Читать книгу: «Титан»

Глава 1
Новый город

Когда Фрэнк Алджернон Каупервуд вышел из тюрьмы Восточного округа Филадельфии, он понимал, что прежняя жизнь, проведенная в городе его детства, навсегда закончилась. Его юность прошла, и вместе с ней канули грандиозные деловые перспективы его раннего возмужания. Придется все начинать сначала.

Было бы бесполезно повторять, каким образом вторая волна биржевой паники, связанная с банкротством «Джей Кук и К°» помогла ему нажить второе состояние. Возвращение богатства до некоторой степени смягчило его ожесточенную душу. Казалось, сама судьба позаботилась о его личном благополучии. Но так или иначе, биржевая торговля как способ накопления капитала теперь внушала ему отвращение, и он решил раз и навсегда покончить с ней. Он займется чем-нибудь другим, – трамвайными линиями, земельными сделками, безграничными возможностями освоения дальнего Запада. Филадельфия больше не привлекала его. Хотя теперь он был свободен и богат, но оставался скандальной фигурой для лицемеров, неприемлемой в светских и финансовых кругах. Ему придется прокладывать путь в одиночку, без чьей-либо помощи, пока бывшие друзья будут издалека следить за его карьерой. С мыслями об этом он собрался в дорогу, а его очаровательная возлюбленная, которой исполнилось двадцать шесть лет, приехала на вокзал, чтобы проводить его. Каупервуд с нежностью смотрел на нее; для него она была средоточием особого рода женской красоты.

– До свидания, дорогая, – он улыбнулся, когда звонок известил о скором отправлении поезда. – Мы с тобой скоро выберемся отсюда. Не грусти. Я вернусь через две-три недели, либо сообщу, что ты можешь приехать ко мне. Я бы взял тебя с собой уже сейчас, но сначала нужно провести разведку местности. Мы найдем подходящее жилье, а потом ты увидишь, как я решу вопрос с нашим положением в обществе. Тучи не всегда будут ходить над нами. Я получу развод, мы поженимся, и дела пойдут на лад. Деньги помогут это сделать.

Он смотрел на нее невозмутимым и проницательным взглядом, когда она положила ладони ему на щеки.

– Ох, Фрэнк, – воскликнула она. – Я буду так скучать по тебе! Ты – это все, что у меня есть.

– Через две недели, – он снова улыбнулся, когда поезд пришел в движение. – Я вернусь или пришлю телеграмму. Будь хорошей девочкой, моя милая.

Она проводила его обожающим взглядом, – жертва любви, избалованное дитя, любимица семьи, пылкая, влюбчивая, исполненная той энергии, которая так притягательна для мужчин, – откинула головку с прелестными рыжевато-золотистыми локонами и послала ему воздушный поцелуй. Потом она пошла прочь широкой плавной походкой, заставляя мужчин оглядываться на нее.

– Это она! – обратился один станционный служащий к другому. – Это дочь старого Батлера. Бог ты мой! Разве мужчина может желать чего-то лучшего?

Это было той данью, которую страсть и зависть неизменно отдают здоровью и красоте. Той осью, на которой вращается мир.

До этой поездки Каупервуду никогда не приходилось бывать западнее Питтсбурга. Какими бы блестящими ни были его невероятные коммерческие авантюры, они почти исключительно находились в пределах косного и благоразумного мирка Филадельфии с его изощренной кастовой системой, претензиями на общественное превосходство и традиционное лидерство в коммерческой жизни Америки, консервативным богатством, слащавой респектабельностью и всеми вкусами и предпочтениями, которые с этим связаны. Каупервуд помнил, как он едва не покорил этот уютный мирок и не присвоил его святыни, пока не наступил крах. Он почти добился своей цели, однако теперь он стал Измаилом¹ и бывшим преступником, хотя и миллионером. Но подождите! Это гонка для проворных и битва для сильных, снова и снова повторял он себе. Он еще испытает мир на прочность и постарается выжить под его пятой.

Чикаго наконец замаячил перед Каупервудом на второе утро. Он провел две ночи в аляповатом пульмановском вагоне, который тщился возместить неудобства путешествия изобилием бархатной обивки и перекрученного стекла, когда стали появляться первые аванпосты столицы прерий. Соседние пути разветвлялись и становились все более многочисленными, телеграфные столбы обрастали поперечинами и густой паутиной проводов. Где-то вдали тут и там виднелись отдельные дома, где жили предприимчивые люди, построившие себе жилье так далеко, чтобы воспользоваться скромными, но определенными преимуществами, которые принесет неудержимый рост города.

Местность была плоской, как стол, с чахлыми кустиками бурой прошлогодней травы, слегка колыхавшимися под утренним бризом. Внизу едва проступала новая зелень как знамение приближающейся весны. По какой-то причине ясный воздух скрывал очертания города за легкой дымкой, словно мужу, застывшую в янтаре, и придавал ему трогательное художественное изящество. Уже будучи преданным любителем искусства, стремившимся разбираться в его тонкостях и глубоко сожалевшим об утрате своей коллекции, собранной в Филадельфии, Каупервуд ценил любые красивые проявления природы.

Количество железнодорожных путей увеличилось. Здесь собрались тысячи грузовых вагонов с всех концов страны: красные, желтые, голубые, зеленые и даже белые. (Насколько он помнил, в Чикаго заканчивалось более тридцати железных дорог, как будто на краю света.) Низкие одноэтажные и двухэтажные домики, по виду недавно построенные и часто некрашеные, были уже закопчены и покрыты пятнами сажи. На переездах, где ожидали неторопливые вагоны конки и двухместные коляски с грязными колесами, он замечал, что улицы были ровными и немощёными, в то время как тротуары ритмично поднимались и опускались, где через короткие лестницы с настоящими помостами перед домами, где через длинные доски, уложенные прямо на пыльный грунт прерии. Что за город! Вскоре показался рукав маленькой и грязной, но кичливой и оживленной реки Чикаго с массой пыхтящих буксиров, маслянистой темной водой и высокими красными, коричневыми и зелеными башнями зерновых элеваторов, огромными черными угольными доками и желто-бурыми складами пиломатериалов.

Здесь кипела жизнь, и он моментально почувствовал это. Бурлящий город рос и строился буквально на глазах. Даже в самом воздухе присутствовало нечто бодрящее и динамичное. Как это отличалось от Филадельфии! Она тоже была деятельным городом, и когда-то Каупервуд считал ее удивительным городом, настоящим миром в себе… но этот город, хотя и являвший собой несравненно худшее зрелище, был лучше. Он выглядел более юным и многообещающим. В сверкании утреннего солнца лившемся между двумя угольными бункерами, пока поезд остановился перед разводным мостом, пропускавшим в обе стороны с десяток громадных барж с зерном и древесиной, он видел группу ирландских грузчиков, отдыхавших на берегу перед лесным складом, стена которого подступала к воде. Это были здоровые мужчины в синих или красных спецовках, подпоясанных грубыми ремнями, с короткими трубками в зубах: славных, крепких и загорелых представителей своего ремесла. Он невольно задавался вопросом, почему они выглядят так привлекательно. Этот грязный и примитивный город самым естественным образом предлагал волнующие живописные картины. Настоящая песня! Здешний мир был молод и открывал новые просторы для жизни. Вероятно, будет лучшее вообще не ехать отсюда дальше на северо-запад, но это он решит потом.

Тем временем он имел при себе рекомендательные письма для влиятельных граждан Чикаго, которые собирался представить их вниманию. Он хотел поговорить с некоторыми банкирами, зерновыми торговцами и комиссионерами. Чикагская торговая биржа представляла интерес для него, поскольку он досконально разбирался в этом бизнесе, а здесь совершались самые крупные сделки по продаже и покупке зерна.

Поезд наконец миновал облезлые задние фасады домов и приблизился к ряду неряшливых дощатых платформ под наскоро возведенными крышами. Пока паровозы изрыгали дым, а пассажиры деловито сновали взад-вперед, Каупервуд выбрался на Кэнэл-стрит и подозвал ожидающий кеб, – первый в длинном ряду экипажей, что свидетельствовало о потугах на столичный дух. Он заранее выбрал «Гранд Пасифик» как главный местный отель с наивысшим социальным статусом, поэтому распорядился отвезти его туда. По пути он изучал городские улицы, как искусствовед мог бы изучать картину. Маленькие желтые, голубые, зеленые и коричневые вагоны конки, которые он видел повсюду, запряженные усталыми тощими лошадьми со звякавшими колокольчиками на шее, показались ему очень трогательными. Вагончики были хрупкими конструкциями, в основном из лакированной фанеры с латунными вставками и стеклянными окошками, но Каупервуд понимал, какое богатство они предвещали при дальнейшем развитии города. Он пришел к пониманию того, что уличные трамваи на конной тяге или без нее являются его призванием. Мысль о трамвайных линиях и безграничных возможностях для махинаций с ними нравилась ему даже больше, чем банковское дело и организация биржевых торгов.

Глава 2
Разведчик

Фрэнк Алджернон Каупервуд находился в Чикаго, развитие которого вскоре окажется неразрывно связанным с его именем. Кто еще стяжает лавры завоевателя этой западной Флоренции? Это был город певучего пламени, воплощение Америки, город-поэт в меховых гамашах и кожаных штанах, грубый и неотесанный титан, – Роберт Бернс посреди других городов! Он раскинулся у блистающего озера, как король в рваных обносках, как ворчащий мужлан, слагающий собственный эпос, как бродяга с железной хваткой будущего Цезаря и драматическим талантом Еврипида в душе. Город-бард, воспевающий великие деяния и возвышенные надежды, с тяжелыми башмаками, глубоко увязшими в трясине обстоятельств. Гордись своими Афинами, о Греция! Италия, воспевай свой Рим! А это был Вавилон, Троя или Ниневия давно минувших дней. Здесь ненасытный Запад сходился с исполненным надежд Востоком. Здесь голодные люди, набивавшие кровавые мозоли в своих лавках и на полях, воздвигали для себя империю из грязи.

Из Нью-Йорка, Вермонта, Нью-Гемпшира и Мэна стекались разношерстные толпы энергичных, терпеливых, решительных людей, незнакомых с азбучными истинами этикета, но жаждущих вещей, об истинной ценности которых они не догадывались, даже если бы получили их, – людей, стремившихся к величию, но не ведавших путей к его достижению. Сюда прибывали мечтательные джентльмены с Юга, лишенные наследства, исполненные надежды выпускники Йейля, Гарварда и Принстона, предприимчивые рудокопы из Калифорнии и Скалистых гор с мешками золота и серебра. Здесь почти каждый был ошеломленным иностранцем, сбитым с толку звуками чужеземной речи: венгры, поляки, шведы, немцы и русские создавали свои общины, опасаясь соседей другой национальности.

Здесь имелись негры, мошенники, шулеры и романтичные искатели приключений par excellence.² Город с небольшой горсткой местных уроженцев; город, наполненный отбросами общества из тысячи других городов. Сияли огни публичных домов; в барах звенели банджо, цитры и мандолины. Все возвышенные мечтания и низменные побуждения находили усладу в новообретенном чуде столичной жизни на Западе.

Первым известным чикагцем, к которому обратился Каупервуд, был президентом Национального банка Лейк-Сити, крупнейшего финансового учреждения в городе с капиталом более четырнадцати миллионов долларов. Банк находился на Дирборн-стрит в Мунро, всего лишь в двух кварталах от его отеля.

– Выясните, кто он такой, – распорядился президент банка Джуд Эддисон, когда увидел, как Каупервуд входит в его личную приемную.

Кабинет мистера Эддисона был оборудован внутренними стеклянными окнами, поэтому он мог видеть всех, кто входил в приемную до того, как они могли увидеть его. Лицо и манеры посетителя сразу же произвели на него впечатление. Долгое знакомство с банковскими домами и финансовыми предприятиями придавало особый лоск той непринужденности и уверенности в себе, которой он обладал от природы. Он выглядел необычно подвижным для человека тридцати шести лет и при этом создавал впечатление учтивости, степенности и проницательности. Его глаза были такими же ясными, как у ньюфаундленда или шотландской пастушьей овчарки, такими же простодушными и обаятельными. Это были удивительные глаза, иногда мягкие и светившиеся глубоким человеческим пониманием, но которые в одно мгновение могли стать жесткими и метать молнии. Его взгляд был обманчивым и непроницаемым, но в равно мере привлекательным для мужчин и женщин в самых разных условиях и обстоятельствах.

Секретарь вернулся с рекомендательным письмом Каупервуда, и тот не замедлил последовать за ним. Мистер Эддисон инстинктивно поднялся с места, как он поступал далеко не всегда.

– Рад знакомству с вами мистер Каупервуд, – вежливо произнес он. – Я заметил вас сразу же, когда вы вошли. Как видите, у меня здесь есть окно, откуда можно обозревать ближайшие окрестности. Садитесь, прошу вас. Не хотите ли яблочка? – он открыл левый ящик стола, достал несколько блестящих красных яблок, и протянул одно из них посетителю. – Я неизменно съедаю яблоко примерно в это время суток.

– Спасибо, не стоит, – добродушно отозвался Каупервуд, в привычной для себя манере приспосабливаясь к характеру и умственному складу собеседника. – Ценю вашу любезность, но я никогда не ем между вторым завтраком и обедом. В Чикаго я проездом, но решил безотлагательно явиться к вам с письмом. У меня сложилось впечатление, что вы можете немного рассказать об этом городе с точки зрения инвестиций.

Пока Каупервуд говорил, Эддисон, – коренастый, грузный, румяный мужчина с седеющими каштановыми бакенбардами, доходившими до мочек ушей, и жесткими, пронзительными серыми глазами, – сидел с гордым и самодовольным видом, жевал яблоко и наблюдал за посетителем. Как это часто бывает, люди часто нравились или не нравились ему с первого взгляда, и он высоко ценил свою способность судить у них. Для такого консервативного человека, как он, было едва ли не глупо поддаться обаянию Каупервуда, – человека, безмерно превосходившего его в интеллектуальном плане, – но не из-за письма Дрекселя, где последнего рекомендовали как «бесспорного финансового гения», который может принести большую пользу Чикаго, если обоснуется в городе, а из-за чарующего взгляда собеседника. Хотя внешне Каупервуд сохранял полнейшую невозмутимость, от него веяло огромной человеческой силой, трогавшей сердце его коллеги-банкира. Оба человека в своем роде были ходячими загадками, но личность уроженца Филадельфии было гораздо более изощренной. Эддисон был добросовестным прихожанином и образцовым гражданином; он представлял мировоззрение, до которого Каупервуд никогда не смог бы снизойти. Оба они на свой манер были безжалостными и старались брать от жизни все возможное. Но Эддисон был слабее, поскольку он все еще боялся того, что жизнь может совершить с ним. Человек, стоявший перед ним, утратил чувство страха. Эддисон рассудительно жертвовал на благотворительность, внешне соблюдал унылую общественную рутину, делал вид, будто любит свою жену, от которой давно устал, и втайне предавался незамысловатым удовольствиям. Человек, стоявший перед ним, не обязывался соблюдать никаких правил, не раскрывал душу никому, кроме самых близких людей, над которыми он имел духовную власть, и поступал так, как считал нужным для себя.

– Ну что же, мистер Каупервуд, – начал Эддисон. – Мы здесь, в Чикаго, имеем такое высокое мнение о себе, что иногда опасаемся говорить открыто, чтобы не показаться слишком экстравагантными. Мы похожи на младшего сына в семье, который знает, что он может превзойти всех остальных, но не хочет этого делать… пока что не хочет. Мы не такие уж любезные, – а разве вам приходилось видеть любезного подростка? – но мы совершенно уверены что сможем стать любезными, обходительными и симпатичными. Каждые полгода мы вырастаем из старой обуви, курток и штанов, поэтому выглядим не слишком модно, но как вы обнаружите, когда осмотритесь вокруг, мистер Каупервуд, под этой одеждой скрываются сильные мышцы и крепкие кости. Тогда вы не будете обращать особенного внимания на наши наряды.

Круглые и совершенно искренние глаза мистера Эддисона прищурились и на мгновение их взгляд стал жестким, а в его голосе появились металлические нотки. Каупервуд видел, что он действительно влюблен в свой город. Чикаго был его самой любимой наложницей. Секунду спустя в уголках его глаз собрались морщинки, складки у губ разгладились, и он улыбнулся.

– Буду рад поведать вам обо всем, что в моих силах, – продолжал он. – Здесь есть множество интересных вещей.

Каупервуд одобрительно улыбнулся в ответ. Он стал расспрашивать о состоянии разных отраслей, профессий и ремесел. Чикагская атмосфера отличалась от той, которая преобладала в Филадельфии: она была более свежей и привольной. Склонность к экспансии и максимальному использованию местных преимуществ была качеством дальнего Запада, которое ему нравилось независимо от того, собирался ли он принимать участие в чикагских деловых предприятиях. В любом случае, здешний климат был благоприятным для его будущего. Ему предстояло изжить воспоминания о тюремном сроке и избавиться от жены и детей, – по крайней мере, в юридическом смысле, поскольку он не хотел избавляться от финансовых обязательств перед ними. Каупервуд нуждался в энергичном и непринужденном мироощущении Западных штатов ради искупления той силы и свободы, с которой он игнорировал и отбрасывал общепринятые нормы поведения. Фраза «Мои желания превыше всего остального» были его жизненным девизом, но для этого ему предстояло умиротворить и обуздать предрассудки других людей. Он чувствовал, что хотя этот банкир не станет податливой глиной в его руках, но склонен к прочному и взаимовыгодному знакомству.

– Город произвел на меня весьма благоприятное впечатление, мистер Эддисон, – сказал он через некоторое время, хотя внутренне признавался самому себе, что это не совсем так; он сомневался, что в конце концов сможет примириться с жизнью в окружении котлованов и строительных лесов. – Правда, я видел лишь незначительную его часть после приезда сюда. Мне нравится местная хватка и я верю, что у Чикаго есть будущее.

– Полагаю, вы прибыли сюда через Форт-Уэйн, – отозвался Эддисон. – Вы видели самые худшие районы, так что разрешите мне показать вам некоторые лучшие части. Кстати, где вы остановились?

– В отеле «Гранд Пасифик».

– Как долго вы намерены пробыть здесь?

– Не более двух дней.

– Давайте посмотрим… – мистер Эддисон извлек часы из жилетного кармана. – Думаю, вы не будете возражать против встречи с группой наших уважаемых людей. У нас есть небольшой буфет в клубе «Юнион-лиги»,³ куда мы время от времени заглядываем. Если желаете, мы могли бы прийти туда вместе к часу дня. Мы обязательно найдем там нескольких видных юристов, судей и бизнесменов.

– Это будет замечательно, – без обиняков согласился Каупервуд. – Более чем щедрое предложение с вашей стороны. Между тем, я собираюсь встретиться еще кое с кем, а потом… – он встал и посмотрел на собственные часы, – …я найду клуб «Юнион-лиги». Не подскажете, где находится офис «Арнил и К°»?

При упоминании оптового поставщика говядины, который был одним из крупнейших вкладчиков банка, Эддисон одобрительно наклонил голову. Этот человек, как минимум на восемь лет моложе него, казался ему будущим финансовым магнатом.

После разговора с дородным, консервативным и напористым Арнилом и хитроумным директором фондовой биржи Каупервуд направился в клуб «Юнион-лиги», где встретился с разношерстной компанией людей в возрасте от тридцати пяти до шестидесяти пяти лет, собравшихся вокруг стола в частной столовой, отделанной резным черным орехом, с портретами виднейших граждан Чикаго на стенах и намеком на художественное изящество в виде витражных окон. Тут были приземистые и высокие мужчины, полные и худые, темноволосые и светловолосые, чьи глаза и челюсти наводили на мысли о разных животных: от тигра, рыси и медведя до лисы, добродушного мастиффа и угрюмого бульдога. Явных слабаков в этом обществе избранных не наблюдалось.

Мистер Арнил и мистер Эддисон уже удостоились одобрения Каупервуда как проницательные и сосредоточенные люди. Кроме того, его заинтересовал Энсон Меррилл, – миниатюрный, вежливый, с изысканными манерами, навевавшими образы роскошных особняков с многочисленными слугами. Эддисон назвал Меррилла знаменитым королем одежной мануфактуры, носившей его имя, который стоял во главе оптовой и розничной торговли этими товарами в Чикаго.

Еще одной знаменитостью был мистер Рэмбо, первопроходец в строительстве железных дорог. Представляя их друг другу, Эддисон шутливо заметил:

– Мистер Рэмбо, мистер Каупервуд из Филадельфии пробует выяснить, где он тут может потерять деньги. Не могли бы вы продать ему кусок тех пустошей, которые приобрели на северо-западе?

Рэмбо, – худощавый и бледный чернобородый мужчина со скупыми и четкими движениями, – одетый, как заметил Каупервуд, с гораздо лучшим вкусом, чем многие из присутствовавших, – окинул его внимательным, но сдержанным взглядом и улыбнулся приятной, немного загадочной улыбкой. Ответный взгляд ему было трудно забыть: глаза Каупервуда говорили больше, чем любые слова. Вместо того, чтобы отделаться незначительной шуткой, мистер Рэмбо решил объяснить ему кое-что о положении дел на Северо-Западе. Вероятно, это заинтересует филадельфийца.

Для человека, недавно вышедшего победителем из тяжелейшей жизненной схватки, который испытал на себе все оттенки порядочности и двуличия, сочувствия и крючкотворства со стороны группы влиятельных людей, имеющихся в каждом городе Америки, настроение других влиятельных людей в другом большом городе не имеет особого значения… но все же имеет. Каупервуд уже давно расстался с идеей о том, что человеческие качества в любых условиях и обстоятельствах, – климатических, географических или каких-то иных, – могут отличаться друг от друга. Для него самой примечательным свойством рода человеческого была странная алхимия, позволявшая людям становиться всем или ничем в зависимости от времени и обстоятельств. В моменты отдыха, свободные от практических расчетов, которые выдавались довольно редко, он иногда размышлял об истинном предназначении жизни. Если бы он не был великим финансистом и прежде всего выдающимся организатором, он мог бы стать адептом философии индивидуализма, но такое призвание, – если он вообще думал о нем, – казалось ему довольно банальным. Он имел дело с материальной стороной жизни, или, скорее, со второстепенными и третьестепенными теоремами и силлогизмами, предназначенными для управления материальными вещами и достижения богатства. Сейчас он находился здесь для того, чтобы разобраться в общих потребностях и огромных возможностях Среднего Запада, – для того, чтобы по мере возможности ухватиться за определенные источники власти и богатства и достичь общепризнанного авторитета. В своих утренних разговорах Каупервуд узнал о масштабе и особенностях скотных дворов и мясной торговли, о доходах крупных железнодорожных и пароходных компаний, о бурном развитии сферы недвижимости, зерновых спекуляций, гостиничного дела и монтажно-конструкторских работ. Он узнал об универсальных производственных компаниях, производивших автомобили, лифты, сноповязалки, моторы и ветряные мельницы. Судя по всему, любая новая индустрия хорошо приживалась в Чикаго. В разговоре с директором товарной биржи он выяснил, что лишь немногие местные акции торговались на фондовой бирже. Основной объем торгов приходился на товарные спекуляции пшеницей, кукурузой и другими зерновыми культурами. Акциями крупных компаний Восточных штатов играли на Нью-Йоркской фондовой бирже по арендованным телеграфным линиям, а не наоборот.

Гладя на этих любезных и обходительных людей, каждый из которых говорил обтекаемыми фразами и держал под спудом свои грандиозные планы, Каупервуд размышлял о том, как он сможет преуспеть в таком обществе. Ему предстояло решить трудную задачу. Никто из этих людей, дружелюбных и открытых в разговорах на общие темы, не знал о том, что он лишь недавно вышел из тюрьмы. Насколько сильно такое знание повлияло бы на их отношение к нему? Никто из них не подозревал, что хотя Каупервуд был женат и имел двоих детей, она собирался развестись с женой и жениться на девушке, которую выбрал на роль своей бывшей избранницы.

– Вы серьезно подумываете о том, чтобы посетить северо-западные штаты? – заинтересованно спросил мистер Рэмбо ближе к концу ленча.

– Таков мой нынешний план после такого, как я закончу дела здесь.

– Тогда разрешите познакомить вас с компанией интересных людей, которые направляются вплоть до Фарго и Дулута. Большинство из них чикагцы, но есть и жители Восточных штатов. У нас заказан отдельный вагон, который отправляется в четверг, и я буду рад, если вы присоединитесь к нам. Сам я еду до Миннеаполиса.

Каупервуд поблагодарил его и принял предложение. Затем последовал долгий разговор о Северо-Западе: о его древесине и пшенице, продаже земли и скота и о возможности строительства промышленных предприятий.

Городское и финансовое развитие Фарго, Миннеаполиса и Дулута было главной темой беседы. Мистер Рэмбо, управлявший разветвленной сетью железных дорог в этом регионе, естественным образом был уверен в его будущем. Каупервуд почти инстинктивно улавливал суть вопроса. Его интересовали главным образом трамвайные линии, газовое освещение, банки и земельные сделки.

В конце концов он покинул клуб, сославшись на другие деловые встречи, но некая часть его личности продолжала витать в воздухе. Мистер Эддисон и мистер Рэмбо, наряду с другими, были искренне убеждены в том, что о был одним из самых интересных людей, с которыми они встречались за последние годы. И при этом он почти ничего не говорил, – только слушал.

Глава 3
Вечер в Чикаго

После первого визита в банк Эддисона и неформального ужина в его доме Каупервуд решил, что больше не собирается скрывать свое прошлое от этого человека. Эддисон был влиятельным банкиром и обладал большими связями. Кроме того, он нравился Каупервуду. Убедившись в том, что Эддисон хорошо расположен к нему, если не очарован его личностью, он нанес банкиру ранний утренний визит через два дня после возвращения из Фарго, куда он направился по предложению мистера Рэмбо. Он решил добровольно поведать о своих былых злоключениях, доверившись тому, что интерес со стороны Эддисона поможет ему вынести благожелательное суждение. Поэтому он подробно рассказал о том, как был осужден за формальную растрату в Филадельфии и отбыл срок в тюрьме Восточного округа. Кроме того, он упомянул о своем предстоящем разводе и намерении снова вступить в брак.

Эддисон, обладавший более слабым характером, тем не менее был по-своему волевым человеком, и мужественная позиция Каупервуда восхитила его. Это был более смелый поступок, чем он мог бы себе позволить, взывавший к его драматическому восприятию. Человек, волею судьбы оказавшийся ни с чем и погрязший в трясине, нашел в себе силы начать все сначала с прежней энергией и целеустремленностью. Банкир знал многих весьма уважаемых людей в Чикаго, чья ранняя карьера при тщательном изучении не выдерживала никакой критики, но никто не беспокоился по этому поводу. Некоторые из них принадлежали к высшему обществу, другие нет, но все они были достаточно могущественными. Так почему же Каупервуд не заслуживал достойного места среди них? Он внимательно наблюдал за глазами Каупервуда, за его плавными движениями и красивым лицом с щеточкой усов. Потом он протянул руку.

– Мистер Каупервуд, – произнес он, стараясь найти подходящие слова. – Не стоит и говорить, как я рад этому интересному признанию. Оно мне нравится, и я вдвойне рад, что вы решили обратиться ко мне. Вам больше не нужно когда-либо упоминать об этом. В тот день, когда вы вошли сюда, то показались мне выдающимся человеком; теперь я знаю это. Нет никакой нужды извиняться передо мной. Я не прожил бы в этом мире больше пятидесяти лет, если бы не приходилось пускать в ход клыки. Пока это будет вас устраивать, вы будете желанным клиентом моего банка и желанным гостем в моем доме. Мы будем обсуждать планы в зависимости от будущих обстоятельств. Мне бы хотелось, чтобы вы приехали в Чикаго исключительно потому, что вы мне нравитесь. Уверен, что если вы решите поселиться здесь, то мы сможем быть полезны друг другу. Забудьте об этом разговоре; я так или иначе никому не расскажу о нем. Вам предстоит вести свою битву, и я желаю вам удачи. Можете рассчитывать на любую поддержку с моей стороны, а когда вы разберетесь со своими супружескими вопросами, приезжайте и познакомьте нас с вашей женой.

Покончив с делами, Каупервуд сел в поезд, возвращавшийся в Филадельфию.

– Эйлин, – сказал он, когда они встретились на перроне, куда она вышла встретить его, – думаю, что Запад – это лучшее решение для нас. Я доехал до Фарго и осмотрелся там, но не думаю, что мы захотим отправляться так далеко. Там нет ничего, кроме индейцев и дикой прерии. Как бы тебе понравилось жить в дощатой хижине, Эйлин? – шутливо спросил он. – Ты стала бы кушать на завтрак жареных гремучих змей и луговых собачек? Как думаешь, смогла бы ты это выдержать?

– Да, – радостно ответила она и взяла его под руку, когда они сели в закрытый экипаж. – Я смогла бы это выдержать, если ты можешь. Я готова отправиться с тобой куда угодно, Фрэнк. Там я достала бы себе красивое индейское платье, расшитое кожей и бусами, и шапку из перьев, какие они носят, и еще…

– Вот оно что! Ну конечно! Прежде всего в хижине рудокопа нужна красивая одежда.

– Ты бы не стал долго любить меня, если бы я прежде всего не носила красивую одежду, – с жаром возразила она. – Ох, как же я рада, что ты вернулся!

– Трудность в том, что эти края не такие многообещающие, как Чикаго, – продолжал он. – Думаю, нам все-таки суждено жить в Чикаго. Я сделал кое-какие капиталовложения в Фарго, и мы будем время от времени приезжать туда, но в конце концов поселимся в Чикаго. Я больше не хочу отправляться туда один; это неприятно для меня, – он сжал ее руку. – Если мы не сможем быстро организовать свадьбу, то мне придется какое-то время представлять тебя в качестве моей жены.

– Ты не получал никаких новых известий от мистера Стэджера? – вставила Эйлин. Она думала о попытках Стэджера получить разрешение на развод у миссис Каупервуд.

– Ни слова.

– Очень жаль, – вздохнула она.

– Не грусти. Дела могли обернуться еще хуже.

Было бы пустой тратой времени представить нечто большее, чем короткий очерк последующих трех лет, в течение которых произошли разнообразные перемены, включая окончательный отъезд Каупервуда из Филадельфии и его водворение в Чикаго. В первое время это были не более чем поездки туда и обратно, сначала в Чикаго, а потом и в Фарго, где его доверенный секретарь Уолтер Уэлпли под его руководством управлял сооружением делового квартала Фарго, короткой линии конного трамвая и ярмарочной площади. Любопытное учреждение, основанное Фрэнком А. Каупервудом в качестве президента, называлось «Строительно-транспортной компанией Фарго». Харпер Стэджер, его бывший адвокат и юрист из Филадельфии, отвечал за составление контрактов.

Еще какое-то время Каупервуд жил в чикагском отеле «Тремонт», из-за общества Эйлин до поры избегая деловых встреч с влиятельными людьми, с которыми он познакомился во время первого визита. Тем временем он исподволь разбирался в делах брокерских контор Чикаго с целью заключить партнерское соглашение с каким-нибудь опытным, но не слишком честолюбивым брокером, который сможет познакомить его с особенностями, персонажами и коммерческими предприятиями Чикагской фондовой биржи. Однажды он взял Эйлин с собой в Фарго, где она с высокомерным и скучающе-безразличным видом обозревала растущий город.

– Ох, Фрэнк! – воскликнула она, когда увидела деревянную четырехэтажную гостиницу и длинную неказистую улицу в деловом квартале с пестрым собранием кирпичных и дровяных складов и зияющими провалами между полосками домов, в большинстве случаев выходивших на грунтовые дороги. Эйлин, в заказном дорожном костюме с иголочки, с ее напряженной бодростью, тщеславием и склонностью к чрезмерному приукрашиванию, являла собой странный контраст по сравнению со сдержанными манерами, неброской одеждой и безразличием к собственной красоте, отличавшей большинство мужчин и женщин этого молодого города. – Ты же не мог всерьез думать, что мы будем жить здесь, правда?

Эйлин гадала, когда же ей представится возможность завести светские знакомства и засиять в полную силу. Предположим, ее Фрэнк станет очень богатым и заработает очень много денег, – даже гораздо больше, чем в прошлом, – какую пользу это принесет ей здесь? До его банкротства в Филадельфии и еще до того, как ее заподозрили в тайной связи с ним, он наконец-то стал жить на широкую ногу и начал устраивать блестящие приемы. Если бы она тогда была его женой, то без труда вписалась бы в высшие круги филадельфийского общества. Но здесь… Боже милосердный! Она с отвращением вздернула носик.

– Что за жуткое место!

Таково было ее единственное мнение о самом энергичном и быстро растущем городе на северо-западе США.

Но когда речь шла о Чикаго с его кипучей и бьющей через край жизнью, Эйлин совершенно преображалась. Помимо решения множества финансовых вопросов, Каупервуд следил за тем, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Он предложил ей делать покупки в местных магазинах и рассказывать ему о них, чем она с энтузиазмом и занималась, разъезжая в открытой коляске в привлекательных нарядах и в большой коричневой шляпе, выгодно оттенявший ее матовое лицо с розовыми щеками и рыжевато-золотистые волосы. Когда Эйлин впервые довелось увидеть просторную красоту Прери-авеню, Норт-Шор-драйв, Мичиган-авеню и новые особняки на Эшленд-бульвар, окруженные зелеными лужайками, то надежды, устремления и привкус будущего Чикаго взыграли в ее крови точно так же, как раньше у Каупервуда. Все эти богатые дома также были совершенно новыми, а великие люди Чикаго лишь недавно стали богачами, как и они сами. Она забыла, что до сих пор еще не была женой Каупервуда, потому что чувствовала себя его настоящей супругой. Улицы, большей частью с тротуарами из кремово-бурого плитняка и окаймленные молодыми, недавно высаженными деревьями, лужайки с ровной зеленой травой, окна домов с яркими маркизами и кружевными занавесками, колыхавшимися от июньского ветерка, постовые с серым и скрипучим щебеночным покрытием, – все это будоражило ее воображение. Во время поездки они обогнули озеро по Норт-Шор-драйв, и Эйлин, созерцавшая голубовато-зеленые воды, далекие паруса, парящих чаек и новые яркие дома, прониклась уверенностью, что однажды она будет хозяйкой одного из этих великолепных особняков. Как надменно она будет держаться, как красиво она будет одеваться! У них будет роскошный дом, – без сомнения, гораздо лучше, чем старый дом Фрэнка в Филадельфии, – с огромным бальным залом и просторной столовой, где она сможет устраивать танцы и давать званые ужины, и где их с Фрэнком будут принимать как равных с новоиспеченными чикагскими богачами.

– Как ты думаешь, Фрэнк, у нас будет такой же замечательный дом, как эти? – с деланной тоской в голосе спросила она.

– Я расскажу тебе, в чем состоит мой план – сказал он. – Если тебе нравится эта часть Мичиган-авеню, мы купим здесь земельный участок и придержим его. Как только я обзаведусь необходимыми связями и позабочусь о будущем, то мы построим по-настоящему красивый дом. Не беспокойся, мне нужно только уладить вопрос с разводом, а потом мы приступим. Тем временем, если мы собираемся переехать сюда, то пока лучше жить, не привлекая особого внимания. Ты согласна?

Дело было около шести вечера, и летний день являл прекрасное зрелище. Было еще очень тепло, но дневной зной шел на убыль, тень от линии домов на западе падала на мостовую, и плотный воздух пьянил, как вино. Насколько мог видеть глаз, вокруг были конные экипажи, – единственное крупное развлечение для высшего света в Чикаго, где до сих пор было еще мало возможностей иным способом продемонстрировать свое богатство. Сюда торопились домой из города, из офисов и мануфактур, все искатели почета и богатства, ибо эта была единственная южная магистраль, Аппиева дорога чикагского Саутсайда. Общественные классы и сословия еще не выстроились в четком порядке. Звякающая упряжь из никелированного железа, серебра и даже накладного золота была видимым признаком степени успеха или надежды на успех. Состоятельные мужчины, лишь формально знакомые по вопросам бизнеса и торговли, с важным видом кивали друг другу. Нарядные дочери, культурные сыновья и очаровательные жены ехали в центр города на рессорных двуколках, в фаэтонах, каретах и новомодных экипажах, чтобы отвезти домой усталых после работы отцов, братьев, родственников или друзей. Воздух трепетал от невысказанных обещаний, юных надежд и той безмятежной радости, которая порождается безбедной жизнью. Статные, грациозные и хорошо откормленные животные в одиночку и парами шагали друг за другом по длинной широкой улице с травяными газонами а красивые, богато украшенные дома придавали ей успокоительную материальность.

– Ох! – воскликнула Эйлин, когда увидела энергичных и сноровистых мужчин, цветущих дам, юных девушек и подростков, кивавших и церемонно раскланивавшихся друг с другом. Это романтическое зрелище восхитило ее. – Как мне нравится жить в Чикаго! Думаю, здесь лучше и приятнее, чем в Филадельфии.

Каупервуд, который так низко пал в своем родном городе, несмотря на огромные способности, стиснул зубы и выпятил челюсть. Его отросшие усы в этот момент приобрели особенно вызывающий изгиб. Пара гнедых, которой он правил, была физически совершенным: сухощавые и нервные лошади с холеными, словно капризными мордами. Он правил как истинный знаток, сидя с выпрямленной спиной; его собственная энергия и темперамент подгоняли животных. Очень гордая, Эйлин уселась рядом с ним и тоже сознательно выпрямилась.

– Разве она не красавица? – заметила одна из женщин, проезжавших навстречу.

«Что за потрясающая девица!» – думали или говорили вслух многие мужчины.

– Ты ее видела? – громко спросил младший брат у своей сестры.

– Не обращай внимания, Эйлин, – произнес Каупервуд с железной решимостью, не признающей поражения. – Скоро мы будем частью всего этого. Не нервничай. Ты получишь в Чикаго все, чего только хочешь, и даже больше.

Нервная дрожь, пробежавшая по его пальцам, передалась лошадям через поводья, – та загадочная вибрация, которая была свойством его организма, разряд его психической батареи, – и заставила их пританцовывать, как жеребят. Они тихонько заржали и замотали головами. Эйлин едва не лопалась от надежды, тщеславия и душевного томления. О, каково быть миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд здесь, в Чикаго, иметь великолепный особняк, и рассылать пригласительные открытки почти как приказы, которые нельзя оставлять без внимания!

«О, Боже, – она мысленно вздохнула. – Если бы только все сбылось уже сейчас!»

Так жизнь, даже в пору наивысшего расцвета, все равно досаждает людям и терзает их. За вершиной всегда есть что-то недостижимое, соблазн бесконечности с ее бесконечным томлением.

О, годы юности, надежды и дерзаний!

О, страх, летящий на крылах мечтаний!

Глава 4
«Питер Лафлин и К°»

Партнерские отношения, которые в конце концов сложились у Каупервуда с маклером товарной биржи Питером Лафлином, совершенно удовлетворяли его. Лфлин был высоким, костлявым биржевиком, который провел большую часть жизни в Чикаго, приехав туда подростком из западного Миссури. Он представлял собой типичного маклера старой школы с лицом Эндрю Джексона⁴ и телосложением Генри Клея, Дэви Крокета или «Длинного Джона» Уэнтворта.⁵

Каупервуда с ранней юности интересовали колоритные персонажи, да и они испытывали интерес к нему. Если немного потрудиться, он мог подстроить свое восприятие мира под психологию практически любого человека. Во времена своих первых блужданий по Ласаль-стрит⁶ он наводил справки о смышленых биржевых трейдерах и давал советчикам небольшие комиссионные за знакомство. Так однажды утром он познакомился с Питером Лафлином, который торговал пшеницей и кукурузой на товарной бирже, имел офис на Ласаль-стрит рядом с МЭддисон-авеню и вел скромную биржевую игру акциями зерновых и восточных железнодорожных компаний для себя и своих клиентов. Лафлин был проницательным и осторожным американцем, вероятно, шотландского происхождения, обладавшим всеми традиционными американскими недостатками, такими как неряшливость, привычка к жевательному табаку, сквернословие и другие мелкие пороки. Судя по его виду, Каупервуд почти не сомневался, что у него есть досье на каждого из более или менее значительных уроженцев Чикаго, и это само по себе представляло большую ценность. Кроме того, старик был откровенным, прямолинейным, непритязательным и совершенно не амбициозным, то есть обладал качествами, поистине бесценными для Каупервуда.

Один или два раза за последние три года Лафлин крупно погорел на частных «корнерах»,⁷ которые пытался подстроить, и ходили слухи о том, что теперь он стал чересчур осторожным, иными словами, боязливым. Поэтому однажды утром Каупервуд пришел к нему с намерением открыть небольшой брокерский счет в его конторе.

– Генри, – услышал он голос старика, обращавшийся к молодому, не по годам серьезному клерку, когда вошел в просторный, но довольно пыльный офис Лафлина. – Раздобудь мне бумаг «Питтсбурга и озера Эри», ладно? – увидев ожидавшего в прихожей Каупервуда, маклер добавил: – Чем могу быть полезен?

Каупервуд улыбнулся.

«Значит, он называет акции «бумагами», не так ли? – подумал он. – Хорошо! Думаю, мы с ним столкуемся».

Он представился бизнесменом из Филадельфии и поведал о своем интересе к разнообразным чикагским предприятиям; о своем намерении инвестировать в любые хорошие акции с потенциалом роста и особым желании вложиться в какие-либо публичные корпоративные бумаги, которые безусловно будут повышаться в цене по мере расширения и развития города.

– Ну что же, если бы вы появились здесь лет десять-пятнадцать назад, то нашли бы на земле много полезных вещей, – заметил Лафлин. – Тут были газовые компании, пока Отуэй и Апперсон не прибрали их к рукам, а потом все эти конные трамваи. Я был тем, кто втолковал Эдди Паркинсону, как будет здорово, если он сможет организовать Линию Норт-Стейт-стрит. Он пообещал мне кучу бумаг своей компании, если дело выгорит, но так и не сдержал обещание. Впрочем, я и не ожидал этого, – благоразумно заметил он и блеснул глазами. – Я слишком давно работаю на бирже. Так или иначе, он больше не при делах. Михоэлс и Кеннели ободрали его, как липку. Да, если бы вы были здесь десять-пятнадцать лет назад, то могли бы войти в долю. Впрочем, теперь без толку даже думать об этом. Их бумаги торгуются почти по сто шестьдесят за штуку.

Каупервуд улыбнулся.

– Хорошо, мистер Лафлин, – сказал он. – Насколько я понял, вы уже давно ведете дела на бирже и много знаете о том, что здесь происходило в прошлом.

– Да, с 1852 года, – ответил старик. Густая поросль его вздыбленных волос напоминала петушиный гребень, длинный выдающийся подбородок наводил на мысли о Панче и Джуди, а слегка крючковатый нос и высокие скулы контрастировали со впалыми смуглыми щеками. Его глаза были ясными и пронзительными, как у рыси.

– По правде говоря, мистер Лафлин, я приехал в Чикаго, чтобы найти человека, который мог бы стать моим партнером в брокерском бизнесе, – продолжил Каупервуд. – Я сам занимаюсь банковским и брокерским делом в Восточных штатах. У меня есть фирма в Филадельфии и оплаченные места на нью-йоркской и филадельфийской бирже. Я также веду некоторые изыскания в Фарго. Вы можете найти сведения обо мне в любом торговом агентстве. У вас есть место на Чикагской товарной бирже, и без сомнения, вы проводите некоторые сделки на биржах в Нью-Йорке и Филадельфии. Если вы пожелаете присоединиться ко мне, то новая фирма сможет непосредственно заниматься всеми делами. Сам я могу оказывать эффективную помощь извне. Я подумываю о том, чтобы постоянно обосноваться в Чикаго. Что вы скажете насчет предложения организовать совместный бизнес? Как думаете, мы сможем поладить в одном офисе?

Когда Каупервуд хотел кому-то понравиться, у него была привычка складывать ладони и постукивать кончиками пальцев, один за другим. При этом он улыбался, – или, вернее, сиял улыбкой, а его глаза лучились теплым и притягательным, почти гипнотическим светом.

Случилось так, что старый Питер Лафлин подошел к тому переломному моменту, когда ему хотелось получить благоприятную возможность. Он был одиноким человеком, который так и не смог вверить свой изменчивый темперамент в руки любой женщины. По сути дела, он вообще никогда не понимал женщин, и его отношения с ними ограничивались безнравственными связями самого дешевого толка, которые можно было получить только за деньги, та и то с неохотой. Он жил в трех небольших комнатах на Вест-Харрисон-стрит возле театра «Троуп», где ингда сам готовил себе еду. Его единственным спутником был маленький спаниель, добродушная и ласковая сучка по кличке Дженни, с которой он спал. Дженни была послушной и любящей подругой, терпеливо ожидавшей в его кабинете до тех пор, пока он не собирался домой по вечерам. Он разговаривал с собакой, как с человеком (наверное, даже более откровенно), и принимал за ответы ее взгляды, движения и виляние хвостом. Просыпаясь поутру, часто не позже половины пятого, – стариковский сон короток, – он первым делом натягивал штаны, так как редко принимал водные процедуры, не считая парикмахерской в центре города, и обращался к Дженни.

– Пора вставать, Дженни, – говорил он. – Время просыпаться. Сейчас мы заварим кофе и приготовим какой-никакой завтрак. Я же вижу, как ты делаешь вид, будто дрыхнешь. Давай же! Ты достаточно поспала, не меньше меня.

Дженни любовно наблюдала за ним краешком глаза, ее хвост постукивал по кровати, свободное ухо приподнималось и опадало.

Когда Лафлин был полностью одет, споласкивал лицо и руки, повязывал старый галстук-ленточку удобным скользящим узлом и зачесывал волосы назад, Дженни вставала и принималась демонстративно скакать вокруг, словно говоря: «Видишь, как скоро я собираюсь?»

– То-то и оно, – приговаривал Лафлин. – Ты всегда опаздываешь. Не хочешь вставать первой, да, Дженни? Хочешь, чтобы твой старик опережал тебя, верно?

В морозные дни, когда колеса экипажей скрипели по снегу, а уши и пальцы подвергались угрозе обморожения, старый Лафлин, облаченный в тяжелое пыльное пальто старинной выделки и шапку-ушанку, отвозил Дженни в свою контору в черно-зеленой сумке вместе со своими любимыми «бумагами», о судьбе которых он размышлял в последнее время. Лишь тогда он мог взять Дженни в вагон конки. В другие дни они прогуливались, потому что ему нравились физические упражнения. Он приходил в свою контору в половине восьмого или в восемь утра, хотя дела обычно начинались после девяти, и обычно оставался но работе до половины пятого или до пяти вечера, читая газеты или занимаясь расчетами, пока не было клиентов. Потом он выгуливал Дженни или наносил визит кому-либо из своих коллег по бизнесу. Домашняя обстановка, биржевой зал, его контора и соседние улицы были его единственной опорой. Он был безразличен ко всему, включая театр, музыку, книги, живопись и даже женщин в своей однобокой, психически ущербной манере. Его ограниченность была настолько явной, что для любителей хара́ктерных ролей вроде Каупервуда он был настоящей находкой. Но Каупервуд лишь пользовался хара́ктерными актерами и не задерживался на них подолгу в своих художественных замыслах.

Как и предполагал Каупервуд, неведомые старому Лафлину сведения о чикагских финансовых аферах, сделках, возможностях и личностях едва ли заслуживали внимания. Будучи по натуре лишь биржевым трейдером, а не руководителем или организатором, он так и не смог с пользой приложить свои немалые познания. Он с равной невозмутимостью воспринимал свои утраты и приобретения. Когда он терял деньги, то восклицал: «Чушь! Я не должен был этого делать!» и щелкал пальцами. Когда он много зарабатывал или проводил выгодную операцию, то жевал табак с ангельской улыбкой и иногда восклицал во время торговой сессии: «Присоединяйтесь, ребята, скоро прольется дождик!» Его нелегко было вовлечь в мелкую игру, и он терял или выигрывал только в открытой рыночной борьбе, либо при осуществлении своих мелких хитроумных задумок.

Вопрос о партнерстве решился не сразу, хотя это заняло немного времени. Старый Питер Лафлин захотел подумать, хотя Каупервуд сразу же расположил его к себе. День за днем они встречались, обсуждая всевозможные мелочи и условия, но наконец, верный своей интуиции, Питер потребовал для себя равную долю в бизнесе.

– Полно вам, Лафлин, это слишком много, – невозмутимо произнес Каупервуд. Они сидели в кабинете Лафлина где-то в половине пятого, и маклер жевал табак с предвкушение чего-то интересного и многообещающего. – У меня есть брокерское место на Нью-Йоркской фондовой бирже, которое стоит сорок тысяч долларов, – продолжал он. – Мое брокерское место на Филадельфийской бирже и то стоит дороже вашего. И то, и другое образует основной актив фирмы. Она будет носит ваше имя. Как бы то ни было, я готов щедро поступить с вами. Вместо одной трети, что было бы справедливо, я отдам вам сорок девять процентов, и мы назовем фирму «Питер Лафлин и К°». Вы мне нравитесь, и думаю, вы сможете принести немалую пользу. Я знаю, что с моей помощью вы сможете заработать гораздо больше, чем в одиночку. Конечно, я мог бы обратиться к любому из этих парней в шелковых чулочках, но мне как-то не хочется. Лучше решить сейчас, и мы приступим к делу.

Старый Лафлин был безмерно рад, что Каупервуд выразил желание сотрудничать с ним. В последнее время до него стало доходить, что все молодые и лощеные новички на бирже считают его дряхлым чудаком. А теперь смелый, напористый бизнесмен из Восточных штатов на двадцать лет моложе его и такой же хитроумный, как он, – даже более того, как опасался Лафлин, – с ходу предложил ему деловое партнерство. Кроме того Каупервуд со своим моложавым, динамичным и здравомыслящим подходом был подобен дуновению весеннего ветра.

– Меня не особенно волнует имя, – ответил Лафлин. – Можете оформить, как вам угодно; пятьдесят один процент все равно дает вам контроль над фирмой. Ну ладно, не буду спорить. Надо думать, я своего не упущу.

– Значит, договорились, – сказал Каупервуд. – Вам не кажется, Лафлин, что нам понадобится новый офис? Здесь как-то темновато.

– Поступайте, как хотите, мистер Каупервуд. Мне все равно, но буду рад посмотреть, что у вас получится.

Все технические детали были улажены за неделю, а через две недели вывеска «Питер Лафлин и К°, зерновая и комиссионная компания» появилась над дверью просторных, со вкусом обставленных апартаментов на первом этаже дома на углу Ласаль-стрит и МЭддисон-авеню, в самом центре финансового квартала Чикаго.

– Ты в курсе, что произошло со старым Лафлином? – обратился один брокер к другому, когда они прошли мимо новой шикарной комиссионной конторы с зеркальными окнами и осмотрели богато изукрашенную бронзовую табличку на двери в углу здания. – Что ему взбрело в голову? Я думал, он практически отошел от дел. Что это за фирма?

– Не знаю. Думаю, какой-то богач с Востока взял его в партнеры.

– Тогда его дела определенно пошли в гору. Только посмотри на эти зеркальные окна!

Так началась финансовая карьера Фрэнка Алджернона Каупервуда в Чикаго.

Глава 5
О семейных делах

Если кто-то воображает, что этот коммерческий ход со стороны Каупервуда был поспешным или непродуманным, то он имеет слабое представление о проницательном и многостороннем разуме этого человека. Его представления о жизни и власти (закаленные и отточенные за тринадцать месяцев размышлений в тюрьме Восточного округа) определили его жесткую стратегию. Он может, должен и будет властвовать единолично. Ни один человек больше не сможет предъявить требования к нему, разве что в роли просителя. Теперь он отвергал опасные махинации вроде той, которую он провернул со Стинером, – человеком, из-за которого он так много потерял в Филадельфии. По праву коммерческого таланта, мужества и решимости он должен быть первым, и он докажет это. Люди буду вращаться вокруг него, как планеты вокруг солнца.

С тех пор, как Каупервуд впал в немилость в Филадельфии, он пришел к выводу, что больше не будет питать надежд на теплый прием в так называемых высших кругах города. Время от времени размышляя об этом, он осознал, что его будущие союзники, по всей вероятности, будут принадлежать не к числу богатых и влиятельных людей, – клановых и снобистских элементов общества, – но к числу начинающих и коммерчески одаренных сильных людей, которые поднялись с самого дна и с самого начала не имели надежды быть принятыми в светском обществе. Таких людей было много. Если благодаря удаче и личным усилиям он стал достаточно могущественным в финансовом отношении, то мог диктовать свои правила. Индивидуалист и даже анархист по характеру без малейшего представления о подлинной демократии, он тем не менее сочувственно относился к народным массам, хотя и не принадлежал к простонародью, и лучше понимал их нужды и чаяния. Возможно, это отчасти объясняло его желание связаться с таким простодушным и эксцентричным человеком, как Питер Лафлин. Он выбрал его так, как хирург выбирает особый скальпель или инструмент для операции, и несмотря на жизненный опыт старого Лафлина, он был обречен стать орудием в сильных руках Каупервуда, энергичным и пронырливым гонцом, готовым принимать распоряжения от гораздо более мощного и расчетливого ума. Пока что Каупервуд довольствовался проведением сделок через фирму под названием «Питер Лафлин и К°». В сущности, такой вариант был предпочтительным, поскольку так он мог действовать почти незаметно, не привлекая нежелательного внимания, и постепенно разработать несколько операций, с помощью которых он надеялся прочно обеспечить свое финансовое будущее в Чикаго.

Поскольку важнейшим предварительным условием социального и материального обустройства Каупервуда и Эйлин в Чикаго был его развод с женой, его юрист Харпер Стэджер прилагал все силы с тому, чтобы завоевать доверие миссис Каупервуд, которая доверяла адвокатам не больше, чем своему строптивому мужу. Теперь она стала высокой, суровой и довольно некрасивой женщиной, но сохранила следы того пассивного очарования, которое некогда привлекло Каупервуда. В уголках ее глаз, носа и губ залегли глубокие морщинки. Она выглядела отчужденной, подавленной, ушедшей в себя и даже немного оскорбленной.

Стэджэр, похожий на крупного кота и обладавший вкрадчивой, рассудительной манерой речи, был идеальным кандидатом для переговоров с ней. Его учтивое хитроумие и гибкая предприимчивость могли творить чудеса. Он мог бы начертать на своем гербе девиз «Говори тихи, ступай мягко».

– Моя дорогая миссис Каупервуд, – произнес он, сидя в ее скромной гостиной весенним вечером, – мне не нужно объяснять, каким выдающимся человеком является ваш муж, и как бесполезно воевать с ним. Даже признавая его недостатки, – а мы можем согласиться, что они весьма многочисленны, – не стоит пытаться строго призвать его к ответу.

Миссис Каупервуд раздраженно заерзала, и Стэджер всплеснул тонкими женственными руками в уничижительном жесте.

– Вы знаете, какой характер у мистера Каупервуда, и насколько он поддается принуждению. Он необыкновенный человек, миссис Каупервуд. Никакой обычный человек не смог бы пройти через то, что ему пришлось вытерпеть, и подняться до своего нынешнего положения. Если вы прислушаетесь к моему совету, то позволите ему идти своим путем. Дайте ему развод. Он готов и даже стремится обеспечить достойное обеспечение для вас и ваших детей. Я уверен, что он щедро позаботится о вашем будущем. Но ему все более неприятно ваше нежелание дать ему законное право на развод, и я сильно опасаюсь, что дело дойдет до суда. Если до того, как это случится, я смогу прийти к разумному и удовлетворительному соглашению с вами, то буду чрезвычайно рад. Как вы понимаете, я глубоко огорчен текущим состоянием ваших дел. Мне очень жаль, что так получилось.

Мистер Стэджер со скорбным и огорченным видом возвел очи горе. Он чрезвычайно сожалел об изменчивых веяниях этого бурного мира.

Миссис Каупервуд в пятнадцатый или двадцатый раз выслушала его речь до предела своего терпения. Каупервуд не вернется. Стэджер был таким же проводником ее интересов, как и любой другой адвокат. Кроме того, он был безукоризненно вежлив с ней. Несмотря на его двуличное ремесло, она наполовину верила ему. Он тактично перечислил десяток дополнительных выигрышных пунктов. Наконец, во время двадцать первого визита, он сообщил, что ее муж решил разорвать финансовые отношения с ней, больше не оплачивать счета и не делать ничего, пока мера его ответственности не будет определена судом. В таком случае он, Стэджер, будет вынужден отстраниться от этого дела. Миссис Каупервуд почувствовала, что должна уступить, и выдвинула свой ультиматум. Если он обеспечит двести тысяч долларов для нее и детей (таково было предложение самого Каупервуда), а впоследствии окажет финансовое содействие их единственному сыну Фрэнку-младшему, то она даст согласие на развод. Ей не нравилось это решение. Она понимала, что это означает триумф для Эйлин Батлер, но в конце концов, эту стерву как следует опозорили в Филадельфии, и теперь ей не найдется места в любом приличном обществе. Поэтому миссис Каупервуд согласилась подписать заявление, составленное Стэджером от ее имени. Благодаря махинациям этого вкрадчивого джентльмена оно наконец поступило в местный суд с наименьшей возможно оглаской. Лишь в трех филадельфийских газетах примерно через полтора месяца было опубликовано крошечное объявление о разводе. Когда миссис Каупервуд прочитала его, она сильно удивилось, что дело привлекло так мало внимания; она опасалась гораздо более развернутых комментариев. Ей было невдомек, какие хитрые уловки в общении с судебными служащими и газетчиками использовал юридический советник ее бывшего мужа.

Когда Каупервуд прочитал объявление во время одного из своих визитов в Чикаго, он облегченно вздохнул. Его желание наконец-то сбылось. Теперь он мог жениться на Эйлин. Он послал ей телеграмму с загадочным поздравлением; ознакомившись с ней, Эйлин затрепетала от радости. Скоро она станет законной супругой Фрэнка Алджернона Каупервуда, новоиспеченного чикагского финансиста, и тогда…

– Как замечательно! – воскликнула она, читая телеграмму у себя дома в Филадельфии. – Теперь я стану миссис Каупервуд. Боже ты мой!

Предыдущая миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд, размышлявшая о его неверности, банкротстве, заключении, пиротехнических операциях во время краха банкирской империи Джея Кука и о его нынешнем финансовом подъеме, задавалась вопросом о таинстве жизни. Бог должен существовать: так сказано в Библии. Ее муж, несмотря на грех супружеской измены, не мог быть совершенно дурным человеком, поскольку он щедро обеспечил ее, а дети любили его. Безусловно, во время уголовного преследования он был не хуже некоторых других людей, которые избежали наказания и остались на свободе. Однако его осудили, и она всегда сожалела об этом. Он был способным и безжалостным человеком. Теперь она не знала, что и думать. Единственным человеком, на которого она возлагала вину, была зловредная, тщеславная, легкомысленная и нечестивая Эйлин Батлер, которая соблазнила его, и теперь, возможно, станет его женой. Без сомнения, Бог покарает ее. Он должен это сделать. Поэтому она ходила в церковь по воскресеньям и пыталась верить, что как бы то ни было, все сложится к лучшему.

Глава 6
Новая царица

В день свадьбы Каупервуда и Эйлин, – это произошло в малоизвестном городке Далстон неподалеку от Питтсбурга в западной Пенсильвании, где они остановились ради этого события, – он сказал ей:

– Дорогая, я хочу тебе сказать, что мы с тобой действительно начинаем жить заново. Если ты прислушаешься ко мне, то какое-то время мы не будем особенно выходить в свет в Чикаго. Разумеется, мы будем встречаться с некоторыми людьми; этого нельзя избежать. Мистер и миссис Эддисон не терпится познакомиться с тобой, и я уже слишком долго откладывал ваше знакомство. Но я хочу сказать, что сейчас еще неблагоразумно ходить на приемы и устраивать званые ужины. В противном случае люди неизбежно станут наводить справки. Я собираюсь еще немного подождать, а потом построить такой прекрасный дом, который нам уже не придется перестраивать. Если дела пойдут как следует, следующей весной мы отправимся в Европу, где можно будет поискать хорошие идеи. Я собираюсь устроить большую художественную галерею, – пояснил он. – Во время путешествия мы можем присмотреть кое-какие картины, и так далее.

Эйлин трепетала от радостного предвкушения.

– Ах, Фрэнк, ты такой чудесный! – восторженно обратилась она к нему. – Ты можешь сделать все, что хочешь, правда?

– Не совсем, – с укоризной ответил он. – Но не потому, что мне не хочется. Удача в таких делах тоже кое-что значит, Эйлин.

Она стояла перед ним, – как это часто бывало, – положив округлые руки ему на плечи и вглядываясь в невозмутимые, ясные озера его глаз. Другой человек, более нервный и мнительный, мог бы отвести взгляд, но он встречал запросы и сомнения этого мира с внешней откровенностью, такой же обезоруживающей, как у ребенка. Правда состояла в том, что он верил в себя и только в себя, поэтому не страшился своих мыслей. Эйлин вопросительно посмотрела на него, но не получила ответа.

– Ты просто тигр, – сказала она. – Громадный лев! Шикарный зверюга!

Каупервуд легонько ущипнул ее за щеку и улыбнулся. «Бедняжка!» – подумал он. Он имела смутное представление о той неразрешимой загадке, которую он представлял даже для себя.

Вскоре после свадьбы, Каупервуд и Эйлин отправились в Чикаго и временно устроились в лучших апартаментах «Тремонта». Немного позже они узнали о сравнительно скромном меблированном доме на перекрестке Тридцать Третьей улицы и Мичиган-авеню, который сдавался в аренду на один или два года вместе с лошадями и экипажами. Они сразу же поселились там, завели дворецкого, слуг и все остальные атрибуты респектабельного дома. Только из учтивости, а не потому, что на данном этапе он считал разумным или необходимым устраивать светские приемы, он пригласил туда Эддисонов и еще нескольких человек, явно склонных принять его приглашение: президента «Чикагской Северо-Западной компании» Александра Рэмбо вместе с женой и архитектора Тейлора Лорда, к которому он недавно обратился за консультацией и счел приемлемым гостем в своем доме. Лорд, как и Эддисоны, принадлежал к светскому обществу, но являлся незначительной фигурой.

Если Каупервуд брался за дело, то доводил его до конца. Они арендовали прелестный небольшой особняк из серого камня с гранитным крыльцом и балюстрадой в один лестничный пролет, ведущий к двери в широкой сводчатой выемке, а продуманное расположение цветных стекол обеспечивало художественно-неброскую атмосферу внутри дома. Со вкусом подобранная мебель тоже была несомненной удачей. Заботу о званом ужине Каупервуд препоручил ресторатору и оформителю помещений, поэтому Эйлин оставалось только принарядиться наилучшим образом и ожидать гостей.

– Не стоит и говорить, милая, что сегодня вечером я хочу, чтобы ты выглядела блестяще, – сказал он. – Мне нужно, чтобы ты понравилась Эддисонам и мистеру Рэмбо.

Такого намека для Эйлин оказалось более чем достаточно, хотя на самом деле в нем не было надобности. По прибытии в Чикаго, она вскоре подыскала себе французскую горничную. Хотя она привезла много платьев из Филадельфии, у нее имелись дополнительные зимние наряды, подготовленные наилучшей и самой дорогой мастерицей швейного искусства в Чикаго, Терезой Донован. Лишь вчера ей доставили золотисто-желтое шелковое платье с богатой отделкой из зеленого кружева, необыкновенно гармонировавшее с ее рыжеватыми волосами, белоснежными руками и шеей. Ее вечерний будуар мог предоставить настоящее буйство шелков, атласа, кружев, дамского белья, духов, декоративных гребней и драгоценностей, – все, что могло внести полезный вклад в женское искусство прекрасной внешности. Пребывая в родовых муках композиции очередного вечрнего туалета, Эйлин неизменно становилась энергичной и неугомонной, почти суетливой, так что ее горничной Фадетте приходилось быть особенно расторопной. Освеженная после ванны, словно ожившая Венера из слоновой кости, она быстро подобрала шелковое белье, чулки и туфли в тон волосам. У Фадетты была идея по поводу укладки волос. Желает ли мадам попробовать новый стиль прически? Да, мадам готова попробовать, – и вот, масса густых и блестящих золотистых прядей, передвигается в одну, потом в другую сторону. По какой-то причине это не годится. Тогда был испробован (и немедленно отвергнут) эффект косы, уложенной вокруг головы. Наконец, двойные локоны без плетения, низко сидевшие надо лбом и перехваченные двумя темно-зелеными лентами, которые перекрещивались в центре лба и были скреплены алмазной розеткой, смотрелись превосходно. Эйлин встала полупрозрачном пеньюаре из розового шелка с кружевной отделкой и изучила свое отражение в высоком трюмо.

– О, да, – произнесла она, поворачивая голову то влево, то вправо.

Затем наступил черед шуршащего и поблескивающего платья от Терезы Донован. Эйлин примерила его с некоторым сомнением, пока Фадетта хлопотала над спинкой, корсажем, плечами и вокруг колен, одну за другой внося необходимые поправки.

– О, мадам! – воскликнула она. – О, charmant! Идеально подходит к вашим волосам. А здесь такая чудесная полнота, – она указала на бедра, где кружева формировали облегчающую баску. – Очень, очень красиво!

Эйлин просияла, но не улыбнулась. Ее снедало беспокойство. Дело было не в ее вечернем туалете, обладавшем всеми мыслимыми достоинствами, но в том, что мистер Эддисон, – который, по словам Фрэнка, был очень богат и популярен в светском обществе, – а также влиятельный мистер Рэмбо должны были получить наилучшее впечатление от нее. Она должна заинтересовать этих людей умственно, а возможно, и физически, проявляя великосветские навыки, что было непросто. Несмотря на все деньги и удобства, которыми она пользовалась в Филадельфии, она никогда не вращалась в высших кругах общества и не устраивала действительно важных светских мероприятий. Фрэнк был самым значительными человеком, когда-либо встречавшимся на ее жизненном пути. Без сомнения, жена мистер Рэмбо была строгой и старомодной женщиной. Как она должна разговаривать с ней? А миссис Эддисон! Она должна все знать и все видеть. Пока Эйлин одевалась, то так усердно размышляла, что едва не принялась вслух утешать себя. Но она продолжила работу по нанесению финальных штрихов своей прекрасной внешности.

Когда Эйлин, наконец, спустилась по лестнице, чтобы оценить вид приемной и столовой, а Фадетта начала разбирать кучу отвергнутой одежды, то представляла собой лучезарное зрелище, – великолепную зелено-золотистую фигуру с роскошной прической, изящными гладкими руками цвета слоновой кости и пышными формами. Она чувствовала себя красавицей и в то же время немного нервничала, опасаясь критической оценки Фрэнка. Она заглянула в столовую, которая силой волшебного искусства ресторатора и оформителей была превращена в ювелирную шкатулку, разукрашенную цветами, серебром, золотом, витражными стеклами и снежной белизной скатертей и салфеток. Комната напоминала опал, переливающийся мягкими искрами. Она вошла в большую приемную залу, где стояло фортепиано с золотисто-розовой отделкой, где с должной заботой к своему единственному достижению, она расположила нотные записи для песен и инструментальных произведений, которые ей удавались лучше всего. По правде говоря, Эйлин не была блестящей пианисткой. Впервые в жизни она ощущала себя матроной, – не девушкой, но взрослой женщиной с серьезными обязательствами, – однако она еще не вполне приспособилась к этой роли. Ее мысли всегда были сосредоточены на художественных, светских и театральных аспектах жизни, что придавало ее мироощущению некую расплывчатость, не допускавшую сгущения в нечто более конкретное и определенное. Она жаждала лишь страстных и необузданных увлечений.

Было уже около шести вечера, но тут в замке звякнул ключ, и появился Фрэнк, улыбчивый, невозмутимый и как всегда уверенный в себе.

– Ну вот! – заметил он, созерцая ее в неярком свете настенных свечей, обрамлявших стены приемной залы. – Что за прелестное видение? Я почти боюсь прикоснуться к тебе. Сколько же пудры на этих руках?

Он привлек ее к себе, и она облегченно подставила губы для поцелуя. Было очевидно, что она показалась ему очаровательной.

– Боюсь, достаточно, но тебе придется смириться с этим. Так или иначе, ты должен переодеться.

Она обвила его шею своими гладкими, мягкими руками, и он не смог остаться равнодушным. Это была именно такая женщина, в которой он нуждался, – настоящая красавица. Ее шею украшало простое бирюзовое ожерелье, а пальцы были густо унизаны кольцами, но все равно оставались прекрасными. От нее исходил слабый аромат гиацинта или лаванды. Ее прическа была превосходна, как и насыщенный желтовато-зеленый оттенок ее платья.

– Ты просто очаровательна, дорогая. Сегодня ты превзошла себя. Но я раньше не видел этого платья; где ты достала его?

– Здесь, в Чикаго.

Он приподнял теплые пальцы Эйлин и развернул ее, изучая шлейф ее платья.

– Тебе не нужны ничьи советы. Ты могла бы открыть школу кройки и шитья.

– Значит, я выгляжу нормально? – поддразнила она, все еще немного сомневаясь в себе.

– Просто безупречно. Лучше и быть не может.

Она приободрилась.

– Хотелось бы мне, чтобы твои друзья думали то же самое. Но тебе лучше поспешить.

Он поднялся наверх, и Эйлин последовала за ним, по пути снова заглянув в столовую. По крайней мере, там все было великолепно. Безусловно, Фрэнк был мастером своего дела.

В семь вечера послышался стук копыт и звуки подъезжавших экипажей, а вскоре дворецкий Луи уже распахнул двери. Эйлин снова спустилась в приемную, немного робея и стесняясь, но стараясь думать о разных приятных вещах и гадая о том, сможет ли она как следует развлечь гостей. Каупервуд, сопровождавший ее, был совершенно другим человеком во всем, что касалось самообладания и эмоционального настроя. Собственное будущее всегда представлялось ему надежно обеспеченным, и он собирался в равной мере обеспечить будущее Эйлин. Напряженный подъем по ступеням общественной лестницы, казавшийся таким трудным для Эйлин, нимало не беспокоил его.

Ужин, как это бывает с такими нехитрыми вещами, прошел вполне успешно с точки зрения организации и внешнего убранства. Благодаря своим разнообразным интересам и вкусам, Каупервуд мог глубокомысленно и красноречиво обсуждать с мистером Рэмбо состояние железнодорожной индустрии; он мог беседовать об архитектуре с мистером Лордом, как многообещающий студент со своим наставником, а с такими женщинами, как миссис Эддисон или миссис Рэмбо, он мог предлагать уместные темы для разговоров или же поддерживать их. К сожалению, Эйлин чувствовала себя не так непринужденно, ибо по своему естественному складу и темпераменту он была отстраненной от серьезных предметов и четкого представления о жизни. Многие вещи, о которых она имела весьма расплывчатое понятие, оставались для нее тайной за семью печатями – смутными интуитивными образами. Она ничего не знала о литературе, кроме определенных авторов, которые могли бы показаться низкопробными действительно культурному человеку. Ее представление о живописи ограничивалось вереницей звучных имен из комментариев в разговорах Каупервуда. Единственным искупительным качеством была ее красота, ибо она сам была живым, блистательным произведением искусства. Даже такой сдержанный, консервативный и рациональный человек, как Рэмбо, мгновенно осознал место Эйлин в жизни Каупервуда. Это была женщина, которую он сам мог бы высоко оценить, хотя и в определенном качестве.

У всех сильных мужчин интерес к противоположному полу обычно сохраняется до конца, иногда направляемый стоической покорностью однажды сделанному выбору. Они хорошо знают, что подобные эксперименты можно повторять снова и снова, но с какой целью? Для многих это становится слишком обременительно. Однако Эйлин, которая в тот вечер явилась во всем своем блеске и великолепии, затронула древние мужские устремления в душе мистера Рэмбо. Когда-то он был гораздо моложе. Увы, он никогда не привлекал к себе пламенный интерес подобных женщин. Глядя на нее сейчас, он сожалел, что ему не выпала такая удача.

По контрасту с цветущим обликом и роскошным нарядом Эйлин, скромное серое платье миссис Рэмбо, воротник которого доходил почти до ушей, выглядело обескураживающее и почти укоризненно, но ее любезность и отзывчивость сглаживали это впечатление. Он была родом из интеллектуальной среды Новой Англии и воспитанницей школы Эмерсона, Торо и Чэннинга Филипса, поэтому отличалась большой терпимостью. В сущности, ей понравилась Эйлин и та восточная пышность, которую она олицетворяла.

– У вас такой милый домик, – с улыбкой сказала она. – Мы уже не раз поглядывали на него. Поскольку мы живем не так уж далеко от вас, нас можно называть соседями.

Эйлин ответила благодарным взглядом. Хотя она не могла угнаться за мыслями миссис Рэмбо, но по-своему понимала и уважала ее. В некотором смысле, миссис Рэмбо казалась ей кем-то вроде ее собственной матери, если бы последняя была высокообразованной женщиной. Когда они входили в приемную залу, было объявлено о прибытии Тейлора Лорда. Каупервуд взял его за руку и повел к остальным.

Лорд, – высокий, морщинистый мужчина сурового вида, – с восхищением посмотрел на Эйлин.

– Миссис Каупервуд, позвольте мне быть одним из многих, кто приветствует вас в Чикаго, – сказал он. – После Филадельфии вам сначала будет не хватать некоторых вещей, но в конце концов нам всем начинает нравиться этот город.

– О, я уверена, что мне тоже понравится, – улыбнулась Эйлин.

– Много лет назад я сам жил в Филадельфии, хотя и недолго, – добавил Лорд. – Потом уехал оттуда и стал жить в Чикаго.

Эти слова доставили Эйлин небольшую заминку, но она без труда преодолела свою неловкость. Ей следовало ожидать таких мимолетных замечаний; могли встретиться гораздо худшие препятствия для взаимопонимания.

– Чикаго – замечательный город, – поспешно откликнулась она. – И гораздо более оживленный, чем Филадельфия.

– Рад слышать, что вы так считаете. Мне здесь очень нравится; возможно, поэтому у меня тут столько интересных занятий.

Прелесть ее рук и волос приводила его в восторг. Ощущая, что Эйлин не хватает светской утонченности, он напомнил себе, что красивой женщине нет надобности обладать выдающимся интеллектом.

Дворецкий сделал очередное объявление, на этот раз возвестив о прибытии мистера и миссис Эддисон. Эддисона вовсе не беспокоил визит к Каупервуду; ему даже нравилась мысль об этом. Положение этой супружеской четы в Чикаго было очень прочным.

– Как поживаете, Каупервуд? – с сияющим видом поинтересовался он и положил руку на плечо хозяина дома. – Очень любезно с вашей стороны удостоить нас своим присутствием сегодня вечером, миссис Каупервуд. Я уже почти год уговаривал вашего мужа привезти вас сюда. Разве он вам не рассказывал?

(Эддисон еще не поведал своей жене подлинную историю Каупервуда и Эйлин.)

– Да, разумеется, – беспечно ответила Эйлин, чувствуя, что Эддисон тоже очарован ее красотой. – Мне тоже хотелось приехать. Если я не оказалась здесь раньше, то лишь по его вине.

Внимательно разглядывая Эйлин, Эддисон был вынужден признаться себе, что эта женщина выглядит потрясающе. Значит, вот кто был причиной судебного иска первой жены Каупервуда. Ничего удивительного. Что за прелестное существо! Он сравнил ее с миссис Эддисон, и его супруга оказалась в невыгодном положении. Она никогда не была такой поразительно красивой и прямодушной, как Эйлин, хотя пожалуй, обладала большим здравомыслием. Ей-богу, если бы сейчас он мог найти такую женщину, как Эйлин! Жизнь засияла бы новым блеском. Тем не менее, у него были женщины. Он действовал крайне осмотрительно и незаметно, но так или иначе добивался своего.

– Так приятно познакомиться с вами, – обратилась к Эйлин миссис Эддисон, дородная женщина, увешанная драгоценностями. – Судя по всему, наши мужья стали добрыми друзьями. Нам надо почаще встречаться друг с другом.

Это была напыщенная болтовня ни о чем, принятая в любом светском обществе, и Эйлин чувствовала, что она быстро осваивается в местном обществе. Дворецкий принес огромный поднос с закусками и аперитивами, аккуратно оставленный на угловом столе. Затем подали ужин, и начались разговоры. Они обсуждали развитие города и новую церковь, которую Лорд строил в десяти кварталах отсюда; Рэмбо с юмором рассказал о нескольких мошеннических земельных сделках. Общая атмосфера была радостной и непринужденной. Между тем Эйлин прилагала все силы к тому, чтобы заинтересовать миссис Рэмбо и миссис Эддисон. Последняя ей больше понравилась, но лишь потому, что с ней было гораздо проще разговаривать. Эйлин понимала, что миссис Рэмбо более умна и доброжелательна, но немного опасалась ее; в результате ей пришлось обратиться за поддержкой к мистеру Лорду. Он благородно поспешил ей на помощь и разговаривал обо всем, что приходило ему в голову. Все мужчины, помимо Каупервуда, думали о физической красоте Эйлин, о белизне ее рук, о ее округлой шее и плечах, о роскошных густых волосах.

Глава 7
Чикагский газ

Старый Питер Лафлин, помолодевший благодаря зажигательным идеям Каупервуда, усердно зарабатывал деньги для нового предприятия. Он приносил с биржи множество интересных слухов и такие проницательные догадки о намерениях определенных групп и отдельных людей, на основании которых Каупервуд мог делать блестящие выводы.

– Черт возьми! Думаю, Фрэнк, я точно знаю, что затевают эти парни! – часто восклицал Лафлин наутро после долгих ночных размышлений в своей одинокой постели на Харрисон-стрит. – Эта шайка со скотного двора («скотный дворо» подразумевал товарную биржу, а под «шайкой» он имел в виду большинство великих махинаторов, таких как Арнил, Хэнд, Шрайхарт и других) снова нацелилась на кукурузу! Если не ошибаюсь, то ждать осталось недолго. Как думаете, а?

Каупервуд, усвоивший многие тонкости биржевой торговли на Среднем Западе, ранее неизвестные ему, и с каждым днем расширявший свою осведомленность, обычно принимал мгновенные решения.

– Вы правы. Рискнем сотней тысяч бушелей. Думаю, цена на Центральной бирже в Нью-Йорке в следующие несколько дней опустится на один или два пункта. Лучше будет занять короткую позицию.

Лафлин никак не мог уяснить, каким образом Каупервуд располагает информацией о местных и готов действовать так же стремительно, как и он сам. Он мог понять его опыт торговли акциями восточных штатов и его знание о делах, творившихся на бирже в Филадельфии, но как быть с Чикаго?

– Почему вы так думаете? – как-то раз спросил он Каупервуда, снедаемый любопытством.

– Ну как же, Питер, – непринужденно отозвался Каупервуд. – Антон Видера (один из директоров Зернового банка) побывал здесь вчера, пока вы проводили время на бирже, и все рассказал мне.

Он описал ситуацию, изложенную Видерой. Лафлин знал Видеру как решительного и богатого поляка, который поднялся наверх за последние несколько лет. Было даже странно, что Каупервуд с такой легкостью знакомится с состоятельными людьми и быстро завоевывает их доверие. Видера никогда не был таким откровенным в отношениях с Лафлином.

– Ха! – воскликнул он. – Что же, если он так говорит, это более чем вероятно.

Поэтому Лафлин совершил покупку, и фирма «Питер Лафлин и К°» только выиграла от этого.

Но, хотя зерновой и комиссионный бизнес в среднем приносил каждому из партнеров по двадцать тысяч долларов в год, для Каупервуда он был не более чем источником информации.

Он хотел взяться за дело, которое бы гарантированно принесло ему гораздо более высокую прибыль за разумное время и обеспечило такой капитал, который уберег бы его в любом отчаянном положении, подобном тому, в котором он оказался после Чикагского пожара. По его собственным словам, нельзя было распыляться на мелочи. Он заинтересовал в своих начинаниях небольшую группу чикагцев, пристально следивших за ним: Джуда Эддисона, Александра Рэмбо, Милларда Бейли и Антона Видеру. Хотя эти люди не могли считаться поистине могущественными фигурами, они располагали свободными средствами. Каупервуд знал, что может обратиться к ним с любым по-настоящему здравым предложением. Ситуация с газоснабжением Чикаго наиболее привлекала его внимание, поскольку здесь имелась возможность почти внезапно захватить еще неосвоенную территорию. С получением концессий, – читатель вполне может представить, каким образом, – он мог предстать Гамилькаром в сердце Испании или Ганнибалом у врат Рима, с требованием капитуляции и раздела добычи.

В то время существовало три газовых компании, действующие в трех разных городских округах, – три подразделения, или «стороны», как они назывались, – Южная, Западная и Северная, – из которых «Чикагская газовая, осветительная и коксовая компания», учрежденная в 1848 году и ведущая дела на Южной стороне, была наиболее влиятельной и процветающей. «Народная газовая, осветительная и коксовая компания», ведущая дела на Западной стороне, была на несколько лет моложе Южной и получила шанс обрести самостоятельное существование из-за безрассудной самоуверенности организатора и директоров Южной компании, воображавших, что ни Северная, ни Западная сторона в предстоящие годы не будут развиваться достаточными темпами, и рассчитывавших на возможность в любое время получить от городских властей разрешение на распространение своей магистральной сети в остальные районы города. «Газовая осветительная компания Северного Чикаго» была основана почти одновременно с компанией Западной стороны в ходе того же процесса, что и остальные: в результате заявленного намерения ограничить свою деятельность теми районами, откуда якобы происходили ее учредители.

Первым проектом Каупервуда был выкуп и объединение стрех старых газовых компаний. С этим намерением он стал изучать финансовое и общественное положение главных акционеров этих корпораций. Его идея заключалась в том, что предложив три к одному или даже четыре к одному за каждый доллар, представленный рыночной стоимостью их акций, он сможет выкупить компании и капитализировать их как единое целое. Затем, выпустив достаточно акций для покрытия всех своих обязательств, он мог собрать богатый урожай и одновременно встать у руля предприятия. Сначала он обратился в Джуду Эддисону, который был наиболее доступен для помощи в запуске подобной схемы. Каупервуд нуждался в нем не столь в качестве партнера, сколько в качестве инвестора.

– Скажу вам, что я думаю по этому поводу, – наконец произнес Эддинсон. – Здесь вы нащупали превосходную идею. Даже удивительно, что она не пришла в голову кому-то еще. Теперь нужно помалкивать об этом, чтобы вас не опередили. Здесь много предприимчивых людей. Но вы мне нравитесь, поэтому я с вами. Мое личное участие в таком деле, – во всяком случае, открытое, – было бы неразумным, но я обещаю выделить часть необходимых средств. Мне также нравится ваша идея о центральной холдинговой компании с общим инвестиционным капиталом и под вашим доверительным управлением. Вполне согласен, что вы должны возглавить ее, так я считаю, вы можете с этим справиться. Так или иначе, я могу выступать лишь в роли инвестора. Однако вам нужно иметь двух-трех других инвесторов, чтобы заручиться моей поддержкой. У вас уже есть кто-то на примете?

– Да, безусловно, – ответил Каупервуд. – Просто я в первую очередь обратился к вам.

Он упомянул фамилии Рэмбо, Видеры, Бейли и других.

– Они подойдут, если вы сумеете убедить их, – сказал Эддисон. – Но даже тогда я не уверен, что вам будет по силам уговорить владельцев компаний продать их доли. Они не являются инвесторами в обычном смысле слова. Они рассматривают свои компании как частный бизнес. Они основали его, и он им нравится. Они построили газгольдеры и проложили газовые магистрали. Это будет нелегко.

Как и предсказывал Эддисон, Каупервуд обнаружил, что было совсем непросто убедить крупных акционеров и директоров старых газовых компаний на какую-либо схему реорганизации. Ему еще не приходилось иметь дела с более замкнутой и неотзывчивой группой людей. Его предложение открытого выкупа по цене в три или в четыре раза выше рыночной стоимости акций столкнулось с категорическим отказом. Акции разных газовых компаний торговались по цене от ста семидесяти до двухсот десяти долларов за штуку и с каждым годом неизменно росли в цене по мере расширения границ города и увеличения потребности в газе. В то же время, все они вместе и каждый в отдельности с большим подозрением относились к смелым предложениям, исходившим от постороннего человека. Кто он такой? Кого он представляет? Он ясно давал понять, что располагает обширным капиталом, но не раскрывал имен своих инвесторов. Старые директора и управляющие любой компании предполагали аферу со стороны директоров и управляющих одной из других компаний с целью получить контроль над предприятием и вытеснить их с рынка. Зачем продавать свои доли? Зачем поддаваться искушению большей прибыли от их акций, когда им и так совсем неплохо живется? Поскольку Каупервуд был еще новичком в Чикаго и пока не обзавелся крупными деловыми связями, он в конце концов был вынужден обратиться к другому плану, – к организации новых компаний в пригородах для создания ударного клина будущей атаки на основную часть города. В таких пригородах, как Лейк-Вью и Гайд-Парк, существовали собственные городские или поселковые муниципалитеты, имевшие полномочия для выдачи концессий водопроводным, газовым и трамвайным компаниям, учрежденным в соответствии с законами штата. Каупервуд рассчитывал, что если он сможет организовать отдельные и с виду независимые компании в каждом городке и поселке, а впоследствии учредит головную компанию в Чикаго, то сможет диктовать условия старейшим учреждениям. Оставалось лишь получить необходимые разрешения и концессии до того, как соперники уяснят положение дел.

Главная трудность состояла в том, что он был совершенно не знаком с газовым бизнесом, – с добычей, производством и распределением газа, – и никогда особенно не интересовался этим. Организация трамвайных линий, его излюбленной формы извлечения прибыли за счет муниципальных коммуникаций, где он обладал практически неисчерпаемым кладезем специализированных знаний, не представляла для него никаких практических возможностей в Чикаго. Он размышлял над ситуации и ознакомился с некоторыми материалами о газовом производстве, когда удача неожиданно вложила ему в руки готовый инструмент для осуществления планов.

Судя по всему, в ходе становления и развития компании Южной стороны некогда существовала менее крупная организация, основанная человеком по фамилии Сиппенс, – Генри де Сото Сиппенс, – который с помощью какого-то ловкого трюка сумел получить концессию на производство и продажу газа в центральных районах Чикаго, но впоследствии был настолько измучен всяческими претензиями и судебными тяжбами, что в конце концов сам вышел из бизнеса, либо его убедили сделать это. Теперь он работал с недвижимостью в Лейк-Вью. Старый Питер Лафлин был знаком с ним.

– Он малый не промах, – сказал Лафлин Каупервуду. – Когда-то я считал, что он далеко пойдет, но ему выкрутили руки, и он был вынужден отказаться от нажитого. Однажды на его газгольдере у реки произошел взрыв; думаю, это были его дружки-соперники. Так или иначе, он отошел от дел. Я уже несколько лет не слышал о нем.

Каупервуд послал старого Питера поискать мистера Сиппенса, выяснить, чем он еперь занимается, и интересует ли его возвращение в газовый бизнес. И вот, через несколько дней Генри де Сото Сиппенс вошел в офис фирмы «Питер Лафлин и К°». Он был миниатюрным человеком лет пятидесяти на вид, носил высокую четырехугольную шляпу из жесткого фетра, короткий саржевый пиджак коричневого цвета (который летом становился хлопчатобумажным) и туфли с квадратными мысками. Он выглядел стопроцентным сельским аптекарем или владельцем книжной лавки, – возможно, с легким налетом сельского врача или адвоката. Манжеты его рубашки слишком далеко высовывались из рукавов пиджака, галстук слишком выпирал из-под жилета, а его высокая шляпа была слишком заломлена на затылок, но во всех прочих отношениях он был приятным, разумными и интересным человеком. У него были короткие рыжеватые бакенбарды, которые воинственно топорщились, и густые брови.

– Мистер Сиппенс, – любезным тоном произнес Каупервуд. – Когда-то вы занимались производством и распределением газа в Чикаго, не правда ли?

– Думаю, мне известно о производстве газа не меньше, чем любому другому, – почти сварливо отозвался Сиппенс. – Я много лет работал в этой области.

– Ну, что ж, мистер Сиппенс. Я подумал, что будет интересно учредить небольшую газовую компанию в одном из пригородных поселков, которые так быстро разрастаются, и посмотреть, можно ли будет заработать на этом кое-какие деньги. Сам я не занимался практическими вопросами в газовой сфере, но подумал, что могу заинтересовать знающего человека, – он окинул Сиппенса дружелюбным, оценивающим взглядом. – Я слышал о вас, как о человеке, имевшем значительный опыт в этой области именно здесь, в Чикаго. Как думаете, если я смогу учредить такую компанию со значительным финансированием, вы согласились бы взять на себя ее руководство?

«Мне все известно о газовых компаниях, – собирался сказать мистер Сиппенс. – У вас ничего не выйдет». Но он изменил свое мнение еще до того, как открыл рот.

– Если мне достаточно хорошо заплатят, – осторожно сказал он. – Полагаю, вы представляете, с кем вам придется конкурировать?

– О, да, – с улыбкой ответил Каупервуд. – Что вы считаете «достаточно хорошей зарплатой»?

– Ну, если бы я получал шесть тысяч в год и имел достаточно большую долю в компании, – скажем, примерно половину, – то пожалуй, я бы рассмотрел такое предложение, – ответил Сиппенс, решительно настроенный отпугнуть Каупервуда столь непомерными требованиями. Он получал не более шести тысяч долларов в год от своего нынешнего бизнеса.

– А вам не кажется, что четыре тысячи долларов в нескольких компаниях, – скажем, до пятнадцати тысяч долларов в общем итоге, – и около десятой доли в каждой из них было бы лучшим предложением?

Мистер Сиппенс тщательно обдумал эти слова. Было ясно, что его собеседник не является беззубым новичком. Он проницательно посмотрел на Каупервуда и без всяких дополнительных объяснений увидел, что этот человек готовится к большой схватке. Десять лет назад Сиппенс осознал громадные возможности газового бизнеса. Он попытался войти в дело, но его засудили, завалили претензиями, шантажировали, перекрывали каналы финансирования и в конце концов довели до банкротства. Его всегда возмущало, как несправедливо с ним обошлись, и он горько сожалел о своей неспособности нанести ответный удар. Он думал, что дни его финансовых схваток остались далеко позади, но предложение этого человека подразумевало возобновление борьбы, призывавшее его присоединиться к гонке, словно охотничий рог.

– Ну, что же, мистер Каупервуд, – уже не так вызывающе и более дружелюбно отозвался он. – Если вы покажете мне, что у вас на руках есть обоснованное предложение, то могу сказать, что я разбираюсь в газовом бизнесе. Я все знаю о прокладке газовых труб, концессионных контрактах и газовом оборудовании. Я основал и построил газовые заводы в Дейтоне, штат Огайо, и в Рочестере, штат Нью-Йорк. Если бы я приехал сюда немного раньше, то сейчас был бы богатым человеком, – в его голосе прозвучало эхо сожаления.

– Итак, это ваш шанс, мистер Сиппенс, – исподволь побуждал его Каупервуд. – Между нами говоря, скоро здесь будет учреждена новая крупная газовая компания. Мы заставим этих стариков считаться с нами. Разве это вас не интересует? Денег будет предостаточно. Нам нужны не средства, а организатор, – боец и профессиональный газовщик, который может построить завод, проложить магистрали, и так далее, – Каупервуд неожиданно и решительно выпрямился во весь рост; он пользовался этой уловкой, когда хотел произвести особенно сильное впечатление на собеседника. Казалось, от него исходят волны силы, энергии и воли к победе. – Вы согласны войти в дело?

– Да, мистер Каупервуд! – воскликнул Сиппенс. Он вскочил на ноги, надел шляпу и нахлобучил ее на затылок так далеко, что стал похож на бойцового петуха с выпяченной грудью.

Каупервуд пожал протянутую руку.

– Приведите в порядок свои дела с недвижимостью. Я хочу, чтобы вы в скором времени обеспечили для меня концессию в Лейк-Вью и построили газовый завод. Примерно через неделю я организую дела к вашему полному удовлетворению. Нам также понадобится хороший юрист или парочка юристов.

Выходя из офиса, Сиппенс восторженно улыбался. Как такое чудо могло произойти через десять лет? Теперь он покажет этим негодяям, где раки зимуют. Теперь за его спиной находился настоящий боец, – такой же, как и он сам. Но кем был этот человек? Что за чудо! Нужно будет выяснить, кто он такой. Сиппенс был твердо уверен, что начиная с этого момента он будет делать почти все, что от него захочет Каупервуд.

Глава 8
Время для схватки

После неудачной увертюры с тремя газовыми компаниями, когда Каупервуд посвятил Эддисона в свой план по учреждению конкурирующих компаний в пригородах, банкир уважительно посмотрел на него.

– Умный ход! – произнес он. – Теперь я вижу, что вы справитесь, и готов поддержать вас!

Потом Эддисон сообщил Каупервуду, что ему понадобится содействие влиятельных людей в различных пригородных муниципалитетах.

– Все они скользкие типы, – продолжал он, – но некоторые из них более жуликоваты, чем другие, зато гарантируют результат. У вас есть поверенный в делах?

– Пока что нет, но скоро будет. Я ищу подходящего человека.

– Разумеется, не стоит и говорить о том, как это важно. У почтенного генерала Ван-Сайкла есть значительный опыт в таких делах. На него вполне можно положиться.

Появление генерала Джадсона П. Ван-Сайкла с самого начала придало мероприятию двусмысленный оттенок. Старый вояка, которому давно перевалило за пятьдесят, был дивизионным генералом во время Гражданской войны, но прославился тем, что оформлял фиктивные права на недвижимость в южном Иллинойсе, а затем подавал судебные иски для подкрепления своих мошеннических притязаний перед дружественными сообщниками. Теперь он был обеспеченным посредником, бравшим солидные гонорары за свою работу, однако не слишком богатым. К генералу обращались лишь за услугами определенного рода, и возникало невольное желание сравнить его с бараном-провокатором, обученным возглавлять стадо перепуганных овец, дружно блеявших, когда их загоняли на бойню. Он всегда хорошо знал, когда нужно тихо отступить на задний план и таким образом спасти свою шкуру. Этот старый, прожженный стряпчий имел за плечами Бог весть сколько измененных завещаний, нарушенных обещаний, продажных присяжных заседателей, нечистоплотных судей, подкупленных муниципальных чиновников и законодателей. В его голове вращался целый мир хитроумных юридических подтасовок и фальшивых претензий. В силу полезных услуг, оказанных в прошлом, среди политиков, адвокатов и судей в целом было принято считать, что он обладает некими могущественными связями. Ему нравилось, когда к нему обращались по любому вопросу, – главным образом потому, что это давало возможность чем-то заняться и отвлекало от скуки. Если он был вынужден отправиться на встречу зимой, то надевал старую серую шинель, заношенную почти до ветхости, затем брал мягкую фетровую шляпу, покоробленную и потерявшую всякую форму, нахлобучивал ее пониже над тускло-серыми глазами и неторопливо выходил на улицу. Летом его одежда выглядела такой помятой, как будто он несколько недель спал, не раздеваясь. Он много курил. Его лицом имело некоторое сходство с генералом Грантом, с короткой седой бородой и усами, которые всегда выглядели более или менее неухоженными, и волосами, свисавшими на лоб спутанной седоватой массой. Бедный генерал! Он не был ни вполне счастливым, ни очень несчастным, – Фома неверующий, утративший надежду и веру в человечество и без особой приязни относившийся к любому человеку.

– Я расскажу вам, как обстоят дела с этими мелкими муниципалитетами, мистер Каупервуд, – с глубокомысленным видом изрек Ван-Сайкл после того, как с предварительными формальностями было покончено. – Они еще хуже городского совета, хотя и там кажется, что хуже некуда. С этими мелкими прохвостами ничего нельзя поделать без денег. Не люблю слишком сурово отзываться о людях, но эти парни… – он покачал головой.

– Понимаю, – сказал Каупервуд. – Это не самые приятные люди, даже если вы ставите их на довольствие.

– Большинство из них не остаются верны своим обязательствам, даже когда вы думаете, будто они у вас в кармане, – продолжал генерал. Они перепродают свои услуги. Им хватит бесстыдства, чтобы обратиться в газовую компанию Северной стороны и рассказать им о ваших планах, прежде чем вы успеете наладить свой бизнес. Потом они начинают требовать еще больше денег, устраивают конкурентные торги, и так далее, – старый генерал изобразил скорбную мину и добавил: – Тем не менее, среди них есть кое-какие надежные люди, – например, мистер Данивэй и мистер Герехт, если вы сможете заинтересовать их.

– Меня не слишком заботит, каким образом это будет сделано, – дружеским тоном заметил Каупервуд. – Но я хочу быть уверен в том, что это будет сделано быстро и тихо. Мне не нужны особые подробности. Как вы думаете можно ли будет это устроить без огласки, и сколько это будет стоить?

– Трудно судить до тех пор, пока я не займусь этим вплотную, – задумчиво сказал генерал. Это может стоить лишь четыре тысячи, а может и все сорок тысяч, если не больше. Мне нужно немного времени, чтобы разобраться.

Пожилой джентльмен явно гадал о том, сколько денег готов потратить Каупервуд.

– Хорошо, тогда сейчас мы не будем беспокоиться об этом. Я готов проявить необходимую щедрость. Недавно я послал за мистером Сиппенсом, президентом «Газовой и топливной компании Лейк-Вью», и он скоро будет здесь. Вам нужно будет наладить тесное сотрудничество с ним.

Энергичный Сиппенс появился через несколько минут, и после наставления оказывать друг другу всевозможную поддержку и скрывать имя Каупервуда во всех вопросах, связанных с этой работой, они с Ван-Сайклом ушли вместе. Они представляли собой странную пару: флегматичный и разочарованный жизнью пожилой генерал, равнодушный к собственной помощи, но готовый оказать ее, и бодрый, щеголеватый Сиппенс, намеренный совершить эпический акт возмездия старинному врагу. Через десять минут они уже были закадычными приятелями, и генерал описывал Сиппенсу скаредное и беспринципное политическое кредо муниципального советника Данивэя и дружелюбную, но жадную до денег натуру Джейкоба Герехта. Такова жизнь.

Поскольку Каупервуд никогда не складывал все яйца в одну корзину, то при организации компании в Гайд-Парке он решил заручиться услугами второго юриста и подставного президента, хотя и предложил сохранить Сиппенса в качестве главного технического консультанта во всех трех или четырех новых компаниях. Он размышлял над этим вопросом, когда на сцене появился человек, который был гораздо моложе пожилого генерала, – некий Кент Берроуз Маккиббен, единственный сын бывшего судьи Верховного суда Маршалла Скэммона Маккиббена. Кенту Маккиббену – высокому, атлетически сложенному и по-своему красивому мужчине – было тридцать три года. В интеллектуальном смысле (то есть, в вопросах ведения своего бизнеса) он отличался жесткой сосредоточенностью, но при этом имел аристократически-отстраненный и часто мечтательный вид. Он имел офис в одном из лучших кварталов Дирборн-стрит, где каждое утро к девяти часам впадал в состояние замкнутой задумчивости, если какое-либо важное дело не призывало его в центр города. В данном случае он составил документы о праве собственности и договоры для компании по торговле недвижимостью, которая продала Каупервуду участки на Тридцать Седьмой улице и Мичиган-авеню, и когда они были готовы, отправился в его офис с намерением спросить, есть ли какие-то дополнительные подробности, которые Каупервуд пожелал бы принять во внимание. Когда его проводили в кабинет, Каупервуд окинул его острым аналитическим взглядом и сразу же увидел человека, который ему понравился. Сдержанный эстетизм Маккиббена пришелся ему по душе. Ему понравилась одежда собеседника, его агностическая невозмутимость и светские манеры. Со своей стороны, Маккиббен сразу же уловил атмосферу властности и финансового могущества. Он отметил светло-коричневый деловой костюм Каупервуда с тонкими красными нитями, вплетенными в основу, его каштановый галстук и маленькие овальные запонки в манжетах рубашки. Его рабочий стол со стеклянной крышкой был чистым и выглядел официально. Деревянные панели в комнатах были изготовлены из вишни, отполированы и навощены вручную, а художественное оформление было представлено необычными гравюрами на стали в тонких рамках с изображением сцен американской жизни. Пишущая машинка, в то время еще только появившаяся в продаже, стояла на видном месте, а биржевой телеграфный аппарат, – еще одно новшество, – бойко отстукивал последние котировки. Секретарша, ожидавшая в приемной Каупервуда, была молодой полячкой по имени Антуанетта Новак, – сдержанной, сообразительной и очень привлекательной брюнеткой.

– Какого рода делами вы занимаетесь, мистер Маккиббен? – с видимой небрежностью поинтересовался Каупервуд во время разговора. Выслушав объяснения Маккиббена, он добавил: – Если желаете, загляните сюда на следующей неделе. Есть вероятность, что я смогу предложить вам что-нибудь интересное в профессиональном смысле.

Услышав такие слова от другого человека, Маккиббен возмутился бы столь расплывчатым предложением о будущей поддержке. Но сейчас он был чрезвычайно доволен. Личность собеседника захватила его воображение, и привычная бесстрастность изменила ему. Когда он пришел снова, и Каупервуд обозначил предполагаемую задачу, Маккиббен клюнул на его предложение, как рыба на приманку.

– Мне хотелось бы попробовать свои силы в этом деле, мистер Каупервуд, – искренне сказал он. – Я никогда не занимался подобными вещами, но вполне уверен, что справлюсь. У меня есть летнее жилье в Гайд-Парке, и я знаком с большинством чиновников из местного совета, поэтому я могу оказать значительное влияние в ваших интересах.

Каупервуд любезно улыбнулся.

Так была учреждена вторая компания во главе с подставным командным составом по выбору Маккиббена. Сиппенс, без ведома старого генерала Ван-Сайкла, получил должность технического консультанта. Затем было подано ходатайство о получении концессии, и Маккиббен приступил к тонкой закулисной работе на Южной стороне, постепенно заручаясь доверием различных муниципальных чиновников.

Вскоре появился и третий юрист по имени Бартон Стимсон, самый молодой, но не менее способный, чем остальные: бледный темноволосый юноша с горящими глазами, который мог бы исполнять роль Ромео. Каупервуд познакомился с ним, когда он выполнял незначительную работу для Лафлина. Теперь его привлекли к работе на Западной стороне, со старым Питером Лафлином в качестве учредителя компании и вездесущим Сиппенсом в должности технического советника. Однако Стимсон был не мечтательным Ромео, а вдумчивым энтузиастом, родившимся в очень бедной семье и стремившимся пробиться наверх. Каупервуд определил, что хотя интеллектуальная податливость может быть предвестием катастрофы для некоторых людей, для него самого она была залогом успеха. Ему были нужны высокообразованные слуги и помощники. Он был готов щедро платить им, держать их в тонусе и обходиться с ними едва ли не с княжеской учтивостью, он они должны были сохранять абсолютную преданность его делу. Хотя Стимсон сохранял спокойствие и выдержку в любых ситуациях, он был готов поцеловать перстень на пальце архиепископа. Такова утонченная природа близости к чужому величию.

И вот, на Северной, Южной и Западной стороне одновременно началось какое-то странное оживление: закулисные встречи, негласные переговоры и тайные соглашения. В Лейк-Вью старый генерал Ван-Сайкл и де Сото Сиппенс, совещаясь с пронырливым фармацевтом и по совместительству муниципальным советником Данивэем и владельцем скотобойни, оптовым мясником Джейкобом Герехтом, – приятными в общении, но требовательными людьми, – вели дружеские беседы в аптеке или служебном помещении склада, где почти во всех подробностях расписывали вознаграждения и прибыли. В Гайд-Парке мистер Кент Берроуз Маккиббен, элегантный и одетый с иголочки, подлинный Честерфилд среди юристов, а также некий Дж. Дж. Бергдолл, длинноволосый и с виду непримечательный наймит благородных кровей, избранный подставным президентом «Газовой и топливной компании Лейк-Вью», совещались с членом муниципального совета Альфредом Б. Дэвисом, хозяином производства плетеных и ротанговых изделий, и владельцем салуна Патриком Гилганом, организуя будущее распределение долей акционерного капитал и внося определенные предложения по поводу наличных выплат, земельных участков, услуг и так далее. Между тем в поселке Дуглас и Вест-Парке на Западной стороне угловатый и насмешливый Питер Лафлин заключал сходные сделки вместе с Бартом Стимсоном.

Противник в лице городских газовых компаний, разделенных на три фракции, оказался совершенно не готовым к происходящему. В конце концов, когда новости о ходатайствах на получение концессий, поданных в несколько пригородных муниципалитетов, просочились наружу, каждая из старых компаний заподозрила остальные в измене, грабеже и посягательстве на чужую территорию. Каждая компания отправила своих ручных адвокатов в пригородные поселковые советы, но ни одна из компаний еще не имела ни малейшего представления, кто стоит за генеральным планом операции. До того, как кто-либо из них успел подать обоснованный протест или заявить о своей готовности заплатить большие деньги за освобождение пригородов, примыкавших к ее территории, – прежде, чем они успели организовать юридическую борьбу, местные муниципалитеты приняли постановления об удовлетворении ходатайств, поданных новыми компаниями. В каждом случае это произошло в ходе открытых слушаний и за один тур голосования, где решения были приняты почти единогласно. Мелкие пригородные газеты, почти забытые при распределении «компенсаций», разразились громкими криками ужаса и смятения. Впрочем, крупные городские газеты сначала почти не обратили на это внимания, отделавшись замечанием, что поселковые советы достойно начинают свой путь, следуя по стопам городского совета в своей продажности и беспринципности.

Каупервуд улыбался, когда читал в утренних газетах объявления о принятии постановлений, дававших ему право на концессии. В последующие дни он с удовольствием выслушивал доклады Лафлина, Сиппенса. Маккиббена и Ван-Сайкла о прощупывании почвы и тайных попытках выкупить их доли или завладеть полученными концессиями. Вместе с Сиппенсом он разрабатывал планы строительства газовых заводов. Теперь предстояло выпустить облигации для рыночной капитализации компаний, заключить контракты на поставку оборудования, построить реальные хранилища и газгольдеры, проложить газопроводы. Нужно было успокоить общественное мнение, взвинченное газетными публикациями. Во всем этом де Сото Сиппенс показал себя настоящим мастером. Вместе с Ван-Сайклом, Маккиббеном и Стимсоном в качестве его советников в разных районах он представлял Каупервуду конспективные предложения, в ответ на которые тот одобрительно кивал или говорил «нет». Затем Сипеенс начинал покупать, строит и рыть котлованы. Каупервуд был так доволен, что решил сохранить де Сото Сиппенса при себе на неопределенно долгое время. Со своей стороны, Сиппенс находил приятное утешение в мысли о том, что он получил шанс поквитаться по старым счетам и заниматься крупными проектами. Он был по-настоящему благодарен за это.

– Мы еще не покончили с этими мошенниками, – с торжествующим видом однажды заявил он Каупервуду. – Они будут сражаться с нами в судах. Впоследствии они могут объединить усилия. Они взорвали мой газгольдер; то же самое может произойти и с нами.

– Пусть попробуют, – сказал Каупервуд. – Мы тоже умеем взрывать и судиться. Мне нравятся судебные иски. Мы свяжем их по рукам и ногам, так что они будут умолять о пощаде.

Его глаза довольно блестели.

Глава 9
В поиске победы

Между тем светские дела Эйлин понемногу продвигались вперед. Хотя было очевидно, что они не будут сразу же приняты в высшем обществе, – да этого никто и не ожидал, – также было ясно, что их нельзя полностью игнорировать. Нескрываемые теплые чувства Каупервуда по отношению к его жене во многом обеспечивали гармоничную атмосферу у него на работе. Хотя многие считали Эйлин довольно самоуверенной и грубоватой особой, в руках такого сильного и способного мужчины, как Каупервуд, она была вполне приемлемой для общения. Такого мнения, к примеру, придерживались миссис Эддисон и миссис Рэмбо. Маккиббен и Лорд испытывали сходные чувства. Если Каупервуд любил ее, а это казалось несомненным, то он должен был успешно «вышколить» ее. И он действительно любил ее, хотя и на свой манер. Он не мог забыть, как превосходно она относилась к нему в былые дни, когда, хорошо зная о его домашних обстоятельствах, о его жене, детях и о возможном противодействии членов его семьи, она отбросила все условности ради его любви. Как свободно он отдавала свою любовь! В ней не было никакой мелочности и привередливости, щепетильных придирок и претензий. Он с самого начала был «ее Фрэнком», и он до сих пор остро чувствовал ее стремление быть рядом с ним и принадлежать ему, помогавшее выжить в эти ужасные и прекрасные дни. Она могла ссориться, суетиться, спорить, подозревать и обвинять его в заигрывании с другими женщинами, но легкие отклонения от нормы в его случае не беспокоили ее, – по крайней мере, она сама так утверждала. У нее не было никаких доказательств, а в сущности, и оснований для подозрения. По ее словам, она была готова простить ему что угодно, если только он будет любить ее.

– Ты просто дьявол, – игриво обращалась она к нему. – Я же тебя знаю! Я вижу, как ты шаришь глазами из стороны в сторону. Полагаю, это из-за той хорошенькой стенографистки, которую ты держишь в своем офисе.

– Не глупи, Эйлин, – отвечал он. – И не надо быть такой грубой. Ты прекрасно знаешь, что я не буду заводить шашни со стенографисткой. Работа – не место для подобных вещей.

– Ах, вот как? Не считай меня дурочкой; я тебя знаю. Тебе сойдет любое укромное местечко!

Тогда он смеялся, и Эйлин присоединялась к нему. Она ничего не могла с собой поделать, потому что любила его. В ее нападках не было никакой ожесточенности. Очень часто после таких инцидентов он держал ее в объятиях, нежно целовал и приговаривал: «Кто моя милая большая крошка? Кто моя рыжеволосая куколка? Ты действительно так сильно любишь меня? Тогда поцелуй меня». Страсть, владевшая ими, была почти языческой. Пока внешние дела и обстоятельства не отдалили их друг от друга, он даже не мог надеяться на более сладостный контакт с другим человеческим существом. Между ними не возникало пресыщенности, грозившей перерасти в мрачное отвращение. Она оставалась физически желанной для него. Он всегда мог быть с ней искренним, нежным и даже поддразнивать ее, ибо она не оскорбляла его интеллект чопорными или консервативными представлениями. Какой бы влюбленной и глуповатой она ни была в некоторых отношениях, она могла выдержать прямую критику или поправки. Она могла делать интуитивные и расплывчатые предложения о том, что будет хорошо для них обоих. В наибольшей степени их мысли были сосредоточены на чикагском обществе, на новом доме, подряд на строительство которого уже был оформлен, и на том, что следует предпринять, чтобы расширить круг их знакомств и упрочить их положение. Эйлин думала, что жизнь еще никогда не представала перед ней в таком радужном цвете. Иногда все выглядело слишком прекрасным, чтобы оказаться правдой. Ее Фрэнк был таким любящим и очаровательным, таким щедрым! У нее не было ни малейших подозрений на его счет. Путь даже он иногда изменяет ей, – что с того? Он остается духовно преданным ей, и до сих пор не было ни одного случая, когда бы он подвел ее. Хотя ей было кое-что известно из прежнего опыта, она не представляла, с какой невозмутимостью он мог лгать или протестовать в подобных делах. Но тем не менее, он любил ее и до сих пор ни в малейшей степени не изменял этому чувству.

Каупервуд инвестировал около ста тысяч долларов в свои начинания с газовыми компаниями и был уверен в блестящих перспективах; его концессии оставались действительными в течение двадцати лет. К тому времени ему будет около шестидесяти лет, и он, возможно, выкупит свои активы, объединит их или продаст старым компаниям с огромной прибылью. Будущее Чикаго складывалось в его пользу. Он решил инвестировать не менее тридцати тысяч долларов в картины, если найдет подходящие, и заказать портрет Эйлин, пока она остается такой красавицей. Произведения искусства снова стали предметом его страстного увлечения. У Эддисона было четыре или пять хороших картин, – Руссо, Грёз, Вауэрман и один Лоуренс⁸ – собранных Бог весть откуда. Говорили, что у владельца отеля, торговца недвижимостью и мануфактурой по фамилии Коллард, есть поразительная коллекция. По словам Эддисона, король торговли скобяными товарами Дэвис Траск был страстным коллекционером. Каупервуд знал о многих богатых домах, где начинали коллекционировать живопись. Значит, и ему пора этим заняться.

После оформления концессий Каупервуд посадил Сиппенса в собственном офисе и временно передал ему бразды правления. Небольшие арендованные офисы с клерками появились в тех районах, где развернулось строительство газовых предприятий. Старые компании подали всевозможные иски с целью запрета, аннулирования или ограничения концессий, но Маккиббен, Стимсон и генерал Ван-Сайкл сражались с ними с доблестью и упоением троянских воинов. Это было во всех отношениях приятное зрелище. Пока что еще никто по-настоящему не знал о наступлении Каупервуда в Чикаго. Его считали очень незначительной фигурой. Его имя даже не упоминалось в связи с этой деятельностью. Других людей ежедневно прославляли и восхваляли, что вызывало у него некоторую зависть. Когда же взойдет его звезда? Безусловно, уже скоро. Поэтому в июне они отправились в свое первое заграничное путешествие, – радостные, богатые, бодрые духом и в расцвете сил, – твердо намеренные получить полное удовольствие от поездки.

Это было замечательное путешествие. Эддисон был настолько любезен, что телеграфировал в Нью-Йорк и распорядился доставить цветы для миссис Каупервуд, когда она поднимется на борт. Маккиббен прислал путеводители. Каупервуд, не рассчитывавший на то, что кто-то пришел цветы, сам заказал две великолепные корзины, которые прибавились к корзине Эддисона и теперь, вместе с прикрепленными открытками, ожидали их в вестибюле на главной палубе. Несколько важных лиц, сидевших за капитанским столом, сами подошли к Каупервуду. Они получили приглашения на вечеринки с карточными играми и на закрытые концерты. Однако плавание выдалось бурным, и Эйлин страдала от морской болезни. Ей было трудно показаться себя с лучшей стороны, поэтому она большей частью не выходила из каюты. Она держалась очень надменно и отстраненно со всеми, кроме немногих, кто прислушивался к ней и не говорил лишнего. Она начала чувствовать себя очень важной особой.

Еще до отъезда она почти исчерпала ресурсы заведения Терезы Донован в Чикаго. Нижнее белье, ночные пижамы, костюмы для прогулок, костюмы для выездки, вечерние туалеты, – всего этого у нее было в изобилии. При себе она имела шкатулку с драгоценностями на сумму не менее тридцати тысяч долларов. Ее туфли, чулки, шляпы и прочие дамские аксессуары не поддавались подсчету, и это давало Каупервуду основание гордиться ею. Она обладала способностью жить на широкую ногу. Его первая жена была бледной и довольно худосочной, в то время как Эйлин буквально лучилась физической энергией жизни. Она напевала, жестикулировала, прихорашивалась и позировала. Некоторые люди чужды самоанализу или размышлению о прошлом. Земля с ее долгой историей для Эйлин была лишь ориентиром, смутным представлением. Возможно, она слышала о существовании динозавров и летающих рептилий, но это в любом случае не произвело на нее глубокого впечатления. Кто-то сказал или продолжал утверждать, будто люди происходят от обезьян, что было полным абсурдом, хотя и могло оказаться правдой. Зеленые водяные валы, грохочущие в открытом море, подразумевали некую безмерность и ощущение ужаса, но это не имело ничего общего с той безмерностью, которая существует в сердце поэта. Корабль был надежным и безопасным; сам капитан в голубом мундире с латунными пуговицами говорил ей об этом, когда они сидели за столом, и она безоговорочно верила ему. Кроме того, рядом с ней постоянно находился Каупервуд, следивший за ситуацией в целом, предусмотрительно управлявший ходом жизненного спектакля и помалкивавший об этом.

В Лондоне рекомендательные письма Эддисона, принесли несколько приглашений в оперу, на званый ужин, на уикэнд в Гудвуде и так далее. Коляски, кэбы и фаэтоны всегда находились в их распоряжении. В конце недели они получили приглашение на экскурсию по Темзе в жилой яхте. Хозяева-англичане, рассматривавшие это как финансовое приключение и благоразумное распоряжение капиталом с видами на будущее, были вежливы и любезны, но не более того. Со своей стороны, Эйлин проявляла неустанное любопытство. Она обращала внимание на слуг, их манеры и ливреи. Вскоре она начала думать, что Америка далеко не так хороша, как ей казалось раньше; там не хватало многих вещей.

– Эйлин, в предстоящие годы мы с тобой собираемся жить в Чикаго, – увещевал ее Каупервуд. – Не сходи с ума. Разве ты не видишь, что эти люди равнодушны к американцам? Если бы мы решили поселиться здесь, то они бы не приняли нас, – во всяком случае, не сразу. Мы всего лишь проезжие чужеземцы, которых развлекают из вежливости.

Каупервуд все это видел и хорошо понимал. Эйлин вела себя, как избалованный ребенок, но с этим ничего нельзя было поделать. Она одевалась и переодевалась. Англичане глазели на нее в Гайд-парке, где она ездила верхом и управляла экипажем, в гостинице «Кларидж», где они остановились, и на Бонд-стрит, где она совершела покупки. Английские женщины, большинство из которых были сдержанными, чрезвычайно консервативными и невзыскательными в своих вкусах, возводили глаза к небу. Каупервуд ощущал двусмысленность положения, но ничего не предпринимал. Он любил Эйлин и довольствовался ее красотой, – по крайней мере, в настоящее время. Если он мог обеспечить ей более или мене достойное положение в чикагском обществе, для начала этого было достаточно. После трех недель очень активной жизни, когда Эйлин отдала должное старинным и почтенным красотам Англии, они отправились в Париж.

Здесь Эйлин загорелась детским энтузиазмом.

– Ты знаешь, – с серьезным видом обратилась она к Каупервуду на второе утро, – англичане совершенно не умеют одеваться. Я думала, что они умеют, но там даже самые большие модники копируют французов. Взять, к примеру, тех людей, которых мы видели вчера вечером в Café d’Anglais. Я не видела ни одного англичанина, который мог бы сравниться с ними.

– Дорогая, у тебя экзотические вкусы, – отозвался Каупервуд, с довольным интересом наблюдавший за ней, пока он завязывал галстук. – Все французские модники и модницы расфуфырены в пух и прах. Думаю, некоторые из молодых парней носят корсеты.

– И что с того? – воскликнула Эйлин. – Мне это нравится. Если ты хочешь быть модным, почему бы не быть чрезвычайно модным?

– Мне известна эта твоя теория, дорогая, – сказал он. – Но в любом деле можно перегнуть палку. Существует такая вещь, как ненужные излишества. Тебе приходится идти на компромиссы, даже если ты не выглядишь так блистательно, как могла бы. Нельзя слишком вызывающе отличаться от твоих соседей, даже в правильную сторону.

– Знаешь, что? – она остановилась и посмотрела на него. – Я думаю, что со временем ты станегт очень консервативным, прямо как мои братья.

Она подошла ближе и прикоснулась к его галстуку, потом пригладила ему волосы.

– Что же, один из нас должен стать таким ради блага семьи, – с полуулыбкой заметил он.

– Впрочем, я не так уверена, что это будешь ты.

– Сегодня прекрасный день. Смотри, как красиво смотрятся эти статуи из белого мрамора. Куда мы отправимся, – в Клюни, в Версаль или в Фонтенбло? Сегодня вечером мы собираемся посмотреть на Сару Бернар.⁹

Эйлин была на седьмом небе от радости. Так прекрасно было наконец отправиться в путешествие с настоящим мужем!

В этой поездке вкус Каупервуда к настоящим произведениям искусства и его решимость обладать ими возродились в полной мере. Он познакомился со влиятельными художественными дилерами и галеристами в Лондоне, Париже и Брюсселе. Его представление о великих мастерах и старых школах живописи значительно расширилось. От одного из лондонских дилеров, который сразу же распознал в нем вероятного будущего заказчика, он получил приглашение осмотреть вместе с Эйлин некоторые частные коллекции. То здесь, то там, он мимолетно знакомился с художниками, такими как лорд Лейтон, Данте Габриэль Россетти или Уистлер, которым его представляли как «заинтересованного иностранца». Эти люди видели перед собой только сильного, вежливого и консервативного человека. Каупервуд умел распознавать чувственный эгоцентризм творческой души. Он мгновенно осознал, что у него может быть мало общего в личных отношениях с подобными людьми, но существовала общая почва, где они могли встречаться. Он не мог быть раболепным почитателем, – лишь благосклонным покровителем. Поэтому он ходил и смотрел, гадая о том, как скоро его мечты о величии воплотятся в действительности. В Лондоне он приобрел портрет кисти Реберна; в Париже – крестьянскую сцену работы Милле, миниатюру Яна Стина, батальное полотно Месонье и пейзаж романтического дворика кисти Изабе.¹⁰Так началось возрождение его интереса к живописи, и появилось ядро будущей коллекции, которая приобрела столь важное значение для него в последующие годы.

После возвращения в Америку строительство нового особняка в Чикаго стало следующей любимой затеей в жизни Эйлин и Каупервуда. Во Франции им понравился некий замок, архитектурная форма которого, – или, скорее, ее модификация в оформлении Тейлора Лорда, – была принята за основу. По расчетам мистера Лорда, строительство должно было затянуться на целый год, а то и на полтора года, чтобы привести все в идеальный порядок, но время в данном случае не имело большого значения. Между тем они могли укрепить свои связи в обществе и подготовиться к тому знаменательному дню, когда они войдут в круг чикагской элиты.

В то время чикагское высшее общество подразделялось на несколько частей. Те, кто внезапно обрели богатство, поднявшись из беспросветной нищеты, не могли легко забыть деревенскую церковь и отказаться от сельских общинных норм. Те, кто унаследовал богатство или приехал с Востока, где оно имело старинное происхождение, лучше понимали сноровку этой игры. И наконец, были дети недавних богачей, которые, наблюдая за тяготением американской жизни к шику и блеску, преисполнялись желания стать звездами на этом небосклоне. Последние только начинали мечтать о танцах у Кинсли, регулярных зимних ярмарках на немецкий манер и летних развлечения европейского рода, но все это еще не появилось. Представители первой категории, несмотря на невежество и тяжеловесность, граничившую с тупостью, все еще оставалась наиболее могущественной, поскольку они были самыми богатыми, а деньги считались высшим мерилом власти. Мероприятия, устраиваемые этими людьми, были умопомрачительно потешными для остальных; они устраивали приемы в рабочие дни недели и наносили клоунские вечерние визиты по воскресеньям. Цель заключалась лишь в том, чтобы «на людей посмотреть и себя показать». Любые новшества в мыслях или поступках решительно исключались. По сути дела, это была предельная формальность мыслей и поступков, квинтэссенция консерватизма. К примеру, идея пригласить «актрису», как это иногда делалось в восточных штатах или в Лондоне, была немыслимой; даже на певицу или художника смотрели искоса. Ведь так легко хватить через край! Но если бы европейский принц добрался до Чикаго (чего никогда не происходило), или если бы магнат с Востока случайно остановился в городе переждать один или два поезда, то представители высшего круга местных богачей готовы были лезть из кожи вон ради встречи с ним. Каупервуд ощущал это по прибытии в Чикаго, но он тешился надеждой, что если он станет достаточно богатым и могущественным, то они с Эйлин, вкупе с их прекрасным домом, вполне могут стать той закваской, на которой поднимется это пресное тесто. К сожалению, Эйлин слишком явно находилась qui vivre¹¹ к тем возможностям, которые могли привести к общественному признанию и равенству со светскими особами, если не к превосходству над ними. Подобно дикарке, не подготовленной к защите и отданной на милость ужасающим капризам погоды, она едва не трепетала при мысли о возможной неудаче. Она почти сразу осознала, что по своей натуре не склонна к сближению с определенного рода женщинами из светского общества. Жена галантерейного магната Энсона Меррила, с которой она повстречалась в одном из центральных магазинов, поразила ее своей холодностью и отстраненностью. Миссис Меррил была женщиной тонкого душевного склада с высшим образованием, которой, по ее собственной оценке, было очень нелегко найти приемлемую компаньонку в Чикаго. Она была уроженкой восточных штатов, воспитанной в Бостоне, и не понаслышке знала о великосветских традициях Лондона, который она несколько раз посещала. Чикаго, в лучшем случае, был для нее отвратительной коммерческой помойкой. Она предпочитала Нью-Йорк или Вашингтон, но была вынуждена жить здесь. Поэтому она покровительственно относилась практически ко всем, с кем снисходила до обычного знакомства, пользуясь легкими кивками, устало опущенными веками или изогнутой тонкой бровью для демонстрации того, как все это банально.

Эйлин узнала о миссис Меррил через миссис Хаддлстоун, жены производителя мыла, жившего по соседству с временным домом Каупервудов; они с мужем находились на внешней окраине светского общества. Она узнала, что Каупервуды были состоятельными людьми, поддерживавшими дружеские отношения с Эддисонами, и собирались построить особняк стоимостью в двести тысяч долларов (стоимость домов всегда увеличивается в пересказе). Это было достаточно. Благодаря соседству, она нанесла визит пешком и оставила свою карточку, а Эйлин, готовая распространить свое влияние повсюду, сразу же ответила Миссис Хаддлстоун была миниатюрной женщиной, по-своему умной и очень практичной.

– Кстати, о миссис Меррил, – заметила миссис Хаддлстоун в тот самый день. – Вон она, возле кассы в отделе платьев. Она всегда носит свой лорнет именно таким образом.

– Вы знакомы? – с любопытством спросила Эйлин, поглядывая на женщину.

– Нет, – настороженно ответила миссис Хаддлстоун. – Они живут на Северной стороне, а разные круги не пересекаются настолько сильно.

По сути дела, привилегия главных семей Чикаго заключалась в том, что они стояли выше условного разделения на «стороны» и могли выбирать себе компаньонов для общения со всех трех сторон.

– Ах, вот как! – с деланной небрежностью воскликнула Эйлин. Втайне она испытывала раздражение при мысли о том, что мисс Хаддлстон сочла необходимым указать ей на миссис Меррил как на вышестоящую особу.

– Думаю, она подкрашивает брови, чтобы они выглядели потемнее, – продолжала миссис Хаддлстон, завистливо поглядывая на миссис Меррил. – Говорят, что ее муж – далеко не самый верный мужчина на свете. Есть другая женщина, миссис Глэдденс, которая живет совсем рядом с ними, и которой он очень интересуется.

– Ага, – осторожно сказала Эйлин. После своего опыта в Филадельфии она решила быть начеку и не слишком увлекаться сплетнями. Стрелы такого рода с легкостью могли полететь в ее собственную сторону.

– Но она, безусловно, принадлежит к самому фешенебельному обществу, – признала спутница Эйлин.

С тех пор у Эйлин появилось честолюбивое стремление так сблизиться с миссис Меррил, чтобы оказаться полностью и безраздельно принятой в ее обществе. Она не знала, хотя и опасалась этого, что ее мечтам не суждено было сбыться.

Но были и другие люди, наносившие визиты в первый дом Каупервуда или завязавшие знакомство с этой семейной парой. Первой шла супружеская чета Сандерленд Слэдд, где мистер Слэдд был руководителем транспортного отдела одной из железных дорог, входивших в город с юго-западного направления, а также культурным джентльменом, довольно состоятельным и с определенным чувством вкуса. Его жена была честолюбивым ничтожеством. Уолтер Райам Коттон был оптовым кофейным дилером, но в свободное время бытописателем местных нравов, а его супруга была выпускницей Вассарского колледжа. Была также чета Симмсов, где Норри Симмс был секретарем и казначеем «Трастовой и сберегательной компании Дугласа» и влиятельной фигурой в другой финансовой группе, не имевшей ничего общего с Эддисоном и Рэмбо.

В число других входил Станислас Хокман, богатый торговец пушниной, Дуэйн Кингсленд, оптовый торговец мукой, и ювелир Брэдфорд Кэндс. Все эти люди кое-что значили в высшем обществе. Все они имели просторные особняки и значительный доход, поэтому с ними следовало считаться. Разница между Эйлин и большинством женщин сводилась к различию между натурализмом и иллюзией… но это требует некоторого объяснения.

Для истинного понимания женского ума в то время нужно вернуться в Средневековье, когда церковь властвовала почти безраздельно, и трудолюбивый поэт, лишь наполовину прикасавшийся к жизненным реалиям, окружал женщин мистическим ореолом. С тех пор и младые девы, и матроны привыкли к мысли, что они созданы из более утонченной глины, чем любой мужчина, что они должны возвышать их, и что их услуги поистине бесценны. Розовый туман романтики, не имевший ничего общего с индивидуальной нравственностью, тем не менее обеспечил атмосферу благочестивого превосходства женщин над мужчинами и даже над другими женщинами. Обстановка, в которой оказалась Эйлин, отчасти была продиктована этой иллюзией. Дамы, которым она была представлена, пребывали в возвышенном мире своих фантазий. Они считали себя совершенными, как если бы оказались персонажами религиозной живописи или художественных романов. Их мужья должны были служить примером для других, достойными их высоких идеалов, а другие женщины не имели права на малейшие проступки, порочившие их репутацию. Эйлин, в своей резкой и непосредственной манере, могла бы посмеяться над ними, если бы понимала, в чем тут дело. Лишенная этого понимания, она чувствовала себя робко и неуверенно в присутствии определенных женщин.

Хорошим примером в этой связи была миссис Нории Симмс, страстная поклонница миссис Меррил. Получить приглашение на ленч, чай или ужин с супругами Энсон Меррил было верхом блаженства для миссис Симмс. Она любила повторять остроты своего кумира, рассуждать о ее потрясающей образованности и рассказывать о том, как люди могли поверить, что она является жжено Энсона Меррила. Все эти избитые светские приемы, скорее всего, существовали со времен Халдейского царства и древнего Египта. Сама миссис Симмс принадлежала к неопределенному виду и казалась выдуманным персонажем: хитроумная, хорошенькая, воспитанная карьеристка. Двоих детей Симмсов (маленьких девочек) учили всем социальным навыкам того времени, – позировать, улыбаться, преклонять колени и тому подобное, – к безмерному восторгу старших членов семьи. Главная нянька была наряжена в униформу, а гувернантка выглядела совершенно загнанной особой. Миссис Симмс обладала хорошими манерами только для тех, кто был выше ее по положению, и с безмятежным презрением относилась к простонародному миру, где ей приходилось существовать.

Во время первого ужина, когда она принимала Каупервудов, миссис Симмс попыталась копнуть лопаткой в песочнице филадельфийского прошлого Эйлин и осведомилась, знакома ли она с Артуром Лейфом, Тревором Дрейком, Робертой Уиллинг или Мартином Уолкерсом. Миссис Симмс не знала их лично, но слышала о них от миссис Меррил, и этого было достаточно для атакующего выпада. Эйлин, поспешившая отойти в оборону и готовая мужественно ожидать своей очереди, заверила собеседницу в знакомстве с ними, хотя и шапочном, – что было совершенной правдой еще до того, как слухи о ее связи с Каупервудом просочились наружу. Это весьма порадовало миссис Симмс.

– Я должна рассказать Нелли, – сказала она, фамильярным тоном намекая на близость с миссис Меррил.

Эйлин опасалась, что если подобные расспросы будут продолжаться, то скоро во всем городе станет известно, что она была любовницей, прежде чем стать женой, что она послужила причиной развода, и что Каупервуд отбыл срок в тюрьме. Лишь его богатство и ее красота могли послужить спасением, но хватит ли этого?

Однажды вечером они отправились на званый ужин к Дуэйну Кингсленду, и миссис Брэдфорд с многозначительным видом спросила Эйлин, встречалась ли она когда-либо с ее подругой, миссис Шайлер Эванс из Филадельфии. Это напугало Эйлин.

– Как ты думаешь, некоторые из них могут знать о нас? – спросила она Каупервуда по дороге домой.

– Полагаю, что да, – задумчиво ответил он. – Точно не знаю, но на твоем месте я не стал бы слишком беспокоиться об этом. Если тебя это тревожит, можешь им кое-что сказать. Я не делал секрета из моего тюремного срока в Филадельфии и не намерен хранить это в тайне. Это было несправедливо, и они не имели права так поступать со мной.

– Знаю, мой милый, – сказала Эйлин. – И не вижу большой разницы, даже если бы они узнали об этом. Я уверена, что мы не единственные, кто испытывал трудности с заключением брака.

– Здесь есть одно из двух: либо они принимают нас, либо нет. Если нет, – прекрасно, мы ничего не можем поделать. Мы будем двигаться дальше и закончим наш дом, а потом дадим им шанс показать себя достойными людьми. Если они окажутся недостойными, здесь есть другие города. Не сомневайся, что деньги могут решить вопросы даже в Нью-Йорке. Мы сможем построить там настоящий дворец и быть на равных со всеми остальными, если у нас будет достаточно денег… а их будет достаточно, – добавил он после секундного раздумья. – Ничего не бойся. Я заработаю здесь миллионы, хотят они того, или нет, а потом… посмотрим, что будет потом. Не волнуйся. Я видел мало неприятностей в этом мире, которые нельзя уладить с помощью денег.

Он плотно сжал зубы и слегка выпятил челюсть, что всегда выдавало опасный настрой мыслей. Тем не менее, он взял Эйлин за руку и нежно сжал ее.

– Не волнуйся, – повторил он. – Чикаго – не единственный город на свете, и через десять лет мы не будем первейшими бедняками в Америке. Просто будь храброй, и все обязательно устроится.

Эйлин смотрела на освещенное уличными фонарями пространство Мичиган-авеню, пока они проезжали мимо ряда безмолвных особняков. Верхушки фонаре й сияли белизной и разрезали тени, сужаясь до кружков света. Наступила темнота, но воздух был свежим и приятным. О, если бы только деньги Фрэнка могли купить им положение в обществе и дружбу в этом чарующем мире; если бы только это могло случиться! Она не вполне сознавала, до какой степени эта борьба зависит от силы или слабости ее собственной личности.

Глава 10
Испытание

Церемония открытия дома на Мичиган-авеню состоялась в конце ноября 1878 года. К тому времени Эйлин и Каупервуд провели в Чикаго около двух лет. Учитывая людей, с которыми они познакомились на скачках, на званых ужинах и приглашениях на чай, а также на приемах в клубах «Юнион» и «Калюмет»¹² (где Каупервуд получил клубную карту при поддержке Эддисона), вместе со знакомыми Маккиббена и Лорда, они смогли разослать приглашения примерно для трехсот гостей, двести пятьдесят из которых обещали прийти. Благодаря негласному управлению Каупервуда своими делами, вплоть до этого времени не было никаких комментариев о его прошлом, как и особого интереса к нему. У него были деньги, приятные манеры и притягательная личность. Городские бизнесмены, – те, с которыми он встречался в светской обстановке, – были склонны считать его интересным и весьма умным человеком. Эйлин, будучи красавицей, благодарной за внимание к себе, более или менее получала по заслугам, но высший свет по-прежнему отворачивался от них.

Поразительно, какое впечатление может произвести далеко не самый известный человек, проявляя определенную деликатность и разборчивость. В Чикаго существовала неплохая еженедельная газета светской хроники, которую Каупервуд с помощью Маккиббена поставил себе на службу. Мало что можно сделать в любых обстоятельствах, не имея интереса к себе, но при наличии внешней респектабельности, значительного состояния и непреклонной воли все становится возможным. Кент Маккиббен имел знакомство с редактором Нортоном Биггерсом, довольно унылым и разочарованным в жизни человеком сорока пяти лет, уже довольно седым и запущенным на вид, – нечто вроде губки в человеческом облике, изображавшей подобие интереса и жизнерадостности лишь в случае крайней необходимости. В те дни редактор газеты светской хроники считался членом приличного общества, и его воспринимали скорее как гостя, нежели как репортера, хотя уже тогда существовало растущее отчуждение.

– Вы знаете Каупервудов, не так ли, Биггерс? – спросил Маккиббен однажды вечером.

– Нет, ответил Биггерс, который, памятуя о своей выгоде, уделял особое внимание только членам высшего общества. – Кто они такие?

– Он банкир, и его офис находится рядом, на Ласаль-стрит. Они из Филадельфии. Миссис Каупервуд очаровательная женщина, молодая и все прочее. Они строят дом на Мичиган-авеню. Вам не мешало бы познакомиться с ними. Они уже обзавелись влиятельными знакомыми, и Эддисоны любят их. Думаю, если вы хорошо отзоветесь о них, они это заметят и оценят по заслугам. Он довольно щедрый человек и вообще хороший парень.

Биггерс навострил уши. Светская журналистика в лучшем случае позволяла зарабатывать на хлеб с маслом, и у него было очень мало способов честно выручить несколько лишних долларов. Многообещающие предприниматели и те, кто находился на пороге светского общества, должны были выложить щедрую сумму за подписку на его газету, если ожидали услышать что-то хорошее и приятное о себе. Вскоре после этой беседы Каупервуд получил подписной бланк из делового отдела «Сатедей Ревью» и немедленно отослал чек на сто долларов лично мистеру Хортону Биггерсу. Впоследствии некоторые незначительные персоны отметили, что когда Каупервудов приглашают на званый ужин, это мероприятие сопровождается комментарием в «Сатедей Ревью»; в противном случае ничего подобного не происходило. Судя по всему, Каупервуды были удостоены предпочтительного отношения, но почему, и кто они такие?

Опасность публичности и даже умеренного успеха в обществе заключается в том, что шик и блеск притягивает скандалы. Когда вы начинаете выделяться среди общей массы, когда ваша жизнь становится особенной, толпы «знатоков» желают знать, кто вы такой и почему отличаетесь от остальных. Энтузиазм Эйлин в сочетании с финансовым гением Каупервуда превратил церемонию открытия их нового дома в выдающееся мероприятие, но, с учетом сопутствующих обстоятельств, это было опасным делом. Общественная жизнь Чикаго до сих пор протекала в чрезвычайно медленном темпе. Здешние мероприятия, как уже упоминалось, были флегматичными и тяжеловесными. Устроить нечто поистине блестящее и пиротехническое означало столкнуться с известным риском. Даже если они не присутствовали на мероприятии, более осторожные члены чикагского общества все равно бы услышали о нем и поле всяческих пересудов вынесли бы окончательный вердикт.

Торжества начались с приема в четыре часа дня, который продолжался до половины седьмого, а в девять часов состоялись танцы под музыку знаменитого струнного оркестра Чикаго, сопровождаемые музыкальной программой, где выступали известные артисты. С одиинадцати вечера до часа ночи продолжался роскошный обед в сказочной стране китайских фонариков за небольшими столиками, расставленных в трех комнатах на первом этаже. В качестве дополнительного стимула Каупервуд развесил не только лучшие картины, приобретенные за рубежом, но и одну новую, – особенно блестящую работу Жерома, который тогда находился в зените своей экзотической популярности, – картину с обнаженными одалисками в гареме, отдыхающих возле ярко расцвеченной каменной мозаики в восточной бане. Это было более или менее «свободное» художественное полотно для Чикаго, шокирующее для непосвященных, хотя и достаточно безобидное для просвещенных, но оно придало яркий штрих, необходимый для галереи в целом. Здесь была также недавно прибывший портрет Эйлин кисти голландского художника Яна Ван Бирса, с которым они познакомились предыдущим летом в Брюсселе. Он написал этот портрет за девять сеансов позирования. Это был великолепный холст, выдержанный в светлых тонах, с летним пейзажем на заднем плане: пруд с низким каменным бортиком, красный угол голландского кирпичного шале, клумба с тюльпанами и голубое небо с кудрявыми облачками. Эйлин сидела на изогнутом поручне каменной скамьи с зеленой травой у ног и бело-розовым солнечным зонтиком с кружевной каймой, праздно отодвинутым в сторону. Ее энергичная округлая фигура была одета по последней парижской моде: шелковый костюм для прогулок в бело-голубую полоску, соломенная шляпка с бело-голубой лентой и широкими полями затенявшими блеск животной страсти в ее глазах. Художник довольно точно уловил ее дух, – напористость, самонадеянность и браваду, основанную на неопытности, отсутствие подлинной изысканности. Портрет выглядел, пожалуй, чересчур эффектно, как и все остальное, что было связано с ней, и неумышленно нацелен на возбуждение зависти у тех, кто не был так щедро одарен от природы. Тем не менее, это было замечательное хара́ктерное полотно. В теплом сиянии газовых рожков Эйлин здесь выглядела особенно избалованной, праздной и высокомерной, – хорошо ухоженная и прикормленная домашняя любимица сильных мира сего. Многие останавливались посмотреть на картину и обменяться впечатлениями, как шепотом, так и в полный голос.

День начался с суетливой неуверенности и беспокойных предчувствий со стороны Эйлин. По предложению Каупервуда она наняла секретаршу по протокольным вопросам худосочную девушку, которая рассылала пригласительные письма, подшивала ответы, выполняла поручения и следила за всевозможными мелочами. Ее французская горничная Фадетта мучилась с подготовкой двух туалетов, которые должны были появиться уже сегодня: один к двум часам дня, а другой между шестью и восемью часами вечера. Ее восклицания «Mon Dieu!» и «Par Bleu!» раздавались почти постоянно, пока она икала какой-нибудь предмет одежды, полировала украшение, пряжку или заколку. Борьба Эйлин за совершенство, как всегда, была суровой. Ее размышления о наиболее подходящей нижней юбке были не менее изматывающими, чем рытье канавы. Ее портрет, висевший на восточной стене, служил образцом для подражания; она чувствовала себя так, как будто весь свет будет только и судачить о ней. Лучшая местная портниха Тереза Донован дала некоторые советы, но Эйлин остановилась на темно-коричневом платье из Парижа, обладавшем многими достоинствами, ибо оно превосходно демонстрировало красоту ее рук и шеи и очаровательно гармонировало с ее кожей и волосами. Она попробовала аметистовые сережки и сменила их на топазовые. Ее ноги были обтянуты коричневыми чулками, а на из обуви она выбрала коричневые туфли-лодочки с красными эмалированными пряжками.

Беда Эйлин состояла в том, что она не занималась этими вещами с той легкостью, которая служит верным признаком уверенности в себе. Она не столько возвышалась над ситуацией, сколько позволяла ситуации господствовать над собой. Иногда ее спасала лишь превосходная непринужденность и элегантность Каупервуда. Когда он находился поблизости, она ощущала себя великосветской дамой, вхожей в любое общество. Когда она оставалась одна, то ее мужество, каким бы оно ни было, трепетало на грани бегства. Опасное прошлое никогда по-настоящему не покидало ее мысли.

В четыре часа Кент Маккиббен, подтянутый и щеголеватый в своем вечернем сюртуке, с одного быстрого взгляда оценивший усилия, потраченные на представление, занял место в приемной, где поговорил с Тейлором Лордом, который завершил последний осмотр и теперь собирался уехать, чтобы вернуться вечером. Если бы эти двое были близкими друзьями, то они бы напрямую обсудили светские перспективы Каупервудов, но им пришлось ограничиться скучными формальностями. В этот момент появилась сияющая Эйлин, ненадолго спустившаяся вниз. Кент Маккиббен подумал, что еще никогда не видел ее более прекрасной. По сравнению с некоторыми надменными особами, вращавшимися в высших кругах, – костлявыми, жесткими, расчетливыми, извлекавшими выгоду из своего гарантированного положения, – она была восхитительна. Очень жаль, что ей не хватает уравновешенности; ей нужно быть не такой дружелюбной, а немного пожестче.

– Право же, миссис Каупервуд, – сказал он вслух. – Все это выглядит очаровательно. Я как раз говорил мистеру Лорду, что считаю ваш дом настоящим триумфом.

Услышать такое от Маккиббена, принадлежавшего к высшему обществу, да еще в присутствии Лорда, стоявшего поблизости, было подобно глотку крепкого вина для Эйлин. Она лучезарно улыбнулась.

Среди первых прибывших были миссис Вебстер Израэль, миссис Брэдфорд Канда и миссис Уолтер Райсэм Коттон, которые взялись помогать с приемом гостей. Эти дамы не знали, что они держат в руках свою будущую репутацию прозорливых и разборчивых женщин; они были увлечены демонстрации роскоши со стороны Эйлин, растущего финансового могущества Каупервуда и художественных достоинств нового дома. Рот миссис Вебстер Израэль имел необычную форму, в которой Эйлин всегда чудилось что-то рыбье, но ее нельзя было назвать неказистой, а сегодня она выглядела оживленной и даже привлекательной. Миссис Бредфорд Канда, чье старое розовое и серебристо-серое платье возмещало угловатость ее фигуры, тем не менее была очень любезна и радовала Эйлин, поскольку считала, что предстоящие событие будет очень значительным. Миссис Уолтер Райсэм Коттон, самая молодая из трех, имела внешний лоск высшего образования в Вассаре и была «выше» многих вещей. Она почему-то подозревала, что Каупервуды могут не дотянуть до высоких стандартов, но все же очень стараются, и возможно, со временем превзойдут других соискателей.

Иногда жизнь переходит от индивидуальности и обособленности к подобию цветовой тональности картин Монтичелли, где индивидуальность утрачивает смысл, а блестящая целостность затмевает все остальное. Новый дом, с его замечательными створчатыми окнами от пола до потолка на первом этаже, тяжелыми гирляндами каменных цветов и заглубленным полом с растительным орнаментом, вскоре заполнился красочным живым потоком гостей.

Многие, с кем Эйлин и Каупервуд были вообще не знакомы, получили приглашения через Маккиббена и Лорда; они пришли, и теперь их представляли хозяевам. Соседние переулки и открытое место перед домом было заполнено гарцующими лошадями и красиво украшенными экипажами. Все, с кем Каупервуд имел более или менее близкое знакомство, явились пораньше, и, сочтя обстановку живописной и увлекательной, решили задержаться. Местный ресторатор Кинсли предоставил маленькую армию хорошо вышколенных слуг, расставленных как часовые на посту под бдительным присмотром дворецкого. Новая столовая, выдержанная в цветовой гамме древнеримских фресок, сияла хрусталем и ломилась от блюд с художественно расположенными деликатесами. Женские вечерние наряды, варьировавшие от осенних оттенков серого и коричневого до зелени и багрянца, прекрасно вписывались в светло-коричневую обстановку приемной и хорощо сочетались с темно-серой и золотой отделкой главной гостиной, римским бледным пурпуром в столовой и бело-золотистыми стенами музыкальной комнаты.

Эйлин, поддерживаемая ободряющим присутствием Каупервуда, который мужской компании обходил столовую, библиотеку и художественную галерею, стояла у всех на виду в тщеславной красоте, как скорбный памятник, воплощающий суетность всех зримых вещей. Гости, толпой проходившие мимо, скорее любопытствовали, чем были заинтересованы ей и казались скорее завистливыми, чем симпатизирующими, и скорее критичными, чем благожелательными, словно пришли посмотреть на персональную выставку.

– А знаете, миссис Каупервуд, – беззаботно заметила миссис Симмс. – Ваш дом напоминает мне современную художественную выставку. Уж не знаю, почему.

Эйлин, уловившая пренебрежительный намек, не нашлась с остроумным ответом. У нее не было такого дара, зато она вспыхнула от негодования.

– Вы так думаете? – язвительно осведомилась она.

Миссис Симмс, ничуть не раздосадованная произведенным впечатлением, радостно удалилась в сопровождении молодого художника, подобострастно семенившего за нею.

Судя по этому и по другим незначительным эпизодам, Эйлин могла понять, что ее практически не считают «своей» в местном светском обществе. Высшие круги до сих пор не удостаивали ее или Каупервуда серьезного внимания. Она почти возненавидела скучную миссис Израэль, которая в то время стояла рядом с ней и слышала обмен репликами; однако миссис Израэль была гораздо лучше, чем ничего. С ней миссис Симмс обошлась равнодушным вопросом «Как поживаете?»

Приветствия от прибывающих Эддисонов, Следдов, Кингслендов, Хоксэмов и других пропали всуе; Эйлин так и не обрела уверенность в себе. Однако после ужина, когда молодежь под влиянием Маккиббена отправилась на танцы, Эйлин смогла проявить себя во всем блеске, несмотря на сомнения. Она была веселой, смелой и привлекательной. Кент Маккиббен, бывший мастер таинств и хитросплетений торжественного парного шествия, с удовольствием повел ее во главе этой воздушной, сказочной процессии в сопровождении Каупервуда, предложившего руку миссис Симмс. Эйлин, облаченная в белый атлас со штрихами серебра и бриллиантами, блиставшими в ожерелье, браслете, сережках и волосах, казалась экзотической принцессой. Она просто сияла. Маккиббен, почти зачарованный ею, был чрезвычайно внимателен.

– Это такое наслаждение, – шепнул он ей на ухо. – Вы великолепны… просто мечта!

– Мы можете убедиться, что я вовсе не бесплотна, – отозвалась Эйлин.

– Хотелось бы! – он весело рассмеялся, и Эйлин, до которой наконец дошел скрытый смысл этого обмена репликами, игриво блеснула зубами. Миссис Симмс, занятая беседой с Каупервудом, тщетно пыталась услышать, о чем они говорили.

После этого танца Эйлин, окруженная полудюжиной разгоряченных, грубовато-бездумных юношей и девушек повела их посмотреть на свой портрет. Консервативные гости старшего возраста комментировали реки вина, картину Жерома с обнаженными наложницами в одном конце комнаты, переливавшийся красками портрет Эйлин и энтузиазм некоторых молодых людей из ее компании. Миссис Рэмбо с довольным и дружелюбным видом заметила мужу, что Эйлин, по ее мнению, «очень жаждет ощутить вкус жизни». Миссис Эддисон, пораженная демонстрацией материального благополучия Каупервудов, – если не по размеру и солидности, то по внешнему блеску, – сказала мужу, что «должно быть, он очень быстро делает деньги».

– Это человек – прирожденный финансист, Элла, – нравоучительным тоном пояснил Эддисон. – Он великолепный махинатор, и у него обязательно будет много денег. Не знаю, сможет ли он вписаться в высшее общество. Будь он один, я бы не сомневался с этим. Она красавица, но боюсь, ему нужна женщина другого рода. Она слишком хорошенькая.

– Я тоже так думаю. Она мне нравится, но едва ли ей удастся правильно отыграть свои карты. Это весьма прискорбно.

Как раз в этот момент появилась Эйлин в сопровождении улыбающихся юношей по обе стороны от нее. Ее собственное лицо тихо сияло от радости, вызванной обилием лестных замечаний. Теперь ее целью был бальный зал, состоявший и малой гостиной и музыкальной комнаты, временно объединенных друг с другом. Толпа гостей расступалась перед ней; воздух был наполнен цветочными ароматами, звуками музыки и голосов.

– Миссис Каупервуд – одна из самых хорошеньких женщин, которых я видела за долгое время, – обратился мистер Бердфорд Канда к редактору светской газеты Хортону Биггерсу. – Она почти слишком хороша.

– Вы полагаете, она очаровательна? – поинтересовался осторожный Биггерс.

– Весьма симпатична, но боюсь, недостаточно холодна и не слишком умна. Здесь подошел бы более серьезный типаж. Пожалуй, она слишком пылкая. Пожилые женщины не захотят приближаться к ней; она заставляет их казаться старухами. Лучше бы она не была такой юной и хорошенькой.

– Именно так я и думаю, – сказал Биггерс. По сути дела, он вовсе так не думал; ему не хватало аналитического разума для столь точных выводов. Но поскольку так сказал мистер Бредфорд, он должен был верить в это.

Глава 11
Плоды дерзаний

На следующее утро за чаем у Норри Симмса и в других местах обсуждалось значение попытки Каупервудов вписаться в высшее общество города и тщательно взвешивалась проблема их приятия или неприятия.

– Беда миссис Каупервуд в том, что она слишком неотесанна, – заметила миссис Симмс. – В целом, мероприятие получилось довольно аляповатым. Только подумать, кому пришла в голову мысль повесить ее портрет в одном конце галереи, а этого Жерома в другом конце! А потом эта статья в газете сегодня утром! Можно подумать, они уже считают себя избранниками судьбы.

Миссис Симмс немного сердилась за то, что, по ее мнению, она позволила Тейлору Лорду и Кенту Маккиббену использовать себя, хотя они оба были ее друзьями.

– Как твое впечатление о гостях? – поинтересовался Норри, намазывавший маслома рогалик.

– Разумеется, там были представлены далеко не все. Мы с тобой были наиболее значительными из приглашенных, и теперь я жалею, что мы пришли. Да и вообще, кто такие эти Израэлсы и Хоксэмы. Что за ужасная женщина! – (она имела в виду миссис Хоксэм.) – Никогда в жизни не слышала более тупых замечаний.

– Вчера до нашего визита я разговаривал с Хейгенином из «Пресс», – сказал Норри. – По его словам, Каупервуд обанкротился в Филадельфии, прежде чем переехать сюда, и против него было выдвинуто множество исков. Тебе приходилось слышать об этом?

– Нет. Но его жена утверждает, что знакома с Дрейками и Уолкерами из Филадельфии. Я собираюсь спросить Нелли насчет этого. Меня часто занимало, почему ему пришлось уехать из Филадельфии, если его дела шли так прекрасно. Люди обычно так не поступают.

Симмс уже завидовал демонстрации финансовой мощи, которую Каупервуд провел в Чикаго. Кроме того, манеры Каупервуда недвусмысленно свидетельствовали о его превосходном интеллекте и силе воли, а это неизменно вызывает негодование у всех, кроме просителей или хозяев, одержавших победу в других жизненных схватках. Симмс был крайне заинтересован узнать что-то более определенное о Каупервуде.

Однако до того, как его положение в обществе смогло утвердиться в том или ином направлении, на пути Каупервуда возникла гораздо более важная проблема, хотя Эйлин, вероятно, так не думала. Отношения между старыми и новыми газовыми компаниями становились все более напряженными; акционеры старых предприятий начали проявлять беспокойство. Они стремились выяснить, кто стоит за новыми газовыми компаниями, которые угрожали вторжением в их эксклюзивные заповедники. Наконец один из адвокатов, нанятых «Газовой и осветительной компанией Северного Чикаго для борьбы с махинациями Сиппенса и генерала Ван-Сайкла, обнаруживший, что муниципалитет Лейк-Вью выделил концессию для новой компании, и апелляционный суд собирается утвердить ее, напал на идею обвинения в сговоре и оптовой взятке для членов совета. Бала собрана масса доказательств того, что Данивэй, Джейкоб Герехт и другие чиновники Северной стороны получали наличные деньги. Подача искового заявления подразумевала задержку окончательного одобрения концессий и давала старой компании время на обдумывание дальнейших действий. Юрист Северной стороны по фамилии Парсонс, пристально следил за действиями Сиппенса и генерала Ван-Сайкла и в конечном счете пришел к выводу, что они были пешками и подставными лицами, а реальным вдохновителем всей этой суматошной деятельности был Фрэнк Каупервуд, или же люди, которых он представлял. Однажды Парсонс посетил офис Каупервуда с намерением встретиться ним; не добившись результата, он продолжил копаться в его прошлом и узнавать о его связях. Эти расследования и встречные схемы в конечном счете привели к судебному процессу на выездной сессии Окружного суда Соединенных Штатов в конце ноября, с обвинением в сговоре между Фрэнком Алджерноном Каупервудом, Генри де Сото Сиппенсом, Джадсоном П. Ван-Сайклом и другими лицами. Почти сразу же за этим последовали иски, поданные компаниями Западной и Южной стороны, со сходными обвинениями. В каждом случае фамилия Каупервуда упоминалась как тайная движущая сила, стоявшая за новыми компаниями, сговорившимися о принудительном выкупе своих акций за баснословную цену. История его злоключений в Филадельфии попала в прессу, хотя лишь отчасти; это был сильно переработанный вариант, который он сам раньше подготовил для газет.

Несмотря на тяжкие обвинения, юристы старых газовых компаний так и не смогли ничего доказать. Но тюремный срок (независимо от причины) с предыдущим банкротством и последующим скандальным разводом (хотя газеты ограничились лишь сдержанным упоминанием об этом) подстегнул публичный интерес и поместил Каупервуда с его молодой супругой в центр внимания.

Самого Каупервуда уговорили дать интервью, но он сказал, что был всего лишь посредником, а не инвестором трех новых компаний, и что выдвинутые против него обвинения были лживыми, – не более, чем юридической уловкой, предпринятой ради того, чтобы сделать его положение как можно более тягостным. Он пригрозил, что подаст в суд за клевету. Хотя судебные иски в его адрес в итоге закончились ничем (он устроил дела таким образом, что его участие нельзя было проследить, не считая роли финансового посредника), обвинения все же были выдвинуты, и теперь он представал хитроумным манипулятором, имевшим скандальное прошлое.

– Насколько я понимаю, этот Каупервуд начинает зарабатывать себе имя в газетах, – обратился Энсон Меррил к своей жене однажды утром за завтраком. Он развернул «Таймс» на столе перед собой и смотрел на заголовок, гласивший: «Против нескольких граждан Чикаго выдвинуто обвинение в сговоре. Имена Фрэнка Алджернона Каупервуда, Джадсона П. Ван-Сайкла, Генри де Сото Сиппенса и других перечислены в жалобе, поданной в выездную сессию Окружного суда». – Я считал его обычным брокером.

– Мне мало известно о них, кроме того, что я слышала от Беллы Симмс, – ответила его жена. – Что там написано?

Он передал ей газету.

– Я всегда считала их обычными выскочками, – продолжала миссис Меррил. – Судя по тому, что мне приходилось слышать, его жена просто возмутительна. Правда, я ее ни разу не видела.

– Он неплохо начинает для филадельфийца, – улыбнулся Меррил. – Я видел его в клубе «Калюмет», и он показался мне довольно проницательным человеком. Так или иначе, он бойко приступает к делу.

Мистер Норман Шрайхарт, который до сих пор тоже не думал о Каупервуде, хотя и видел его в холлах «Калюмета» и «Юнион-клаб», начал всерьез задаваться вопросом, кто он такой. Шрайхарт, человек огромной физической и умственной мощи, крепкий и невозмутимый, как бык, сильно отличался от Энсона Меррила. Однажды днем он встретился с Эддисоном в клубе «Калюмет» вскоре после того, как началось оживление в прессе. Опустившись на большой кожаный диван, он спросил:

– Эддисон, кто такой этот Каупервуд, чье имя сейчас полощут в газетах? Вы знаете всех и каждого. Кажется, вы однажды представили его мне?

– Несомненно, – с добродушным видом ответил Эддисон, который, несмотря на гонения Каупервуда, был скорее доволен, нежели расстроен. Судя по шумихе, сопровождавшей борьбу старых и новых газовых компаний, было вполне очевидно, что Каупервуд весьма искусно справляется со своими делами, а главное, продолжает скрывать имена своих кредиторов. – Он родился в Филадельфии. Несколько лет назад он уехал оттуда и занялся комиссионным зерновым бизнесом. Сейчас он банкир. Должен сказать, он довольно хитроумный человек. У него много денег.

– Правдали, как пишут в газетах, что в 1871 году он обанкротился на миллион долларов в Филадельфии?

– Насколько мне известно, так оно и было.

– А потом он отсидел тюремный срок?

– Думаю, да. Но полагаю, на самом деле там не было никакого настоящего криминала. Судя по всему, он угодил в жернова какой-то крупной политической и финансовой схватки.

– И ему всего лишь сорок лет, как пишут в газетах?

– Примерно так, насколько я могу судить. А что?

– Ну, эта его схема представляется мне довольно амбициозной, – удержать старые газовые компании в пределах города. Как вы полагаете, он справится?

– Этого я не знаю, – осторожно сказал Эддисон. – Все, что мне известно, я узнал из газет.

По сути дела, у него не было никакого желания говорить об этом бизнесе. В настоящее время Каупервуд через посредника пытался достичь компромисса и союза со всеми заинтересованными сторонами. Дело продвигалось с большим трудом.

– Хмпф! – заметил Шрайхарт. Он задавался вопросом, почему такие люди, как он сам, Меррил, Арнил и другие не разрабатывали эту перспективную область или не выкупили старые компании. Он ушел заинтересованным, и вскоре, – фактически, уже на следующее утро, – составил план действий. Как и Каупервуд, он был расчетливым, жестким и холодным человеком. Он твердо верил в Чикаго и во все, что было связано с будущим этого города. Теперь, когда Каупервуд обозначил свою позицию, ситуация с газовой отраслью стала совершенно ясной для него. Даже сейчас еще оставалась возможность вступить в игру со стороны и с помощью искусных махинаций обеспечить себе желанную награду. Вероятно, самого Каупервуда можно будет отстранить от руководства или перекупить… кто знает?

Будучи очень властным человеком, мистер Шрайхарт не верил в инвестиции или миноритарные партнерства. Если он приступал к делам такого рода, то предпочитал единоличное руководство. Он решил пригласить Каупервуда в свой офис для деловой беседы. Соответственно, его секретарша составила уведомление в довольно возвышенном стиле, приглашавшее Каупервуда «для обсуждения важного вопроса».

Так получилось, что как раз в то время Каупервуд считал свое положение в финансовом мире Чикаго вполне прочным, хотя все еще испытывал горечь от поношений в свой адрес, недавно посыпавшихся на него из разных мест. В таких обстоятельствах ему было свойственно проявлять высокомерное презрение к людям, бедным или богатым в равной степени. Он хорошо помнил, что хотя их с Шрайхартом представили друг другу, последний раньше не снисходил до того, чтобы обращать на него внимание.

– Мистер Каупервуд просит меня передать, – написала мисс Антуанетта Новак под его диктовку, – что в настоящее время он крайне занят, но будет рад встретиться с мистером Шрайхартом в своем офисе в любое удобное время.

Это привело властного, самоуверенного Шрайхарта в некоторое раздражение, но тем не менее он полагал, что в данном случае разговор на чужой территории не причинит никакого ущерба, и в сущности, будет даже полезен для него. Поэтом в во второй половине дня в среду он приехал в офис Каупервуда, где его ожидал самый радушный прием.

– Как поживаете, мистер Шрайхарт? – сердечным тоном осведомился Каупервуд, протянув руку. – Рад видеть вас снова. Кажется, мы однажды встречались несколько лет назад.

– Мне тоже так кажется, – ответствовал мистер Шрайхарт, – широкоплечий, темноглазый, с квадратной челюстью и короткими черными усами над слегка выступающей верхней губой. Его взгляд был жестким и пронизывающим. – Если можно доверять тому, что пишут в газетах, вы интересуетесь местной газовой отраслью, – добавил он, сразу переходя к делу. – Это правда?

– Боюсь, на газеты в целом никак нельзя полагаться, – вежливо заметил Каупервуд. – Вы не возражаете, если я попрошу рассказать о причине вашего интереса к моему бизнесу, в чем бы он ни заключался?

– Сказать по правде, я сам заинтересовался местной газовой ситуацией, – ответил Шрайхарт, глядя на финансиста. – Это довольно выгодная область для капиталовложений, и несколько членов старых газовых компаний недавно посетили меня с предложением помочь им объединить свои усилия, – (Это была абсолютная ложь.) – Меня интересовали ваши соображения по поводу возможности победы той линии действий, которую вы сейчас проводите.

Каупервуд улыбнулся.

– Я вряд ли смогу обсуждать этот вопрос, – сказал он, – если не узнаю о ваши намерениях и связях значительно больше, чем мне известно в настоящее время. Насколько я понимаю, акционеры старых компаний действительно обратились к вам с предложением о помощи в улаживании этого вопроса?

– Именно так, – сказал Шрайхарт.

– И вы полагаете, что сможете подтолкнуть их к объединению? На какой основе?

– Ну, я полагаю, что это будет просто: выделить каждому из них две или три акции в новой компании вместо одной в каждой из старых компаний. Затем мы сможем избрать новый совет директоров, назначить руководящих сотрудников, объединить все офисы под одной крышей, прекратить все эти судебные иски, и все будут счастливы.

Он произнес это небрежным, покровительственным тоном, как будто сам Каупервуд не размышлял о такой возможности несколько лет назад. Каупервуд изумился, когда услышал собственный план, поучительным тоном изложенный ему весьма могущественным местным бизнесменом, который до сих пор совершенно игнорировал его.

– А на какой основе вы ожидаете вступления новых газовых компаний в эту корпорацию?

– На той же, что у остальных, если только они не слишком сильно капитализированы на свободном рынке. Я еще не обдумал все подробности. По две или по три новых акции за одну старую, в зависимости от капиталовложений. Разумеется, нужно будет принимать в расчет предрассудки старых компаний.

Каупервуд напряженно размышлял. Стоит ли обсуждать такое предложение? У него появилась возможность быстро получить прибыль, продав свой бизнес старым компаниям. Но теперь ужа Шрайхарт, а не он сам будет стоять во главе этой спекулятивной сделки. Если же он заимеет выжидательную позицию, – и даже если Шрайхарту удастся слить три старых компании в одну, – у него еще останется возможность выторговать лучшие условия, хотя он был не уверен в этом. Наконец он спросил:

– Сколько акций новой корпорации останется в ваших руках, – или в руках группы организаторов, – после того, как старые и новые компании согласятся объединиться на такой основе?

– Ну, вероятно тридцать пять или сорок процентов, – вкрадчиво ответил Шрайхарт. – Труд должен вознаграждаться по заслугам.

– Безусловно, – с улыбкой отозвался Каупервуд. – Но с учетом того, что я вырезал шест, чтобы дотянуться до этого сочного плода, мне представляется, что весьма щедрая доля должна отойти другому труженику.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что сказал. Я лично организовал новые компании, которые сделали возможным предполагаемое объединение. План, который вы предлагаете, в точности похож на тот, который я сам предложил некоторое время назад. Управляющие и директора старых компаний разозлились на меня лишь потому, что я будто бы вторгся на территории, которые они считали своими. Если исходить из того, что они готовы действовать через вас, а не через меня, мне кажется, что я должен получить значительно большую долю активного баланса после объединения. Мой личный интерес в этих новых компаниях не очень велик. На самом деле, я в большей степени являюсь финансовым агентом, чем кем-то еще.

(Это было неправдой, но Каупервуд предпочитал, чтобы его собеседник придерживался такого мнения.)

Шрайхарт улыбнулся.

– Но, мой дорогой сэр, – произнес он. – Вы забываете, что я предоставлю почти весь капитал, необходимый для этой сделки.

– Вы забываете, что я не новичок в этом деле, – парировал Каупервуд. – Я могу гарантировать, что сам обеспечу весь необходимый капитал и предоставлю вам щедрый бонус за услуги, если хотите. Заводы и концессии старых и новых компаний кое-что стоят. Как вы понимаете, Чикаго быстро растет.

– Я это знаю, – уклончиво отозвался Шрайхарт. – Но я также понимаю, что вам предстоит долгая борьба, которая обойдется совсем недешево. Судя по тому, как обстоят дела, вы не можете самостоятельно прийти к соглашению со старыми компаниями. Насколько я понимаю, они не хотят работать с вами. Понадобится человек со стороны, вроде меня, влиятельный человек, – или, лучше сказать, имеющий старую репутацию в Чикаго и хорошо знающий этих людей, – чтобы осуществить такую комбинацию.

– Вполне вероятно, что я смогу найти такого человека, – непринужденно произнес Каупервуд.

– Я так не думаю; определенно, не в нынешней ситуации. Старые компании не расположены работать с вами, но готовы сотрудничать со мной. Вам не кажется, что лучше принять мои условия и позволить мне довести дело до конца?

– Только не на таком основании, – ответил Каупервуд. – Мы слишком глубоко вторглись на вражескую территорию и слишком много сделали. Три к одному или четыре к одному, – какие бы условия ни получили акционеры старых компаний, – это меньшее, на что я могу согласиться в связи с новыми акциями, и я должен получить половину того, что останется. Этим мне придется делиться с другими.

(Последнее тоже было неправдой.)

– Нет, – Шрайхарт покачал массивной головой. – Это невозможно: риск слишком велик. Возможно, я мог бы предложить вам одну четверть… пока не могу сказать.

– Половину или ничего, – твердо сказал Каупервуд.

Шрайхарт встал.

– Это меньшее, на что вы согласны, не так ли? – поинтересовался он.

– Самое меньшее.

– Тогда боюсь, мы не сможем договориться, – сказал Шрайхарт. Мне очень жаль. Эта борьба может оказаться очень долгой и накладной для вас.

– Я это предусмотрел, – отозвался финансист.

Глава 12
Новое соглашение

Каупервуду, который так вежливо, но твердо отверг предложение Шрайхарта, предстояло убедиться в том, что взявший меч вполне может от меча и погибнуть. Его собственный бдительный поверенный в делах, следивший за деятельностью законодательного собрания штата, где утверждались сертификаты о инкорпорации и образовании новых юридических лиц, за судами и поселковыми муниципалитетами, вскоре узнал о подготовке мощного контрудара. Старый генерал Ван-Сайкл первым сообщил о том, что компания Северной стороны затевает недоброе. Он пришел ранним вечером, в пыльной шинели, болтавшейся на плечах и в мягкой фетровой шляпе, надвинутой на покрасневшие глаза. В ответ на приветствие Каупервуда, – «Добрый вечер, генерал, я могу чем-то помочь?» – он со зловещим видом опустился на стул.

– Полагаю, вам пора подготовиться к предстоящему шторму, капитан, – произнес он, обратившись к финансисту с учтивым титулом, который вошел у него в привычку.

– В чем проблема? – осведомился Каупервуд.

– Настоящей проблемы еще нет, но она может появиться. Кто-то, – пока не знаю, кто именно, – собирается объединить три старых компании в одну. Было подано ходатайство о сертификате инкорпорации и учреждении «Объединенной газовой и топливной компании Чикаго» в Спрингфилде. Сейчас происходит совещание директоров «Трастовой компании Дугласа». Я узнал об этом от Данивэя, у которого есть свои источники информации.

Каупервуд, в свойственной ему манере, сложил кончики пальцев и начал ритмично постукивать ими.

– Давайте посмотрим… Мистер Симмс – президент «Трастовой компании Дугласа». Он недостаточно опытен и умен, чтобы организовать такую сделку. Вам известны учредители этого бизнеса?

Генерал достал список с четырьмя именами, ни одно из которых не принадлежало директорам или управляющим старых компаний.

– Пешки, все до одного, – пренебрежительно заметил Каупервуд. – Думаю, я знаю, кто стоит за кулисами, генерал, но это не должно вас беспокоить, – добавил он после недолгого раздумья. – В итоге им придется продать нам свою новую компанию или выкупить наши компании.

И все же ему было досадно, что Шрайхарт преуспел в убеждении старых компаний объединиться на какой-либо основе; он собирался в скором времени попросить Эддисона, как независимого представителя старой чикагской элиты, обратиться в городские компании с таким же предложением. Теперь он поспешил в офис Эддисона в «Лейк Нэшнл».

– Вы слышали новости? – воскликнул банкир, как только Каупервуд предстал перед ним. – Они собираются объединиться. Это все Шрайхарт, как я и опасался. Симмс из Дугласовской трастовой компании будет выступать в роли финансового агента. Я получил эти сведения не более десяти минут назад.

– Как и я, – спокойно отозвался Каупервуд. – Нам следовало действовать немного быстрее, но это не полностью наша вина. Вы знаете условия соглашения?

– Они собираются объединить акционерный капитал под три новых акции за одну старую. Около тридцати процентов холдинговой компании достанутся Шрайхарту; он сможет продать их или удержать при себе, как пожелает. Он гарантирует проценты на вложенный капитал. Мы сами загнали дичь в его силки.

– И тем не менее, ему все равно придется иметь дело с нами, – сказал Каупервуд. – Я предлагаю отправиться в городской совет и обратиться с ходатайством о всеобъемлющей концессии. Ее можно получить. Если мы этого добьемся, то поставим их на колени. Мы реально будем находиться в лучшем положении по сравнению с ними, поскольку имеем мелкие компании в качестве поставщиков. Мы можем объединиться сами с собой.

– Это потребует значительных денег, не так ли?

– Не так уж много. У нас может не возникнуть необходимости прокладывать трубы или построить завод. Еще до этого они предложат нам выкуп, продажу или объединение. Тогда мы сможем продиктовать свои условия. Кстати, вы случайно не знакомы с Джоном Дж. Маккенти, который имеет такое влияние в местных делах?

Каупервул говорил о человеке, который одновременно был игроком, негласным владельцем или управляющим нескольких публичных домов, негласным «делателем» мэров и членов городского управления, негласным спонсором многих салунов и контрактных компаний, – одним словом, святым покровителем преступного мира Чикаго, с которым приходилось считаться в вопросах, связанных с законодательными процедурами города и всего штата.

– Нет, – ответил Эддисон. – Но я могу добыть рекомендательное письмо для вас. А что?

– Почка что не затрудняйтесь над этим вопросом. Просто обеспечьте мне такую прочную рекомендацию, какую только сможете.

– Это можно будет сделать уже сегодня, – гордо произнес Эддисон. – Я перешлю вам рекомендательное письмо.

Каупервуд попрощался и ушел, пока Эддисон размышлял над этим неожиданным предложением. Каупервуду можно было доверить рытье ямы, куда упадут любые противники. Иногда он дивился изобретательности этого человека, но никогда не возражал против прямых и решительных действий Каупервуда.

Человек, о котором думал Каупервуд в этот тревожный час, представлял собой интересную и мощную личность, типичную фигуру для Чикаго и всего Среднего Запада того времени. Он был вежливым, улыбчивым и по-своему обаятельным, не слишком отличаясь от Каупервуда в том, что касалось личного магнетизма и утонченности, но будучи совершенно иным по степени животной грубости (незаметной с виду), чуждой Каупервуду, и особым складом характера, притягивавшим к нему огромную и жалкую жизнь городского дна, где его душа находила отдохновение. Существуют особые натуры, – не художественные, не одухотворенные, никак не эмоциональные и не особенно философские, но все же целостные по содержанию, – не кристально-ясные и не совершенно темные, но дымчатые, наподобие мохового агата. Трехлетним ребенком Маккинси привезли в Америку его родители-эмигранты, бежавшие от голода у себя на родине. Он вырос на окраине Южной стороны в убогой хижине рядом с лабиринтом железнодорожных путей, и ползал голышом по ее земляному полу. Его отец дорос да бригадира после нескольких лет поденной работы на соседней железной дороге, и Джону, младшему из восьми детей, с раннего возраста пришлось заниматься многими вещами. Он был мальчиком на побегушках в магазине, курьером в телеграфной компании, уборщиком по вызову в салуне, и наконец, барменом. Последняя работа была подлинным началом его карьеры, так как он попался на глаза одному дальновидному политикану, который поощрил его к изучению законов и продвижению в местное законодательное собрание. Еще в юном возрасте он многое узнал о краже со взломом, вбросах бюллетеней для голосования, торговле голосами избирателей, продажных лидерах, взятках, кумовстве и эксплуатации человеческих пороков, – словом, обо всех вещах, которые составляют (или составляли?) мир американской политики с его финансовыми и общественными распрями. В высших кругах есть стойкое предубеждение о том, что на самом дне ничему нельзя научиться. Если бы вы могли заглянуть в объемистый, но уравновешенный умственный багаж мистера Маккенти, то увидели бы незнакомую премудрость и еще более чуждые воспоминания, – целые миры жестокости, нежности, ошибок и безнравственных поступков, претерпеваемых со смирением и даже с радостью, – суровую и напряженную жизнь животного, у которого нет ничего, кроме его ощущений, инстинктов и аппетитов, которыми оно руководствуется. Тем не менее, этот человек обладал манерами и выдержкой настоящего джентльмена.

В то время, дожив до сорока восьми лет, Маккенти был чрезвычайно важной фигурой. Его просторны до в Вестсайде, на перекрестке Харрисон-стрит и Эшленд-авеню, во всякое время суток посещали финансисты, бизнесмены, владельцы офисов, священнослужители, и хозяева салунов. Короче говоря, здесь присутствовал весь спектр активной и изощренной политической жизни. У Маккенти они могли получать советы, наставления, гарантии и решения время от времени необходимые каждому из них, – часто не более, чем за благодарность и признание его руководящей роли, но многие были готовы платить. Это относилось к сотрудниками и офицерам полиции, чьи рабочие места он спасал, когда их должны были с полным основанием отправить в отставку; к матерям, чьих заблудших сыновей и дочерей он вытаскивал из тюрьмы и отправлял домой; к содержателям борделей, которых он оберегал от слишком грубых вторжений местных полицейских с повышенной склонностью к взяткам; к политикам и владельцам салунов, чье имущество или карьера могли пострадать в результате общественных беспорядков того или иного рода. В смятенные времена, когда его гладкое, добродушное и почти отеческое лицо озаряло их небесной улыбкой, он казался божеством Среднего Запада – всемогущим, всемилостивым и совершенным во всех отношениях. С другой стороны, имелись неблагодарные люди, бескомпромиссные борцы или фарисействующие ханжи и реформаторы, строившие планы и заговоры, которые были его смертельными соперниками. Для таких случаев у него было множество подручных, получавших распоряжения едва ли с не имперского трона и неукоснительно выполнявших свою работу. Он проявлял невзыскательность во вкусах и одежде, женат (и, по всей видимости, счастлив в браке) и исповедовал католическую веру, хотя и практически не посещал церковь: этакий вкрадчивый Будда, могущественный и загадочный.

Первая его встреча с Каупервудом произошла весенним вечером в доме Маккенти. Большие окна были открыты, впуская свежий воздух, но занавешены, поэтому занавески слегка колыхались от легкого ветерка. По прибытии ему предложили виски и сигару, а также представили миссис Маккенти, которая, будучи лишена всякого подобия светской жизни, всегда была рада знакомству со знаменитостями из «верхнего мира». В конце концов, его препроводили в библиотеку. Миссис Маккенти, как он мог бы заметить, если бы обратил внимание, была пухленькой и миловидной, вроде состарившейся Эйлин, но сохранила следы бывшей суровой красоты и прекрасно скрывала свидетельства того, что когда-то была проституткой. Так вышло, что именно в тот вечер Маккенти пребывал в самом добродушном расположении духа. Сейчас его не беспокоили никакие текущие политические затруднения. Дело было в начале мая. Деревья на улице только начинали покрываться молодой листвой, ласточки и малиновки возвещали свои настроения. Каупервуд, несмотря на свои многочисленные проблемы, тоже находился в благодушном настроении. Ему нравилась жизнь, даже в самых сложных обстоятельствах, и возможно, что сложности нравились ему больше всего. Природа была прекрасной и почти нежной, но трудности, планы, хитроумные схемы, которые нужно было развернуть и привести в действие, – все это придавало смысл существованию и делало его достойным для жизни.

– Итак, мистер Каупервуд, – начал Маккенти, когда они наконец оказались в прохладной и спокойной атмосфере библиотеки. – Что я могу для вас сделать?

– Что же, мистер Маккенти, – сказал Каупервуд, тщательно подбирая слова и вовлекая в игру самые изощренные способности своего интеллекта. – Не так уже много, но все же кое-что. Я хочу получить концессию от чикагского городского совета, и я хочу, чтобы вы помогли мне, если пожелаете. Понимаю, вы можете сказать, что я мог бы напрямую обратиться к членам совета. Я бы так и поступил, но есть определенные факторы, – вернее, индивидуумы, – которые могут обратиться к вам. Когда я говорю это, то вполне сознаю, что вы в определенной степени являетесь клиринговой палатой для разрешения политических затруднений в чикаго.

Мистер Маккенти улыбнулся.

– Это лестное определение, – сухо заметил он.

– В Чикаго я скорее новичок, а не старожил, – мягко продолжал Каупервуд. – Я провел здесь лишь несколько лет после переезда из Филадельфии. В качетсве инвестора и финансового агента я был заинтересован в развитии нескольких газовых компаний, учрежденных в Гайд-Парке, Лейк-Вью и других округах за пределами города, о чем вы, вероятно, могли узнать в недавних газетных статьях. Я не являюсь их владельцем в том смысле, что я инвестировал весь проект или даже большую часть вложенных денег. Я даже не являюсь управляющим этими компаниями, – разве что в самом широком смысле слова. Возможно, меня лучше называть их организатором и хранителем, поскольку я занимаюсь этим для других людей, как и для себя самого.

Маккенти кивнул.

– И вот, мистер Маакенти, вскоре после того, как я получил концессии для ведения бизнеса в Гайд-Парке и Лейк-Вью, то столкнулся с интересами владельцев трех старых газовых компаний. Как вы понимаете, они были резко настроены против наших разработок на территории округа Кук, хотя мы на самом деле не вторгались в их юрисдикцию. С тех пор они забрасывали меня судебными исками, запретительными постановлениями и обвинениями во взятках и сговоре.

– Знаю, – вставил мистер Маккенти, – Я кое-что слышал об этом.

– Не сомневаюсь, – отозвался Каупервуд. – Столкнувшись с такой враждебностью, я сделал им предложение объединить три старых и три новых компании в холдинг, создать новый став и обеспечить город единой системой газоснабжения. Они не согласились, – думаю, главным образом потому, что я был чужаком. С тех пор другой человек, а именно мистер Шрайхарт, – тут Маккенти снова кивнул, – который раньше не имел ничего общего с местным газовым бизнесом, вступил в игру и предложил объединение старых компаний. Он собирается поступить точно так же, как я намеревался, но его дальнейшее намерение состоит в том, что после объединения трех старых компаний он вторгнется на нашу территорию и будет сдерживать нас или заставит продать наш бизнес, получая концессии в дальних пригородах. Как вам известно, ходя слухи о том, что пригороды войдут в городские пределы Чикаго, а это позволит обеспечить техническое взаимодействие трех городских компаний с нашими собственными предприятиями. Как видите, нам необходимо сделать одну из нескольких вещей: либо продать свой бизнес на лучших условия, возможных на данный момент, продолжать борьбу ценой больших расходов и не пытаясь нанести встречный удар, либо обратиться в городской совет с ходатайством о концессии на ведение бизнеса в центральных районах города, – то есть, общей концессии на продажу газа в Чикаго наряду со старыми компаниями, – но лишь из соображений самозащиты, как любит говорит один из моих сотрудников, – шутливо добавил Каупервуд.

Маккенти снова улыбнулся.

– Ясно, – сказал он. – Но, мистер Каупервуд, не будет ли чрезмерным ваше желание получить новую концессию? Вы предполагаете, что общественное мнение согласится с вашим представлением о том, что городу нужна еще одна газовая компания? Действительно, старые газовые компании не проявляли особой щедрости. Мой газ, например, далеко не из лучших, – он улыбнулся краешком рта, готовый слушать дальше.

– Мистер Маккенти, я вполне понимаю, что вы практичный человек, – продолжал Каупервуд, не обратив внимания на этот комментарий. – Я пришел к вам не с какой-то туманной историей о моих затруднениях в надежде на ваш интерес или сочувствие. Я понимаю, что обращение в городской совет Чикаго с законным предложением – это одно дело, а добиться его слушания и одобрения – совсем другое. Мне нужен совет и содействие, но я не выпрашиваю их. Если я смогу получить такую концессию, о которой шла речь, это принесет мне немалые деньги. Это позволит мне получить дополнительную прибыль от новых компаний, которые абсолютно устойчивы и востребованы на рынке. Это поможет мне воспрепятствовать недружественному поглощению со стороны старых компаний. Далее, я понимаю, что никто из нас не занимается политикой или финансами ради хорошего самочувствия. Если я смогу получить франшизу, это обойдется мне в сумму от одной четверти до половины той выручки, которую я надеюсь получить при условии, что мой план объединения новых и старых компаний будет успешным, – скажем, от трехсот до четырехсот тысяч долларов. – (Здесь Каупервуд снова был не вполне откровенным, но он мог себе это позволить.) – Не стоит и говорить, что я умею распоряжаться большими капиталами. Концессия обеспечит такую возможность. Если вкратце, то я хочу знать, сможете ли вы обеспечить мне политическую поддержку и присоединиться ко мне на той основе, которую я предлагаю? Я заранее поставлю вас в известность об именах своих партнеров. Я выложу на стол всю информацию и прочие детали, чтобы вы сами могли убедиться в том, как обстоят дела. Если вы в любое время сочтете, что я что-либо исказил, то разумеется, будете иметь полное право выйти из дела. Как уже было сказано, я не попрошайка, – заключил он. – Я не собираюсь утаивать никакие факты или скрывать стоимость этого предприятия. Я хочу, чтобы вы оказывали мне поддержку на условиях, которые считаете справедливыми и равноправными. Единственное затруднение для меня в данной ситуации состоит в том, что я не аристократ; в противном случае эта газовая война уже давно бы закончилась. Эти джентльмены, которые проявляют такую готовность к реорганизации через мистера Шрайхарта, враждебно относятся ко мне потому, что я сравнительно недавно поселился в Чикаго и не принадлежу к числу избранных. – он повел рукой в воздухе. – Наверное, иначе я бы не пришел к вам сегодня вечером с просьбой об услуге… хотя это не означает, что я не рад находиться здесь или не буду с удовольствием сотрудничать с вами. Просто в силу обстоятельств наши пути не пересеклись раньше.

Пока он говорил, то почти простодушно смотрел на Маккенти, и тот, внимательно слушавший собеседника, ощущал присутствие необычной, загадочной, талантливой и чрезвычайно волевой личности. Здесь не было уклончивых фраз или высокомерной брезгливости, но присутствовала некая утонченность, которая нравилась Маккенти. Хотя его позабавило небрежное упоминание Каупервуда об аристократах, не допускавших банкира в свой круг, оно было приятным для его слуха. Он уловил и суть высказывания, и намерение, стоявшее за словами. В целом, Каупервуд для него представлял новый и довольно привлекательный тип финансиста. Очевидно, Каупервуд имел компетентных соратников, если верить людям, которые дали ему такие теплые рекомендации. Каупервуду было известно, что Маккенти не имел личного капитала в старых газовых компаниях (хотя он и не говорил об этом) и не испытывал особой симпатии к ним. Для него они были всего лишь далекими финансовыми корпорациями, платившими дань политической системе и ожидавшими политических услуг взамен. Теперь они каждые несколько недель обращались в городской совет, испрашивая одну концессию на газопроводы за другой (с особыми привилегиями на определенных улицах), требуя новых, более выгодных контрактов на освещение, ходатайствуя о строительстве разгрузочных доков на реке и налоговых льготах. Маккенти не уделял особого внимания подобным вещам. Он имел своего ставленника в городском совете, очень напористого и влиятельного мясистого ирландца по имени Патриг Доулинг. Это был контролер системы подкупа в политическом механизме, работавший с мэром, городским казначеем, главным налоговым инспектором, – фактически, со всеми чиновниками городской администрации, – и присматривавший за тем, чтобы все незначительные вопросы были должным образом уравновешены. Маккенти лишь два или три раза встречался с управляющими газовой компании Южной стороны, да и то в неформально обстановке. Они ему не понравились. Правда состояла в том, что во главе старых компаний стояли люди, считавшие политиканов типа Маккенти или Доулинга очень нехорошими людьми; если они платили им и занимались другими нечистоплотными делами, то лишь потому, что были вынуждены так поступать.

– Ну что же, – произнес Маккенти, задумчиво поигрывавший тонкой золотой цепочкой от часов. – Вы предлагаете интересный план. Разумеется, старым компаниям не понравится ваше ходатайство о конкурентной концессии, но когда вы получите ее, они не смогут особенно возражать, не так ли? – он улыбнулся. Выговор мистера Маккенти был совершенно чистым, без намека на резкий ирландский акцент. – С одной точки зрения это можно рассматривать как рискованное дело, но не вполне. Разумеется, они поднимут громкий шум, хотя сами не особенно беспокоились насчет общественного мнения. Но если вы уже предлагали объединиться с ними, то я не вижу возражений. В долгосрочной перспективе это определенно пойдет на пользу как им, так и вам. Концессия лишь позволит вам заключить более выгодную сделку.

– Вот именно, – подтвердил Каупервуд.

– И вы говорите, что у вас есть средства для прокладки газопроводов в любой части города, а также вести борьбу за свой бизнес, если они не сдадутся?

– У меня есть средства, – ответил Каупервуд. – А если их окажется недостаточно, я добуду еще.

Мистер Маккенти с очень серьезным и даже торжественным видом посмотрел на Каупервуда. Между ними уже возникла взаимная симпатия, молчаливое понимание и восхищение, но оно все еще было скрыто за пеленой личных интересов. Каупервуд представлял интерес для мистера Маккенти, поскольку он был одним из немногих знакомых ему бизнесменов, которые обходились без надменности, ханжества и фарисейства в общении с ним.

– Я скажу вам, что сделаю, мистер Каупервуд, – наконец произнес он. – Я приму ваше дело к сведению. Так или иначе, позвольте мне поразмыслить хотя бы до понедельника. Я понимаю, что сейчас больше оснований для муниципального постановления о городской концессии, и промедление только затрудняет дело. Почему бы вам не составить ходатайство о предполагаемой концессии и не ознакомить меня с ним? Тогда мы сможем выяснить, что думают по этому поводу некоторые другие джентльмены из городского совета.

Каупервуд едва не улыбнулся при слове «джентльмены».

– Я уже сделал это, – сказал он. – Вот оно.

Маккенти взял документ, удивленный, но довольный этим свидетельством деловой компетенции. Ему тем более нравились сильные махинаторы такого рода, что он не был одним из них, а большинство из тех, кого он знал, были слабовольными и спесивыми.

– Тогда позвольте мне оставить это у себя, – сказал он. – Увидимся в следующий понедельник, если пожелаете. Приезжайте сюда.

Каупервуд встал.

– Я с самого начала решил приехать и лично поговорить с вами, мистер Маккенти, – сказал он. – Теперь я рад, что сделал это. Если вы дадите себе труд разобраться в этом деле, то убедитесь, что оно выглядит именно так, как я описал. В нем есть очень большие деньги как на одном, так и на другом конце, хотя понадобится кое-какое время, чтобы все устроить как следует.

Мистер Маккенти отлично понял его.

– О, да, – любезным тоном произнес он. – Это уж точно.

Обменявшись рукопожатием, они посмотрели друг другу в глаза.

– Я еще не вполне уверен, но кажется, вы нащупали хорошую идею, – одобрительно сказал Маккенти. – Действительно, очень хорошую. Приезжайте сюда в понедельник примерно в это же время, и я поделюсь с вами своими соображениями. Приезжайте в любое время, если вам что-то еще понадобится от меня. Я всегда буду рад встрече с вами. Прекрасный вечер, не так ли? – добавил он, выглянув на улицу, когда они подошли к двери. – Что за чудесная луна!

В небе висел тонкий серп луны.

Глава 13
Жребий брошен

Важное значение этого визита вскоре стало очевидным. В крупных делах на самом верху жизненные хитросплетения сводят людей между собой почти необъяснимым образом. Теперь, когда дело было прествлено на его рассмотрение, мистер Маккенти был заинтересован во всестороннем изучении ситуации с газовыми компаниями, – в том числе, не выгоднее ли было бы заключить сделку со Шрайхартом, и так далее. Но в итоге он пришел к выводу, что план Каупервуда был наиболее оправданным с политической точки зрения, главным образом, потому, что группа Шрайхарта, в настоящее время не находившаяся в том положении, чтобы обращаться с просьбами в городской совет Чикаго, оказалась недальновидной и не позаботилась умиротворить силы, пиратствовавшие в городской ратуше.

Когда Каупервуд в следующий раз посетил дом Маккенти, последний пребывал решительном настроении.

– Ну что же, – сказал он после теплого обмена приветствиями. – Я выяснил, что происходит. Ваше предложение достаточно справедливо. Приведите в порядок вашу компанию и обустройте ваши планы соответствующим образом. Потом представьте ходатайство, и мы посмотрим, что можно будет сделать.

Они устроили долгую и откровенную дискуссию о будущем разделе акционерного капитала, который будет находиться на временном депоненте в любимом банке мистера Маккенти до тех пор, пока условия соглашения об аффилиации со старыми компаниями или устав новой объединенной компании не будут приняты окончательно, и так далее, и тому подобное. Это было довольно изощренное соглашение, не такое удовлетворительное для Каупервуда, как могло бы быть, но достаточно для победы. Оно требовало безраздельного участия генерала Ван-Сайкла, Генри де Сото Сиппенса, Кента Берроуза Маккиббена и советника Доулинга в течение небольшого времени. Но наконец все было готово для переворота.

Вечером в понедельник, после предыдущего четверга, когда в соответствии с правилами городского совета должны были приниматься такие постановления, ходатайство Каупервуда было публично оглашено, прошло быстрое рассмотрение членами городского совета и получило утверждение. Для публичной дикуссии не было времени, и разумеется, Каупервуд и Маккенти старались избежать этого. На следующий день Шрайхарт через своих юристов и управляющих старых газовых компаний поспешно обратился в прессу и объявил все это чистой воды грабежом, – но что они могли поделать? Для настоящего скандала оставалось слишком мало времени. Городские газеты, послушные более солидному финансовому влиянию, стали писать о «частной игре со старыми компаниями» и о бесполезности двух крупных конкурентов в той области, где монополия была предпочтительной. И все же общественность, наставляемая или подстрекаемая агентами Маккенти, была еще не готова примириться с этим. Люди слишком долго подвергались обработке со стороны старых компаний, чтобы поднять голос.

Вечером в понедельник когда постановление городского совета наконец было утверждено, президент газовой компании Южной стороны мистер Сэмюэль Блэкмен, – миниатюрный, легкий человечек с подковообразными бакенбардами, – произнес с глубоким чувством:

– Это совершенно скандальное дело! Если мэр поставит свою подпись, его следует отстранить от должности. Сегодня вечером все голоса были куплены – абсолютно все! Это настоящий бандитизм в нашем родном городе; люди, долгие годы строившие свой бизнес, не могут ощущать себя в безопасности!

– Вы абсолютно правы в каждом слове, – жалобно сказал мистер Джордан Джулс, президент компании Северной стороны, – низенький, упитанный человечек с головой в форме горизонтально уложенного яйца, бахромой волос вокруг лысины и жесткими голубыми глазами. Он находился в сопровождении высокого и неспешного мистера Хадсона Бейкера, президента Западной Чикагской компании. Все трое пришли для того, чтобы заявить свой протест.

– Все из-за этого негодяя из Филадельфии. Он – причина всех наших бед. Респектабельным деловым людям в Чикаго давно пора понять, с каким типом им пришлось столкнуться. Его нужно выдворить отсюда. Только посмотрите на его послужной список в Филадельфии! Там его отправили в тюрьму, и здесь следует поступить так же.

Мистер Бейкер, который был соратником Шрайхарта и недавно побывал у него в гостях, тоже был крайне огорчен.

– Этот человек – настоящий шарлатан, – обратился он к Блэкмену. – Он не может играть по правилам. Ясно, что он не принадлежит к респектабельному обществу.

Тем не менее, и несмотря на это, постановление было принято, что стало горьким уроком для мистера Нормана Шрайхарта, мистера Норри Симмса и всех остальных лиц, имевших несчастье примкнуть к ним. Комиссия, состоявшая из представителей всех трех компаний, нанесла визит мэру Чикаго, но последний, будучи послушным инструментом Маккенти, вверившим свою судьбу в руки противника, все равно поставил свою подпись. Каупервуд получил долгожданную концессию, и теперь, несмотря на все крики и стоны, по более позднему выражению пришла пора увидеть, «кто здесь главный». Один лишь Шрайхарт продолжал считать, что его личные счеты с Каупервудом еще не улажены. Он собирался встретиться с финансистом позже по какому-либо иному поводу, но пока что, будучи прозорливым человеком, был готов пойти на компромисс.

Через некоторое время, постаравшись по возможности избавиться от нанесенной обиды, он стал искать встречи с Каупервудом в обоих клубах, где тот получил членство, но Каупервуд тщательно избегал его общества, так что Магомету пришлось прийти к горе. Однажды, полусонным июньским днем, мистер Шрайхарт пришел в офис Каупервуда. Он носил новенький костюм стального серого цвета и соломенную шляпу. Из его нагрудного кармана, согласно моде того времени, торчал шелковый носовой платок с голубой каемкой, а ногах красовались безупречные, сияющие оксфордские полуботинки.

– Через несколько дней я отплываю в Европу, мистер Каупервуд, – добродушно сказал он. – Так что я решил заглянуть к вам и посмотреть, можем ли мы достигнуть какого-либо соглашения относительно ситуации с газоснабжением. Само собой, руководящие сотрудники старых компаний не хотят иметь никаких конкурентов в этой области, и я уверен, что вы не заинтересованы в ведении бесполезной тарифной войны, которая никому не доставляет выгоды. Насколько я помню, вы были готовы к компромиссу на условиях равных долей, и мне интересной, придерживаетесь ли вы до сих пор этого мнения.

– Садитесь, садитесь, мистер Шрайхарт, – радостно произнес Каупервуд, указывая гостю на стул. – Очень рад снова видеть вас. Нет, я не более заинтересован в тарифной войне, чем вы сами. По сути дела, я надеялся избежать ее, но видите ли, со времени нашей последней встречи обстоятельства несколько изменились. Джентльмены, учредившие эту новую городскую компанию и вложившие туда свои деньги, совершенно готовы, – в сущности, даже хотят, – продолжить это дело и развивать законный бизнес. Они совершенно уверены, что могут это сделать, и я согласен с ними. Между старыми и новыми компаниями возможно достижение компромисса, но уже не на той основе, которую я предлагал некоторое время назад. С тех пор была организована новая компания, выпущены акции и потрачены большие деньги. – (Это была неправда.). – Этот капитал должен быть учтен в новом соглашении. Полагаю, общий союз компаний весьма желателен, но он будет проведен на основе обмена от одной до четырех акций по номиналу, на не по рыночной стоимости.

Лицо мистера Шрайхарта скорбно вытянулось.

– Вам не кажется, что это дороговато? – мрачно спросил он.

– Нет, что вы! – отозвался Каупервуд. – Вы же понимаете, что наши новые издержки были отнюдь не добровольными.

(Его ирония не ускользнула от мистера Шрайхарта, но тот предпочел промолчать.).

– Я признаю это, но вам не кажется, что поскольку сейчас ваши акции практически ничего не стоят, то можно было бы довольствоваться обменом по номиналу?

– Не понимаю, с какой стати, – ответил Каупервуд. – У нас блестящие перспективы. Согласование возможно только на равных условиях, или вообще невозможно. Я хочу знать, сколько транзитных акций¹³ вы хотите сохранить для продвижения этой новой организации после того, как старые акционеры получат свои доли?

– Ну, как я и предполагал раньше, от тридцати до сорока процентов от всего выпуска, – ответил Шрайхарт, все еще надеявшийся на выгодную сделку. – Думаю, мы можем прийти к соглашению на этой основе.

– А кто получит этот пакет?

– По всей видимости, организаторы, – осторожно сказал Шрайхарт. – Вероятно, мы с вами.

– И как вы потом рассчитываете поделить его? Пятьдесят на пятьдесят, как и раньше?

– Полагаю, это было бы справедливо.

– Этого недостаточно, – отрезал Каупервуд. – После нашего предыдущего разговора я был вынужден принять на себя обязательства и заключить соглашения, не входившие в мои первоначальные расчеты. Лучшее, что я могу предложить, – это мое согласие на три четверти.

Шрайхарт оскорблено выпрямился. «Это возмутительно! – подумал он. – Неслыханно! Что за наглость?»

– Это невозможно, мистер Каупервуд, – сквозь зубы процедил он. – Вы пытаетесь сбросить на баланс новой компании огромную массу никчемных акций. Как известно, акции старых компаний торгуются от ста пятидесяти до двухсот десяти долларов за штуку; ваши же акции не стоят ничего. Если вы хотите выручить по два или три к одному за эти бумажки, да еще получить три четверти остатка, я не желаю иметь ничего общего с подобной сделкой. Вы хотите контролировать новую компанию и к тому же распылить ее капитал. Среди всякого жулья это называется «развести на халяву». Лучшее, что я мог бы предложить акционерам старых компаний, – это пятьдесят на пятьдесят. И скажу откровенно, хотя вы не поверите, что старые компании не согласятся ни на одну схему, которая передала бы контрольный пакет в ваши руки. Они чрезвычайно возмущены и не собираются успокаиваться. Для вас это будет означать долгую, изнурительную борьбу, и они никогда не пойдут на компромисс. В общем, если у вас имеется какое-то действительно разумное предложение, то я с радостью выслушаю его. Иначе боюсь, что эти переговоры ни к чему не приведут.

– Равноценный обмен акций и три четверти остатка, – сурово повторил Каупервуд. – У меня нет желания контролировать новую компанию. Если они захотят собрать средства и выкупить мои активы на этих условиях, то я готов продать свои компании. Мне нужен достойный доход на вложенный капитал, и я собираюсь его иметь. Я не могу говорить за остальных, кто поддерживает меня, но пока я представляю их интересы, они ожидают получить именно такой результат.

Мистер Шрайхарт в гневе ушел прочь. Он рассердился не на шутку. Предложение, сделанное Каупервудом, было настоящим пиратством. При необходимости он сам был готов выйти из капитала старых компаний и предоставить им возможность разбираться с Каупервудом по собственному усмотрению. Но пока он имеет отношение к этому, Каупервуд никогда не добьется контроля над газовой отраслью. Возможно, будет лучше поймать его на слове, собрать средства и выкупить его активы, пусть даже по заоблачной цене. Тогда старые компании смогут продолжать свой бизнес в традиционной манере и без всяких треволнений. Но что за пират! Что за выскочка! Какой хитроумный, мощный и молниеносный ход ему удалось предпринять! Это крайне раздражало мистера Шрайхарта.

В конце концов, стороны достигли компромисса, при котором Каупервуд получал половину резервных акций от всего выпуска и по две акции объединенной кампании за каждую акцию своих новых компаний. Одновременно была проведена операция по продаже акционерного капитала старым компаниям, позволившая Каупервуду выйти из этого бизнеса. Это была очень выгодная сделка, и он смог щедро вознаградить не только мистера Маккенти и Эддисона, но и всех остальных, кто был связан с ним. Маккенти и Эддисон заверяли его, что это был блестящий ход. Теперь, после одержанной победы, он стал оглядываться по сторонам в поисках новых свершений.

Но эта победа в одном направлении сопровождалась определенными превратностями в другом направлении: теперь будущее Каупервуда и Эйлин в светском обществе оказалось в большой опасности. Шрайхарт, имевший значительное влияние в высшем свете и потерпевший поражение от Каупервуда, теперь ожесточился на него. Разумеется, Норри Симмс тоже принял сторону своих старых партнеров. Но самый тяжкий удар пришел со стороны миссис Энсон Меррил. Вскоре после новоселья Каупервудов, когда газовые распри и обвинения в заговоре достигли кульминации, она побывала в Нью-Йорке, где случайно встретилась со своей старой знакомой, миссис Мартин Уолкер из Филадельфии, принадлежавшей к тому кругу избранных, куда честолюбивый Каупервуд уже довольно давно и тщетно пытался попасть. Миссис Меррил, которая знала об интересе, пробужденном Каупервудами у миссис Симмс и других гостей, ухватилась за возможность выяснить что-то определенное.

– Кстати, вам не приходилось слышать о Фрэнке Алджерноне Каупервуде или о его жене в Филадельфии? – поинтересовалась она у миссис Уолкер.

– А что, дорогая Нелли, разве эти люди обосновались в Чикаго? – откликнулась ее подруга, ошеломленная, что такая блестящая женщина, как миссис Меррил, могла даже упомянуть о них. – Его карьера в Филадельфии, мягко говоря, была живописной. Он был связан с городским казначеем, укравшим пятьсот тысяч долларов, и оба потом отправились в тюрьму. Но это было еще не самое худшее! Он вступил в интимную связь с юной девицей, – кстати, это была мисс Батлер, сестра Оуэна Батлера, который теперь имеет такое значительное влияние в Филадельфии, а потом… – она возвела очи горе. – Пока он сидел в тюрьме, его отец умер, а семья распалась. Я даже слышала, что старый джентльмен покончил с собой, – (Она имела в виду отца Эйлин, Эдварда Мэлию Батлера.) – Когда Каупервуд вышел из тюрьмы, он исчез, а потом кто-то сказал, что он уехал на Запад, где развелся со своей женой и снова женился. Его первая жена до сих пор живет где-то в Филадельфии с двумя его детьми.

Миссис Меррил была должным образом шокирована, но не показала виду.

– Довольно интересная история, не так ли? – равнодушно заметила она, думая о том, как легко теперь будет поставить Каупервудов на место, и как она рада, что никогда не проявляла заметного интереса к ним. – Вы когда-нибудь видели ее… его новую жену?

– Кажется, да, но я забыла, где именно. Она вроде бы любила прогулки верхом и часто разъезжала в коляске по улицам Филадельфии.

– У нее были рыжие волосы?

– Ну да. Весьма экзотическая блондинка.

– Полагаю, речь идет об одном и том же человеке. Недавно о них писали в чикагских газетах, и я просто хотела убедиться.

Миссис Меррил уже обдумывала свои отточенные комментарии по этому поводу в ближайшем будущем.

– Полагаю, теперь они стараются проникнуть в чикагское респектабельное общество? – миссис Уолкер улыбнулась со снисходительным презрением, что не отличалось от мнения чикагских высших кругов о Каупервудах.

– Они могли попытаться сделать нечто подобное на Востоке и добиться успеха, – впрочем, не знаю, правда ли это, – язвительно заметила миссис Меррил. – Но Чикаго между попыткой и успехом есть большая разница.

Этого было достаточно, чтобы положить конец обсуждению. Когда миссис Симмс в очередной раз неосторожно упомянула Каупервудов, – или, скорее, необычную шумиху в связи с именем Каупервуда, ей не преминули напомнить о том, какого мнения нужно придерживаться.

– Прислушайтесь к моему совету, – сказала миссис Меррил. – Чем меньше общего вы будете иметь с этими новыми знакомыми, тем лучше. Мне все известно о них. Вам с самого начала не следовало встречаться с ними; они никогда не будут приняты в приличном обществе.

Миссис Меррил не потрудилась объяснить причину, но миссис Симмс вскоре узнала правду от своего мужа и преисполнилась праведным возмущением. По правде говоря, она даже была немного испугана. «Но кого можно винить в этом?» – подумала она. Кто их познакомил? Разумеется Эддисоны. Но Эддисоны находились на недосягаемой высоте в обществе, если не были всемогущими, так что о претензиях к ним не могло быть и речи. Однако Каупервудов следовало немедленно исключить из списков и поставить в известность об этом всех ее друзей, что и было сделано. Их положение в обществе начало ухудшаться, хотя и не очень быстро, создавая обманчивое впечатление.

Первым признаком наступившей перемены, который заметила Эйлин, было резкое сокращение традиционных карточек и приглашений на приемы, которые еще недавно поступали в изобилии. Затем количество гостей, приходивших на ее собственные, слишком поспешно учрежденные, но регулярные приемы по средам, уменьшилось до жалкой горстки. Сначала она не могла этого понять, отказываясь верить, что после столь очевидного триумфа на новоселье в собственном доме, недавние почитатели ее красоты вдруг охладели к ней. Из семидесяти пяти или пятидесяти человек, которые могли нанести визит или прислать приглашение, через три недели после новоселья откликнулись только двадцать. Еще через неделю их количество сократилось до десяти, а через пять недель – практически никого. Правда, горстка людей, еще искавших ее внимания, а также Тейлор Лорд и Кент Маккиббен, обязанные ее мужу в финансовом отношении, сохраняли верность, но на самом деле это было даже хуже, чем ничего. Эйлин была вне себя от разочарования, обиды и стыда. Существует много людей с носорожьей шкурой и железной выдержкой, способные выдержать почти любой отпор в надежде на будущую победу, которые практически не испытывают душевных страданий по такому поводу, но она не принадлежала к их числу. Несмотря на свое первоначальное мужество и даже дерзость по отношению к общественному мнению и к правам бывшей миссис Каупервуд, она уже остро ощущала ход времени и сознавала, что ее прошлое может означать для нее в будущем. Ее прежние поступки можно было отнести на счет бурной девичьей страсти и мощной сексуальной притягательности Каупервуда. При более удачных обстоятельствах она могла бы спокойно выйти замуж без последующего скандала. Теперь же ее будущее положение в обществе должно было стать успешным, чтобы оправдать собственную значимость, и, как она думала, подняться в глазах своего мужа.

– Можешь убрать сэндвичи в ящик со льдом, – обратилась она к дворецкому Луи после одной из первых «домашних» неудач. Она имела в виду щедрый запас лакомых кусочков, перевязанных розовыми и голубыми ленточками и украшавшие своим присутствием превосходные тарелки из севрского фарфора. – Цветы можно отослать в больницу. Слуги могут выпить кларет и лимонад. Сохрани некоторые пирожные свежими к ужину.

Дворецкий церемонно кивнул.

– Да, мадам, – сказал он. Потом, словно желая умаслить хозяйку, оказавшуюся в трудном положении, он добавил. – День выдался непогожий; думаю в этом все и дело.

Эйлин мгновенно вспыхнула. Она уже была готова прикрикнуть «Занимайся тем, что тебе положено!», но в последний момент передумала.

– Полагаю, что так, – сухо ответила она и поднялась к себе. Если даже одно неудачное домашнее мероприятие вызывает у слуг сочувственные комментарии, значит, дела принимают нехороший оборот. Она подождала до следующей неделе, чтобы убедиться, что дело не в погоде, а в реальной перемене общественного мнения. Вышло еще хуже, чем раньше. Певиц, которых она пригласила, пришлось отпустить с компенсацией за потраченное время, даже не воспользовавшись их услугами. Кент Маккиббен и Тейлор Лорд, осведомленные о слухах, уже летавших повсюду, все-таки пришли, но находились в удрученном состоянии духа. Элин сразу же заметила это. Мероприятие такого рода, на которое откликнулись только эти двое, а также миссис Вебстер Израэль и миссис Генри Хаддлстоун, было печальным свидетельством упадка. Эйлин пришлось притвориться больной и извиниться перед ними. На третьею неделю, опасаясь еще худшего поражения, она продолжала соблюдать «постельный режим». Потом она увидела, что осталось лишь три визитных карточки. Это был конец; ее домашние приемы завершились полным провалом.

В то же самое время Каупервуд получил свою долю недоверия и общественного отторжения, которое теперь было почти повсеместным.

Его первая догадка об истинном положении вещей пришла в связи с ужином, где им пришлось присутствовать в силу старого приглашения, когда Эйлин была еще не уверена в себе. Он был устроен супругами Сандерленд Следд, которые не пользовались особой репутацией в светском обществе и в то время еще не знали о безобразных слухах, ходивших вокруг, – или, по меньшей мере, о новом отношении к Каупервудам. В то время уже почти всем, в том числе Симмсам, Коттонам и Кингслендам, было известно, что они совершили большую ошибку, и что с Каупервудами нельзя иметь никаких дел.

На этот ужин был приглашен целый ряд светских знакомых Следдов. Но когда они узнали, что там ожидается появление Каупервудов, то все как один выразили заблаговременные сожаления о невозможности своего прихода. Кроме Следдов, там присутствовала лишь одна другая пара, – супруги Хоксэм, не представлявшие для них особого интереса. Это был почти невыносимо скучный вечер. Эйлин пожаловалась на головную боль, и они отправились домой.

Вскоре после этого на приеме у их соседей Хаадштадтов, куда они уже давно были приглашены, Каупервуды столкнулись с явной стеснительностью по отношению к себе, хотя хозяева оставались вполне дружелюбными. Еще до этого, когда известные люди, присутствовавшие на подобных мероприятиях, были рады познакомиться с Каупервудами, которые всегда находились на виду из-за красоты Эйлин. Но в тот день, по непонятной причине для Эйлин или Каупервуда (хотя у обоих имелись подозрения) им почти каждый раз было отказано во взаимном представлении. Многие знакомые ограничивались непринужденными, хотя и бессодержательными разговорами с ними, но существовала общая тенденция держаться подальше от них. Каупервуд быстро ощутил их затруднительное положение.

– Думаю, нам лучше уйти пораньше, – обратился он к Эйлин через некоторое время. – Здесь не очень интересно.

Когда они вернулись домой, Каупервуд отправился в центр города, чтобы избежать дискуссии. Пока что он не собирался высказывать свои соображения по этому поводу.

Перед приемом, устроенным в клубе «Юнион» он получил первый удар, направленный лично в его сторону, но окольным путем. Эддисон, однажды утром беседовавший с ним в офисе банка «Лейк Нэшнл», обратился к нему в конфиденциальном тоне, и его слова прозвучали как гром с ясного неба:

– Я хочу вам кое-что сказать, Каупервуд. Теперь вы кое-что знаете о чикагском высшем обществе. Вам также известно мое отношение к некоторым вещам, которые вы мне поведали о вашем прошлом во время нашего первого разговора. Сейчас насчет вас ходит масса разных слухов и сплетен, и в тех двух клубах, где мы состоим, полно двуличных лицемеров, возбужденных этими толками о сговоре в городских газетах. Четверо или пятеро акционеров старых компаний, которые являются членами этих клубов, пытаются выдворить вас оттуда. Они раскопали ту историю, о которой вы мне рассказали, и теперь собираются предъявить обвинения в клубные комитеты. В любом случае, из этого ничего не выйдет, поскольку они обратились ко мне, но когда наступит время следующего приема, вы будете знать, что делать. Им придется включить вас в список приглашенных, хотя это противоречит их намерениям, – (Каупервуд прекрасно понимал, о чем идет речь.) – По моему мнению, эта нелепая ситуация рано или поздно закончится. Так обязательно будет, пока я остаюсь при делах, но в настоящее время…

Он дружелюбно посмотрел на Каупервуда, и тот улыбнулся в ответ.

– Джуд, по правде говоря, я ожидал чего-то в этом роде, – непринужденно сказал он. – Я с самого начала ожидал этого. Не стоит обо мне беспокоиться; я все понимаю. Я видел, куда дует ветер, и знаю, когда нужно свернуть паруса.

Эддисон потянулся и сжал его руку.

– Но только не отступайтесь, что бы вы ни сделали, – озабоченно сказал он. – Это будет признанием вашей слабости, а они не ожидают этого. Я тоже этого не хочу. Стойте на своем, и все развеется, как дым. Думаю, они просто завидуют вам.

– Я и не собирался, – ответил Каупервуд. – У них нет никаких оснований для обвинений в мой адрес. И я понимаю, что вся эта шумиха развеется, и пыль осядет со временем.

Тем не менее, он был глубоко огорчен, что дело дошло до подобного разговора с Эддисоном, а не с кем-то еще. Так называемое высшее общество имело способы для навязывания своих взглядов и рекомендаций.

Но больше всего возмутил Каупервуда, – хотя он гораздо позже узнал об этом, – некий «от ворот поворот», который получила Эйлин у двери супругов Симмс, когда ей холодно сообщили, что миссис Симмс нет дома, хотя коляски других гостей стояли на улице. Через несколько дней Эйлин, к его немалому сожалению (поскольку тогда он не знал о причине) сама слегла в постель.

Если бы не окончательный финансовый триумф Каупервуда над его противниками, – полная победа в борьбе за контроль над газовыми компаниями, – его положение действительно было бы очень тяжелым. Тем не менее, Эйлин жестоко страдала; она ощущала, что основной удар был принципиально направлен на нее, и стуация едва ли измениться в ближайшее время. В уединении собственного дома, они в конце концов были вынуждены признаться друг другу в том, что их карточный домик, каким бы прочным и роскошным он ни казался со стороны, готов обрушиться. Личные признания между людьми, так тесно связанными друг с другом, всегда бывают наиболее трудными. Человеческие души постоянно стремятся обрести друг друга, но редко достигают успеха.

– Ты знаешь, – наконец сказал он ей, когда неожиданно вернулся и обнаружил ее в постели с мокрыми от слез глазами, – я понимаю, что все это значит. По правде говоря, Эйлин, я ожидал этого. Мы с тобой слишком поспешили и преждевременно стали распространять свое влияние. Но мне не нравится видеть, что ты принимаешь это так близко к сердцу, моя милая. Эта битва еще не проиграна. И я считал тебя более храброй. Разреши мне напомнить кое-что, о чем ты вроде бы позабыла. Со временем деньги решать все эти проблемы. Сейчас я побеждаю в схватке, и впереди будут другие победы. Я предвижу это. Так что, милая, не надо отчаиваться; ты еще очень молода. Тебе еще предстоят свои победы. Мы не можем разрешить это недоразумение здесь и сейчас, в Чикаго, но когда мы это сделаем, то заставим многих расплатиться по счетам. Мы уже богаты и станем еще богаче. Это решит все проблемы. А теперь тебе нужно сделать хорошенькое личико и выглядеть довольной: в этом мире есть много вещей, кроме светского общества, ради которых стоит жить. Вставай и одевайся, а потом мы поедем ужинать в центре. У тебя есть я… разве это уже не кое-что?

– Да, – тяжело вздохнула Эйлин, но снова опустилась на подушку. Она обвила руками его шею и расплакалась, как от радости из-за его утешения, так и от горечи своей утраты. – Это было не только для меня, но и для тебя, – прошептала она.

– Знаю, – шепнул он в ответ. – Но сейчас не нужно тревожиться об этом. С тобой все будет хорошо. С нами обоими. Полно тебе, вставай же!

Тем не менее, он сожалел о ее неожиданной слабости. Это оказалось неприятным сюрпризом для него. Он решил, что в один прекрасный день выставит светскому обществу суровый счет по этому поводу. Между тем Эйлин постепенно вернула себе привычную бодрость духа. Она устыдилась своей слабости при виде его стоического отношения к этому делу.

– О, Фрэнк! – воскликнула она. – Ты всегда такой замечательный и отважный!

– Ничего особенного, – добродушно отозвался он. – Если мы не победим в этой игре здесь, в Чикаго, то сделаем это в другом месте.

Он думал о блестящем завершении своих дел со староми газовыми компаниями и с мистером Шрайхартом, и еще о том, как тщательно он подойдет к решению других вопросов, когда придет нужное время.

Глава 14
Подводные течения

Уже в первый год их вынужденного затворничества, а тем более в следующие коды, Каупервуд с предельной ясностью осознал, что значит прожить остаток своих дней в изоляции от общества, – или, по крайней мере, ограничиваться его развлечениями в окружении, постоянно напоминавшем о том, что его не считают одним из самых лучших или значительных людей, какие бы посредственные личности ни принадлежали к этом кругу. Когда он впервые попытался ввести Эйлин в высшее общество, то исходил из предположения, что какое бы скромное положение они ни занимали на первых порах, но получив признание, они сами смогут добиться блеска и популярности. Однако с тех пор, как Каупервудов стали считать отверженными, то когда у них возникало желание устроить какое-то мероприятие, им приходилось ограничиваться незначительными персонами и случайными знакомыми, – например, гастролирующими актерами и актрисами, которых приглашали на званый ужин, или певицами и художниками, которых они могли пригласить в дом после соответствующего представления. Разумеется, люди незначительного положения в обществе, такие как Хаадштадты, Хоксэмы, супруги Видера и Бэйли до сих пор дружески относились к ним и были готовы заглянуть в гости. Время от времени Каупервуд находил возможность пригласить на ужин одного из своих деловых знакомых, любителя живописи или какого-нибудь художника, и в таких случаях Эйлин неизменно присутствовала за столом. Иногда Эддисоны навещали их или приглашали в гости. Но это было беспросветное существование, и чем дольше оно тянулось, тем яснее становилось, что на этом поле Каупервуд потерпел поражение.

Насколько он мог понять, это поражение на самом деле произошло не по его вине. У него оставалось достаточно личных связей и знакомых, хорошо расположенных к нему. Если бы только Эйлин была женщиной немного иного склада! Тем не менее, он был не готов оставить ее без поддержки или в чем-то упрекать ее. Она сохранила преданность ему в тяжкие дни и месяцы тюремного заключения. Она поддерживала и ободряла его, когда он нуждался в этом. Он собирался находиться рядом с ней и наблюдать, что можно сделать потом, но длительное отчуждение от общества становилось все более невыносимым. Кроме того, он сам привлекал все большее внимание мужчин и женщин. Он сохранил друзей, которыми обзавелся на раннем этапе: Эддисона, Бейли, Видеру, Маккиббена, Рэмбо и других. Многие женщины из светского общества сожалели о его исчезновении, но не об утрате общества Эйлин. Иногда кто-нибудь решался на эксперимент и приглашал его одного, без жены. Сперва он неизменно отказывался, но потом иногда стал посещать званые ужины без ведома Эйлин.

Во время этой затянувшейся паузы Каупервуд впервые получил ясное представление об огромной интеллектуальной и духовной разнице между собой и Эйлин. Хотя он мог ладить с ней во многих отношениях, – физически, эмоционально, идиллически, – она не могла постигнуть многие вещи, которыми он занимался самостоятельно, и последовать за ним на те высоты, куда он поднимался. Чикагское высшее общество не могло служить образцом высоких качеств, но теперь он сравнивал Эйлин с лучшими представительницами женского пола из Старого Света, так как после своей финансовой победы и остракизма со стороны чикагской элиты он решил снова отправиться за границу. В Риме, в посольствах Бразилии и Японии (где он был принят благодаря своему богатству) а также при недавно образованном итальянском дворе, он мимолетно встречался с чарующими представительницами настоящих высших кругов общества: с итальянскими графинями, с английскими титулованными леди, с американками, обладавшими мощным художественным или общественным талантом. Как правило, они быстро распознавали его обаятельные манеры, его проницательность и пытливый ум, и по достоинству оценивали его исключительную натуру. Но он также всегда мог видеть холодное отношение к Эйлин. Она имела слишком пышный антураж, граничивший с безвкусием. Ее здоровая, сияющая красота была своеобразным оскорблением у более бледных и сублимированных особ, которые и сами были довольно привлекательными.

– Вот вам типичная американка, – услышал он женский комментарий на одном из тех больших придворных приемов, куда допускаются многие желающие, и куда Эйлин твердо вознамерилась отправиться. Он стоял в стороне, разговаривая с новым знакомым, – говорившим по-английски греческим банкиром, который остановился в «Гранд-Отеле», – пока Эйлин прогуливалась с женой этого банкира. Комментарий исходил от англичанки.

– Такая вычурная и самодовольная, но такая наивная! – продолжала она.

Каупервуд обернулся посмотреть. Речь шла об Эйлин, а говорившая дама, несомненно, была хорошо ухоженной, имела приятную внешность и глубокомысленный вид. Ему приходилось признать, что многое из сказанного ею было правдой, но по каким критериям можно оценить женщину вроде Эйлин? Она была никоим образом не достойна осуждения, – всего лишь полнокровное животное, переполненное любовью к жизни. Для него она была привлекательной. Очень жаль, что люди с более консервативными наклонностями так враждебно относятся к ней. Почему они не видели того, что видел он, – детский энтузиазм и тягу к показной роскоши, вероятно, происходившую из ее юности, когда она не имела возможности блеснуть в обществе, которой она жаждала и в которой нуждалась? Ему было жаль ее, но в то же время он склонялся к мысли, что теперь в социальном плане ему лучше подошла бы женщина иного рода. Если бы у него была женщина с более твердым характером, тонким художественным чутьем и умением находить правильный тон и улавливать настроения в любом обществе… насколько лучше обстояли бы его дела!

Из этой поездки он привез домой картину Перуджино, превосходные работы Луини, Превитали и портрет Чезаре Борджиа кисти Пинтуриккьо,¹⁴ приобретенные в Италии, не говоря о двух красных африканских вазах огромного размера, которые он нашел в Каире, высокую позолоченную опору из резного дерева времен Людовика XV, обнаруженную в Риме, два изысканных канделябра из Венеции, которые он собирался повесить на стены, и пару торшеров из Неаполя для украшения углов библиотеки. Так постепенно расширялась его художественная коллекция.

Стоит сказать, что в то время его взгляды и суждения о половом вопросе и о женщинах в целом претерпели огромную перемену. Когда он впервые встретился с Эйлин, то имел много проницательных интуитивных представлений о жизни и сексе, но главное – твердую веру в то, что он имеет право поступать так, как ему хочется. С тех пор, как он вышел из тюрьмы и снова начал восхождение к вершинам богатства и власти, то замечал много мимолетных взглядов, брошенных в его сторону; часто он сталкивался с недвусмысленными намеками на свою привлекательность для женщин. Хотя он лишь недавно стал законным супругом Эйлин, она долгие годы была его любовницей, и первое увлечение, – а оно было почти всеобъемлющим, – пошло на убыль. Он любил ее не только за красоту, но и за верное сердце и здоровый энтузиазм, но способность других женщин пробуждать в нем мгновенный интерес и даже страсть была чем-то таким, чего он не мог понять, объяснить или оценить с моральной точки зрения. Ему не хотелось ранить чувства Эйлин, давая ей понять, что его чувственные побуждения бесцельно устремлялись к другим женщинам, но так оно и было на самом деле.

Вскоре после возвращения из Европы он однажды вошел в роскошный галантерейный магазин на Стейт-стрит, чтобы купить галстук. Когда он вошел, какая-то женщина пересекла проход перед ним, двигаясь от одной витрины к другой. Она принадлежала к тому типу женщин, которыми он начинал восхищаться, хотя и в довольно отстраненном смысле, наблюдая за ними в разных местах. Она была энергичной, изящной и подтянутой, с ладной фигурой, темными глазами и волосами, оливковой кожей, маленьким ртом и немного вздернутым носом, – довольно необычная внешность для Чикаго того времени. Испытующее выражение в ее глазах свидетельствовало о жизненном опыте, и от нее исходило ощущение игривой дерзости, пробуждавшее в Каупервуде чувство мужского достоинства, желание повелевать и властвовать. На провокационно-высокомерный взгляд, который она метнула в его сторону, пронизывающим львиным взором, окатившим ее, словно пригоршней холодной воды. Это был не жесткий взгляд, но настойчивый и наполненный внутренним смыслом. Она была довольно ветреной женой процветающего юриста, поглощенного собой и своей работой. После первого взгляда она напустила на себя равнодушный вид, но немного задержалась, словно ради того, чтобы внимательно рассмотреть кружева. Каупервуд продолжал наблюдать за ней в надежде поймать второй мимолетный, но увлеченный взгляд. У него было назначено несколько встреч, которые ему не хотелось нарушать, но он достал записную книжку и написал на листке название отеля с припиской внизу: «Гостиная, второй этаж, вторник в 13.00». Проходя мимо нее, он сунул записку в ее обтянутую перчаткой опущенную руку. Пальцы автоматически сомкнулись на листке бумаги. Она все заметила и поняла. В назначенный день и час она была там, хотя он не назвал своего имени. Эта связь, хотя и очень приятная для него, продолжалась недолго. Дама была интересной, но слишком капризной.

У Генри Хаддлстоуна, одного из их соседей по первому дому на Мичиган-авеню, где они жили, однажды вечером на небольшом званом ужине он встретил девушку двадцати лет, на первых порах чрезвычайно заинтересовавшую его. Ее имя звучало не слишком привлекательна, – Элла Ф. Хабби, как он узнал впоследствии, – но сама она была вполне привлекательной. Ее главным достоинством было бойкое, смешливое выражение лица и проказливые глаза. Она была дочерью преуспевающего комиссионера на Саут-Уотер-стрит. Причина ее собственного интереса к Каупервуду была вполне естественной. Она была юной, глупой и впечатлительной, легко пленялась блеском чужой репутации, а миссис Хаддлстоун высоко отзывалась о Каупервуде, о его жене и о великих делах, которыми он занимался или собирался заняться. Когда Элла увидела его и убедилась, что он по-прежнему молодо выглядит, умеет ценить красоту и ведет себя далеко не так уж сурово, – по крайней мере, в ее отношении, – она была совершенно зачарована, и когда Эйлин отворачивалась в сторону, ее взгляд постоянно встречался с его взглядом, а его дружелюбный смех вызывал у нее восхищение. Для него было самой естественной вещью на свете сказать ей, когда они выходили в гостиную, что если она когда-нибудь окажется поблизости от его офиса, то в любой момент может зайти к нему. Его взгляд выражал заботливое понимание и был встречен благодарным и смущенным взглядом. Она пришла, и это стало началом довольно короткого романа. Девушка была занятной, но далеко не блестящей. Ей не хватило силы воли и темперамента, чтобы привязать его к себе после кратковременного праздного интереса с его стороны.

Потом он недолго встречался с другой женщиной, которую знал раньше, – с миссис Жозефиной Лидуэлл, остроумной вдовой, обратившейся к нему в первую очередь ради спекуляций на товарной бирже, но сразу же после знакомства осознавшей привлекательность флирта с Каупервудом. По типу личности она напоминала Эйлин, но была немного старше, не такой красавицей, и обладала жестким, коммерческим складом ума. Она заинтересовала Каупервуда, потому что была аккуратной, самостоятельной и осторожной. Она изо всех сил постаралась склонить Каупервуда к связи с ней, чего в итоге и добилась; ее квартира на Северной стороне была главным местом для интимных встреч. Эта связь продолжалась примерно полтора месяца. Хотя их отношения во всем удовлетворяли его, он не испытывал сильных чувств к ней. Любой, кто в его уме ассоциировался с нынешней привлекательностью Эйлин, был вынужден соперничать с ней, как и с первоначальным очарованием ее первой жены. Это было нелегким делом.

Однако в этот период светского затишья, чем-то напоминавший заключительный период его теплых отношений с первой женой, Каупервуд наконец встретил женщину, наложившую заметный отпечаток на его жизнь. Он не скоро смог забыть ее. Ее звали Рита Сольберг. Она была женой датского скрипача, довольно молодого человека, который тогда жил в Чикаго, но сама не являлась датчанкой, а он ни в коей мере не являлся выдающимся скрипачом, хотя обладал несомненным музыкальным темпераментом.

Вероятно, вам приходились видеть амбициозных мечтателей и «будущих знаменитостей», претендующих на успехи в любой области. Все это интересные люди, с безумным энтузиазмом преданные тому делу, которым они хотят заниматься. Они проявляют все внешние признаки и отличительные черты своих профессий, однако являются «медью звенящей и кимвалами бряцающими».¹⁵ Стоило лишь немного познакомиться с Гарольдом Сольбергом, чтобы понять, что он принадлежит к такому виду творческих людей. У него был буйный вид, с неистовым взором и волной длинных темно-каштановых волос, которые он зачесывал назад от висков, оставляя одну прядь по-наполеоновски ниспадающей на лоб. Его щеки имели почти младенческий розоватый оттенок, губы были слишком полными, красными и чувственными; нос был большим и тяжеловесным, но лишь отдаленно напоминающим орлиный профиль, а рыжие усы и брови как будто пылали вместе с его мятущейся, безрассудной душой. Его отослали из Копенгагена, где он так ничего и не добился к двадцати пяти годам, но постоянно влюблялся в женщин, не желавших иметь ничего общего с ним. В Чикаго он стал давать уроки музыки и имел скромный пансион в сорок долларов, ежемесячно присылаемый его матерью. Он приобрел несколько учеников, и благодаря некой сумасбродной экономии, которая поочередно позволяла ему хорошо одеваться и жить впроголодь или хорошо питаться и ходить в обносках, мог как-то существовать и даже окружил себя романтическим ореолом. Ему было двадцать восемь лет, когда он познакомился с Ритой Гринаф из Уичиты в шатате Канзас, и ко времени знакомства с Каупервудом Гарольду было тридцать четыре года, а его жене – двадцать семь лет.

Рита училась в Чикагском колледже изящных искусств, и на разных студенческих мероприятиях повстречалась с Гарольдом, чья игра на скрипке тогда показалась ей божественной, а жизнь состояла из сплошного искусства и романтики. Весна и озеро, залитое солнечным светом, белые паруса, несколько мечтательных прогулок и бесед в предвечерние часы, когда город плавал в золотистой дымке, – и дело было сделано. Затем последовало быстрое субботнее бракосочетание, однодневная свадебная поездка в Милуоки, возвращение в студию, теперь оборудованную для двоих, и поцелуи, поцелуи, поцелуи до тех пор, пока любовная страсть оставалась не вполне удовлетворенной.

Но жизнь не может долго продолжаться лишь на такой диете, и постепенно между ними стали возникать осложнения. К счастью, они не были вызваны острой материальной нуждой, ибо Риту нельзя было назвать бедной. Ее отец держал небольшой, но прибыльный зерновой элеватор в Уичите, и после ее внезапного замужества продолжил выделять ей деньги на содержание, хотя общая идея возвышенного искусства, живописи и музыки была для него чуждой, далекой и неопределенной вещью. Худой, скрупулезный, добродушный человек, интересовавшийся мелкими торговыми предприятиями и отлично приспособленный к довольно скудному светскому общению в Уичите, он счел Гарольда примерно таким же необычным, как взрывное устройство, и предпочитал относиться к нему с осторожностью и некоторой опаской. Но постепенно, будучи очень благожелательным, хотя и простодушным человеком, он стал очень гордиться этим и похвалялся в Уичите, рассказывая о Рите и о ее талантливом муже-музыканте. Он пригласил их к себе на лето, чтобы произвести неизгладимое впечатление на соседей, о осенью его жена, похожая на фермершу, приехала к ним, чтобы насладиться экскурсиями и зрелищами, а также чайными вечерами в художественной студии. Это было очень по-американски, – забавно, наивно и почти невероятно во многих отношениях.

Рита Сольберг принадлежала к несколько флегматичном типу женщин, – пухлая, полнокровная, с пышным телом, которому предстояло располнеть еще до сорока лет, – но пока что она была заманчиво соблазнительной. Обладая мягкими, шелковистыми светло-каштановыми волоса, и влажными голубовато-серыми глазами, со светлой кожей и ровными белыми зубами, она была преувеличенно-робкой по отношению к своим прелестям. В непринужденной, ребячливой манере она притворялась, будто не ведает о сладостной дрожи, вселяемой ее обликом в податливые мужские умы, но тем не менее хорошо понимала, что она делает, когда делала это, причем с немалым удовольствием. Она сознавала привлекательность ее гладких, округлых рук и шеи, пышность и соблазнительность своих форм, элегантность и совершенство своей одежды, или, как минимум индивидуальность и хороший вкус, которой она проявляла в выборе нарядов. Она могла взять старую соломенную шляпу, ленту, перо или розочку, и с прирожденными художественным мастерством превратить ее в дамскую шляпку, как раз подходившую для нее. Она выбирала простые сочетания белых и голубых, розовых и белых, коричневых и бледно-желтых тонов, которые каким-то образом служили отражением ее бесхитростной души, и увенчивала их широкими кушаками из коричневого или даже красного шелка, повязанными на талии, а также большими шляпами с мягкими полями, выгодно оттенявшими ее лицо. Она умела грациозно танцевать, немного пела, и с чувством, иногда даже блестяще, исполняла актерские роли, а также хорошо рисовала. Но ее искусство было основано на импровизации, и ее нельзя было назвать художницей. Самой значительной вещью были ее мысли и настроения, – неопределенные, случайные и своевольные. С традиционной точки зрения, Рита Сольберг была опасным человеком, однако по ее собственному мнению, она была лишь мечтательной и нежной женщиной.

Отчасти раздвоенное состояние ее души объяснялось тем, что Рита начинала испытывать горькое разочарование в своем муже. По правде говоря, он страдал самым ужасным недугом из всех возможных: душевной неопределенностью и неспособностью найти свое истинное призвание. Иногда он колебался, суждено ли ему стать великим скрипачом, композитором или педагогом, хотя он отказывался признавать последнее.

– Я артист! – любил повторять он. – Но как же я страдаю от своего темперамента!

«Эти псы! Эти свиньи! Эти тупые коровы!» – так он разорялся о других людях. Качество его исполнения было чрезвычайно неровным, хотя иногда оно приближалось к утонченности, нежности и остроте проникновения в тему, что приносило ему некоторое признание. Но как правило, оно соответствовало хаотическому состоянию его собственного ума. Он играл яростно, исступленно, с необузданно страстной жестикуляцией, лишавшей его всякого контроля над собственной техникой.

– О, Гарольд! – поначалу экстатически восклицала Рита. Потом она стала более сдержанной.

Жизнь и карьера действительно должны куда-то двигаться, чтобы быть достойными восхищения, но Гарольд на самом деле никуда не продвигался. Он преподавал, неистовствовал и скорбел о своей доле, но, как обнаружила Рита, неизменно кушал три раза в день и временами проявлял чрезмерный интерес к другим женщинам. Стать пределом мечтаний для единственного мужчины было лучшим, что Рита могла посчитать достойным для себя, но с годами, когда Гарольд начал изменять ей, – сначала в мыслях и чувствах, а потом и вполне конкретно, – ее настроение стало опасным. Она вела счет его увлечениям: сначала его музыкальная ученица, потом студентка художественного колледжа, и наконец, жена банкира, в чьем доме Гарольд играл на званом ужине. Рита становилась все более угрюмой и замкнутой, что сопровождалось неохотными и подобострастными раскаяниями Гарольда, слезами, бурными и страстными примирениями, а затем все повторялось снова. Что тут поделаешь?

Рита больше не ревновала Гарольда и утратила веру в его музыкальные способности. Но она была расстроена тем, что ее прелестей оказалось недостаточно, чтобы он стал равнодушен ко всем остальным. Это было оскорблением для ее красота, а она оставалась красивой. Она была полнотелой, не такой высокой, как Эйлин, но с более округлыми, пухлыми и мягкими формами и по-своему более соблазнительной. Физически она не была слишком бойкой или энергичной, но ее глаза, губы и подвижный склад ума обладали странной притягательностью. В интеллектуальном отношении она значительно превосходила Эйлин и обладала гораздо более точными и обширными знаниями о живописи, музыке, литературе и текущих событиях; в том, что касалось романтики, она была гораздо более загадочной и привлекательной. Она многое знала о цветах, драгоценных камнях, птицах, насекомых, литературных персонажах и о прозе и поэзии в целом.

Когда Каупервуды познакомились с Сольбергами, Гарольд все еще имел студию в «Нью-Артс-Билдинг», и все казалось безмятежным, как майское утро, кроме самого хозяина. Он находился в дрейфе, не в силах причалить к определенному берегу. Знакомство произошло во время чайной вечеринки у Хаадштадтов, с которыми Каупервуды сохраняли дружеские отношения, и Гарольд играл на скрипке. Эйдин, чувствовавшая себя одинокой, увидела возможность немного порадовать себя и пригласила Сольбергов, которые теперь были выше среднего уровня для музыкальных вечеров в ее доме. Они приехали.

Каупервуд с первого взгляда вынес точное суждение о Сольберге.

«Беспорядочный, эмоциональный темперамент, – подумал он. – Вероятно, не может найти себе подходящее место из-за непостоянства и нехватки практических навыков».

Но в некотором смысле, Сольберг даже понравился ему. Скрипач представлял собой интересный художественный типаж, вроде персонажа старинной японской гравюры. Он любезно принял его.

– Миссис Сольберг, я полагаю? – с чувством заметил он, быстро уловив намек на неспешный ритм и простодушный вкус, сопровождавший ее появление. Она была одета в скромное бело-голубое платье с маленькими синими резинками над кружевными оборками, оттенявшими цвет кожи. Ее руки и шея были прелестно матовыми и обнаженными. Взгляд бегал по сторонам, но ее глаза были младенчески влажными и округленными, как будто она все время чему-то удивлялась.

– А знаете, – обратилась она к нему, округлив губы и немного выпятив их, как ей было свойственно в особых случаях, – я думала, что мы никогда не доберемся сюда. На Двадцатой Улице случился пожар, – (она растягивала слова и глотала согласные, так что у нее выходило «Двацатой» и «пажаар»), – и все пожарные бригады собрались вокруг. Столько искр и дыма! И языки пламени, вырывающиеся из окон! Огонь был темно-красным, – почти оранжевым и черным. Очень красиво смотрится, вы так не думаете?

Каупервуд был очарован.

– Да, разумеется, – благодушно произнес он, выбрав покровительственный, но сочувственный тон, которым легко мог пользоваться при случае. Ему казалось, что миссис Сольберг могла бы стать его обворожительной дочерью, – она была такой застенчивой и аппетитной, – однако он смог разглядеть ее четкую индивидуальность. Ее руки и лицо показались ему прекрасными. Со своей стороны, миссис Сольберг увидела элегантного волевого, невозмутимого мужчину, – как она предполагала, очень способного, – с ярко сияющими проницательными глазами. Она подумала, как сильно это отличается от Гарольда, который никогда не добьется ничего особенного, даже не станет известным музыкантом.

– Я очень рада, что вы принесли скрипку, – между тем сказала Эйлин Гарольду, который находился в другом углу комнаты. – С нетерпением жду, когда вы поиграете для нас.

– Очень мило с вашей стороны, – ответил Гарольд с густым, но приятным скандинавским акцентом. – У вас замечательный дом: столько прекрасных книг, нефрита и хрусталя.

Когда Гарольд хочет кому-то польстить, он становится вкрадчивым и покладистым, подумала Эйлин. Ему нужна сильная, предпочтительно богатая женщина, которая могла бы позаботиться о нем. Он был похож на буйного, непоседливого подростка.

После того, как были поданы закуски, Сольберг исполнил скрипичную композицию. Каупервуда заинтересовал вид его стоящей фигуры с устремленным в пространство взглядом и взлохмаченными волосами, но гораздо больше его интересовала миссис Сольберг, на которую о то и дело поглядывал. Он наблюдал за ее пальцами, перебиравшими клавиши, смотрел на ее руки и ямочки на локтях. Что за восхитительный рот, подумал он, и какие светлые, мягкие волосы! Но больше всего его привлекало настроение ее игры, – та приглушенная нежность, которая проникала в его душу и заставляла его симпатизировать ей и даже ощущать некоторую страсть к ней. Такие женщины ему нравились. Она была чем-то похожа на Эйлин шесть лет назад (теперь Эйлин было тридцать три года, а миссис Сольберг двадцать семь лет), но Эйлин всегда была более энергичной, иногда грубоватой и не такой мечтательной. Наконец, он пришел к выводу, что миссис Сольберг напоминает ему переливчатую внутреннюю створку устричной раковины из южных морей, – теплую, красочную и изысканную. Нигде в светском обществе ему не встречались женщины, похожие на нее. Она была захватывающей, чувственной и прекрасной. Он не сводил с нее глаз, пока она не осознала, что он смотрит на нее, и тогда послала ему ответный взгляд, немного изогнув брови и приподняв краешки губ. Каупервуд был пленен ею. «Насколько она податлива? – думал он. – Означает ли эта слабая улыбка нечто большее, чем обычную светскую учтивость?» Вероятно, нет; но может ли столь богатый и полноценный темперамент откликнуться на его собственные чувства? Когда она закончила играть, он дождался удобного момента и спросил:

– Не желаете ли осмотреть художественную галерею? – он предложил ей руку. – Вы любите живопись?

– Знаете ли, одно время я думала, будто стану великой художницей, – уклончиво отозвалась миссис Сольберг, – очень заманчиво, подумал он, потому что она была хорошенькой. – Ну, разве не смешно! Однажды я послала отцу один из моих рисунков с надписью «Тому, кому я обязана всем, что имею». Вам стоило бы увидеть тот мой рисунок и убедиться, как это забавно.

Она тихо рассмеялась.

Каупервуд внезапно испытал новый интерес к жизни. Ее смех для него был так же приятен, как дуновение летнего ветерка.

– Посмотрите, – мягко сказал он, когда они вошли в комнату, озаренную мягким сиянием газовых рожков. – Вот Луини, купленный прошлой зимой.

Это был «Мистическое бракосочетание св. Катарины». Каупервуд помедлил, пока она изучала выражение неземного блаженства на изнуренном лице святой девы.

– А здесь, – продолжал он, – находится величайшее приобретение, сделанное мною до сих пор.

Они стояли перед мастерским портретом Чезаре Борджиа работы Пинтуриккьо.

– Какое странное лицо! – простодушно заметила миссис Сольберг. – Я не знаю ни одного другого художника, который бы написал его портрет. Здесь он сам похож на художника, не правда ли?

Ей не приходилось читать историю сатанинских похождений этого человека, и до нее доходили лишь слухи о его преступлениях и махинациях.

– В своем роде, так оно и было, – улыбнулся Каупервуд, хорошо знакомый с жизнеописанием Чезаре Борджиа, а также его отца, папы Александра VI, которое в свое время и послужило основанием для покупки. У него лишь недавно появился интерес к деяниям Чезаре Борджиа. Миссис Сольберг едва ли уловила лукавый юмор, заключенный в его словах.

– Ах да, и вот портрет миссис Каупервуд, – заметила она, повернувшись к картине Ван Бирса. – Он выдержан в светлых тонах, не так ли? – с важным видом произнесла она, но даже эта невинная надменность понравилась ему. В женщинах ему нравился крепкий дух и некоторая самонадеянность. – Что за роскошные цвета! Мне нравится идея сада и облаков.

Она отступила назад, и Каупервуд, интересовавшийся только ею, оценил линию ее спины и профиль лица. Какая согласованная гармония линий и оттенков! «Где каждое движение играет и поет», – хотелось добавить ему, но вместо этого он сказал:

– Это было в Брюсселе. Облака и вазу на стене художник добавил потом.

– Думаю, очень хорошо, – заключила миссис Сольберг и отошла в сторону.

– А как вам этот Израэльс?¹⁶ – спросил он, имея в виду картину «Скудная трапеза».

– Мне нравится, – просто ответила она. – А также вот это полотно Бастьен-Лепажа,¹⁷ – (она имела в виду «Кузницу».) – Но мне кажется, что ваши старые мастера выглядят гораздо интереснее. Если вы сможете достать еще, то наверное, их нужно будет выставить в отдельной зале. Вам так не кажется? Но насчет вашего Жерома у меня невысокое мнение.

Она манерно растягивала слова, что казалось ему необыкновенно привлекательным.

– Почему? – поинтересовался Каупервуд.

– Ну, вам не кажется, что он довольно искусственный? Мне нравится цвет, но женские тела слишком совершенны. Хотя выглядит очень мило.

Каупервуд мало верил в женские способности помимо их ценности как предметов искусства; однако тогда, именно в тот момент женщина подарила ему сладостное озарение, обострившее его собственное восприятие. Он понимал, что Эйлин не в состоянии сделать такое емкое и обоснованное замечание. Сейчас его жена была не такой красавицей, как эта женщина, – не такой обманчиво-простодушной и наивной, не такой очаровательной и вместе с тем умной. Муж миссис Сольберг, расчетливо подумал он, является напыщенным глупцом. Проявит ли она интерес к нему, Фрэнку Каупервуду? Сможет ли такая женщина уступить его обаянию на любом основании, кроме развода и повторного брака? Он задавал себе этот вопрос. Со своей стороны, миссис Сольберг думала о том, каким сильным бал этот мужчина во всех отношениях, и как близко к ней он находился. Она ощущала его интерес, поскольку часто наблюдала такие же симптомы у других мужчин и понимала, что они означают. Она сознавала притягательность своей красоты, и хотя она кокетничала так же искусно, как и дерзала, но предпочитала держаться отстраненно, полагая, что вряд ли найдет такого мужчину, который смог бы оценить ее по достоинству. Но Каупервуд… ему была нужна более одухотворенная женщина, чем Эйлин, думала она.

Глава 15
Новая привязанность

Укреплению отношений между Каупервудом и Ритой Сольберг косвенно поспособствовала Эйлин, у которой появился безрассудный сентиментальный интерес к Гарольду, не имевший серьезного основания. Он нравился ей, потому что был преувеличенно любезным, льстивым и эмоциональным человеком, когда имел дело с женщинами, – особенно с красивыми женщинами. Ее посетила мысль о возможности найти для него новых учеников, да и в любой случае, было приятно посетить студию Сольбергов. Ее светская жизнь до сих пор была беспросветно тусклой. Поэтому она отправилась к Сольбергам, и Каупервуд, памятуя о миссис Сольберг, присоединился к ней. Донельзя практичный, он поощряя интерес Эйлин. Он предложил ей пригласить их на ужин, где они устроят музыкальное представление, где Сольберг будет играть и получит деньги за свою работу. Были забронированы ложи в театрах, разосланы билеты на музыкальные концерты и приглашения на поездки по воскресеньям или в другие дни.

В таких ситуациях сама химия жизни вступает в игру. С тех, как мысли Каупервуда мощно устремились в ее направлении, Рита сходным образом начала думать о нем. С каждым часом он становился для нее все более привлекательным, необычным и захватывающим человеком. Поглощенная мечтаниями о нем, она, тем не менее, пыталась управиться со своей совестью. Пока что еще ничего не было сказано, но он уделял ей особое внимание и постепенно окружал ее, перекрывая все пути для отступления. Однажды в четверг, когда ни он, ни Эйлин не смогли приехать на чай к Сольбергам, миссис Сольберг получила великолепный букет темно-алых роз. Надпись на сопроводительной карточке гласила: «Для ваших уголков и закоулков». Она прекрасно понимала, кто прислал букет, и сколько это могло стоить. Это позволило ей ощутить вкус богатства, которого она никогда не знала. Она ежедневно видела название его банковской и брокерской компании в газетной рекламе. Однажды днем она встретила его в магазине Меррила, и он пригласил ее на ленч, но она сочла за лучшее отклонить его предложение. Он всегда смотрел на нее прямым, решительным взглядом. Только подумать, что ее красота была способна сотворить такое! Ее мысли невольно устремились к тому часу, когда этот энергичный и обаятельный мужчина примет ее под свое крыло и позаботится о ней так, как и не снилось Гарольду. Но она продолжала упражняться, совершать покупки, ходить в гости, читать и размышлять о недееспособности Гарольда, время от времени сбиваясь с мысли и глядя в пустоту, – такова была незримая власть Каупервуда над ней. Она начинала думать о его сильных, холеных руках и больших проницательных глазах, чей взгляд мог быть то мягким, то жестким. Пуританское воспитание, полученное в Уичите (хотя и немного смягченное творческой жизнью в Чикаго) вступало в суровую борьбу с изощренным мастерством обаяния, представленным в образе этого человека.

– Знаете, вы совершенно неуловимы, – обратился он к ней однажды вечером в театре, когда он сидел за ее спиной во время антракта, в то время как Эйлин с Гарольдом вышли в фойе. Шум голосов снаружи заглушал их слова от посторонних ушей. Миссис Сольберг выглядела особенно миловидной в вечернем платье с кружевами.

– Отчего же, – с веселым удивлением отозвалась она, польщенная его вниманием и остро ощущая его физическую близость. Мало-помалу она поддавалась его настроению, трепеща от каждого его слова. – Мне кажется, что я вполне устойчива, – продолжала она. – Во всяком случае, достаточно материальна.

Она посмотрела на свою округлую, гладкую руку, лежавшей на колене.

Каупервуд, в полной мере ощущавший тягу ее материальности и дивившийся ее темпераменту, гораздо более насыщенному, чем у Эйлин, был глубоко тронут. Незначительные перемены настроения, когда ему не требовалось (или почти не требовалось) никаких слов от нее, – слабые эманации чувств и фантазий, порождаемых ее разумом, неизменно пленяли его. Ее жизнелюбие могло сравниться с Эйлин, но она обладала более утонченной и богатой духовностью. Или он просто устал от Эйлин? – иногда спрашивал он себя. Нет, нет, внушал он себе, этого не может быть. Но Рита Сольберг, пожалуй, была самой приятной из всех женщин, которых он знал.

– Тем не менее, вы неуловимы, – продолжал он, наклонившись к ней. – Вы напоминаете мне что-то такое, для чего я не могу найти слов, – некий оттенок, аромат или музыкальный тон, похожий на моментальный проблеск. Теперь я все время мысленно следую за вами. Ваши познания в живописи очень интересуют меня. Мне нравится, как вы играете на фортепиано, словно поет ваша душа, а не инструмент. Вы заставляете меня думать о прекрасных вещах, не имеющих ничего общего с обыденной жизнью. Вы понимаете?

– Если так, то это очень приятно, – она испустила тихий, наигранный вздох. – Но, понимаете, вы заставляете меня думать о суетных вещах, – она прелестно округлила губы. – Вы рисуете красивую картинку.

Она немного раскраснелась и как будто смутилась от своей темпераментной вспышки.

– Но вы такая на самом деле, – настойчиво продолжал он. – Я постоянно это ощущаю. И знаете, – добавил он, нагнувшись над ее сиденьем, – иногда я думаю, что вы еще никогда не жили по-настоящему. Есть много вещей, которые помогут вам достичь полного совершенства. Мне хотелось бы отправить вас за границу, или отправиться вместе с вами… в общем, куда-нибудь уехать. Вы замечательная женщина. Я представляю хотя бы какой-то интерес для вас?

– Да, но… – она помедлила. – Понимаете, я боюсь всего этого и побаиваюсь вас, – ее губы образовали ту сладостную комбинацию, которая с самого начала привлекла его. – Не думаю, что нам стоит продолжать разговор в таком духе, правда? Гарольд очень ревнив или будет ревновать. И как вы полагаете, что подумает миссис Каупервуд?

– Я прекрасно знаю, но сейчас не стоит останавливаться на этом, хорошо? Ей не будет никакого вреда, если я побеседую с вами. Жизнь создается отдельными людьми, Рита. Разве вы не видите, что у нас с вами много общего? Вы самая интересная женщина, которую я когда-либо знал. Вы принесли мне то, о чем я раньше не подозревал. Разве вы не видите этого? Я хочу, чтобы вы были со мной откровенны. Посмотрите на меня. Вы сейчас счастливы, не так ли? Или не вполне счастливы?

– Нет, – она расправила пальцами свой веер.

– Вы вообще счастливы?

– Когда то я думала, что счастлива, но сейчас я больше так не думаю.

– Ясно, почему, – заметил он. – Вы гораздо более талантливы, чем могут позволить ваши нынешние обстоятельства. Вы личность, а не служка, который машет кадилом перед первосвященником. Мистер Сольберг – очень интересный человек, но он не может сделать вас счастливой. Меня удивляет, что вы еще не заметили этого.

– Ох, – с некоторым беспокойством прошептала она. – Но возможно, я заметила?

Он пронзительно посмотрел на нее, и она снова затрепетала.

– Не думаю, что нам стоит продолжать этот разговор здесь, – сказала она. – Вам лучше…

Он положил руку на спинку ее сиденья, почти прикасаясь к ее плечу.

– Рита, – произнес он, снова назвав ее только по имени. – Вы замечательная женщина!

– Ох! – только и вздохнула она.

С тех пор Каупервуд не встречался с миссис Сольберг больше недели, – точнее говоря, десять дней, – когда однажды днем Эйлин заехала за ним в коляске новой конструкции, сначала остановившись, чтобы взять Сольбергов. Гарольд сидел впереди рядом с ней, а позади она оставило место для Каупервуда и Риты. Она не имела ни малейшего понятия о его интересе к миссис Сольберг; его манеры были слишком обманчивы. Эйлин воображала, что стоит намного выше этой женщины. Она лучше выглядела, лучше одевалась, а следовательно, она была более привлекательной. Она не догадывалась о том, какой соблазн женский темперамент представлял для Каупервуда, который был таким подвижным, динамичным и на первый взгляд совсем не романтичным. Однако за волевой броней его характера скрывался глубоко тлеющий романтический огонек, который удавалось разжечь далеко не каждому.

– Это очаровательно, – произнес он, усаживаясь рядом с Ритой. – Что за прекрасный вечер! А еще эта замечательная соломенная шляпка с розами и чудесное платье! Ну и ну!

Розы были красными, а платье белым с зеленой ленточкой, здесь и там пропущенной через основное плетение. Она остро ощущала причину его энтузиазма. Он так сильно отличался от Гарольда, был таким здоровым, таким бодрым и проворным! Сегодня Гарольд принялся громогласно выражать свое возмущение злой судьбой, отсутствием успеха и жизнь в целом.

– На твоем месте я не стала бы так жаловаться, – с горечью сказала она. – Ты мог бы больше работать и меньше бушевать.

После этих слов он закатил сцену, от которой ей удалось отделаться уходом в магазин. Почти в тот момент, когда она вернулась, приехала Эйлин, обеспечившая выход из положения.

Она приободрилась и поспешно переоделась; Сольберг сделал то же самое. Радостные и улыбчивые, они отправились на прогулку в экипаже. Теперь, слушая Каупервуда, оно довольно оглядывалась по сторонам. «Я прекрасна, и он влюблен меня, – думала она. – Как было бы замечательно, если бы мы решились на это!»

Но вслух она сказала:

– Я не так уже хороша, просто день выдался на славу. Это простое платье, и к тому же, сегодня у меня нет причин радоваться.

– В чем дело? – жизнерадостно осведомился он; шум проезжавших экипажей заглушал звуки их беседы. – Я что-то могу для вас сделать? Мы собираемся проехаться до дальней беседки в Джексон-Парке, а потом, после ужина, вернемся домой при свете луны. Сейчас вы должны улыбаться и нравиться себе, если нет иной причины, о которой мне не известно. Я сделаю для вас что угодно… что только можно сделать. Что случилось? Вы же знаете, как много я думаю о вас. Если вы предоставите свои дела мне, то вам больше не придется ни о чем беспокоиться.

– Ах, но вы ничего не можете с этим поделать, – по крайней мере, сейчас. Мои дела… что за безделица? Они очень просты.

Она находилась состоянии мечтательной отрешенности, даже от самой себя. Каупервуд снова был зачарован ею.

– Но вы не так просты для меня, Рита, – тихо сказал он. – Это относится и к вашим делам. Они заботят меня. Как я уже говорил, вы имеете важное значение для меня. Разве вы не видите, что это правда? Вы, – странная и удивительная загадка для меня. Я схожу с ума по вам. После нашей предыдущей встречи я думал и снова думал. Если у вас есть проблемы, поделитесь ими со мной. Вы много значите для меня, и это моя единственная проблема. Я могу привести вашу жизнь в порядок, соединить ее с моей жизнью. Вы нужны мне, а я нужен вам.

– Да, я знаю, – ответила он и немного задумалась. – Ничего особенного, просто мы немного поссорились.

– Из-за чего?

– На самом деле, из-за меня, – ее губы неодолимо манили его к себе. – Как вы сами сказали, я не могу все время махать кадилом, – потом его мысль в полной мере дошла до нее. – Но теперь все в порядке. Только посмотрите, какой прекра-а-сный день!

Каупервуд покосился на нее и покачал головой. Она была прелестна в своей женственной непоследовательности. Эйлин, занятая управлением коляской и собственным разговором, не обращала на них внимания и не слышала их. Она интересовалась Сольбергом, а поток экипажей, двигавшихся на юг по Мичига-авеню, отвлекал ее внимание. Пока они быстро проезжали мимо деревьев с распускавшейся листвой, ухоженных газонов, новеньких цветочных клумб и открытых окон, – мимо соблазнительного весеннего круговорота, – Каупервуд чувствовал себя так, как будто его жизнь снова началась с чистого листа. Личный магнетизм, – если бы только он был заметен, – окружал его сияющей аурой. Теперь миссис Сольберг была вполне уверена в том, что им предстоит замечательный вечер.

Ужин в Джексон парке напоминал вечеринку на свежем воздухе в мэрилендском стиле: жареные цыплята с вафлями и шампанским в качестве гарнира. Эйлин, польщенная весельем Сольберга под действием ее чар, развлекалась, как могла; она шутила, смеялась, провозглашала тосты и расхаживала босиком по траве. Сольберг домогался ее любви глуповатым и бессистемным образом, но она легко отваживала его восклицаниями вроде «Негодный мальчишка!» или «Потише, потише!» Она была настолько уверена в себе, что впоследствии без затруднений рассказала Каупервуду о его чувствах и о том, как она посмеялась над ними. Каупервуд, вполне уверенный в ее верности, добродушно отнесся к этому. Сольберг оказался настоящим болваном, к тому же весьма полезным для его целей.

– Он неплохой малый, – заметил Каупервуд. – Мне он даже нравится, хотя скрипач из него вышел довольно посредственный.

После ужина они прокатились вдоль берега озера и выехали на открытой участок огороженной деревьями прерии, где в ясном небе сияла луна, озарявшая поля и наполнявшая озеро серебристыми мерцающими отблесками. Миссис Сольберг была заражена вирусом Каупервуда, который начал оказывать свое смертоносное воздействие. В ее характере, несмотря на внешнюю флегматичность, имелась склонность к действию, если ее чувства были затронуты по-настоящему. По своей природе она была активной и страстной женщиной. Каупервуд начинал приобретать в ее сознании черты той движущей силы, которой он был на самом деле. Было восхитительно ощущать любовь такого человека. Их ожидала яркая и энергичная жизнь. Это немного пугало ее, но и привлекало, как мотылька к сияющей лампе во тьме. Чтобы совладать со своими чувствами, она завела разговор о живописи и художниках с вопросами о Париже и Риме, и он немедленно отвечал, но при этом незаметно поглаживал ее руку, а однажды, под сенью деревьев, провел рукой по ее волосам, повернул лицом к себе и нежно поцеловал в щеку. Она вспыхнула и задрожала, потом побледнела, охваченная целым шквалом чувств, но как-то совладала с собой. Это было прекрасно, как небесное блаженство. Очевидно, ее старая жизнь распадалась на части.

– Послушайте, – сдержанно произнес он. – Вы встретитесь со мной завтра в три часа дня за мостом на Раш-стрит? Я тут же заберу вас. Вам не придется ждать ни секунды.

Она помедлила, заблудившись в мечтаниях, почти загипнотизированная прихотливым миром его фантазии и желания.

– Да, – наконец ответила она и набрала в грудь побольше воздуха. – Да… – повторила она, как будто пыталась что-то уложить в своих мыслях.

– Моя милая, – прошептал он и пожал ей руку, глядя на ее профиль в лунном свете.

– Но нам это дорого обойдется, – тихо откликнулась она, немного задыхаясь и бледнея на глазах.

Глава 16
Роковая интерлюдия

Каупервуд по-прежнему был зачарован. Он сдержал свое обещание о встрече и обрел в ней все, на что надеялся. Она оказалась более сладостной, колоритной и неуловимой, чем кто-либо из его предыдущих женщин. В прелестной квартире на Северной стороне, которую он сразу же арендовал, и где по возможности старался проводить утренние, дневные и вечерние часы, он самым критическим образом изучил ее и не обнаружил почти никаких изъянов. Она обладала той безграничной ценностью, какую только может обеспечить молодость и определенная беззаботность по отношению к жизни. В ее характере не было склонности к унынию. Напротив, она обладала своеобразной врожденной адекватностью, позволявшей не заглядывать в будущее и не оглядываться на прошлые неприятности. Она любила красивые вещи, но не была экстравагантной; его особенный интерес и уважение привлекало то обстоятельство, что, невзирая на его расточительные побуждения, даже тонко завуалированные, это никак не трогало ее. Она знала, чего она хочет, поэтому тратила аккуратно, покупала со вкусом и наряжалась так, чтобы всегда выглядеть для него приятно, как букет цветов. Иногда его чувство к ней становилось таким сильным, что Каупервуду хотелось едва ли не покончить с ним, укротить свои порывы и успокоить тягу к ней, но все было бесполезно. Ее чары держались стойко. Его эмоциональные порывы лишь взбадривали ее, делали ее еще более миловидной и привлекательной. Так ему казалось, когда он смотрел, как она поправляет волосы перед зеркалом и строит прелестные гримаски, думая о множестве сладостных и отдаленных вещей одновременно.

– Помнишь ту картину, которую мы видели на днях в художественной галерее, Алджернон? – промурлыкала она, обращаясь к нему по второму имени, которое ей казалось более приятным и подобающим для тех случаев, когда они были вместе. Поначалу Каупервуд возражал, но она настояла на своем. – Помнишь тот чудесный синий оттенок плаща у первого старца? – (Речь шла о «Поклонении волхвов».) – Так краси-и-во!

Она так сладко ворковала и округляла губы, что он не мог удержаться от поцелуя.

– Ты мой цветочек, – сказал он и взял ее за руки. – Ты моя вишенка в цвету, моя дрезденская фарфоровая статуэтка.

– Ты собираешься растрепать мне волосы, когда я только что уложила их?

– Да, моя шалунья.

– Но знаешь, ты не должен так сильно целовать меня. Ты почти сделал мне больно своим ртом. Разве ты не хочешь быть нежным со мной?

– Да, моя сладкая. Но иногда мне хочется делать тебе больно.

– Ну, раз уж ты так хочешь…

Как бы они ни старался, чары не рассеивались. Она казалась ему похожей на желто-белую или золотисто-голубую бабочку, порхающую вокруг кустов шиповника.

В эти часы и мгновения близости он стал понимать, как много она знает об общественных движениях и тенденциях несмотря на то, что большая часть ее жизни прошла на периферии общества. Она сразу же ясно уловила его точку зрения на общественное устройство, его художественные амбиции и мечты о чем-то лучшем для себя во всех отношениях. Она как будто хорошо понимала, что он еще не реализовал свои возможности, и что Эйлин была не самой подходящей женщиной для него, хотя могла бы стать такой. Спустя некоторое время она стала терпимо отзываться о своем муже и рассказывать о его причудах, слабостях и недостатках. «В ней нет ожесточенности, – думал Каупервуд. – Она просто устала жить в подвешенном состоянии и испытывать неуверенность в любви, в собственных талантах и способностях». Он предложил Рите арендовать более просторную студию для нее и Гарольда и покончить с мелочной экономией, мешавшей им обоим. Предполагалось объяснить это возросшей щедростью со стороны членов ее семьи. Сначала она возражало, но Каупервуд действовал тактично и наконец осуществил этот план. Немного позже он сделал новое предложение: она должна убедить Гарольда, чтобы тот съездил в Европу. Причина оставалась все той же: дополнительные средства, полученные от ее родственников. Убеждение, обещания, льстивые уговоры и заверения в конце концов заставили ее принять его великодушное владычество и склониться перед ним; она стала умиротворенной, как домашняя кошка. Она благоразумно пользовалась его щедротами и находила для них самое разумное применение. Более года ни Сольбирг, ни Эйлин не подозревали об интимной связи между ними. Гарольд Сольберг, которого было легко одурачить, вернулся в Данию посетить родных, а потом уехал учиться в Германию. В следующем году миссис Сольберг отправилась в Европу вслед за Каупервудами. В Экс-ле-Бене, Биаррице, Париже и Даже в Лондоне Эйлин не знала о существовании дополнительной фигуры на заднем плане. Между тем Рита отточила художественные представления Каупервуда. Благодаря ей он стал глубже разбираться в музыке, книгах и даже в некоторых фактах. Она поощряла его идею о создании представительной коллекции старых мастеров, но умоляла его проявлять осторожность в выборе современных картин. Он ощущал себя прекрасно подготовленным к этому занятию.

Трудность этого положения, как бывает со всеми пиратскими плаваниями по морям любовных сражений и побед, заключалась в возможности гибельных бурь, возникающих в результате обманутого доверия и от наших традиционных этических представлений касательно собственности на женщин. Для Каупервуда, который сам устанавливал законы и не ведал иных законных норм, которые могли быть навязаны ему, кроме как из-за его неспособности все обдумывать наперед, вероятность скандала, порицания, гнева и душевных страданий не являлась особым препятствием. Такие вещи вовсе не обязательно должны были последовать за его действиями. В тех обстоятельствах, где среднему человеку было бы трудно управиться даже с одной любовной интригой на стороне, Каупервуд, как мы могли убедиться, ранее завязывал несколько таких интриг почти одновременно. Теперь он предпринял очередную попытку, на этот раз с гораздо большим чувством и энтузиазмом. Предыдущие романы были для него всего лишь эмоциональными суррогатами, – более или менее праздными похождениями, к которым его глубинные чувства и настроения не имели никакого отношения. С миссис Сольберг все было по-другому. По крайней мере, сейчас она действительно была для него всем. Но особая черта его характера по отношению к женской любви, – его художественное, если не чувственное преклонение перед их красотой и загадкой их личности, – привела его к новому роману, исход которого оказался не столь успешным.

Антуанетта Новак стала работать у него сразу же после окончания средней школы на Западной стороне и Чикагского делового колледжа, и с тех пор была его личной стенографисткой и секретаршей. В цвету своей юности она была выдающейся девушкой, как часто случается в Америке с детьми от родителей-иммигрантов. Трудно было поверить что это стройное, гибкое существо с прекрасными навыками стенографии, бухгалтерии и ведения деловой переписки может быть дочерью бедного поляка, который сначала работал на сталелитейном заводе в юго-западной части Чикаго, а впоследствии содержал убогую лавочку по торговле газетами, сигарами, игральными картами и канцелярскими принадлежностями в польском квартале, с задней комнатой, предназначенной для отдыха и азартных игр). Антуанетта, которую на самом деле звали Минка (имя «Антуанетта» она позаимствовала из статьи в одной из чикагских воскресных газет), была задумчивой брюнеткой, честолюбивой и полной надежд, которая уже через десять дней после устройства на новом месте восхищалась Каупервудом и почти с восторженным интересом наблюдала за его решительными действиями. «Как чудесно быть женой такого человека и пользоваться его вниманием, не говоря уже о его любви!» – думала она. После серого и унылого мира, который она знала раньше (он казался тусклым по сравнению с возвышенными сферами, куда ей удавалось заглянуть через Каупервуда), и после невзрачных мужчин в агентстве недвижимости, где она сначала работала, Каупервуд, – хорошо одетый, невозмутимый и с манерами прирожденного руководителя, – затрагивал самые амбициозные струны ее души. Однажды она видела, как Эйлин вышла из своего экипажа в теплой коричневой шубке, модных сияющих ботинках, уличном костюме из рубчатой шерстяной ткани и шапочке без полей, украшенной длинным темно-красным пером, торчавшим сбоку, как кинжал. Антуанетта ненавидела ее. Она считала себя лучше и умнее, или, по крайней мере, не хуже Эйлин. Почему жизнь устроена так несправедливо? И что за человеком был Каупервуд, в конце концов? Однажды вечером, когда она под его диктовку записала сдержанную, но в целом правдивую историю о нем для рассылки в чикагские газеты вскоре после открытия брокерского офиса в Чикаго, после возвращения домой она увидела эту историю во сне, – разумеется, в измененном виде, как это бывает во снах. Ей казалось, что Каупервуд стоит рядом с ней в своем роскошно обставленном офисе на Ласаль-стрит, и спрашивает ее:

«Антуанетта, что вы обо мне думаете?»

Антуанетта была ошеломлена, но решила быть храброй. Во сне она обнаружена, что чрезвычайно интересуется им.

«О, не знаю что и думать, – ответила она. – Мне так жаль!»

Тогда он нежно положил ладонь на ее щеку, и она проснулась. «Какая жалость и какой позор, что такой человек попал в тюрьму!» – подумала она. Он был очень хорош собой. Он был дважды женат. Наверное, его первая жена была дурнушкой или очень мелочной женщиной. Она много думала об этом и на следующий день пришла на работу все еще в задумчивом настроении. Каупервуд, погруженный в свои планы, почти не обращал внимания на нее. Он размышлял о следующих ходах своей увлекательной газовой войны. А Эйлин, однажды увидевшая Антуанетту, просто сочла ее существом низшего порядка. Женщины в бизнесе в то время были таким новшеством, что их считали изгоями. На самом деле, Эйлин просто не замечала Антуанетту.

Где-то через год после того, как Каупервуд близко сошелся с миссис Сольберг, его довольно практичные деловые отношения с Антуанеттой Новак приобрели более интимный оттенок. Что можно сказать об этом, – разве он уже устал от миссис Сольберг? Ни в малейшей степени. Он был отчаянно влюблен в нее. Или что он презирал Эйлин и таким образом пытался вдвойне изменить ей? Ничего подобного. Временами она была для него такой же привлекательной, как всегда, а возможно, даже еще больше, поскольку ее воображаемые права были грубо нарушены. Каупервуд жалел ее, но был склонен оправдывать себя на том основании, что эти другие отношения, – возможно, за исключением миссис Сольберг, – были недолговечными. Если бы имелась возможность жениться на миссис Сольберг, то он, наверное, так бы и поступил. Действительно, иногда он гадал о том, что может заставить Эйлин уйти от него, но это были более или менее праздные измышления. Скорее он воображал, что они будут коротать свой век вместе, памятуя о том, как легко ему удавалось обманывать ее. Что касается такой девушки, как Антуанетта Новак, то она была частью многоголосой симфонии полового влечения, образующей некую геометрическую формулу красоты, которая правит миром. Она обладала своеобразной темной красотой брюнетки с большими глазами, пылающими огнем неутоленных чувств. Хотя сначала Каупервуд ничуть не увлекался ей в этом смысле, постепенно в нем проснулся интерес к ней. Глядя на нее, он дивился преображающей силе американской жизни и атмосферы.

– Ваши родители англичане, Антуанетта? – спросил он ее однажды утром с той небрежной фамильярностью, которую допускал в общении с подчиненными и людьми с ограниченным интеллектом. У них такой тон не мог вызвать негодование и обычно воспринимался как комплимент.

Антуанетта, чистая и свежая, в белой блузке с длинными рукавами и черной прогулочной юбке, с черной бархатной лентой на шее и длинными черными волосами, заплетенными и уложенными в массивную косу низко над лбом, скрепленную белым целлулоидным гребнем, одарила его довольным и благодарным взглядом. Она привыкла к разным типам мужчин, – к серьезным, вспыльчивым, восторженным, энергичным и равнодушным. Иногда это были пьяные и сквернословившие мужчины из ее детства, которые дрались друг с другом, маршировали на парадах и молились в католических церквях. Потом это были мужчины из делового мира, жадные до денег, узколобые и не имевшие представления ни о чем, кроме некоторых фактов о Чикаго и о здешних возможностях для сиюминутной прибыли. В офисе Каупервуда, раскладывая его корреспонденцию и слушая его откровенные, благожелательные беседы со старым Лафлином, Сиппенсом и другими людьми, она больше узнала о жизни, чем могла себе представить. Он был похож на огромное распахнутое окно, через которое она могла смотреть на почти безграничные, изменчивые пейзажи.

– Нет, сэр, – ответила он и опустила узкую, но твердую белую руку, в который держала черный свинцовый карандаш, готовая делать записи. Она простодушно улыбнулась, поскольку была довольна, что он обратился к ней.

– Я так и думал, – сказал он. – Однако вы настоящая американка.

– Не знаю, как это получилось, – с серьезным видом сказала она. – Но у меня есть брат, такой же американец, как и я. Мы оба не похожи на наших родителей.

– Чем занимаемся ваш брат? – равнодушно спросил Каупервуд.

– Он работает весовщиком в «Арнил и К°». Надеется когда-нибудь стать управляющим, – она улыбнулась.

Каупервуд задумчиво посмотрел на нее, и после моментального ответного взгляда она опустила глаза. Ее смуглые щеки залились красноречивым румянцем. Так всегда случалось, когда он смотрел на нее.

– Отправьте это письмо генералу Ван-Сайклу, – сказал он и пустился в объяснения, словно решив выручить ее из неловкого положения. Через несколько минут она полностью оправилась. Но Антуанетта не могла долго находиться рядом с Каупервудом, не испытывая чувства, возникавшего без ее собственного желания. Она завораживал ее и наполнял смутным огнем. Иногда она гадала, почему такой замечательный человек вообще может интересоваться девушкой вроде нее.

Венцом этого изначального интереса, разумеется, в конце концов стала влюбленность Антуанетты. Можно во всех скучных подробность расписать дни, когда она сидела и писала под диктовку, получала инструкции и выполняла свои секретарские обязанности в состоянии уравновешенной и практичной коммерческой целеустремленности, но это будет бессмысленно. По сути дела, невзирая на сосредоточенность и аккуратность ее работы, мысли Антуанетты всегда оставались с человеком, который находился в своем личном кабинете, – с ее необыкновенным боссом, который тогда встречался со своими помощниками, а в промежутках непрерывной чередой приходили другие люди, серьезные и настроенные по-деловому. Они представляли визитные карточки, иногда вели нескончаемо долгие беседы и снова уходили. Она обратила внимание, что лишь редкие индивидуумы удостаивались долгого разговора с Каупервудом, и это еще больше интересовало ее. Его инструкции, обращенные к ней, всегда были лаконичными, и он полагался на ее врожденную сообразительность там, где приходилось ограничиваться намеками и двусмысленностями.

– Вы понимаете, не так ли? – обычно спрашивал он в таких случаях.

– Да, – отвечала она.

Здесь она чувствовала себя в пятьдесят раз более значительной персоной, чем когда-либо раньше.

Офис был чистым, опрятным и ярким, как и сам Каупервуд. Утреннее солнце, освещавшее почти полностью остекленный восточный фасад закрытый бледно-зелеными опускными занавесками, создавал для нее почти романтическую атмосферу. Личный кабинет Каупервуда, как и Филадельфии, представлял собой обшитую вишневыми панелями звуконепроницаемую коробку, в которой он мог полностью отгородиться от окружающего мира. Когда дверь была закрыта, кабинет превращался в святая святых. Из разумных побуждений он завел правило как можно чаще держать дверь открытой, даже когда не диктовал письма. Именно в получасовые интервалы, предназначенные для диктовки, он больше всего сближался с мисс Новак. По прошествии многих месяцев, поскольку он был увлечен связью с другой женщиной, о которой она ничего не знала, Антуанетта иногда приходила на работу с ощущением нехватки воздуха или девичьей стыдливости. Ей никогда не приходило в голову откровенно признаться в своем желании заняться любовью с Каупервудом. Это бы отпугнуло ее, заставив усомниться в собственной нравственной устойчивости, и тем не менее она продолжала постоянно думать о нем. О его светлых, густых, всегда гладко расчесанных волосах, о его больших, ясных, непроницаемых глазах, о его тщательно ухоженных руках, таких мощных и проворных, о его великолепной одежде с тонким, изощренным узором… как все это восхищало ее! Он всегда казался далеким и недостижимым кроме тех случаев, когда оказывался рядом с ней, и тогда он вдруг становился невыносимо близким и откровенным.