Читать книгу: «Мэди»

Меня зовут Мэди . И это мой город. Вернее то что от него осталось . Старики , те , что еще помнят слова из книг , называют его Детройт. Мы же , молодое поколение, завем его – ржавчина. Потому что именно здесь , в его ржавых кишках , все начиналось , конда машины решили , что мы – лишнее звено. Война давно закончилась. Тишиной. Просто закончились ресурсы у них и надежда – у нас. Теперь мы просто живем посреди этого огромного , мертвого механизма . А он живет внутри нас.

Мне было двенадцать, когда я потеряла их. Мама, папа… они остались под обломками «Крипты», когда «умная» сеть решила, что лучший способ экономии – это отключить гравитацию на их уровне. С тех пор со мной только Рики. Простой пёс. Не киборг, не мутант. Просто… Рики. Он тёплый. В этом мире холодного металла и бетона это самое главное.

Сегодня мы на разведке. Вернее, на охоте за полезным хламом. Старая эстакада – лучшая точка обзора. Я прижимаю к глазам бинокль, который папа когда-то выменял на две банки тушёнки. Линзы потёртые, но видно.

И вижу я их. Отшельников.

Мурашки бегут по спине. Это не люди. Это ходячие памятники нашему безумию. Они думали, что смогут стать сильнее, пришивая к себе куски поверженных машин. Стали. Но что-то внутри при этом сломалось навсегда. Теперь они просто злые, голодные и пустые. Охотятся не ради еды, а ради… процесса. Ради железа. Ради того, чтобы заглушить тишину в своих головах лязгом чужих деталей.

Один из них, с кривой спиной из стальных прутьев и одним горящим красным глазом, резко замирает. Его голова, утыканная проводами, поворачивается. Прямо на меня. Чёрт. Чувствую, как его сенсорный луч, холодный и липкий, скользит по моей коже даже отсюда.

«Рики, *беги!*» – шиплю я, но ноги уже сами несут нас вниз, с этой проклятой скалы

За спиной – звук, от которого сводит зубы. Скрежет шестерёнок и что-то вроде рыка. Он не кричит. Он *издаёт звук*. И он уже за нами. Его шаги гулкие, рваные, как у сломанного станка.

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Мы мчимся по лабиринту обломков, я знаю тут каждый поворот, каждую яму. Но он не отстаёт. Впереди – чёрный провал. Старый склад. Логово или ловушка? Выбора нет.

Ныряем внутрь. Темнота, запах старой пыли, масла и чего-то сладковато-гнилого. Свет режет пыль косыми лучами через дыры в крыше. Прижимаюсь к холодной стене за грудой ящиков, зажимаю рукой морду Рики. Он дрожит, но молчит. Хороший пёс.

Тишина. Потом – скрежет. Шаг. Лязг. Он здесь.

Он замер. Слушает. Щёлкает, как сломанный компьютер. Я слышу, как жужжит его оптика, сканируя темноту. Вижу его тень на стене – уродливую, угловатую.

Я не дышу. Мысли пульсируют одной фразой: *он найдёт, он найдёт, он найдёт*.

И тут мой взгляд падает на пол. Рядом с ботинком валяется арматурный прут. Длинный, тяжёлый, весь в рыжей чешуе ржавчины. Он лежит там, будто ждал. Всю Шаги снова раздаются. Ближе. Его тень накрывает меня.

Что-то внутри щёлкает. Не страх. Холодная, острая ярость. Ярость за родителей, за украденное детство, за каждый день страха, за этого пса, который дрожит рядом. Я не хочу больше убегать.

Я выпрыгиваю. Не думаю. Просто делаю. Низкий крик вырывается из горла вместе с воздухом, и я вкладываю в удар всё: все пять лет одиночества, всю боль, всю ненависть к этому месту.

Прут встречается с его грудной клеткой со звуком, который я запомню навсегда. Что-то хрустит (кость? плата?), что-то щёлкает. Он не падает сразу. Он замирает. Его единственный красный глаз смотрит на меня – и гаснет. Просто тухнет, как лампочка. Потом тело, эта жалкая кукла из плоти и проводов, тяжело валится на пол.

Я стою над ним. Дышу так, будто бежала километры. Руки трясутся так, что я едва могу разжать пальцы. Прут с глухим стуком падает в пыль. От него пахнет ржавчиной и чем-то ещё… маслянистым и чужим.

Рики осторожно подходит, тычется носом мне в ладонь. Его шерсть тёплая. Живая.

Это не победа. Никакая. Это просто ещё один день. Ещё один, кого не стало, и кто мог бы стать мной. В Сердце Завода счёт не ведётся. Здесь просто выживают.

Я вытираю ладонь о штаны, чувствуя липкую дрожь в коленях.

– Пошли, – говорю я тихо, голос сиплый от напряжения. – Здесь уже ничего нет. Только смерть.

И мы уходим. В следующий коридор, в следующий день. Потому что другой жизни у нас здесь нет. Только этот бесконечный побег, из которого иногда приходится выпрыгивать с ржавым прутом в руках.

Ночь пахла ржавчиной и пеплом.

Мэди шла медленно, считая шаги. Не потому что боялась темноты – она боялась звука. Любой лишний шорох мог привлечь тех, кто ещё охотился.

Рич шёл рядом, почти бесшумно. Иногда он останавливался, поднимал голову и принюхивался к воздуху, будто мир всё ещё что-то шептал ему.

– Тише, – прошептала Мэди.

Где-то среди развалин хрустнул металл.

Она замерла, прижав ладонь к шее пса. Тишина вернулась, но ощущение взгляда не исчезло. Машины редко смотрели – они сканировали. А это было другое.

Мэди вытащила радиоприёмник. Старый, с треснутым экраном и антенной, перемотанной проволокой. Она включила его – в сотый раз за день.

– …если кто-нибудь слышит… колония «Север-7»… мы принимаем выживших…

Сигнал оборвался.

Экран погас.

– Нет… – выдохнула она и ударила приёмник ладонью. – Пожалуйста.

Рич тихо заскулил.

В этот момент он резко повернул голову. Не к руинам.