяносто тысяч долларов, выстроившиеся вдоль вымощенных импортным булыжником подъездных дорожек длиной в четверть мили. Я с болью осознавал, что черный костюм, белая рубашка и темно-серый галстук делали меня больше похожим здесь на прислугу, чем на раскованного парня, готового весело провести время.

Дом Хартфордов явно выходил за рамки моих фантазий о «когда-нибудь у меня…». Он отдавал величием древнеперсидского разлива – с его видом на океан и крышей из стекла. Я бы не слишком удивился, увидав танкер «Экзон Мобил⁶» на якоре у причала внизу или Бен-Гура, проносящегося мимо на своих восьми белых скакунах. От этого особняка веяло достатком и великолепием. От меня же пахло «Олд Спайс».

Стыд подступал все сильнее. Подходя к дому, я старался не показывать, что сильно нервничаю, но с треском провалился; я несколько раз перекладывал букет из руки в руку и вытирал мокрые ладони о штанины. Сьюзен встретила меня у двери, и что-то в глубоких кавернах сознания встало на дыбы. Неужто она взаправду ждала меня тут?

– Выглядишь потрясающе, – сказала она.

Я пробормотал что-то невразумительное; юная леди, бывшая милой и прелестной в своей собственной не пугающей манере там, у маяка, теперь предстала предо мной такой же внушающей благоговейный трепет и эротичной, как всяческая лихорадочная фантазия, какую только мог породить мой кладезь воображения. Сьюзен посоветовала мне одеться небрежно, но сама была в черном бальном платье с высоким воротником, открывавшем лишь ее бледные, как у фарфоровой куклы, руки; и все же, выряженная таким образом, она смотрелась сексуальнее, чем если бы на ней были одни стринги и масло для загара. Да она и сама это понимала. Она идеально подходила этому безмерно дорогому дому.

Я протянул розы прямо перед собой, как застенчивый ребенок на первом свидании протягивает букетик. Мне удалось кое-как вымолвить:

– А ты… ты просто очаровательна.

«Очаровательна» – вот какое слово полагается использовать писателю. В любое иное время оно прозвучало бы фальшиво, глупо или безнадежно старомодно – но здесь, на этой фешенебельной веранде, когда девушка глядела на меня так же, как тогда, на пляже, и черты ее лица все еще скрывали для меня ночные тени, я только и мог сказать: «очаровательна». Ну и повтор вчерашнего – «с днем рождения».

– Спасибо тебе, Натаниэль. – Она взяла букет и поднесла его к своему лицу, вдыхая аромат, в то время как я продолжал на нее смотреть. Почти печально она сказала:

– Ты такой заботливый. – Она взяла меня за руку и повела внутрь, и окружающий меня мир – в тот же миг, после первого шага и в течение второго, – превратился из чего-то ошеломляющего и сияющего в некие края чуть южнее Содома и Гоморры.

Большинство ее друзей, похоже, доверились ее слову – пришли такими, какие они есть, и вели себя естественно. Моим глазам предстали далеко не сливки высшего общества – я приметил пару-тройку парней байкерского вида, явно в подпитии, фехтовавших между собой на шампурах с кусочками шашлыка.

Однажды, выпив с Джеком, мы вышли из бара и обнаружили, что кто-то растоптал лобовое стекло моей машины и раздавил капот; следы парня были видны на облупившейся краске. В дальнем конце парковки какой-то мужчина показал мне средний палец, запрыгнул в красный грузовик и рванул оттуда. Я вернулся в бар и спросил, знает ли кто-либо чувака, который носит рабочие ботинки и ездит на красном пикапе. Куча людей выкрикнула его имя, потому что пьяницы не думают о последствиях, они любят поболтать. Я проследил за парнем до его дома, проколол ему шины и разбил лобовое стекло. Я бы все отдал, чтобы увидеть выражение его лица, когда он поймет, что поэтическое правосудие настигло его.

Так вот, тот парень в рабочих ботинках был здесь, потягивая кружку эля в углу с огненноволосой женщиной, грудь которой полностью не влезала в футболку. Две девушки в мини-юбках лапали друг друга на диване. Мужчина с тату в виде паутины, тянувшейся через шею и заползающей вверх по левой щеке, ел икру и посасывал бутылку шампанского; он смеялся сам с собой, сидя в гордом одиночестве, и с его губ слетали капельки слюны.

Вонь тут стояла невыносимая, и я с трудом удержался от рвотного позыва. Сьюзен провела меня через комнату. Клубы дыма висели в воздухе, как серые воздушные шары. Резкий запах дорогих духов смешивался с марихуаной, подгоревшим мясом и белыми розами. Громкие, неразборчивые голоса перекрывали музыку. Прохладные, направляющие персты Сьюзен легли мне на запястье.

И все же здесь были и парни в дорогих смокингах, и их спутницы с бриллиантовыми ожерельями – я заметил их, пока меня вели сквозь удушающий, пускающий голову кругом и разогретый на тепле множества тел чад. Группы из разных социальных страт стояли спина к спине; жемчуга и кольца на мизинцах весом в четыре карата соседствовали с носами, утыканными дешевым пирсингом. Мои инстинкты взяли верх, и я начал рисовать яростные сцены противостояния, хотя их и не было.

Женщина в шелковом платье поцеловала меня и сказала: «Антуан, как я рада снова тебя видеть – передай маме, как я ее люблю». Я заверил, что так и сделаю. В движущейся массе из добрых двух сотен человек примерно половину составляли отпрыски магнатов и где-то столько же – дети улиц.

– Где твои мать и отец? – спросил я между прочим тоном приходского священника.

– Уехали по делам в Египет. Или, может, уже перебрались на Ривьеру и отдыхают. – Она отступила на шаг и уставилась на меня, неприступного стоика. – Думаешь, они просто очередные безразличные ко мне эгоцентрики?

Да, именно так я и думал, но вслух ничего не сказал. Она легко прочла эти мысли и наградила меня снисходительной улыбкой.

– Нет, Натаниэль, ты не прав. Отец бывает жестковат, но в целом они с мамой – люди замечательные. В деловых поездках они путешествуют по всему миру. Бывают сезонные перерывы, когда мы даже не находимся с ними в одном полушарии. Таков их образ жизни. Я давным-давно привыкла. Пойдем, выпьем чего-нибудь.

Что ж, поиграть в профайлера не вышло. Я умолк. Когда мы шли за напитками, к нам бочком подошла женщина чуть старше Сьюзен, обняла ее за плечи, наклонилась и что-то прошептала на ухо.

– Натаниэль Фоллоуз, – произнесла моя спутница, – позволь представить тебе мою сестру Джордан.

Женщина сделала низкий, но все еще грациозный реверанс, из-за которого разрез на ее платье обнажил ногу почти до уровня поясницы. Потребовалось несколько секунд, чтобы уразуметь, что они со Сьюзен – родственницы, ибо во всем, что касалось внешности, между ними, казалось, лежала пропасть.

В то время как Сьюзен выглядела миниатюрной, Джордан Хартфорд была сложена как атлет, и росту в ней было все метр восемьдесят, как во мне самом. Ее буйная, окрашенная в калифорнийский блонд прическа ниспадала каскадом замысловатых кос. Отметив явные различия, я все же смог разглядеть схожесть – черты лица Джордан оказались почти копией сестринских, разве что более резко и тонко очерченные. Тщательно наложенный макияж подчеркивал их еще сильнее, делая ее похожей на статуэтку из хрусталя.

– Здравствуйте, Натаниэль, – сказала она.

– Приветствую, Джордан. – Я взял ее за руку – она протянула ее мне, рассчитывая, похоже, на поцелуй, и я не стал обманывать ее ожидания.

– Сьюзен сказала мне, что вы начинающий романист.

Я пожал плечами.

– Я отказался от большинства своих устремлений, как только увидел размер своего первого чека на роялти.

Услышав это, она захихикала. В отличие от смеха ее сестры, хихиканье Джордан действовало мне на нервы, как бормашина дантиста.

– Скажите сразу – вы рассчитываете стать новым Джеймсом Джойсом, литературным гением, или следующим Стивеном Кингом?

Я не хотел говорить об этом. Никто из тех писателей, кто ждет новых чеков по почте, никогда не захочет говорить об этом. Я покачался на каблуках.

– Некоторое время назад я решил, что хочу стать первым Натаниэлем Фоллоузом.

Джордан поджала губы:

– Хороший ответ. Честный.

На самом деле – просто бессмысленный. Людям нравится слышать этот стандартный ответ от авторов – он заставляет их чувствовать, будто бы они все еще являются меценатами искусства.

– Честный – это факт. Но если бы у меня был выбор, я бы согласился на большие деньги. К сожалению, в какой-то момент я обнаружил, что это – не моя стезя, увы.

Сьюзен мило улыбнулась, но в ее тоне прорезались стальные нотки:

– Ну как, он прошел твое испытание, Джордан, или нам выбросить его назад в океан? – Я почти видел, как ее собственная ярость карабкается по затылку, когда она смотрела на меня через плечо.

– Ради бога, сестра, я просто поздоровалась. Не будь такой нахалкой.

– Я совершенно определенно, – заявила Сьюзен с холодным нажимом, – не нахалка.

Ямочки на щеках Джордан вспыхнули, когда она улыбнулась; ее окружала та аура, которая присуща только чрезвычайно уверенным в себе людям и владельцам оружия. Мой брат точно так же лучился – даже после смерти, лежа в морге. Казалось, между сестрами проскочил электрический разряд, и волосы у меня на загривке встали дыбом. Натянутые отношения между родственниками – привычное дело у богатых. Для именинницы, которая в один прекрасный день унаследует миллионы долларов, Сьюзен выглядела не очень-то и счастливой.

– Наслаждайся вечеринкой, – сказала мне Джордан и взъерошила мои волосы вполне дружелюбным жестом. Я с трудом сглотнул. Она скрылась в толпе.

Сьюзен сунула мне в руку стакан и представила толпе людей, от которых исходил сладковатый запах марихуаны. Я залпом выпил, не распробовав, и она наполнила стакан по новой, взглядом явно призывая побыстрее покончить и с ним. Я так и сделал. За вторым последовал третий, и я наконец-то понял, что пью мартини. В четвертом мне подали вино, и я принялся медленно потягивать его.

Держа меня за локоток, Сьюзен двинулась в толпу, заставив меня поздороваться с неким Грегори Артемисом-третьим и с его невестой Хизер Энн Линсингтон-аж-из-Англии – оба пучеглазые, словно гуппи, оба живо интересовались моим мнением о реалиях распада Советского Союза. За ними последовали не менее запоминающиеся Тедди Б. Керрисон, Лиза-Барахолка, некто Сильвермаус, принц Примавера и его сестра принцесса Панегирик (эти двое, в отличие от Артемиса и Линсингтон, похоже, вообще не моргали) и простой, как четвертак, старина Джон, который умчался прочь, не пожав мне руки.

Всюду мне мерещились губы Линды.

Чья-то рука похлопала меня по плечу, и я резко обернулся. Зенит Брайт собственной персоной предстала передо мной. Она выступала в одноименной группе – за последние пару лет я посетил несколько их концертов, – и мне нравились ее медленные, грустные блюзовые песни. Она сказала, что будет выступать в клубе «Мост», попросила меня зайти как-нибудь на неделе; я решил, что зайду. Позади нее стояли Толстый Эрни и Более-Толстый-Эрни, который держал на руках спящего котенка с такой нежностью, с какой ко мне никогда в жизни не прикасались, и Самый-Толстый-Эрни из них всех, который весил больше, чем двое других вместе взятых. Он потягивал диетическую колу и болтал о святом Фоме Аквинском с таким умом и страстью, что разговоры поблизости прекратились и вокруг него начала собираться толпа.

Несмотря на то, что ничего не было сказано прямо, я чувствовал, что Сьюзен считает меня своим сопровождающим на этот вечер. Я понял, что в течение последних пятнадцати минут неосознанно делаю все возможное, чтобы запомнить как можно больше лиц, и из-за этого люди периодически бросают на меня странные долгие взгляды. Видимо, они все тоже пытались запечатлеть меня в памяти. Казалось, что у меня появилось много врагов, но я не знал, с чего бы вдруг.

– Я вернусь через минуту, – сказала мне Сьюзен. И это было первое, что она вообще сказала за весь вечер, чтобы заставить меня почувствовать, что я не должен быть связан с ней неразрывно.

Она остановилась и поговорила с другими людьми, которых, судя по всему, видела впервые, – возможно, то были случайные знакомые или друзья Джордан. Она нырнула в снующую толпу, как это часто делают хозяйки, когда у них так много гостей и нужно хотя бы по полминуты поболтать с каждым. К тому времени, как она прошла половину комнаты, я на мгновение увидел что-то в ее кулаке, а потом это исчезло. Отличная ловкость рук. Я горжусь своей наблюдательностью, но не углядел, где она раздобыла пакетик с кокаином.

Я внимательно изучил людской шлейф, сомкнувшийся за спиной Сьюзен. Меня бы ничто не волновало, не будь этого уже накатившего первичного опьянения, этого ощущения всемогущества. Д. Б. продавал кокаин в течение многих лет, прежде чем полиция нашла его. Как раз в ту пору, когда он промышлял убийствами детей.

Призрачные голоса ожили в моей голове: ага, ага, давай-давай.

Я мысленно отгородился от мертвых детей, которым вдруг захотелось поболтать. Нужно было еще многое наверстать. Головная боль прошла в одно мгновение. Я уставился на группу людей: все какие-то одинаковые, смуглые и воинственные, за исключением типа в середине, вокруг которого сгрудились остальные. Он оглянулся, и его рот искривился в странной, вежливой и насмешливой вместе с тем улыбке, когда наши взгляды встретились. У него были самые белые и острые зубы, которые я когда-либо видел у человека; одной из немногих вещей в комнате, которая сверкала еще ярче его улыбки, была рубиновая булавка для галстука у него на груди. Должно быть, он побывал во множестве прибыльных деловых поездок к югу от границы. Несмотря на маленький рост, этот тип обладал аурой хулигана. В нем было что-то такое, что мне почти понравилось.

Один человек из его свиты – вышибала без шеи – заметил, как мы переглядываемся, и зашептал что-то на ухо боссу. Тот отмахнулся; я был никем.

– Где ты взяла кокаин? – спросил я, когда Сьюзен вернулась. Мертвые дети хихикали вдалеке. Отчужденный взгляд, который она бросила на меня, доказал, что мой голос звучал не так уж незаинтересованно, как я надеялся. Она проигнорировала вопрос и неторопливо пошла прочь, а я последовал за ней, как щенок. Вино закончилось; несмотря на то, что мир пока не вращался вокруг меня, вся обстановка приобрела некий приятный наклон. Когда мы проходили мимо дамы в шелковом платье, она послала мне воздушный поцелуй:

– Прощай, Антуан, никогда не забывай наши выходные в Марселе!

Я пообещал не забывать.

Экскурсия, которую Сьюзен провела для меня по здешним коридорам и лестницам, показалась мне вдвое длиннее, чем, вероятно, была на самом деле. Прежде чем я осознал, что мы вырвались из гущи толпы, я уже стоял в ее спальне, глупо таращась на коллекцию мягких игрушек на ее кровати с балдахином. Стараясь не стесняться своего официального платья, она прошла к одному из столбиков кровати и прислонилась к нему.

– Тебе не кажется это странным? – спросила она.

– Ты о чем?

– Этот вечер. Все, что тебя окружает.

– А, – сообразил я. – Это все… ну, раз уж ты так ставишь вопрос…

Она усмехнулась.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Может, и знал. Да, ситуация странная, но… вся моя жизнь – одна большая странная ситуация, чего уж там. А Сьюзен хотела получить простой ответ на излишний вопрос.

– Я ведь писатель. Для меня любая переделка – ценный опыт. Все, что я вижу и чем дышу, идет в работу – так или иначе.

– Чушь собачья, – отрезала она.

– Ну, будь по-твоему. Чушь так чушь.

– Какой в твоем ответе смысл?

– Раз так, зачем задавать вопрос?

– Потому что ты кое-что знаешь, – сказала она внезапно так напряженно и серьезно, что я отступил на шаг.

Мы хмуро посмотрели друг на друга. Когда говоришь такими загадками, мало что понимаешь. Она стояла вплотную ко мне, нежно прижимаясь, глядя мне в глаза так, словно они провалились на двенадцать футов вглубь в мутные воды моего мозга. Да я и сам будто бы куда-то уплыл, оставил собственную суть позади. Взяв ее лицо в ладони, чтобы Сьюзен снова сосредоточилась на мне, я сказал:

– Прошлой ночью ты была со мной у маяка. У меня была очень личная причина отмораживать себе там задницу. У тебя, надо думать, – тоже.

– Надо думать. – Она хихикнула. От улыбки вокруг ее рта образовались полукруглые морщинки, не совсем похожие на ямочки на щеках ее сестры. Сьюзен дышала глубоко и медленно, и когда она коснулась своими губами моих, я увидел нечто особенное в глубине ее глаз. – Твой сорокавосьмичасовой траур еще не закончился, Натаниэль? Или мы уже можем попробовать снова?

– Можем, – сказал я.

– Хорошо. – Она потянулась к моему поясу. – Я хочу, чтобы ты меня поимел. Мне нравится делать это в темноте. И когда меня имеют грубо. Я хочу, чтобы ты трахал меня до тех пор, пока у меня ноги не отнимутся.

Меня это устраивало.

Темнота украла реальность. Я не мог видеть ее лица, и то, что я был пьян, не помогло мне собраться с мыслями. Может быть, она рассчитывала на то, что опьянение приведет меня в «грубое» настроение. Когда я попытался поцеловать ее, она укусила меня за шею до крови и прильнула к ранке по-вампирски, бередя ее языком. Все ее тело было потным, скользким – весь вечер ей было ужасно неудобно и жарко в своем платье из тяжелой ткани, которое ныне покоилось темным комом на полу.

– Всади его поглубже, – напутствовала она меня. – Давай, заправь на всю длину. Не стесняйся. Покопайся в моем внутреннем мире.

И я, видит Боже, покопался.

Вместо того чтобы сказать хоть что-то в ответ, я прикусил одни ее губы и пальцами раздвинул вторые. Она сразу, с ходу задала слишком высокий, опасный темп. Подобные встряски со мной случались нечасто. Несколько раз я выскальзывал, когда она отклонялась влево или когда я сам забирал вправо, но мы поймали устраивающий нас обоих ритм – и продолжили в том же духе. Мы оба были брошены, и потому сейчас бросались друг на друга так, будто никакого «завтра» нам не светило. Она злобно рычала и болезненно стонала при моих движениях, все громче с каждым толчком; мне нравился звук ее криков, и я смеялся ей в лицо, пока она плакала. Это подпитывало, но в то же время облегчало стыд. Я бился в нее с неуместной яростью, зажав в зубах прядь мягких волос, свисающую у нее из-за уха. Выпростав руки, она вцепилась мне в спину, настойчиво брыкаясь всякий раз, когда мои пальцы порывались изучить разные уголки ее тела. Ей нужны были только мои зубы. Очень трудно трахнуть кого-то, кто хочет, чтобы ему перегрызли глотку, и не желает, чтобы к нему прикасались.

Все ее тело было в шрамах.

Кроме того, сморщенного, что тянулся вниз по шее, были и другие, тонкие, самых причудливых траекторий. «Наверное, такие можно заполучить лишь в автокатастрофе, – отметил я незамутненным краем сознания, – когда бьется лобовое стекло». Но охватившее меня безумие убивало интерес к таким подробностям. Мне было все равно. Я стал подобен дикой собаке в период гона.

Она оттолкнула меня и перевернулась, встав на колени и локти, зовя меня войти в нее сзади. По мере проникновения ее стоны превращались в болезненный, безумный вой. А я знай себе забивал сваю. Она кончила – а я все еще забивал. Кончила еще раз – мне было на это плевать, я работал, бездумно, бессловесно. Тьма освободила меня; я работал жестко и эффективно, и когда Сьюзен расползлась передо мной, улеглась плашмя на живот и дала мне делать свое дело дальше, я подумал, что, когда придет время завершить, из меня потечет красное вместо белесого и я попросту сдохну прямо здесь от кровопотери. Когда я наконец кончил, я даже не был уверен, оставалась ли Сьюзен подо мной.

…Она оделась в обжигающей темноте, не говоря ни слова. Теперь, когда акт был завершен, не было ни объятий, ни тихих разговоров, ни напрасных усилий по проявлению нежности. Мой стыд исчез. Ее движения рядом со мной были медленными и осторожными, как будто она боялась, что я могу затащить ее обратно под одеяло или, что еще хуже, попытаться приласкать. Вместо этого я лежал в постели, анализируя свои чувства; ничего определенного в голову не приходило. Тишина заполнила всю спальню, а потом Сьюзен включила свет.

– Ты был хорош, – похвалила она.

Я оделся, и мы вышли из комнаты в холл. Вечеринка переместилась на третий этаж по большей части, и сквозь стеклянные панели в потолке я видел звезды. На ум пришла тысяча пустых фраз, но я был слишком смущен, чтобы говорить. Сьюзен улыбнулась своим гостям, но прошествовала мимо них, так никому ничего и не сказав. Она приподняла подол своего платья и обмахнулась им, когда мы встали у окна.

– Господи, как жарко.

– Когда внутри столько народу, дом прямо-таки пышет жаром, – заметил я. – Кстати, я думал, бо́льшая часть местных прибрежных резиденций закрыта на зиму.

– Мы с Джордан уезжаем в Майами в следующую пятницу. – Улыбка тронула угол ее губ. – Здесь защелка заедает. Сможешь достать?..

Окно было в два раза больше человеческого роста и открывалось под хитрым углом. Прямо под ним была пара шезлонгов, установленных под гигантским зонтом во внутреннем дворике, который был просторнее, чем большинство баскетбольных площадок.

– Почему бы нам просто не спуститься и не посидеть снаружи? – предложил я.

Губы Сьюзен сжались, а в глазах сердито заплясали огоньки, но это было наигранное зрелище. Она вела себя так, будто хотела остаться с гостями на случай, если у меня, не дай боже, возникнут подозрения, что наш трах – это начало чего-то более серьезного. Я-то знал, что мне ничего не светит, и она, думаю, знала, что я знаю. Она хотела, чтобы я произвел на нее романтическое впечатление, но не приняла бы мою дружбу ни в какой форме. Я хотел прикоснуться к ней – а она мне не позволяла. Ничего общего, кроме яростной страсти, лишь на миг вспыхнувшей, у нас не было.

– Ты чего на меня так смотришь? – спросил я.

– Здесь жарко.

– Сьюзен…

– Пожалуйста, – сказала она с нажимом, – открой это чертово окно.

Я послушно схватился за задвижку и потянул ее на себя, но она не поддавалась. Не очень-то было понятно, зачем открывать именно это окно, когда другие, рядом с нами, уже были приотворены на дюйм-другой. Я дернул еще раз, посильнее – дохлый номер; я будто отпирал древний склеп с замшелым замком. Я попробовал снова, и мои мышцы вздулись под рубашкой; я поранил ноготь, когда расцарапывал бедро Сьюзен, и боль пронзила мою руку. Моя спина горела от оставленных ее коготками борозд. Еще одна попытка – и окно открылось плавно, как по маслу, будто никаких прежних усилий и не требовалось.

– Спасибо. – Сьюзен подставила лицо ветру, взметнувшему ее волосы. – Так намного лучше.

Кто-то обнял меня за талию. Запах духов Джордан заставил меня чихнуть, когда она отвела меня в сторону с понимающей, но идиотской улыбкой.

– Итак, как все прошло между вами, двумя плотоядными?

– Кровожадно, – честно ответил я и попытался вырваться, но она была пьяна и все тянула и тянула меня куда-то, что-то напевая мне на ухо. Парфюм был отвратительным и буквально высушивал мои носовые пазухи. Я зашелся в приступе кашля и оглянулся на Сьюзен, наблюдавшую за нашей борьбой.

Ее губы беззвучно произнесли слово «прощай».

И тут я все понял, и меня проняло.

Было совершенно очевидно, что она собирается сделать. Беспорядочные фрагменты в моем сознании сложились воедино со слышимым мысленным щелчком переключателей, подбирающих правильную комбинацию. Как ни странно, я испытал невероятное чувство облегчения, и тяжесть свалилась с моих плеч теперь, когда я уразумел свою роль на ее сцене. Наша связь была последним шансом пройти испытание жизнью, последним поиском любви или хотя бы принятия, и мы с треском провалили этот совместный экзамен. Господи всемогущий! Я все еще слышал, как звучал ее голос, когда она прошептала прошлой ночью: «Смерть повсюду». Конечно, куда сокрыться? Я сам и принес ей полную охапку смерти.

Она подмигнула мне, придвигаясь ближе к провалу окна. Желала ли она, чтобы я последовал за ней? Я хотел бы, чтобы она была со мной, если бы я вел танец. Но о танцах в нашем случае речь не шла. Только сейчас я понял, как нуждаюсь в ней – как в зеркальном отражении, чей лик исполнен тихой агонии.

Джордан все еще держалась за меня, хихикая и выспрашивая в подробностях, как у нас все прошло, когда я оттолкнул ее. Хихиканье перешло во вскрик. Я бросился навстречу Сьюзен, нырнул головой вперед – и почти успел схватить ее за лодыжку, когда она сделала роковой шаг вперед. Но Более-Толстый-Эрни, как назло, встал у меня на пути, все еще обнимая сонного котенка и что-то ему тихо втолковывая, – и я споткнулся о его ногу. Вытянувшись всем телом, я лишь зацепил кончиками пальцев краешек платья Сьюзен – и только.

Она вышла в распахнутое окно с улыбкой и падала тихо, безмолвно. А вот я кричал.

Глава 3

Распростертый на полу, я напрягся, продолжая тянуться, слыша, как ветер развевает ее длинные волосы, разметавшиеся позади нее. Я кричал, тянулся, а она уже падала, и уже ничего нельзя было изменить. Перегнувшись через край подоконника, я вытянул шею – и увидел последние полсекунды жизни Сьюзен Хартфорд.

Это было по-своему прекрасно. Тридцать два фута в секунду – скорость, с которой падают предметы: шары для боулинга, страдающие лишним весом бизнесмены, красивые анемичные дамы. Для опытного наблюдателя вроде меня, человека, который и наедине с черной кошкой в темной комнате попытается выцепить материал для новой историйки, заключительная часть жизни сиюминутной возлюбленной разыгралась с ошеломительной грацией, непохожей ни на что, чему он был свидетелем раньше. Прожекторы внутреннего дворика сфокусировались на ее последнем полете.

Как и всякие отчаянные попытки бегства от реальности, это было красиво. Платье туго натянулось на фигуре Сьюзен, прижатое к коже воздушным потоком. Выгнув спину, выпятив грудь, она, казалось, вполне контролировала смертельное падение. Улыбка так и осталась приклеенной к ее губам – по крайней мере, я еще видел ее какую-то долю секунды, прежде чем лицо заслонили взметнувшиеся волосы. Руки она вытянула над головой; левая туфля слетела с ноги, закрутилась в воздухе, перевернулась с каблука на носок, будто не желая разделять участь хозяйки. Каждый фрагмент сцены жил своей собственной жизнью и умирал; образы, запертые в разбитом зеркале, неслись вниз на скорости тридцать два фута в секунду.

Целую вечность.

Если бы она выпала через любое другое окно, то, возможно, осталась бы жива. Она все продумала – и правильно: если решился на такой шаг, будь последователен и честен. У вас не получится разжалобить кого-то или привлечь внимание к собственной персоне, если вы падаете с тридцатифутовой высоты на голый цемент. Может быть, она даже умышленно перевернулась в воздухе, как кошка, намереваясь наколоться на острие пляжного зонта, что стоял на крыльце. Ее тело сильно ударилось об него – и хотя кончик был недостаточно остер, чтобы ее проткнуть, по фонтану крови, взметнувшемуся в воздух, я мог сказать почти наверняка, что ее грудная клетка пробита, а сердце задето осколками костей. Тело неловко повисло, балансируя на верхушке металлического столба, а затем рухнуло на стол, стоящий под зонтом.

Меня вырвало.

Я не смог сдержаться. Все пришло само собой. Что-то такое назревало еще со вчера, с последнего ужина с Линдой, где подавали острое и пересоленное, с двойной попойки у маяка и здесь – в этом богато обставленном доме… назревало в самых недрах и вот наконец-то нашло выход. Проблевавшись красноватой гадостью, я поднялся кое-как на колени, с трудом распрямился. Постепенно я начал осознавать шум позади себя: люди бегали и толпились у окна, мебель опрокидывалась, бутылки стучали по ковру. Дом заполнил сверху донизу гул, похожий на жужжание роя мух. Я так и застыл на одном месте, не в силах что-либо разобрать, издавая странные звуки. Наклонившись вперед, я оперся о подоконник и пошатнулся, увидев, как служащие автостоянки разинули рты при виде тела Сьюзен.

Постепенно звуки становились более отчетливыми, по мере того как стук сердца в ушах замедлялся. Джордан плакала рядом со мной, делая неуверенные шаги к окну, одной рукой ища опоры на моем плече, но не дотрагиваясь до меня, а другую протягивая в ночь – как будто она могла быть следующей, кто бросится в окно. Раздражающий далекий голос позади меня становился громче и отчетливее, повторяясь, – кричал Более-Толстый-Эрни. Котенок у него на руках проснулся и подозрительно уставился на меня.

– Этот парень толкнул ее! Я видел, как он толкнул Сьюзен! – голосил Эрни. – Я все видел! Это он ее толкнул!..

Джордан, закатив глаза, потеряла сознание и грохнулась прямо на меня. Я успел ее подхватить. Эрни бросился ко мне, но я остановил этого придурка взглядом, сообщающим предельно ясно, что я затолкаю ему в рот его пушистого питомца, если он подступит хоть на шаг ближе. Он не подступил, хоть мне этого почти хотелось. Девушки с этажа, поняв, что произошло, принялись визжать и голосить на разные лады. Кто-то бросился к окнам и прильнул к стеклу, таращась во внутренний двор, и мало-помалу эта паника охватила всех присутствующих. Люди кричали и разбегались в дюжину разных направлений, сбегали по лестницам вниз. Одновременно спустили воду в нескольких туалетах – раз, а затем еще раз. Принц Примавера тащил свою сестру за собой по коридору, как глухонемую попрошайку. Лиза-Барахолка выглянула в окно и скорчила гримасу восхищенного отвращения. Парень с заурядным именем Джон, который ранее умчался, не пожав мне руку, уставился на меня. Его глаза сузились, но из-за очков с толстыми стеклами они все равно казались слишком широкими. Этот мог действительно поверить, что я вытолкнул Сьюзен из окна, – особенно теперь, когда я держал на руках потерявшую сознание Джордан. Можно подумать, будто я и ее сейчас швырну в объятия смерти, караулящей внизу.

Маленький и жилистый, Джон попер прямо на меня. Верхняя половина его головы перед моим плывущим взором гротескно увеличилась, глаза стали напоминать фары, как у какого-нибудь богомола. Он застыл в шести футах от меня, не выказывая, вопреки моим ожиданиям, никаких эмоций – разве что крохотная слезинка или, может быть, капелька пота скатилась по его лицу. Когда я велел ему вызвать скорую, он просто ссутулил плечи и, пошатываясь, направился в спальню к Сьюзен; я же поднял Джордан и отнес ее вниз по лестнице, на диван в гостиной. Первые завывания сирен вскоре донеслись сюда с поворота на Дюн-роуд.

Неразбериха на первом этаже царила не меньшая, чем наверху, но, по крайней мере, здешняя элита держалась вместе, сплоченными кликами, прошедшими проверку десятью поколениями. Стеклянные двери во внутренний дворик распахнулись, в проеме сразу же образовалась толчея желающих поглазеть на труп хозяйки. Кто-то из давешней британской парочки произнес дрожащим голосом то ли «ну и вид здесь», то ли «ну и п…здец». Дамы плакали в объятиях своих женихов, а мужчины гладили их по спинам и говорили ничего не значащие слова.

Я приподнял веки Джордан, не зная, какого черта я проверяю. Ванная была заперта, поэтому я распахнул дверь – и обнаружил за ней двух девушек, сгрудившихся у унитаза, смывающих пакетики с кокаином и травкой. Они уставились на меня, как олени, попавшие в свет фар. Любимый типаж моего брата: хвостики, топы на бретельках, эльфийские черты лица и маленькие сиськи.

Я намочил полотенце и вернулся к Джордан. Холодные компрессы не разбудили ее, и после минуты растирания ее запястий и умывания лица я начал беспокоиться. Наконец, когда вошли копы, она начала приходить в себя.

Возглавлял группу полицейских, вошедших в дом клином, мощного телосложения, безупречно одетый офицер с покрасневшими усталыми глазами. Он давал резкие приказы полицейским в форме, оглядывал комнату, не обращая внимания на лица, пока не увидел меня с Джордан. Подойдя, он показал мне свой значок и удостоверение личности. Звали его лейтенант Дэниел Смитфилд.

– Мисс Хартфорд ранена? – спросил он.

– Нет, – ответил я, подумав: «Эта мисс Хартфорд – точно нет». Меня удивило, что он узнал ее с первого взгляда. – Она в обмороке.

– Как вас зовут?

– Натаниэль Фоллоуз.

Д. Б., а впоследствии и мой отец, получили широкое освещение в прессе, после того как был перекопан задний двор. Это было четырнадцать лет назад, но когда дело касается американских серийных убийц, молва живет подолгу. Ту телевизионную документалку, уверен, до сих пор время от времени показывают по воскресеньям после обеда. По глазам детектива, впрочем, нельзя было понять, узнал ли он, с кем имеет дело. Даже если и узнал – виду не подал.

– Вы видели, что здесь произошло? – спросил он.

– Да.

Детектив провел рукой по лицу Джордан, посмотрел на нее сверху вниз и подозвал одного из своих людей.

– Принеси нюхательную соль.

Смитфилд присел на край дивана и обхватил запястье сестры Сьюзен, проверяя пульс, когда она издала сиплый стон. Он взял полотенце у меня из рук и небрежно провел им по ее лицу.

– Хорошо, Фоллоуз. Я пока не знаю, что вы здесь делаете и что вообще произошло, так что на всякий случай не двигайтесь. Попробуете сбежать – мне придется пуститься в погоню. Вот только я ни за кем не бегаю. Я слишком медлительный, и колени у меня еще со времен Вьетнама больные. Однако стреляю я чертовски метко. Мы поняли друг друга?

Он выглядел недостаточно старым, чтобы застать заварушку во Вьетнаме, но стоило воздать ему должное за драматический талант.

– Да, – сказал я.

Ага, ага, давай-давай.

Смитфилд отвернулся. Очевидно, он повидал много людей, которые были слишком пьяны или в стельку пьяны, чтобы выйти через парадную дверь. Он приказал полицейским в форме вывести всех из дома. С некоторыми – например, с принцессой Панегирик, – он вел себя представительно и дружелюбно, обращаясь к ним с подчеркнутой вежливостью; в течение всего вечера у меня было отчетливое ощущение, что я не в своей тарелке. Все три разновидности толстого Эрни столпились вокруг Смитфилда и заговорили приглушенными голосами, указывая в мою сторону.

Тело Джордан напряглось, и ее руки взметнулись вверх, как это бывает, когда тебе кажется, что ты падаешь с кровати. Другой полицейский вернулся с нюхательной солью, но ушел, когда увидел, что она уже и так просыпается. Глаза Джордан распахнулись. Она сосредоточилась на мне, а затем – на полицейских за моей спиной.

– Кто?..

– Тихо, мэм, все в порядке.

Она долго смотрела на меня, ничего не говоря. На ее щеке красовался синяк в том месте, где я нечаянно ударил ее, когда оттолкнул и побежал к окну. Осторожно коснувшись ее лица влажным полотенцем, я размазал макияж; без подводки для глаз и крашенных скул она оказалась почти близнецом Сьюзен; даже буйные космы блондинки из Калифорнии, частично утратившие свою пышность, были не столько личным стилем, сколько способом казаться непохожей на свою сестру.

– Она мертва, не так ли?

– Да.

– Конечно, это так.

– Конечно, – эхом отозвался я.

Ее голос надломился от напряжения. Самообладание то возвращалось к ней, то снова ее оставляло. На глаза Джордан навернулись слезы, и она беззвучно всхлипнула. Каждый мускул ее лица напрягся, складывая из вполне человеческих черт какую-то ведьминскую маску. Маска продержалась с минуту, а потом напряжение отхлынуло. Разгладились черты, кожа уподобилась шелковому драпу, в глазах заплясали болезненные огоньки. Джордан затараторила:

– Гляжу вниз, вижу – она вся в крови, весь двор кверху дном, платье в клочья… мое платье, конечно, она его у меня одолжила, как будто у нее самой ничего нет… Ну и я сперва думаю – на хрена она это сделала, что за идиотизм? Да, вот что я подумала. Серьезно, так и было. Чтоб в собственный день рождения… да в наш дворик… да в моем платье… – Тут Джордан сжала челюсти до отчетливого зубовного скрипа. – Кровь… так много крови. Что ты с ней сделал, Натаниэль? Я чувствую, от тебя кровью воняет. – Ее грудь вздымалась; в ее обвиняющем голосе от меня не укрылась фальшь. – Расскажи мне. Что между вами двумя произошло? – Подняв палец с острым наманикюренным ногтем на уровень глаз, Джордан угрожающе наставила его на меня. – Говори, что ты с ней сделал?

– Мы занимались любовью, – признался я.

Кто-то засмеялся у меня в голове – не то мертвые детишки, не то призрак брата. У меня перехватило дыхание. Слово «любовь» смотрелось до ужаса неуместно, ничем таким и не пахло. Скорее уж – разжигание ненависти. Если бы мы попытались сделать что-нибудь еще, если бы у кого-то из нас было все необходимое для занятий любовью, возможно, она бы не прыгнула на меня; возможно, вместо этого первый шаг сделал бы я.

Джордан резко выпрямилась и оттолкнула меня.

– Господи, она умерла, да? Тело уже унесли?

– Еще нет, – сказал я. – Пока что она здесь.

– Я должна ее увидеть.

– Может быть, тебе не стоит, Джордан.

Само собой, она не послушалась – вскочив на ноги, побежала во внутренний дворик. Смитфилд перехватил ее на полпути к дверям и отвел в сторону – почтительно, с большим пиететом. Она отмахнулась от него и прошмыгнула к цели; он лишь проводил ее печальным взглядом. У этого человека было две ипостаси – пробивная и мягкая; лейтенант играючи перевоплощался из одной в другую. Пересекая комнату, направляясь ко мне, он буквально на глазах менялся – поразительная психическая пластичность.

Голос Более-Толстого-Эрни из угла становился все громче:

– Офицер, отвечаю вам, он ее толкнул! Я своими глазами видел! Я подпишу любые бумаги, я свидетель! Вы только арестуйте этого парня!

– Будешь так визжать, я тебе связки-то подлечу, – пригрозил я.

Эрни побледнел и поднял своего кота, как распятие, чтобы отогнать меня.

– Все его слышали? – возопил он. – Теперь он угрожает мне, офицер!

– Имя? – коротко обратился Смитфилд.

– Натаниэль Фоллоуз, – повторил я.

– Адрес. Профессия.

Я все назвал ему.

– У вас с ней свидание сегодня было или что?

– Что-то в этом роде.

– Либо было, либо не было, Фоллоуз.

– «Свидание» – это не самое точное слово.

Подбородок Смитфилда опустился на грудь, и он поджал губы. Он теперь выглядел так, словно ему доставило бы огромное удовольствие пнуть меня по яйцам.

– Ты собираешься учить меня риторике?

Меня изрядно удивило, что этот тип знаком со словом «риторика».

– Мы встретились вчера вечером. Она пригласила меня на свой день рождения, и мы вдвоем провели бо́льшую часть ночи вместе. Да, полагаю, это можно назвать «свиданием».

– Расскажи мне все, что произошло.

Я рассказал ему почти все, опустив интимные подробности и не упомянув о пакетике с кокаином, которым она разжилась в толчее. Когда я дошел до того места, где она одними губами произнесла «прощай», Смитфилд уточнил:

– Больше никто не слышал, как она это сказала?

– Говорю же, она не произнесла это вслух. Одними губами…

– Ты был достаточно близко, мог и толкнуть ее.

– Нет, не был. Мне пришлось перелезть через толстого Эрни, чтобы приблизиться к ней, и в итоге я опоздал.

– Несколько свидетелей утверждают, что это ты открыл окно.

– Она попросила меня об этом.

– А подтолкнуть себя тоже попросила?

Я глубоко вздохнул:

– Очень глупый вопрос, лейтенант.

Он весь так и рванулся вперед, ко мне:

– Итак, ты признаешь, что занимался с ней сексом. Может быть, не по обоюдному согласию. Может, ты изнасиловал ее, а потом выбросил из окна, потому что испугался всех возможных последствий.

– Нет, это не так, – отрезал я.

Он пожал плечами и сказал: «Может быть», – да с таким весом, будто мне следовало потратить пару минут на обдумывание этого простого ответа.

– Мы закончили? – уточнил я.

– Думаю, да, Фоллоуз. На сегодня – все. Но мы еще встретимся позже.

Я знал, что так и будет; кто-нибудь обязательно проведет перекрестную проверку и свяжет меня с фигурой моего отца.

При порывах ветра ветви хлестали по окнам, царапая стекло, как будто Сьюзен снова пыталась добраться до моей спины. Я протиснулся сквозь оставшихся гостей – они отошли в сторону и тихо переговаривались между собой, ожидая, пока полиция закончит снимать показания. Когда врачи погрузили тело Сьюзен на каталку и повезли прочь, кто-то нервно заржал. Так бывает – я бы тоже, может быть, смеялся или плакал, но моя душа, прошедшая через вивисекцию совсем как те собаки, над которыми издевался Д. Б., не могла воспринять и адекватно выразить ни одну доступную эмоцию. Слушая, как океан бьется о берег в сотне ярдов от меня, я подумал, насколько права была Сьюзен, говоря, что смерть повсюду. Она на личном примере доказала это утверждение.

Лейтенант Смитфилд подошел ко мне и покачал головой.

– Еще даже не Хэллоуин, – изрек он. – Вот дьявол… ноябрь, чую, будет непростой.

Отмолчавшись, я развернулся и пошел прочь. Я оставил их всех позади – и Джордан, и лейтенанта, и всех остальных. Как только я оказался дома, первым же делом разделся и лег на кровать, но заснуть так и не смог, еще долго ворочаясь в темноте и тоскуя по всем тем ощущениям, что дарило мне тело Сьюзен. Когда наступил рассвет, я возблагодарил за свет взошедшее солнце. Я выгулял собак и пробежал трусцой милю до кладбища.

Сидя на могиле своего отца, я сметал ногой сухие коричневые лепестки, которые налетели с соседних участков, и смотрел на свое собственное имя на надгробной плите, смутно ощущая себя воскресшим призраком. Мне было интересно, где будет похоронена Сьюзен и связывался ли кто-нибудь уже с ее родителями.

Других посетителей видно не было. Про́клятая душа моего отца резвилась вместе с моей яростью и собаками брата на просторной лужайке. Я слышал, как мертвые дети поют католические школьные гимны. Я не мог не сравнить затянувшуюся раковую агонию моего отца с муками расчлененных жертв Д. Б. и быстрой гибелью Сьюзен. Мысленно я увидел шрамы, покрывающие ее плоть, которые я по-настоящему почувствовал только тогда, когда наши вспотевшие тела пребывали в контакте, и подумал о разбитом стекле, хирургическом вмешательстве и острых ножах.

Мой отец знал, что делал мой брат, и, возможно, даже помогал ему; полиция так и не доказала этого в суде, но они были чертовски близки к этому. Он видел, как Д. Б. хоронил детей на заднем дворе, и я был уверен в этом так же, как и все остальные. Я всегда буду в этом уверен.

Сьюзен тоже была уверена, что я снесу ее гнев за компанию с собственным. Стоило отдать ей должное за хорошее понимание сути Натаниэля Фоллоуза. Там, на мысу в Монтоке, она чутко выслушала, как я изливаю душу обо всем, от маминых вафель до неразделенной любви, и поняла мою уязвимость, мое стремление к тайне. Она не знала о моей нужде в искуплении, но сама открыла правду о моем бессилии.

Разыграв меня, точно по нотам, за считаные часы, поплакав мне в плечо и выказав влечение ко мне, первому встречному, отдавшись с такой слепящей яростью, она доказала, что мне присущ поистине дьявольский напор. Полагалась ли она на мое неуместное чувство вины, чтобы подтолкнуть к расследованию дела ее жизни? Знала ли она мое имя? Смотрела ли тот документальный фильм – и заметила ли, что у ребенка-актера, игравшего меня, не так много «гусиных лапок» вокруг глаз? Поняла ли, что на перекопанном заднем дворе не хватает самого главного – тел?

Она понимала, что я ухвачусь за ее трагедию – и попробую все распутать.

Сьюзен втянула меня в свою смерть, и я клюнул, будто рыба на наживку.

– Господи, – сорвался с моих губ сиплый шепоток.

Я развернулся и схватился за надгробие, колотя по нему кулаками; камень был таким же холодным, как скалы, где мы с ней встретились. Как она могла так поступить со мной?

Я корил точность своей памяти, зная, что не забуду ни малейшей детали проклятой вечеринки, ни нашей случки, ни толчков и укусов, ни того, как она умерла. Кадры хроники не выцветут, заостренные грани моих переживаний никогда не обтешет время. Мне было дано четырнадцать лет, чтобы пережить безумие брата, и десять – чтобы принять смерть отца; и все равно они не шли у меня из головы. Каким-то образом Сьюзен поняла, что я ее не отпущу с миром; окажу ей последнюю услугу – и не смогу успокоиться, пока все точки над «i» в ее истории не будут расставлены, чего бы это ни стоило.

Я прислонился спиной к надгробию моего отца, чувствуя, как его безумие сливается с моим, и послал Сьюзен ко всем чертям.