Читать книгу: «Тайник в печени»

Глава

Город называется Бейкерсфилд. Если ты там не был, считай, что повезло. Это такая дыра в Калифорнии, где даже ветер воняет жжёным пластиком и чужим отчаянием. Фонари мигают, как больные нервы, а когда идёт дождь, он не смывает грязь, а просто размазывает её по стёклам, делая мир ещё более мутным и липким.

У парня по кличке Скаби не было даже нормального имени. Только кличка, въевшаяся в кожу глубже татуировок. Означала она Пятно. Потому что после его работы всегда оставались пятна. На асфальте, на линолеуме, на совести, которая уже давно не ныла, а просто лежала там, внутри, как выкинутый на свалку орган, который отказалиcь забирать санитары.

Скаби работал на страхе. Не на том красивом страхе из кино, когда герой бледнеет и выдаёт пафосный монолог. Нет. На том, который пахнет мочой и дешёвым потом, который заставляет людей сжиматься и становиться меньше, словно кто-то нажал на них невидимым прессом. Его ремесло было простым: чистить зубы тем, кто не платит картелю, выбивать долги из старых мексиканцев, помнящих ещё времена сухого закона, и держать на коротком поводке двух психованных питбулей, которые боялись даже собственной тени. Псы, как и он, были сломаны. Сломаны так давно, что уже и не помнили, каково это — быть целым.

Скаби не думал о вечности. У него был цирроз, коробка с фентанилом, которую нужно сбыть до рассвета, и постоянное, ноющее чувство, что за шиворот сыплется песок. Песок из пустыни Мохаве. Тот самый, который хрустит на зубах и напоминает, что ты — всего лишь песчинка. Одна из миллионов. Такая же серая, такая же безликая, такая же обречённая.

Всё полетело в бездну в три сорок семь ночи. В его трейлер — воняющий кислым пивом, старой кровью и матрасами, помнившими сотни чужих тел — ворвалась девушка.

Она была не из тех, что стоят на углу за двадцать баксов. Другая порода. Босая, в разорванной больничной сорочке, с глазами цвета горящего куста. Она не моргала. Или моргала, но Скаби не видел этого — движения век были слишком быстрыми, словно она жила в другом времени, в другом ритме, в другой песне. Она постоянно щурилась, будто мир вокруг был слишком ярким даже в темноте. Будто видела то, что скрыто от обычных глаз. Нити. Слои. Изнанку.

— Скаби, — сказала она и выплюнула на линолеум горсть светящихся белых червей. — Мне сказали, ты лучший. Ты умеешь делать так, чтобы никто ничего не понял.

Черви корчились, шипели и таяли, оставляя после себя пятна, похожие на созвездия, которых нет на карте звёздного неба. Они горели несколько секунд, а потом гасли, и на их месте оставался тонкий, почти невидимый пепел, который пах озоном и грозой.

Скаби хотел рявкнуть привычное «вали на хер», но не смог. Потому что у девки не было рта. Точнее, он был — кривой шрам на верхней губе, несколько жёлтых зубов, — но когда она говорила, губы не шевелились. Звук шёл отовсюду. Из стен, из воздуха, из его собственных лёгких. Словно она говорила у него внутри.

— Память, — прохрипела она. — Мне нужно спрятать память. Ты поможешь. А я заплачу. Не долларами. Кое-чем получше.

Она кивнула на его живот, на то место, где печень горела огнём уже который год, и Скаби вдруг почувствовал, как боль ушла. Просто испарилась. Растворилась. Словно органа там никогда и не было. Вместо него — тишина. Глубокая, чёрная, как жерло колодца, в который ты смотришь и не видишь дна.

Так начиналась эта история. История, которая стекает по подбородкам как жидкий никотин, заставляет пальцы неметь от ужаса и оставляет во рту вкус горелого пластика и чужих слёз.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЫРА В ЗАБОРЕ

Скаби не спал уже третьи сутки. Он сидел на корточках посреди трейлера, привалившись спиной к холодной стенке, и смотрел, как медленно, по миллиметру, движется секундная стрелка на разбитых часах. Часы принадлежали его брату. Брат лежал в углу уже четвёртый день, и с ним пора было что-то делать, но Скаби всё откладывал. Потому что Рикки был единственным, кто называл его по имени. Настоящему имени Скаби уже и сам не вспомнил бы. Оно стёрлось. Как надпись на старой монете, которую слишком долго носили в кармане.

— Рикки, ты был долбаным идиотом, — сказал Скаби трупу. — На хера ты полез на ту встречу с сынами пустыни?

Рикки не ответил. Он скалился. Не потому что был весёлым, а потому что лицевые мышцы свело судорогой за час до того, как ему снесли затылок. Дырка во лбу смотрела на Скаби, как третий глаз. Пустой. Мёртвый. Но требовательный.

В трейлере горела одна-единственная лампочка — тусклая, масляная, дающая свет цвета старой мочи. По стенам из рифлёного металла стекал конденсат. Из раковины, где Скаби иногда отмывал кровь с монтировки, раздавался мерный звук. Кап-кап-кап. Иногда Скаби казалось, что это капает само время. Жидкое, липкое, как расплавленный нейлон, оно стекало по трубам и уходило в землю, чтобы никогда не вернуться.

Девка в больничной сорочке сидела в углу, скрючившись в позе эмбриона, и молчала уже третий час. Скаби проверил — дышит. Пульс есть. Сорочка была странная: не хлопковая, как положено в дурдоме, а какая-то атласная, с вышитыми символами, похожими на усталых койотов с горящими глазами. На ногах — ни обуви, ни следов грязи. Только пыль, но пыль странная, пурпурная, с крупинками, похожими на чью-то икру. Если принюхаться — пахло озоном и сухой мятой.

— Эй, — прохрипел Скаби, наконец нарушая молчание. — Ты кто, мать твою?

Девка подняла голову. Теперь у неё был рот. Обычный, человеческий, с кривыми зубами и старым шрамом на верхней губе. Скаби не видел, как он появился. Она словно дорисовала его прямо сейчас, пока он моргал. Как художник, который работает быстрее, чем ты успеваешь заметить. Шрам на губе блестел в тусклом свете.

— Меня зовут Лу, — сказала она. — Я не отсюда. Не из вашего слоя.

— Слоя? — переспросил Скаби. Он потянулся к пачке сигарет, но пачка была пуста. Смял её и отбросил в угол. — Ты шизанутая или меня разыгрывают? Потому что если разыгрывают, то это хуёвая шутка. Я не смеюсь.