Читать книгу: «ВПК СССР»

© Т. Г. Васина, 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

Как появился советский ВПК

Через четыре года после окончания смертельной схватки с фашизмом моя страна ликвидировала монополию США на обладание атомной бомбой. Через восемь лет после войны – первой в мире создала и испытала водородную бомбу, через двенадцать – запустила первый спутник Земли, а еще через четыре года впервые открыла человеку дорогу в космос… Вы видите, что это вехи непреходящего значения в истории цивилизации…

Ю. Б. Харитон

Советский военно-промышленный комплекс явился на белый свет не в один день. И даже не в один год. Все, что досталось Советской России от России царской, исчислялось 57 военными заводами, зафиксированными в архивных документах в 1924 г. Как говорится, не густо было с военной промышленностью у большевиков вначале.

«Если завтра война, если завтра в поход», – песня из одноименного фильма, вышедшего в прокат в 1938 г., как нельзя лучше отражает общественное настроение, царившее тогда, в конце 30-х гг. XX в. Характеризуя этот период, привычно говорят об ужасающих репрессиях, но не вспоминают, начисто забывают о том, что именно в 30-х гг. в СССР милитаризация буквально пронизывает все стороны жизни советского общества, и уж тем более экономику.

Что делать, без милитаризации не обходилось ни одно тоталитарное государство. Немцам, поверившим в бредовые идеи Гитлера, хотелось жизненного пространства на востоке, нам же сначала хотелось отстоять завоевания пролетарской революции, а потом захотелось распространить идеи этой революции на Запад, потом решили, что просто надо защищаться, но делать это нужно, наступая на территорию врага. Так или иначе, что бы ни придумали наши идеологи, но по всем их теориям выходило, что необходимо развивать не сельское хозяйство с легкой и пищевой промышленностью, как это делали испокон веков реформирующиеся и модернизирующиеся страны, а поднимать индустрию, то есть развивать металлургию, энергетику, машиностроение. Индустриализация у нас началась по плану, принятому партией и советским правительством, в 1928 г. И на это же время приходится принятие одной из первых программ перевооружения Красной армии.

В 1931 г. комсомол взял шефство над воздушным флотом. Аэроклубы и кружки военного дела Осоавиахима появляются повсюду, в парках ставят парашютные вышки. Молодежь летала и прыгала с парашютом – и было ведь на чем летать и с чего прыгать! Лозунг «Комсомол – на самолет!» не был пустым звуком. Экономика выдала под этот лозунг простой и надежный У-2, знаменитый кукурузник. Страна готовилась к войне, готовились новые мобилизационные планы, строились военные заводы – ведь из металла и с той электроэнергией, которые вырабатывались на предприятиях, построенных в первую пятилетку, можно было строить не только трактора, автомобили и паровозы, но и попутно танки, самолеты и пушки. Самолетов ТБ-3 (тяжелых бомбардировщиков) в стране было выпущено 818 экземпляров, и понятно, что самолет, дальность полета которого составляла 1350 км, был предназначен не столько для обороны, сколько для наступления. А ведь кроме ТБ-3 выпускалось еще множество самолетов. В 1938 г. только скоростных бомбардировщиков (СБ) на 22-м заводе в Москве было выпущено 1250 экземпляров! И летчиков для того количества самолетов, что хотели заказать для Красной армии по мобилизационным планам, надо было готовить именно так, массово и всеохватно.

И так во всем. Осоавиахим, одна из самых массовых организаций в СССР после профсоюзов и комсомола, готовила санитаров, стрелков, пулеметчиков, танкистов, летчиков. Организация имела все необходимое, а если чего-то не было на местах, то комсомольцы, молодежь строили своими руками, собирали деньги и покупали. Да и сам Осоавиахим был организацией не из бедных. Советское правительство не жалело денег на оборонную работу. И с воспитанием патриотизма никаких проблем не было – молодежь и поколение постарше, несмотря на репрессии, ощущали заботу партии и правительства. Энтузиазм масс чаще всего был неподдельным.

«Мирная» страна СССР, собственно, уже пробовала воевать. То поход в Афганистан затеют, то направят ограниченный контингент советских войск в Испанию. Наши военспецы годами не вылезали из Китая, помогая то гоминьдановцам, то коммунистам. Зря японская Квантунская армия не сидела тихо в Маньчжурии – в 1938 г. мы их отметелили у озера Хасан в Приморье, а на монгольской пограничной реке Халхин-Гол в августе-сентябре 1939 г. советские и монгольские войска под командованием комдива Г. К. Жукова взяли в клещи и раздавили крупную японскую группировку.

К концу 30-х гг. XX в. в Советском Союзе действительно уверовали в мощь своей армии. В локальных конфликтах 1930-х гг. Красная армия на самом деле зарекомендовала себя с неплохой стороны, как боеспособная структура. И наверное, не мог не возникнуть соблазн воспользоваться этим инструментом для претворения политических амбиций советского руководства в жизнь. «Если завтра война, если завтра в поход, будь к походу готов!» – не зря, ой не зря был такой припев в самой популярной пропагандистской песне 30-х гг. XX в.!

Люди в советском правительстве были не глупые, понимали, что для успешной современной войны необходимо хорошее снабжение боеприпасами, топливом, нужно быстро заменять выбитое вооружение новым, и еще лучше, если оно с каждым разом будет все лучше и совершеннее.

Ни для кого сегодня не является секретом то, что наша страна готовилась к войне. Особенно после 1 сентября 1939 г., когда Германия напала на Польшу. Однако совершенствование системы военной промышленности началось раньше. 8 декабря 1936 г. появилось постановление ЦИК СССР об образовании Народного комиссариата оборонной промышленности. Первым наркомом оборонной промышленности стал Моисей Львович Рухимович, работавший до этого первым замом Орджоникидзе. Проработал, правда, недолго, в 1938 г. его сменил Михаил Моисеевич Каганович, старший брат знаменитого Лазаря Кагановича, ближайшего соратника Сталина.

В новый комиссариат были переведены 47 авиационных заводов, 15 артиллерийских, 10 танковых, 9 патронно-гильзовых, 9 оптико-механических, 7 трубочно-взрывательных, 7 снарядных заводов, 3 металлургических, 3 оружейных завода, 23 военно-химических предприятия, 16 заводов по производству электроприборов и радиоприборов,10 судостроительных заводов и верфей, 8 предприятий точного машиностроения, 5 аккумуляторных заводов, 3 завода по производству минного и торпедного вооружения. В Наркомате вскоре стали появляться управления, которые объединяли предприятия одной отрасли или занимались приоритетным направлением производства, как, например, Главное управление по производству брони или Главное управление по военному приборостроению. Число управлений росло быстро и вскоре перевалило за двадцать. Происходило это оттого, что принимались новые программы военного производства, направленные на перевооружение армии. Так, например, в 1937 г. в СССР была принята программа строительства военно-морского флота, которая должна была превратить советский военно-морской флот в океанский.

А незадолго до этого, летом 1936 г., в Испании началась гражданская война, и наши добровольцы, летчики и танкисты, начали воевать на стороне республиканского социалистического правительства. Советское правительство свое участие в этой войне оправдывало тем, что европейские государства, отказавшись от помощи республиканцам, прикрывают политикой невмешательства во внутренние дела Испании фашистскую интервенцию Германии и Италии, и на этом основании стало оказывать военную помощь республиканцам, и немалую – и техникой, и специалистами. СССР поставил республиканцам Испании 410 танков, 647 самолетов, 1186 единиц артиллерийского вооружения. Наряду с этим в больших количествах поставлялись пулеметы и другое стрелковое вооружение. В гражданской войне в Испании участвовало 5000 советских военнослужащих, специалистов и советников.

Были кроме Испании и еще потребители советского вооружения. Конечно же это братская Монголия, с которой у нас с 1920-х гг. был договор о взаимопомощи, в том числе и военной. Сельскохозяйственная скотоводческая Монголия полностью зависела от советской военной помощи. Зависел от нашей помощи и Китай. Советские военные советники работали там с 1924 г. В китайской военной школе Вампу в основном преподавали наши красные командиры. Помощь республиканской Испании была внеочередной, и вполне возможно, что именно она заставила верхушку Советского государства пересмотреть организацию военной промышленности. Не все в военной промышленности было ладно и хорошо, хотя бои в Испании и показали превосходство нашей авиации над немецкой.

11 января 1939 г. Наркомат оборонной промышленности был преобразован по указу Верховного Совета СССР. Появилось четыре отраслевых оборонных наркомата: авиационной и судостроительной промышленностей, Наркомат вооружения, Наркомат боеприпасов. В число военных предприятий, приписанных к новым наркоматам, вошло большое число предприятий, бывших до этого гражданскими. В наркоматы также вошли конструкторские бюро (КБ), научно-исследовательские институты (НИИ), вузы и техникумы, строительные тресты. Новая структура оборонных наркоматов позволяла решать самостоятельно многие задачи, не обременяя ими высшее руководство страны, как то: подготовка специалистов, разработка и внедрение в производство новой техники, строительство необходимых для внедрения новой техники производственных площадей.

Однако такая самостоятельность наркоматов и предприятий, в них входивших, была кажущейся. Как раз с 1939 г. широко распространяется практика назначения на заводы секретарей ЦК партии, которые лично отвечали за все, что происходило там. Так и работали бок о бок – директор в генеральской форме и парторг – секретарь ЦК ВКП(б).

Времена были нелегкие. Репрессивная машина, запущенная и отлаженная в 30-х гг., работала без перебоев, поставляя рабочую силу в ГУЛАГ. Это сыграло определенную роль в выполнении планов второй пятилетки, заставило улучшить дисциплину на производстве и стало влиять на качество выпускаемой продукции, так как повысилась технологическая дисциплина. Росло и понимание того, что оборонными отраслями необходимо управлять особо. Поэтому при СНК появляется Комитет обороны, предназначенный для управления наркоматами оборонной промышленности и военным производством гражданской промышленности. Рабочими органами Комитета обороны становятся Экономический совет и Военно-промышленная комиссия.

В феврале 1939 г. в Комитете обороны появляется проект «Положения о военизированном предприятии». По этому положению все работающие на таком предприятии объявлялись служащими Красной армии, освобождались от призыва, так как уже несли военную повинность. Администрация такого предприятия должна была считаться командирами Красной армии и обязывалась носить военную форму, вплоть до мастеров. Рабочие по этому положению должны были соблюдать такую же дисциплину, как бойцы Красной армии. Положение не было принято, но его отголоски проявились в Указе от 26 июня 1940 г. «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Увеличение рабочей недели, жесткая регламентация коснулись даже несовершеннолетних – их рабочий день был увеличен с 6 до 8 часов, как у взрослых. Тюремное заключение грозило не только работникам, самовольно покинувшим рабочее место, но и начальникам, скрывавшим такие факты.

Укрепление трудовой дисциплины происходило на фоне интенсивных политических шагов СССР у своих западных границ – происходила подготовка и «добровольное присоединение» Прибалтийских государств и Бессарабии (Молдавии). Только что, 22 июня 1940 г., капитулировала Франция, и в Париже отгремел парад немецких войск, прошедших по Елисейским Полям. Надо было торопиться. Разогнанные было механизированные корпуса собирались вновь и в больших количествах. Нужны были танки, а танков было мало. Не было экипажей для тех танков, что приходили с заводов!

Механиками-водителями сажали трактористов, а пулеметчиков и командиров танков взялся готовить Осоавиахим. Не хватало и автомобилей, ведь механизированный корпус того времени – объединение войск, обладавшее большей мобильностью за счет передвижения войск с помощью автомобилей и бронетехники, в отличие от стрелкового корпуса, передвигавшегося пешком и на конной тяге.

Наряду с механизированными корпусами в Красной армии оставались и стрелковые корпуса. Всем было необходимо артиллерийское и минометное вооружение. Мы опаздывали, это уже было понятно по тому, как быстро немцы заставили капитулировать Францию. Мы плохо провели Зимнюю войну с Финляндией, наши потери в этой войне были несравнимы с потерями финнов – 130 тысяч убитых и пропавших без вести бойцов и командиров Красной армии против 23 тысяч потерь финнов…

В высшем советском руководстве полагали, что война раньше 1942 г. не начнется, но выходные у работников промышленности все-таки сократили! Давно назревавшее перевооружение авиации и танковых частей усугубилось разворачиванием новых войсковых подразделений, которые срочно создавались в связи с реформой армии 1939 г. – была введена всеобщая воинская повинность, армия стала кадровой. Всем было нужно новое, современное оружие, с которым у нас еще были большие трудности. Военное производство стало приоритетным, и государственная партийная верхушка создала систему управления ею, то есть в СССР так или иначе стал складываться военно-промышленный комплекс.

Уже в годы первой пятилетки военно-промышленное производство работало не по отправному и даже не оптимальному варианту плана, а по текущим планам заказов Наркомвоенмора. Расходы на строительство и реконструкцию военного производства только за первую пятилетку выросли в четыре раза. Во второй пятилетке расходы на содержание личного состава Красной армии и флота, боевую подготовку, капитальное строительство в оборонной отрасли и другие сопутствующие расходы возросли опять-таки в четыре раза.

В 1930-х гг. в СССР в Поволжье, на Урале, в Сибири интенсивно происходит индустриальное строительство, строятся военные заводы и их так называемые дублеры. Многие заводы гражданского назначения в своей структуре уже по строительным планам имели цеха и подразделения для военного производства. Все было подчинено одной главной цели – выпуску военной продукции. Все тракторные заводы, построенные в годы первых пятилеток, которыми так гордились в советской стране, выпускали танки. Порой дело доходило до смешного. Авиационные заводы СССР выпускали любые самолеты, любое авиационное оборудование, выпускали все… кроме пассажирских самолетов. Пришлось купить лицензию у американской фирмы «Дуглас» на самолет DC-3 и наладить его производство в подмосковных Химках на 84-м авиазаводе. Самолет стал широко известен под названием Ли-2.

Думали ли, мечтали ли создать такой всеобъемлющий, всепроникающий и всепоглощающий комплекс, который сможет аккумулировать ресурсы и возможности страны так, что мы и на самом деле сможем воевать, словно для нас не существует преград? Думать, мечтать во время войны возможностей не было. В СССР просто создали такой комплекс к 1944 г. А к концу войны больше нас производили военной продукции только в США. Но мы превзошли Штаты по производительности труда. Советская промышленность смогла обеспечить воюющую армию боеприпасами, техникой, снаряжением с запасом. Материальные ресурсы и возможности ВПК Германии оказались намного скромнее, несмотря на то что на нее работало чуть ли не пол-Европы.

Лето 1945 г. для советских дипломатов выдалось очень трудным. Окончание войны в Европе, победа над фашистской Германией еще не означали конца Второй мировой войны. Продолжалась война на Тихом океане, и СССР изо всех сил стремился принять участие и в этом сегменте мировой войны, тем более что нас туда пригласил на Ялтинской конференции Рузвельт. Однако летом американцы засомневались в необходимости участия русских на Тихоокеанском театре военных действий – конец был близок, и делить лавры и трофеи победителей пусть даже с союзниками, но русскими не очень-то хотелось. Поняв, что в Ялте погорячились, решили опередить союзников, не дать им развернуть военные действия. В правительстве США решили воспользоваться для этого радикальным средством – атомной бомбой, по выбранным, наиболее уцелевшим (специально не бомбили!) городам. Больше всего не повезло Хиросиме и Нагасаки. Американцам ничего не пришлось строить для испытаний – полигоном стали японские города, переполненные под завязку мирными жителями.

«Радикальное средство» не сработало – атомные бомбардировки не удержали советское правительство от вступления в войну против Японии. 9 августа 1945 г. советские войска тремя фронтами двинулись-таки против Квантунской армии Японии в Северо-Восточном Китае, или Маньчжурии, двадцать пять с лишним лет подпиравшей нашу дальневосточную границу. Очень удобный был для нас момент, чтобы вернуть Южный Сахалин и Курильские острова. Грех было не воспользоваться. Заодно и показать американцам и остальному миру боевую мощь советской сухопутной армии. Однако с ядерным оружием нужно было что-то делать. Лучше всего, если бы оно появилось и у нас, и как можно скорее.

Развернувшемуся во время войны военно-промышленному комплексу сворачиваться после войны почти не пришлось. Да, многие заводы меняли профиль производства, но сокращения валового производства военной продукции так и не произошло! Менялась лишь ее номенклатура. Остановить с таким трудом отлаженную систему военно-промышленного комплекса в СССР было невозможно, тем более что к концу Второй мировой войны появляются новые виды техники и вооружения: радиолокаторы, ракеты, реактивные самолеты, ядерное оружие. Тем более что союзники опередили нас в радиолокации и в производстве реактивных самолетов, а Германия в ракетостроении. Да и начавшаяся холодная война подстегивала. Так что импульс к развитию военно-промышленного комплекса Советский Союз получил на исходе войны и в начале мирного периода такой, что остановиться мы смогли лишь спустя 46 лет после войны.

Урановый проект

Операция «Энормоз»

16 июля 1945 г. Берлинское время – 13.30. В зале заседаний дворца Цециленхоф в пригороде Берлина Потсдаме все готово к встрече высоких гостей. На огромном круглом столе, покрытом красной скатертью, уже водружены флажки держав-победительниц. Вокруг стола стоят красные массивные стулья. На следующий день двери распахнутся и в этот зал войдут Сталин, Черчилль и Трумэн. Начнется международная конференция, которая определит послевоенное мироустройство.

В США, в штате Нью-Мексико, на базе Аламагордо, в этот момент было 5.30 утра. Пустыню озарила внезапная вспышка света. Страшный грохот потряс окрестности. Спрессованный взрывом воздух ударил в стены укрытий и казематов с силой торнадо. Над местом взрыва рос и ширился огромный белый гриб. Но спрятавшиеся за толстыми стенами казематов люди не испугались – они хлопали в ладоши, что-то выкрикивали – радости их не было предела. Потому что они победили – сделали и успешно испытали атомную бомбу. Началась эра обуздания ядерной энергии. Ядерного джинна наконец выпустили из его кувшина.

Совпадение по времени двух знаменательных событий в истории человечества было отнюдь не случайным и тем более не мистическим. Это была чистой воды политика. Еще не родившись, атомное оружие уже диктовало стиль поступков, характер политики. С помощью ядерной дубинки можно было грозить издалека, диктовать свою волю. Манхэттенский проект был задуман международной группой ученых-физиков как противодействие немецкому атомному проекту. Вой на кончилась, немцы так и не успели (а может, не захотели?) сделать атомную бомбу, а американский проект, как тяжелый поезд, продолжал двигаться вперед по проложенным рельсам под уклон и уже не мог затормозить. Президента США Гарри Трумэна ознакомили с докладом об успешном испытании атомной бомбы в полдень, 21 июля. Восторг его переполнял, и на следующий день он поделился своей радостью с Уинстоном Черчиллем. Тот воскликнул:

– Это второе пришествие!

24 июля после очередного раунда переговоров Трумэн подошел к Сталину и сказал:

– У нас есть новое оружие необычайной разрушительной силы.

Сталин в ответ только кивнул. Говорят, Трумэн после этого решил, что Сталин его не понял.

После заседания Сталин рассказал Молотову о разговоре с Трумэном. Молотов прокомментировал кратко:

– Цену себе набивают.

Сталин рассмеялся:

– Пусть набивают! Надо позвонить Курчатову, чтобы работали быстрее.

Знал Сталин, знал, о чем ведет речь Трумэн! Как не знать, если сведения о секретной работе с радиоактивными материалами в Великобритании и США научно-техническая разведка НКВД начала доставлять чуть ли не с момента их начала. О работах немецких физиков в советской разведке, наверное, знали меньше, чем о работе международной группы Манхэттенского проекта. Операция по получению сведений об этом секретнейшем американском проекте получила название «Энормоз»¹.

Вообще, о том, что на Западе получили уран-235 и успешно его испытали в Колумбийском университете на тамошнем циклотроне, в советской внешней разведке узнали из газет в 1941 г. Нечаянная маленькая заметка в шанхайской газете «Норс Чайна дейли ньюс» от 26.06.1940 помогла понять разведке, что дорогостоящая возня физиков с гадостью типа радия и урановых минералов может принести очень большую выгоду. Ученым – приоритет в научных открытиях и исследованиях, государству и военным – энергию и мощь невиданной силы, которыми очень даже можно было покрутить-повертеть перед противниками – чтоб боялись, перед союзниками – чтоб знали, с кем дело имеют. Тем, кто за учеными приглядывал и курировал, опять же выгода – не останутся без работы.

О совещании Комитета по урану, прошедшем в Англии 16 сентября 1941 г., в Москве стало известно в конце сентября этого же года. Разведчики сообщили, что урановая бомба может быть создана буквально в течение двух лет. В течение нескольких месяцев 1941–1942 гг. наша резидентура в Англии подробно информирует о ходе ядерных исследований в Великобритании и США. Почти год эта информация являлась предметом переписки спецслужб СССР между собой, а также со спецотделом АН СССР. Все это время физики не знают об этом ровным счетом ничего. В ноябре 1942 г. материалы разведки об исследованиях урана-235 наконец решили показать ученым.

Выбор спецслужб пал на И. В. Курчатова. Конечно же физиков было много, хороших и разных. До войны в СССР было аж четыре физических института. Однако наиболее заметных успехов в ядерной физике добились все-таки в лаборатории Ленинградского физико-технического института (ЛФТИ) под руководством Игоря Васильевича Курчатова. На последнем предвоенном, пятом Всесоюзном совещании по физике атомного ядра в ноябре 1940 г. Игорь Васильевич, рассказывая об условиях протекания цепной реакции, предложил и способ ее практического использования – в урановом ядерном реакторе. Так что выбор НКВД был не случаен…

Разведку в первую очередь интересовал вопрос: правда или нет, что есть такая возможность создать бомбу необычайной силы, и не разводка ли это МИ-5 или УСС (Управление стратегических служб США во время Второй мировой войны, предшественник ЦРУ)?

Курчатов выдал свое резюме по представленным материалам в том же ноябре, 27-го. И суть его умещалась в шести пунктах:

1. Мы отстаем, а материальная база, чтобы догнать, плохонькая.

2. В связи с войной проблемой урана, атомного ядра мы стали заниматься намного меньше, а англичане и американцы стараются из всех сил.

3. Англичане и американцы сделали в 1941 г. гораздо больше, чем мы наметили сделать на 1943 г.

4. Уже заготовленных у нас материалов слишком мало для изготовления урановых бомб, а задел, сделанный в США и Англии, вполне для этого достаточен.

5. Если уж появилось это известие о работах англичан и американцев по урану и урановым бомбам в разгар войны и появление такой бомбы возможно в ее ходе, то нам тоже надо срочно заняться такой же работой. Кроме тех, кто уже занимается урановой проблемой, необходимо привлечь квалифицированных специалистов: группы профессоров Алиханова, Александрова, а также Харитона, Зельдовича, Кикоина, Шальникова.

6. Для решения этой труднейшей задачи нужен Специальный комитет при ГКО СССР под председательством Молотова. В состав комитета можно ввести академиков Иоффе, Капицу, Семенова.

Случайно или не случайно, но в тот же день, 27 ноября 1942 г., появилось постановление ГКО «О добыче урана». Казалось, наконец озаботились проблемой создания атомного оружия. Однако до начала работы было еще далеко – шла война, физические институты были эвакуированы в города, где научная база если и была, то пользоваться ей было проблематично – электричества в лабораториях порой не было неделями. Но все равно работа продолжалась – тяга к научному поиску неистребима, да и наработано до войны было немало, и отставания в области изучения физики атомного ядра у нас не было. Мы начинали не на пустом месте! У нас было кому анализировать сведения, полученные в ходе операции «Энормоз», а уж способ заставить воплотить эти сведения в жизнь тем более был!

Советская физика в 30-х гг. XX в.

Приступили к плотному изучению строения атомного ядра в нашей стране, конечно, немного поздновато, в начале 1930-х гг. И не только мы. Тогда многие обратились к этой перспективной научной проблеме, настолько она была многообещающей. А обещала она не только открытия и славу. Открытия в области физики ядра сулили дать человечеству огромную энергию (о сопутствующей этой энергии радиации вряд ли кто думал). Международное сообщество ученых-физиков дружно принялось за работу. И советские ученые быстро влились в это сообщество. На равных!

В первых всесоюзных конференциях по ядерной физике принимали участие такие знаменитости, как Нильс Бор, Ирен и Фредерик Жолио-Кюри, Поль Дирак и некоторые другие зарубежные ученые. У нас было на что посмотреть и с кем побеседовать, обсудить проблемы физики ядра. А. Ф. Иоффе, П. Л. Капица, А. И. Лейпунский, С. И. Вавилов и множество молодых перспективных ученых – Лев Ландау, Игорь Курчатов, Яков Зельдович, Анатолий Александров, Дмитрий Иваненко, Павел Черенков, Юлий Харитон и многие другие. В стране работало несколько физических институтов, в которых происходила плодотворная научная работа. В 1932 г. Д. Д. Иваненко предложил интересную и перспективную гипотезу строения ядра из протонов и нейтронов. В 1934 г. П. А. Черенков под руководством С. И. Вавилова открыл свечение, которое оставляли в веществах быстрые электроны, объясненное затем И. Е. Таммом и И. М. Франком (так называемое свечение Вавилова-Черенкова). В 1935 г. И. В. Курчатов совместно с сотрудниками открыл ядерную изомерию. В 1937 г. в Радиевом институте на первом в Европе циклотроне получили пучок ускоренных протонов. К концу 1930-х гг. зарубежные физики к нам ездить перестали, но советские ученые до начала Великой Отечественной войны считали себя частью мирового сообщества ученых-физиков, старались публиковать свои работы в международных журналах, знакомились с публикациями зарубежных коллег.

В марте 1939 г. в Лондоне вышел очередной номер старейшего естественно-научного журнала Nature. Вряд ли бы кто вспомнил теперь об этом событии, если бы не опубликованная там статья Жолио-Кюри, Халбана и Коварского «Высвобождение нейтронов в ядерном взрыве урана». В статье обосновывалась возможность цепной реакции в уране, при которой может произойти выделение колоссальной энергии, то есть ядерный взрыв. Впервые уран во всеуслышание был признан потенциальным взрывчатым веществом и источником энергии. Тогда же Фредерик Жолио-Кюри со своими сотрудниками запатентовал чертежи ядерного реактора и ядерной бомбы. Понятно, что правительство Франции чертежи эти тут же засекретило. Но идеи порой витают в воздухе и нет-нет да и проявляются-таки в светлых головах молодых энергичных людей.

В мае 1940 г. К. А. Петржак и Г. Н. Флёров открыли спонтанное деление урана, подтвердив те самым предположение Жолио-Кюри. Это достижение еще раз подтвердило способность наших физиков идти в ногу с мировой наукой. Оно поставило наших физиков-ядерщиков в один ряд с учеными Запада. По сложившейся практике сообщение об открытии было направлено в один из западных научных журналов. Эта последняя информация об открытии Петржака и Флёрова была опубликована тогда, когда американцы и англичане уже засекретили всю свою информацию по ядерной физике! И хоть Жолио-Кюри долго сопротивлялся, но правительство Франции сделало то же самое.

Неизвестно, дошел ли мартовский номер лондонского Nature 1939 г. до украинского города Харькова. Но летом 1940 г. молодой сотрудник Харьковского физико-технического института Виктор Маслов пишет работу об использовании внутриядерной энергии, в которой утверждает, что создание атомной бомбы – это… всего-навсего технический вопрос. Далее физик предлагал накопить для решения этого технического вопроса необходимое количество изотопа урана-235. Как накопить этот изотоп, Виктор уже знал, так как занимался разработкой метода получения урана-235 вместе с немецким физиком Францем Ланге (приехал в Союз в 1935 г. по приглашению директора ХФТИ Лейпунского) и Владимиром Шпинелем. Денег ученым на реализацию этого метода не дали, так как в СССР в то время средства выделяли только на зарегистрированные патенты. В октябре пришлось писать заявку на патент. «Способ приготовления урановой смеси, обогащенной ураном с массовым числом 235. Многокамерная центрифуга» – за этим длинным незатейливым названием и спрятался метод получения урана-235. Потом подается еще одна заявка, на другую центрифугу, термоциркуляционную. Обе заявки как в воду канули, никакого движения по этому поводу не было. Но молодые ученые были упрямы – в декабре они подают еще одну заявку со следующим названием: «Об использовании урана в качестве взрывчатого вещества». В заявке приводится описание атомной бомбы, почти точно соответствующей той, которую потом разработают американцы. Всех нюансов в 1940 г. В. Маслов и В. Шпинель предусмотреть не могли, но идея их была верной, что и было закреплено спустя пять лет в патенте. Но в 1940 г. они не получили ответа. Упрямцы решили, что под лежачий камень вода не течет, и обратились напрямик к наркому обороны маршалу С. К. Тимошенко. Патентам наконец был дан ход. Они попали к директору Радиевого института В. Г. Хлопину. Хлопину патенты показались фантастичными, не имеющими реальной основы и мало применимыми в жизни: «Даже если бы и удалось реализовать цепную реакцию, то энергию, которая выделится, лучше использовать для приведения в действие двигателей, например, самолетов». И можно было бы уже сказать, что воистину нет пророка в своем Отечестве… Однако В. Г. Хлопин был ученым и знал, что над осуществлением управляемой цепной реакции работают в Германии и США, дело это научно перспективное и его надо форсировать. Но дальше была война. Виктор Маслов ушел на фронт и погиб, а Владимир Шпинель занимался срочной и важной научной работой в Алма-Ате. Фрицу Ланге пришлось без них в голодной военной Уфе практически создавать опытные образцы центрифуг, которые они безуспешно пытались запатентовать в 1940 г.

Начало советского атомного проекта

С началом Великой Отечественной войны нормальный научный процесс был прерван. Многие физики были призваны на фронт. Некоторые, как Курчатов, находились в научных командировках в войсках, решая срочные научно-технические проблемы. Невозможно было отложить защиту кораблей от немецких магнитных мин. Изобретенные в СССР локаторы были несовершенны и неудобны в практическом применении, и надо было срочно приспосабливать их конструкции для фронтовых нужд.

Урановая, атомная проблема возникла перед СССР весьма некстати. Положение страны в 1942 г. было аховое. Развернувшаяся на Волге Сталинградская битва достигла пика отчаяния – советские и немецкие войска выдохлись как борцы в затянувшейся схватке, и только контрнаступление советских войск наконец перевесило чашу весов войны в нашу пользу. И возле Москвы было не слаще – продолжалась затяжная, бесконечная Ржевская битва. Казалось, что в такой обстановке ничего уже сделать нельзя. И к колоссальному напрягу страны уже нечего добавить. Однако нашли чего добавлять. И немало. И для уранового проекта нашли силы и дали импульс к развитию.

Между внесением Молотовым Записки по возобновлению работ по использованию атомной энергии и выходом Распоряжения ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану» от 28 сентября 1942 г. прошел… один день. Этим распоряжением определялось создание специальной лаборатории, получение урана-235 методами термодиффузии и центрифугирования, подо что, собственно, и выделялись следующие материально-технические средства: 30 тысяч рублей для закупки за границей химикатов и аппаратуры, 6 тонн сталей различных марок, цветные металлы, два токарных станка. Кроме того, в Казани выделялось помещение в 500 кв. м и жилая площадь на десять научных сотрудников (и это в Казани, забитой до предела эвакуированными!). Не густо, конечно, было отпущено, но на дворе стоял сентябрь 1942 г., и было не до жиру. Однако это был первый шаг к созданию атомного, уранового проекта.

Несмотря на трудности и войну, ученые продолжали научную работу. В Радиевом институте в 1942 г. открыли полный развал атомного ядра под действием многозарядных космических лучей. С января 1943 г. началась подготовка плана научной и практической работы по разработке советской атомной бомбы, а в феврале наконец распоряжение ГКО об организации работ по урану начинает свое благотворное действие. В марте этого года при Академии наук СССР была открыта лаборатория № 2. Начальником лаборатории был назначен И. В. Курчатов. В 1943 г. И. И. Гуревич и И. Я. Померанчук выполнили теоретические расчеты реактора. Одновременно происходила стройка самого опытного ядерного реактора. Накопив достаточно урановых блоков и графита, немедленно приступили к экспериментам. Как только появилась возможность забрать из Ленинграда спрятанное в ЛФТИ оборудование циклотрона, так его тут же переправили в Москву, и уже 25 сентября 1944 г. в этой лаборатории был запущен первый на территории Москвы циклотрон. В 1945-м на нем были получены первые микрограммы плутония. Бомбу из них, конечно, сделать было нельзя, а вот изучить свойства вещества вполне было возможно.

В 1944 г. операция «Энормоз» дала просто ошеломляющие результаты. Были получены около тысячи страниц описания атомной бомбы, а также образцы ураниума и бериллия. Поступившие материалы просматривал Курчатов. Можно сказать, он в тот момент был единственным человеком, который владел всей полнотой информации в области ядерной физики. Многое из того, что узнавал Игорь Васильевич из разведматериалов о работе Манхэттенского проекта, могли бы сделать и наши ученые, но шла война, и ресурсы страны были направлены на победу над врагом. Несмотря на предпринятые в 1942–1943 гг. усилия в работе над урановым проектом, их явно было недостаточно. Разведданные были очень кстати в условиях материального и технологического голода. Фактор времени тоже подстегивал. Информация, полученная по каналам разведки, экономила время и силы ученых и измученной войной страны.

Продвижение американцев в исследовательской и проектной работе по атомной бомбе подхлестывало наши работы в этой области в прямом смысле слова. 8 апреля 1944 г. появилось постановление ГКО за № 5582с, предписывающее Народному комиссариату химической промышленности и его народному комиссару М. Г. Первухину заняться проектированием цеха по производству тяжелой воды, а также завода для производства шестифтористого урана. А народный комиссар цветной металлургии П. Ф. Ломако по этому же постановлению должен был способствовать получению 500 кг металлического урана на опытной установке, а также в течение 1944 г. организовать поставку для лаборатории № 2 десятков тонн высококачественных графитовых блоков. Кроме того, Ломако должен был к 1 января 1945 г. построить цех по производству металлического урана! «Проверка» разведданных очень даже помогала в решении насущных теоретических и практических задач, двигала советский урановый проект вперед.

К весне 1945 г. у Игоря Васильевича Курчатова сложилась ясная, четкая концепция создания атомной бомбы. Он определил, что решение этой проблемы нужно разделить на четыре направления: создание уран-графитового или тяжеловодного котла (так было принято в то время называть ядерный реактор), проектирование и строительство диффузного завода для наработки урана-235, подготовка оборудования для получения тяжелой воды и непосредственное ее получение и, само собой, конструирование и производство атомной бомбы. Об этом он и доложил в апреле Сталину.

Близился конец войны. Советские войска выдвинулись на территорию Европы. Пора было думать об устройстве Европы и мира после войны, и, может быть, Сталин не сразу обратил внимание на докладную Курчатова. Однако некоторые шаги, ускоряющие урановую программу, в этот момент все-таки были сделаны.

Когда советские войска вошли на территорию Германии, Австрии, Чехословакии, сразу возникла идея поиска необходимого оборудования, материалов, архивов на территории этих стран. В апреле 1945 г. было решено создать специализированную группу разведки, состоящую из ученых, которые бы могли оценить, что сделали немецкие ученые для овладения секретом атомной бомбы.

2 мая на подмосковном аэродроме собралась группа военных для вылета в Берлин. В самолет сели какие-то странные полковники – форма им явно была лишней, сидела мешковато, фуражки им мешали, они их то и дело сдергивали с головы и совали под мышки. Летчики видели всякое и виду не подали – полковники были сплошь из НКВД, мало ли что… Тем более что делегацией руководил заместитель Л. П. Берии А. П. Завенягин.

В Берлине странная делегация поехала в первую очередь в Институт кайзера Вильгельма². Еще по довоенным временам было известно, что именно в этом институте были сосредоточены лучшие силы немецких физиков, занимавшихся изучением атомного ядра. Затем группа посетила Берлинский университет и Берлинское техническое училище. Вряд ли простые энкавэдэшные полковники поехали бы по такому маршруту. Только физикам в только что захваченном Берлине могли понадобиться такие места. Курчатова среди них не было. Зато были Ю. Б. Харитон, И. К. Кикоин, Л. А. Арцимович, Г. Н. Флеров, Л. М. Неменов, являющиеся сегодня столпами советской и российской ядерной физики.

Группа убедилась, что немецкие физики отнюдь не обогнали своих советских коллег, а по многим параметрам исследований даже серьезно от них отстали. Однако лабораторное оборудование, аппаратура, реактивы, приборы были лучше, совершеннее, чем советские образцы. Понятно, что смотреть на это оборудование спокойно было невозможно, и по праву победителей, которым полагались трофеи, мы это оборудование вывезли с перспективой использовать в атомной программе. В мае-июне 1945-го с некоторыми немецкими учеными, еще остававшимися в Германии, были проведены переговоры об их совместной работе с советскими учеными на территории СССР. Немецкие ученые были вынуждены согласиться!

Так что к моменту разговора между Сталиным и Трумэном 24 июля 1945 г. Сталин хорошо знал и понимал, что такое «оружие большой мощности» и как его употребляют.

И что надо делать, чтобы получить подобное оружие «в первой стране социализма». К лету 1945 г. в СССР появились начатки научной базы, материалы и первые технологии по получению металлического урана, были проведены экспедиции по поиску урановых руд не только на территории Советского Союза. Велась даже подготовка переговоров о проведении экспедиции в освобожденной в сентябре 1944 г. Болгарии! А уж на территории оккупированной советскими войсками Германии наши специальные группы из военных и ученых прошерстили все, что было можно, и вывезли в Союз около 100 тонн урановых концентратов, научное и технологическое оборудование. В СССР даже был вывезен немецкий частный физический институт барона Манфреда фон Арденне!

Еще в декабре 1944 г. было образовано 9-е управление НКВД, которому были переданы из Наркомцветмета добыча и переработка урановых руд. В том же декабре в подмосковном Ногинске З. В. Ершова провела плавку и получила первый слиток металлического урана. Если американцы бились над проблемой получения металлического урана без малого два года (23 месяца), то мы справились за полгода!

15 мая 1945 г. было образовано «строительство-665», то есть начато строительство первого в стране Горно-химического комбината № 6 (в дальнейшем Ленинабадский горнометаллургический комбинат) для добычи и переработки урановых руд Средней Азии.

Тем не менее оказалось, что мы, несмотря на проделанную работу и успехи разведки, серьезно отстали. Трумэн радовался не зря – пальма первенства в обретении нового атомного чудо-оружия оказалась у США. Разговоры о мировом господстве закончились, американское правительство получило его от международной группы Манхэттенского проекта вместе с атомной бомбой.

Ну раз пальма первенства выросла не на нашей грядке, значит, надо было ее вырвать, то есть сделать свою атомную бомбу, лишить США монополии на ядерное оружие и, значит, пошатнуть их претензии на мировое господство. Догнать, а потом перегнать.

Специальный комитет и Первое главное управление

И гонка началась. 20 августа 1945 г. вышло постановление ГКО о создании Специального комитета, на который было возложено «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии». Председателем комитета стал Лаврентий Павлович Берия. И неспроста. Еще в 1944 г. были планы передать работы по урану для их ускорения в НКВД, так как это ведомство обладало неограниченными властными и материальными возможностями. Да и секретность обеспечить с энкавэдэшниками было проще. Теперь наконец урановый проект был отдан под всесильную, всевластную длань НКВД для быстрейшего продвижения к цели.

Большинство членов Специального комитета были высокопоставленные советские чиновники. Оно и не мудрено. Для той работы, которой должны были заниматься члены Специального комитета, нужны были огромные ресурсы – деньги, техника, оборудование, люди, а их в послевоенном Советском Союзе либо не было, либо они были наперечет. Выбить, отнять эти ресурсы у нуждающихся в восстановлении предприятий и городов, перенаправить их для достижения страшной и нужной цели, и сделать это в глубокой тайне не всем было под силу. Нужны были те, кто имел на тот момент огромные полномочия и умение работать быстро и секретно. Людей таких подобрали. Сталинский режим в этом плане ошибался редко: куда денутся, сработают, жить-то хочется!

В когорту «избранных» конечно же отобрали людей неслучайных. Они уже были причастны к урановой проблеме, были так или иначе посвящены в суть вопроса еще в 1942–1943 гг. Г. М. Маленков был начальником Управления кадров ЦК ВКП(б) и секретарем ЦК; Н. А. Вознесенский являлся первым заместителем председателя СНК СССР и председателем Госплана; Б. Л. Ванников – нарком боеприпасов; А. П. Завенягин, комиссар госбезопасности 3-го ранга – начальник специального металлургического управления при НКВД; М. Г. Первухин – заместитель председателя СНК и нарком химической промышленности (еще в 1942 г. разбирался в докладах разведки по поводу ураново-тяжеловодных реакторов); В. А. Махнев – заместитель наркома боеприпасов, то есть зам Ванникова, секретарь этого специального комитета. В Специальный комитет вошли также ученые – начальник лаборатории № 2 АН СССР И. В. Курчатов и П. Л. Капица – академик, начальник Главного управления кислородной промышленности при СНК СССР (Глав кислород), директор Института физических проблем АН СССР.

При Специальном комитете был создан технический совет под председательством Б. Л. Ванникова. Здесь преобладали ученые: А. И. Алиханов, А. Ф. Иоффе, П. Л. Капица, И. К. Кикоин, Ю. Б. Харитон, В. Г. Хлопин. Все были физиками или химиками, занимающимися изучением атомного ядра или радиоактивными материалами. Для быстрейшей реализации идей ученых на практике в технический совет были введены Вознесенский, Завенягин, Махнев.

При техническом совете создали комиссии для решения научно-технических проблем. Комиссию по электромагнитному разделению урана возглавил академик А. Ф. Иоффе, другую комиссию по получению тяжелой воды академик П. Л. Капица. Главой комиссии по изучению плутония стал директор Радиевого института академик В. Г. Хлопин. Химико-аналитическими исследованиями занялась комиссия под руководством члена-корреспондента АН СССР А. П. Виноградова. Была также создана секция по охране труда под руководством профессора В. В. Парина, академика-секретаря Академии медицинских наук СССР (входил в комиссию до ареста в 1947 г.).

Через десять дней 30 августа при СНК было образовано Первое главное управление (ПГУ). Начальником был назначен Б. Л. Ванников. Ему подобрали пять заместителей. Уже знакомый нам организатор грандиозных строек Магнитки и Норильска А. П. Завенягин, металлург и геолог П. Я. Антропов, инженер-машиностроитель из Госплана Н. А. Борисов, химик А. Г. Касаткин и генерал НКВД П. Я. Мешик, ответственный за секретность проекта. Гидротехник и строитель Челябинского металлургического завода А. Н. Комаровский, Г. П. Корсаков и начальник Спецметуправления (9-го управления) генерал-майор НКВД С. Е. Егоров были назначены членами коллегии ПГУ.

Зачем Сталину и ЦК ВКП(б) понадобилось создавать сразу две структуры для осуществления уранового проекта? Да потому, что предназначение у них было совершенно разным. Специальная комиссия была организующим и координирующим действия ученых и производственников органом, но почти не имеющим властных полномочий, а Первое главное управление наделено было властью и приоритетами сверх всяких мер, но не обладало нужными научными знаниями и интуицией ученых, необходимых для претворения сложнейшего уранового проекта в жизнь.

Первое главное управление только номинально считалось работающим при СНК (с 15 марта 1946 г. – Совет министров СССР). Из ПГУ торчали уши НКВД, и дело было не только в главном кураторе уранового проекта Л. П. Берии. ПГУ было организацией чрезвычайного мобилизационного характера полувоенного типа. Командовали там главным образом генералы НКВД и инженерной службы. Отказываться работать, противоречить ПГУ было опасно для жизни. И этот фактор играл немаловажную роль в становлении самого ПГУ, уранового проекта и вообще атомной отрасли – все привлеченные к работе в урановом проекте работали без проволочек и задержек, столько, сколько нужно было Родине, и в любых условиях, ибо за ПГУ стоял НКВД (преобразован затем в МГБ в 1946 г.). Одна разница была для работающего в этой системе – где и как умирать: относительно свободным на работе в лабораториях и на заводах или по другую сторону проволоки в робе заключенного.

И вообще, ПГУ в стране не было! Его не существовало! Настолько секретна была эта организация. Знали о ней только те, кому было положено об этом знать, то есть только посвященные.

Во время Великой Отечественной войны умение хранить секреты в СССР развилось до чрезвычайности. Особенно промышленные и научные. Промышленное предприятие становилось центром зоны с особым режимом. В этой зоне вводился строжайший паспортный режим: не оставалось ни одного человека без прописки, чтобы переночевать в этой зоне, нужно было поставить в известность милицию, обо всех нарушениях паспортного режима и установленного порядка также нужно было незамедлительно доносить в органы, иначе жителям этой зоны грозила уголовная ответственность. Из таких зон отселялись все неблагонадежные с точки зрения советской власти: спецпереселенцы, бывшие кулаки, освобожденные иностранными войсками из лагерей бывшие военнопленные, осужденные по пресловутой 58-й статье.

Про режим на стройках и предприятиях ПГУ и говорить было нечего. Рабочим был определен маршрут до рабочего места, посещать другие цеха и помещения они не имели права, потеря пропуска строго каралась. Посещать все цеха и службы разрешалось только узкому кругу лиц из руководства. Рабочим и служащим атомных предприятий вплоть до 1954 г. после въезда на территорию специальных поселков ПГУ было запрещено покидать их территорию. Даже для поездки на похороны родственников.

ПГУ получило от ГКО карт-бланш на любую деятельность, связанную с изготовлением и испытаниями ядерного оружия. Оно могло начать любое строительство, заказывать любые материалы и в любом количестве, любое самое сложное и дорогостоящее оборудование без утвержденных проектов и смет. Финансирование происходило в любом размере по фактическим расходам. Про рабочую силу и говорить не приходилось, ГУЛАГ и Красная армия готовы были ее предоставить в любом количестве.

Первые шаги и первые успехи Специального комитета и Первого главного управления

Задачи перед Специальным комитетом и Первым главным управлением стояли неимоверные. Не только готовых для использования в производстве, но и разведанных запасов урана в стране было катастрофически мало. Не было оборудования для физических и химических лабораторий. Что уж говорить о промышленных установках. Если прежде оборудование проектировали по каким-то имеющимся образцам, то теперь надо было вычертить то, чего либо не было вообще, либо имелось только у потенциального противника, то бишь в Америке. Изготовление приборов для нарождающейся атомной отрасли отдавало в головах причастных к приборостроению зубной болью – в послевоенном СССР приборостроение было в плачевнейшем состоянии, мы едва смогли наладить в войну производство радиостанций и локаторов, а тут требуются приборы для замеров разнообразнейших физических параметров! Для научных исследований требовались новые материалы, часто – повышенной чистоты. Особой проблемой были кадры – если для строительства и добычи урана можно было воспользоваться бесплатной рабочей силой из ГУЛАГа, то ученых, инженеров, техников и квалифицированных рабочих в необходимых количествах взять было негде, надо было думать, где и как их готовить.

С 30 августа 1945 г. началась передача предприятий, научных и проектных организаций в ведение ПГУ и организация новых. Первым в этом ряду оказался машиностроительный завод № 12 из Наркомата боеприпасов в Ногинске. Тогда началось срочное переоборудование этого завода под промышленное получение металлического урана. Выполняли строительные работы на этом заводе три военно-строительных батальона. И уже к концу 1945 г. завод смог выпустить 137 кг металлического урана. Правда, получен он был из немецкого сырья. На 12-м заводе ПГУ, кроме того, монтировалось оборудование, вывезенное из Биттерфельде (Германия) для получения металлического кальция и щавелевой кислоты, необходимых для получения металлического урана. В 1946 г. его директором был назначен А. Н. Каллистов.

В дальнейшем 12-й завод, первенец атомной промышленности СССР, еще не раз расширял ассортимент продукции, сыграв немаловажную роль в урановой программе – выпускал и диффузионные фильтры, и тепловыделяющие элементы (ТВЭЛы).

4 сентября 1945 г. принимается решение о производстве в СССР тяжелой воды, необходимой для работы ядерного реактора. 8 октября 1945 г. технический совет при Специальном комитете принимает решение о создании лаборатории № 3 под руководством А. И. Алиханова для разработки реакторов на тяжелой воде.

В начале сентября 1945 г. в ведение ПГУ передается Государственный союзный проектный институт (ГСПИ-11), директором которого был А. И. Гутов. К этому времени институт уже зарекомендовал себя как проектант многих важных предприятий, подвергшихся во время войны эвакуации и заново отстраивавшихся в новых местах. Теперь предстояло заниматься становлением предприятий атомной отрасли.

Предприятия, конструкторские бюро и научные институты буквально посыпались в ПГУ. Расширение научной и производственной базы происходило с эффектом снежного кома – чем дальше, тем больше. В ПГУ были переданы Главное управление лагерей промышленного строительства – тринадцать лагерей (ГУЛПС) и Главное управление лагерей горно-металлургических предприятий (ГУЛГМП), имевших в совокупности 293 тысячи заключенных.

24 сентября технический совет Специального комитета постановил привлечь к работе над урановым проектом восемь академических институтов, занимавшихся проблемами физики и химии, а также биогеохимическую лабораторию и Уральский филиал АН СССР. Номинально оставаясь в составе Академии наук, они фактически были подчинены ПГУ.

Очень спешили. Чтобы догнать Америку, нужно было вести работу сразу по всем направлениям. Добыча и переработка урана, разработка и строительство ядерных котлов (реакторов), получение и изучение плутония, производство графита и тяжелой воды, наконец, разработка и изготовление самой атомной бомбы – все это надо было делать одновременно! На ходу появлялись новые отрасли науки и производства, такие, например, как радиохимия, радиобиология, разделение изотопов, заново надо было организовывать приборостроение. В стране должно было, просто обязано было появиться новое наукоемкое производство – атомная энергетика.

Катастрофически не хватало научных и инженерно-технических кадров. ПГУ отдает распоряжение об их подготовке в вузах страны. В некоторых университетах открываются спецкафедры, отыскиваются талантливые студенты, которых обучали в специальных группах.

Еще в августе 1945 г. до выхода в свет постановления о создании Специального комитета в своей сводной справке «О состоянии и результатах научно-исследовательских работ» академик И. В. Курчатов и член-корреспондент АН СССР И. К. Кикоин отмечали, что из Германии приехала группа ученых, в числе которых были физик барон Манфред фон Арденне с группой своих работников, профессор физики Густав Герц (нобелевский лауреат, племянник знаменитого Генриха Герца, одного из основоположников электродинамики) со своими сотрудниками, а также профессора Фольмер, Риль, Доппель. В условиях нехватки своих специалистов соблазн найти немецких был весьма велик. К началу 1946 г. в СССР вывезли 70 человек – 3 профессоров, 17 докторов, 10 инженеров и других специалистов. Нам, конечно, достались после выполнения американцами своей миссии «Алсос» рожки да ножки – американцы в первую очередь вывозили «мозги». Однако они не погнушались вывезти из зоны, отходящей к русским, из города Штассфурт около тысячи тонн ураната натрия. Ну а мы-то вначале больше хватались за материальное… Тем не менее к концу 1948 г. в СССР оказалось около 300 немецких специалистов – ученых, инженеров, квалифицированных рабочих. В основном они составили персонал лабораторий, открытых в бывших санаториях Сухуми. Физиков-ядерщиков среди них не было (американцы постарались), но специалистов по разделению изотопов оказалось множество. Этим и стали заниматься советско-немецкие научные институты в Сухуми.

Группа барона Манфреда фон Арденне получила название институт «А» и разместилась в бывшем санатории «Синоп», а группа Герца – институт «Г», заполучила здание бывшего санатория «Агудзеры». Кроме того, были образованы группы профессора Риля и профессора Доппеля. Группа профессора Риля была затем перевезена на завод № 12 в Электростали, где занималась разработкой методов получения металлического урана.

В середине февраля 1946 г. в поселке Сунгуль на берегу одноименного озера в Челябинской области был образован институт «Б». Институт расположился неподалеку от комбината № 817. Сюда была направлена группа немецких специалистов – биофизиков, радиохимиков, радиобиологов. Главным направлением работы нового института стало изучение воздействия продуктов ядерной реакции на живые организмы и способы их защиты от этого воздействия. Руководить радиобиологическим отделом, где работал смешанный немецко-русский коллектив, стал знаменитый биолог, генетик Н. В. Тимофеев-Ресовский.

Группа немецких ученых в 1946–1952 гг. работала в Обнинске в закрытой специальной лаборатории «В». Руководил группой Гейнц Позе, оставшийся после освобождения в СССР и переехавший в Дубну, в Институт ядерных проблем Академии наук СССР.

Специальный комитет решал организационные вопросы быстро и бесповоротно, ПГУ реализовало их на практике. С подачи ПГУ в сентябре 1945 г. началась совместная разведка и добыча урана в Саксонии (Восточная Германия). Для этого было даже специально образовано акционерное общество «Висмут». Позже, в октябре, было заключено долгожданное соглашение с правительством Болгарии о разработке и добыче урановой руды на Готенском руднике Буховского месторождения в Родопах (этим месторождением немцы занимались еще в 1938 г.), а в ноябре был подписан договор с Чехословакией об эксплуатации Яхимовского месторождения урановых руд. Позже, в 1947 г. подобное соглашение было подписано и с правительством Польши. Если бы не уран, полученный на рудниках Болгарии, Чехословакии и Германии, то вряд ли Курчатову удалось бы запустить в декабре 1946 г. атомный реактор. Да, не первый в мире. Зато первый в Европе!

Уже 15 октября 1945 г. на электрохимическом комбинате в Чирчике недалеко от Ташкента впервые в СССР была получена тяжелая вода. Вскоре Чирчикский комбинат получил задание довести производство тяжелой воды до 1800 т в год.

В лаборатории № 2 Л. А. Арцимович 5 ноября 1945 г. добился на 60-тонном магните обогащения урана на 12–15 %, правда, получено было немного, всего 70 миллиграммов, но это был первый успех в обогащении урана.

Вскоре, в ноябре этого же года И. К. Кикоин в этой же лаборатории начал опыты по разделению изотопов.

Несмотря на суету и авральный темп работ организационного периода, технический совет принимает удивительное для этого времени решение. 13 ноября 1945 г. И. В. Курчатову, П. Л. Капице и М. Г. Первухину было поручено ни много ни мало подготовить программу мирного использования внутриатомной энергии. Выполнить это решение в тех условиях было, конечно, сложно, но сам факт постановки вопроса о программе мирного использования энергии атома в 1945 г. впечатляет! И все-таки в декабре 1946 г. Б. С. Поздняков, ученый секретарь научно-технического совета ПГУ, направляет на имя Б. Л. Ванникова, начальника ПГУ, докладную записку о методах использования энергии атома в мирных целях.

В декабре 1945 г. ПГУ пытается дальше структурировать свою работу, образует Инженерно-технический совет в составе сначала пяти, затем шести секций. Секции возглавляют производственники. М. Г. Первухин возглавил секцию реакторов, В. А. Малышев секцию молекулярных методов разделения изотопов, Г. В. Алексеев – ускорителей, А. Г. Касаткин встал во главе секции методов выделения изотопов, А. П. Завенягин взял под свое начало секцию радиохимии и тепловыделяющих элементов, Н. А. Борисов – приборостроения. Создание этих секций в рамках Инженерно-технического совета обозначало, что в ПГУ определились с основными направлениями своей деятельности. Совет просуществовал до конца марта 1946 г., до момента новой реорганизации ПГУ. После переименования 15 марта Совета народных комиссаров (СНК) в Совет министров в Первом главном управлении появились семь управлений и несколько отделов, как и в министерствах. Для решения сложных научно-технических задач был образован научно-технический совет Первого главного управления (НТС ПГУ).

Для экспериментальных и промышленных работ по получению чистого урана, графита, плутония, а также других работ необходимо специальное оборудование. Поэтому в декабре 1945 г. в Ленинграде на знаменитом Кировском заводе образуется Особое конструкторское бюро.

За четыре месяца 1945 г., прошедшие после образования ПГУ, урановая программа заметно продвинулась. Были получены тяжелая вода, обогащенный уран, налаживалось производство металлического урана, выпускался чистый графит. Теперь нужно было решить, как достигнуть главного результата – быстро изготовить атомную бомбу. Для И. В. Курчатова было понятно, что очень многое зависит от того, какой котел, то есть реактор, позволит сделать атомную бомбу быстрее – тяжеловодный или уран-графитовый. Волновала не экономическая выгода – о ней беспокоиться не приходилось, а именно скорость изготовления основного изделия. Эксперименты и расчеты, а также подсчитанные возможности промышленности показали, что уран-графитовый реактор даст эффект намного быстрее. Это направление и было выбрано приоритетным.

Строительство атомной промышленности

В конце 1945 г. в ПГУ было получено решение СНК о строительстве экспериментально-научной базы, и поэтому были очень озабочены поиском площадки для строительства этого секретного объекта. Искали ее специально не так далеко от Москвы, но и не близко, так как предполагалось на новой площадке проводить взрывные эксперименты. Требования к площадке были простыми. Подъездные пути, любое готовое предприятие, можно и в поселке или небольшом городке. Подошел завод № 550 в поселке Саров на стыке Горьковской области и Мордовской АССР. Все здесь было как по заказу – безлюдный район, рядом железная дорога, небольшой заводик и немного жилья.

Площадку искали под институт и опытный завод для разработки и изготовления основного изделия, то есть атомной бомбы. А этим делом, то есть атомной бомбой, в конце 1945 – начале 1946 г. занимался лишь небольшой сектор № 6 лаборатории № 2 АН СССР. Сектор преобразовали в Конструкторское бюро № 11. Вот его-то, это самое КБ-11, и решили разместить на площадке в Сарове. Начальником КБ назначили П. М. Зернова, а вот главным конструктором стал физик Ю. Б. Харитон. Впрочем, Зернову тоже не была чужда наука – в 1937 г., до того, как судьба его вознесла в небеса советской номенклатуры, он успел защитить кандидатскую диссертацию и поработать преподавателем вуза. Заместителем Юлия Борисовича в 1948 г. стал Н. Л. Духов, конструктор… танков (впоследствии к имевшейся уже у него Золотой Звезде Героя Социалистического Труда у него добавится еще две). В апреле 1946 г. для строительных работ в Сарове было образовано Стройуправление № 880, и все работники бывшего завода № 550, выпускавшего в войну боеприпасы к «катюшам», были зачислены рабочими и служащими этого нового стройуправления.

Новому КБ № 11 под руководством П. М. Зернова сразу же было определено конкретное задание: проектирование атомных бомб двух видов – плутониевой и урановой, разработка, изготовление и испытание их основных узлов и деталей. Необходимо было представить на испытания не просто взрывное устройство с урановой или плутониевой начинкой, а готовую к использованию авиационную бомбу с ядерным зарядом двух видов. То есть хотели, чтобы все было как у американцев в августе 1945 г., когда на Хиросиму сбросили бомбу с урановым зарядом, а на Нагасаки – с плутониевым. Все это было указано в тактико-техническом задании (ТТЗ), подписанном Ю. Б. Харитоном 1 июля 1946 г. и направленном начальнику ПГУ Б. Л. Ванникову. По ТТЗ были определены размеры бомбы: длина не больше 5 м, диаметр 1,5 м, вес 5 т. Разместить как-то на внешней подвеске такую бомбу в 1946 г. еще было можно, а вот поднять в воздух пятитонную махину мог наверно только один советский самолет, Пе-8, который с перегрузом брал до 5 т бомбовой нагрузки. И туполевское КБ для надежности заставили копировать попавший к нам нечаянно американский Б-29. Серийно его начнут выпускать летом 1947 г. и назовут Ту-4.

Через год, к весне 1947 г., КБ-11 стало перемещать свои лаборатории и подразделения в Саров. Так началась работа так называемого Арзамаса-16. Транспортная и почтовая связь с Москвой нового конструкторско-производственного подразделения уранового проекта осуществлялась ежедневно, по воздуху, самолетом Ли-2. Охраняла объект войсковая часть 54194. Промышленные предприятия и жилье строили, как в то время было принято в секретных зонах, заключенные. Последний дом заключенными здесь был сдан в 1958 г., после чего их сменили военно-строительные части.

Специалистов, приезжавших в КБ-11 на работу в 1947 г. из голодной Москвы, буквально потрясало, что питание в столовой было трехразовым, бескарточным, кроме того, работникам выдавали карточки рабочих и дополнительные карточки, а еще и так называемые литерные. С промтоварами было гораздо хуже, но это уже волновало намного меньше. Семьям, заселяющимся в новые дома, предоставлялись мебель, полный комплект постельного белья и посуды, и все это в кредит, необременительный для работника. Словом, социализм в полном его великолепии в отдельно взятом небольшом секретном городе.

В течение второй половины 1947 и всего 1948 г. в КБ-11 шла упорная экспериментальная работа по созданию как самого заряда и его компонентов, так и его внешней оболочки. Внешней оболочкой, то есть авиационной бомбой, КБ-11 могло бы и не заниматься, для этого имелись специалисты по авиационным боеприпасам. Однако подход авиаспециалистов к атомной бомбе как к обычному боеприпасу оказался неприемлемым, требовалась особая стабилизация этой бомбы в полете. Обводы атомной бомбы сотрудники КБ-11 разрабатывали сами, но не без содружества с ЦАГИ, где происходила продувка моделей в аэродинамической трубе.

Для испытания готовых авиационных атомных бомб, а вернее их корпусов с макетами штатных боезарядов, а также для обслуживания других нужд уранового проекта в августе 1947 г. правительство СССР вынесло постановление о создании полигона № 71 ВВС.

Весной 1949 г. натурные авиационные испытания изделий, созданных в КБ-11, впервые проходили на полигоне № 71 в районе между Феодосией и Керчью, рядом с поселком Багерово. Это был аэродром, построенный немцами во время войны. Начальником полигона был генерал Комаров. Затем его сменил генерал Чернорез. Здесь отрабатывались системы инициирования атомной бомбы, то есть проходили проверку системы, которые должны были «взорвать» основной ядерный заряд. Это был один из последних этапов подготовки основного испытания, взрыва самой ядерной бомбы.

Летом 1946 г. на территории Советского Союза были развернуты беспрецедентные геолого-разведочные работы. 320 партий отправились в путь с одним и тем же заданием: найти во что бы то ни стало ураносодержащие материалы. Уран искали в Средней Азии и Сибири, в Казахстане и на Кавказе, на Дальнем Востоке и Урале, в Приполярье и Заполярье. Если месторождение было богатым, урановую руду вывозили всеми возможными способами, даже на ишаках, как это было в Ферганской долине. Добыча чаще всего велась шахтным, то есть самым вредным для здоровья людей, способом. А чего их жалеть – заключенные же!

Тогда же, летом 1946-го, открылся один из лучших в СССР комбинатов радиохимической промышленности, комбинат № 7 в Силамяе, в Эстонии. Начальником комбината был назначен генерал-майор инженерной службы Михаил Михайлович Царевский.

Разработка ядерного оружия и изучение влияния радиации на организм человека и другие биообъекты есть взаимосвязанные сути. В конце 1946 г. в Пущине открылась специальная радиационная лаборатория под руководством Г. М. Франка.

К концу 1946 г. в СССР строилось 11 ядерных объектов.

Зимой 1946/47 г. произошла еще одна серьезная подвижка в урановом проекте. 25 декабря 1946 г. в лаборатории № 2 был запущен первый в Европе реактор Ф-1. Руководили работами И. В. Курчатов, Б. Л. Ванников, А. П. Завенягин, В. А. Малышев.

К вечеру этого декабрьского дня Курчатов выгнал с работы всех лишних. Пуск реактора – это не партсобрание с подведением итогов, где требовались рукоплескания и здравицы в честь Сталина, тут может быть все. Поэтому на объекте остались только требующиеся в этот момент специалисты: И. С. Панасюк, А. К. Кондратьев, Б. Г. Дубовский, Е. Н. Бабулевич и сам И. В. Курчатов. Игорь Васильевич сам сел за пульт управления и двинул регулирующие стержни. О начале реакции известил дернувшийся зайчик гальванометра, а также световая и звуковая сигнализация. Через небольшой промежуток времени Курчатов нажал кнопку сброса аварийных стержней, прекратив реакцию. Этот пуск был началом практических работ по атомной бомбе. В стержнях реактора стал накапливаться плутоний, который был до крайности нужен для изучения его свойств и дальнейшего накопления в качестве необходимого материала для изготовления атомной бомбы. До ее испытания оставалось два года восемь месяцев…

Изучали плутоний в ленинградском Радиевом институте. Б. А. Никитин, А. П. Ратнер изучили его свойства и разработали промышленную технологию его выделения из урана, а также технологии обработки самого плутония. Работы проводились под руководством директора института академика В. Г. Хлопина. Плутоний Радиевый институт для этой работы получал миллиграммовыми порциями. На каждую плавку уходило не более 5-10 миллиграммов. И тем не менее технология промышленного получения плутония, металла, непохожего по своим свойствам на соседей по таблице Менделеева, была разработана правильно. В 1949 г. плутоний стали получать в промышленных масштабах.

Казалось, заморочкам при изготовлении плутония не будет конца. Плавиться плутоний начинает при температуре 640 градусов Цельсия, а закипает только при 3227. И пока он доходит от комнатной температуры до момента плавления, то успевает шесть раз поменять свои свойства. Плутониевые изделия всегда на 5-10 градусов теплее окружающей среды. Накапливать плутоний в одном месте в больших количествах было невозможно – он обладает критической массой, в случае превышения которой происходит взрыв. Чем выше температура плутония, тем легче он вступает в реакции с другими веществами. И как из него отливать детали, тоже было загадкой. Выручить могли только редкие металлы, не являющимися активными реагентами, – только из них можно было изготовить формы для литья деталей из плутония. Причем литье можно было производить только в вакууме, без присутствия кислорода. Плутоний быстро окисляется, представляет опасность для всех, кто с ним работает, так как быстро образует аэрозоли и просто радиоактивен. И тем не менее Радиевый институт, несмотря на все трудности, разработал и технологии получения плутония, и способы его обработки.

Еще не до конца были проработаны проекты первого научно-исследовательского и промышленного реакторов, а в сентябре-октябре 1945 г. уже стали подыскивать площадку под строительство радиохимического комбината. Площадка должна была быть достаточно удалена от населенных пунктов в целях секретности и безопасности и в то же время рядом должны быть подъездные пути. Нашли площадку на Южном Урале, недалеко от старого уральского городка Кыштым.

В ноябре на площадку сооружаемого комбината № 817 прибыли изыскатели, а следом за ними строители. За зиму подняли несколько вспомогательных объектов – котельную, мастерские, склад, а также щитовые дома. Начальником строительства был назначен Я. Д. Раппопорт. Весной 1946 г. началось освоение основных промышленных площадок, а концу лета стали копать котлован под реактор. Без экскаваторов и бульдозеров. Вручную. Лопатами, ломами, кувалдами, кирками вгрызались в скальную породу. Вывозили породу и землю наверх тачками, поднимали простейшими тросовыми подъемниками. И так тысячи кубометров грунта. Закончили земляные работы под здание первого реактора к весне 1947 г. Глубина котлована была 54 м, площадь его поверхности 110 кв. м. Но одного котлована было мало.

Берия обещал Сталину пуск первого реактора к 7 ноября 1947 г. А тут к лету, кроме котлована, и предъявить оказалось нечего! Конечно, надо было найти виноватого. Таковым назначили Я. Д. Раппопорта, который большей частью находился в сотне километров от строительства в Челябинске, ибо командовал Челябметаллургстроем, крупным строительным подразделением ГУЛГМП. И не в Раппопорте было дело, а в бесконечных согласованиях с проектировщиками, которым приходилось исправлять на ходу свои ошибки, и в недостатке рабочих рук. Но Раппопорта уволили, невзирая на его былые заслуги (в 1941-м именно он заканчивал строительство Рыбинской ГЭС уже под немецкими бомбежками). Правда, вскоре его трудоустроили начальником Главгидростроя МВД СССР.

Главным конструктором реактора был Н. А. Долежаль. К работам по урану или атомному ядру до января 1946 г. вряд ли был причастен, так как с 1943 г. работал директором НИИхиммаш и занимался проектированием оборудования для химических заводов. Но партия сказала: надо, и Долежалю с его сотрудниками пришлось проектировать то, чего в СССР до этой поры не было, – промышленный реактор.

Все оборудование химики обычно располагают в вертикальной плоскости, и хоть говорили, что реактор Ферми под трибунами Чикагского стадиона был сделан горизонтальным, Долежаль с сотрудниками сделал по-своему, и оказался прав – таким реактором оказалось легче управлять. Последние согласования чертежей и их подписание произошли в августе 1946 г., когда рытье котлована под реактор шло полным ходом. Долежаль встречался с Курчатовым непосредственно на стройплощадке возле Кыштыма. Однако согласований оказалось впереди еще очень много.

Сменивший Раппопорта М. М. Царевский принялся за работу весьма рьяно. Да и руководство ПГУ все-таки сделало определенные выводы и подбросило на строительство будущего Челябинска-40 (ныне известен как комбинат «Маяк») еще рабочей силы. Всего под началом Царевского работало 45 тысяч человек, в основном, скорее всего, заключенные. Стройку стал часто посещать А. П. Завенягин, замначальника ПГУ. Он предложил назначить главным инженером строительства В. А. Сапрыкина, а директором строящегося комбината был рекомендован генерал-майор Б. Г. Музруков, работавший до этого директором Уралмаша. Дело пошло быстрее. К концу 1947 г. на площадке 817-го комбината, впоследствии Челябинск-40, появились здания промышленного котла «А», радиохимического завода «Б».

Весной 1948 г. 817-й комбинат вовсю готовился к пуску реактора – здесь уже происходил монтаж оборудования. За монтажом тщательно наблюдал сам Курчатов. 18 июня был проведен первый пуск промышленного реактора И-1 мощностью 100 тысяч киловатт. На нем стали вырабатывать оружейный плутоний, которого накопили к лету 1949 г. как раз для ядерного заряда плутониевой бомбы.

Радиохимический завод «Б» начал свою работу через полгода, 22 декабря. Для обработки накопленного плутония на территории комбината был построен еще один завод – «В». 26 февраля 1946 г. на нем была начата обработка плутониевых деталей.

Кроме комбината № 817 (Челябинск-40), на Урале было решено построить еще два комбината в Свердловской области, 813-й и 814-й.

Зимой 1946 г. в 80 км от Свердловска, в поселке Верх-Нейвинском, развернулось грандиозное строительство. Лагерный пункт здесь уже был, добавили к заключенным, как всегда, еще и батальоны военных строителей. Впрочем, большой разницы между военными строителями и строителями-заключенными не было. Батальоны высаживали в чистом поле, и они пешком выдвигались к месту дислокации, где кроме тайги или в лучшем случае полуразрушенных бараков военной поры ничего не было. Строили юрты (это по зимнему времени) или копали землянки, ставили печки-буржуйки, нары в два яруса, остальные удобства были во дворе. Директором строящегося комбината № 813 стал Александр Иванович Чурин, научным руководителем Исаак Константинович Кикоин.

Зимой 1948/49 г. первая очередь комбината № 813 была построена. Это была самая сложная часть уранового проекта – диффузный завод. Американцы считали, что с этой проблемой русским не справиться – изготовление оборудования для обогащения урана-235 требует очень высокого технологического уровня производства, которого, как они считали, СССР сможет достичь лишь через 20 лет. В июне 1949 г. диффузный завод Д-1 был запущен. Однако действительно, как и предрекали американцы, помучиться с обогащением урана-235 нам пришлось основательно. Необходимой 90-процентной концентрации вещества не получалось. Мешала коррозия. В середине октября на завод прибыл спецпоезд Л. П. Берии. Лаврентий Павлович не стал вдаваться в научно-технические подробности затруднений и был краток:

– Если не сделаете через три месяца, сушите сухари!

Была создана комиссия во главе с академиком А. Н. Фрумкиным. К решению проблемы привлекли и немецких ученых Г. Герца, П. Тиссена, Г. Барвиха, Ю. Мюлленфордта, В. Шютце. Работники комбината предложили циклический способ, затем одобренный академиком С. Л. Соболевым. Проблему удалось решить к началу 1950 г. – обогащение урана нужных кондиций посредством диффузии газа сквозь пористые фильтры позволило начать его накопление для атомной урановой бомбы.

Летом 1947 г. около поселка Нижняя Тура был заложен комбинат № 814, главным производством которого должен был стать завод по электромагнитному обогащению урана-235. Для нового строительства был организован специальный исправительно-трудовой лагерь и строительство № 1418. Военно-строительные батальоны были сведены здесь в 9-й инженерно-строительный полк.

Первым директором комбината № 814 был Дмитрий Ефимович Васильев. Разработкой электромагнитного способа обогащения урана занимался Лев Андреевич Арцимович. Он и стал научным руководителем этого комбината. Расположили его в 200 с лишним километрах севернее Свердловска. Впоследствии его стали называть Свердловск-45, а в первое время поселок называли Горный или база № 9. В 1994 г. городу было присвоено официальное наименование – Лесной.

В 1948 г. в ПГУ было решено, что уже имеющимся заводам нужны дублеры. Так, для дублирования завода № 12 в Электростали решили открыть завод в Новосибирске. Проектная мощность 250-го завода составляла 1000 т металлического урана в год. Ныне это Новосибирский завод химконцентратов.

В 1948 г. было также принято решение о строительстве комбинатов № 815 (Красноярск-26), № 816 (Томск-7). В Красноярске-26 затем был построен самый мощный реактор для получения оружейного плутония. Томск-7 дублировал Челябинск-40. Кроме того, было принято решение о создании еще одного института для проектирования предприятий ПГУ, ГСПИ-12. Его первым директором стал Ф. З. Ширяев.

Полигон для испытаний атомной бомбы начали готовить в 1947 г. Место под него выбрали в 170 км западнее Семипалатинска. В служебных бумагах полигон назывался УП-2 Министерства обороны (МО), а также горной станцией, объектом 905.

Окрестности Семипалатинска – это степная, полупустынная местность с невысокими горами. Недалеко протекает Иртыш, приток Оби. Здесь предстояло построить настоящий город, для того чтобы потом его… уничтожить. Такова была суть первого испытания ядерной бомбы. Требовалось проверить все то, что рассказывали о страшной силе этого устройства.

Под полигон было отведено 18 500 кв. км. Было одно неудобство – в Семипалатинске в то время находилось китайское консульство. Консульство под каким-то предлогом (не иначе как для улучшения размещения миссии!) было перенесено в другой город, а Семипалатинск обрел под боком страшного грозного соседа. Начальником полигона УП № 2 МО был назначен генерал-лейтенант артиллерии П. М. Рожанович, научным руководителем М. А. Садовский. Научным руководителем испытаний, естественно, был И. В. Курчатов. Проектные работы были поручены ленинградскому ГСП-11. Выполнялись они по техническим заданиям, выданным Институтом химической физики (ИХФ).

За два года на поле радиусом 10 км были построены здания и сооружения различного качества – от бетонных дотов и дзотов, станций метро, заводских цехов до деревянных небольших домишек. Назвали все это опытным полем. В центре его соорудили металлическую башню высотой 37,5 м.

Кроме опытного поля нужна была инфраструктура самого полигона. Где-то должны были размещаться помещения для сборки «изделий», аппаратура и приборы наблюдения, да и людям надо было где-то жить. Но об этом думали тогда в последнюю очередь. Строители и военные жили в палатках, разместить всех в зданиях ни в первую, ни даже во вторую зиму на полигоне не смогли.

В число объектов полигона входили воинская часть, штаб которой размещался в 60 км от полигона и в 130 км от Семипалатинска, а также полевой аэродром. Полигоном интенсивно использовался также аэродром в пригороде Семипалатинска Жана-Семей.

Принимала готовые объекты полигона государственная комиссия под председательством М. Г. Первухина. В ценах 1945 г. объем капитального строительства на Семипалатинском полигоне в 1949 г. составил 185 млн руб.

В начале 1949 г. в Челябинске-40 на химкомбинате № 817 (ныне химкомбинат «Маяк») было получено необходимое количество плутония, из которого были изготовлены детали взрывного устройства и затем отправлены в Арзамас-16. Здесь под руководством Ю. Б. Харитона происходила их доводка и сборка. В этой работе принимал участие и известный ученый, академик А. П. Александров, бывший тогда директором Института физических проблем (Л. П. Капица в 1946 г. попал в опалу и был отстранен от должности). Причастное к урановому проекту начальство, далекое от науки, все время ожидавшее подвоха от ученых, часто посещало цеха завода, где происходила доводка «изделия». Дело доходило до абсурда.

Однажды делегация генералов во главе с Первухиным и директором завода нагрянула в цех сборки ночью. А. П. Александров как раз работал с плутониевыми деталями. Его стали расспрашивать о работе, о том, что он делает. Ученый подробно ответил на вопросы, а потом услышал:

– Почему вы думаете, что это плутоний?

Александров сказал, что он знает технологию получения плутония и абсолютно уверен, что это именно плутоний. Следующий вопрос был еще интереснее:

– А почему вы уверены, что его не подменили на какую-нибудь железку?

Александров поднес кусок плутония к счетчику:

– Смотрите, он же альфа-активен!

– А может, его только помазали плутонием сверху, вот он и трещит, – сказал кто-то из кучки генералов.

Александров обозлился, протянул им плутоний:

– Попробуйте, он же горячий!

Но генералы были неумолимы:

– Железку нагреть недолго!

И тут ученый не выдержал:

– Пусть кто хочет, сидит тут до утра и проверяет, останется ли плутоний горячим или нет. А я пойду спать!

После этого успокоенные генералы наконец ушли. Но комиссии продолжались, и для них специально ученым приходилось устраивать различные показательные проверки.

В апреле 1949 г. лаборатория № 3 под руководством А. И. Алиханова в тесном сотрудничестве с КБ Горьковского машиностроительного завода, где директором был А. С. Елян, запустила тяжеловодный реактор. На Горьковском машиностроительном заводе вскоре стали выпускать оборудование для тяжеловодных реакторов.

Летом 1949 г. происходили последние приготовления к испытаниям первой советской атомной бомбы. Бомбу сделали плутониевую, именно такую американцы испытали в Аламогордо 16 июля 1945 г. 19 августа ночью узлы и детали ядерного заряда по узкоколейке доставили на полигон. Собирали «изделие 501» в специально построенном для этого здании недалеко от башни, предназначенной для испытания. 26 августа 1949 г. было принято решение об испытании ядерной бомбы. Сборку осуществляли Н. Л. Духов, Н. А. Терлецкий, Д. А. Фишман, В. А. Давиденко. Монтаж ядерного заряда был закончен в 3 часа утра 29 августа.

И вот этот день, когда мы смогли стать вровень с американцами и больше не нужно было оглядываться на Дядю Сэма с его большой ядерной дубинкой, наконец наступил. К утру 29 августа на полигоне № 2 Министерства обороны все было готово к испытаниям. Изделие собрано и помещено на металлическую башню в центре опытного поля. Аппаратура и приборы подготовлены и подключены, участники испытаний укрылись в блиндажах и убежищах, подопытные животные размещены на определенных для этого местах. Взрыв прогремел ровно в 7 часов утра, как и было задумано. Земля на полигоне встала на дыбы, металлическая вышка исчезла, как будто ее здесь сроду не было. Вспышка ярче солнца осветила семипалатинскую степь, и над ней стало подниматься облако, так похожее на гриб…

Ученые определили мощность первой советской атомной бомбы РДС-1-22 килотонны. Через 20 минут после взрыва в его эпицентр отправились два танка. Оказалось, что все сооружения здесь снесены, на месте башни образовалась воронка, в центре поля почва спеклась в сплошную шлаковую корку. Большинство зданий и сооружений, расположенных дальше эпицентра, тоже основательно пострадали.

Конечно же были проведены различные измерения – теплового потока, параметров ударной волны, характеристик нейтронного и гамма-излучений, уровня радиоактивного загрязнения местности, изучалось воздействие поражающих факторов ядерного взрыва на живые существа, а также оптические наблюдения. Не обошлось и без накладок – мелкая живность, мыши и кролики, после ударной волны разбежалась, и их пришлось ловить.

Через несколько дней А. П. Завенягин, отвечавший за проведение испытаний, докладывал Л. П. Берии, что подписку о неразглашении сведений о проведенных испытаниях дали уже 2883 человека, у остальных 3013 человек подписку возьмут в ближайшие три дня.

После испытания атомной бомбы на ПГУ обрушился шквал наград. В списки награжденных было внесено 840 фамилий. 496 человек были представлены к ордену Трудового Красного Знамени, 260 – к ордену Ленина, 52 – к ордену «Знак Почета», 33 были присвоены звания Героев Социалистического Труда. Героями Социалистического Труда стали ученые И. В. Курчатов, И. К. Кикоин, Ю. Б. Харитон, Я. Б. Зельдович, Г. Н. Флеров, В. Г. Хлопин, А. А. Бочвар; конструкторы Н. А. Доллежаль, Н. Л. Духов; руководители отрасли Б. Л. Ванников, М. Г. Первухин, А. П. Завенягин, Е. П. Славский; начальник КБ-11 П. М. Зернов; начальники строительств ядерных объектов – генералы МВД. Звание Героя Социалистического Труда было присвоено и немецкому профессору Николаусу Рилю. Героям Социалистического Труда были также присуждены Сталинские премии, выданы автомобили «Победа», а И. В. Курчатов получил представительский автомобиль ЗиС-110.

Не забыты были и другие немецкие ученые. Г. В. Вирц и Г. В. Тиме стали лауреатами Сталинской премии второй степени, и им были вручены ордена Трудового Красного Знамени. За разработку и изготовление масс-спектрометра лауреатом Сталинской премии второй степени стал и В. В. Шютце. Его наградили высшим советским орденом – орденом Ленина. Позже лауреатом Сталинской премии стал и нобелевский лауреат Г. Герц.

Успешное испытание атомной бомбы подвело итог первого этапа сумасшедшей научно-технической гонки, на котором мы почти догнали Америку. Однако советское правительство не спешило извещать об этом мир. «Оповестил» о нашем техническом достижении радиоактивный след, обнаруженный американскими военными при разведывательном полете у берегов Камчатки. Американцы долго разбирались, пытаясь понять повышение уровня радиации, а затем пришли к неприятному для себя выводу – виноваты русские! США, да и весь мир были поставлены перед фактом – Советский Союз обладает урановым секретом и может изготавливать ядерное оружие.

Мы лишили американцев, да и не только их, иллюзии, что изготовление ядерного оружия под силу только высокотехнологичным государствам. Затянув пояса, напрягшись до предела, правдами и неправдами мы сделали свою атомную бомбу. Была ли у нас альтернатива в тех политических и исторических условиях? Надо ли было заставлять утомленную войной страну опять работать на износ? Многие по привычке отсылают к началу холодной войны, к речи Черчилля в Фултоне. Посмею напомнить, что Черчилль произнес свою речь 15 марта 1946 г., спустя полгода после старта советского уранового проекта. Вряд ли при том уровне секретности и вездесущности НКВД кто-то на Западе знал о его успешном старте. К черте, у которой началась холодная война, и Запад, и СССР шагали одновременно. Сталинская политическая мобилизационная система СССР не могла не ввязаться в гонку вооружений, тем более перестать готовиться к войне. Жить по-другому, без окружения врагов советская система не могла. Не было бы Америки и западного содружества – их бы придумали. А тут и придумывать не пришлось. Черчилль лишь озвучил то, что витало в воздухе… Миру пока привычнее было жить разделенным надвое. И альтернативы, значит, у нас не было. Надо было готовить следующее испытание, готовить новую атомную бомбу.

Взрыв ядерного устройства на Семипалатинском полигоне показал, что ПГУ вполне работоспособная структура и она может решать сложнейшие научно-технические задачи. И вообще метод его работы – мобилизация и сосредоточение материальных и людских ресурсов в рамках полувоенной секретной организации – способен дать эффект и на других направлениях научно-технического развития СССР. И если какое-либо направление научно-технического прогресса сулит еще и военно-политические выгоды, то метод, выработанный ПГУ, – удобнейший инструмент для достижения таких целей!

Дальнейшие успехи в изготовлении ядерного оружия не заставили себя ждать. Испытание урановой атомной бомбы произошло 24 сентября 1951 г. Испытывали ее опять-таки на башне. Однако вскоре, 18 октября этого же года, успешно произвели ядерный взрыв, сбросив авиационную атомную бомбу. Начиная с этого момента стало возможным говорить о том, что Советский Союз обладает ядерным оружием, которое можно было применить в военных действиях. ПГУ, это подпольное министерство, ело народный хлеб не зря. Оно сделало невероятное – в разоренной войной стране построило наукоемкое атомное производство. Мало кто знает – какой ценой…

Немецкое наследство

Как и почему мы дружили с Германией до войны

Об оприходовании немецких промышленных трофеев у нас начали думать в 1944 г. На Ялтинской конференции союзники согласились с тем, что 50 % репараций Германии получит Советский Союз. В феврале 1945 г. было принято постановление об организации Особого комитета по Германии при Государственном комитете обороны. Главой этого комитета стал Георгий Максимилианович Маленков. Целью комитета было определено получение репарационных выплат с Германии в пользу СССР и вывоз промышленного, научного и другого технологического оборудования. А также было образовано Главное трофейное управление. Как говорится, победителям все!

Конечно, и побежденные совершенно не церемонились на оккупированной ими советской территории, грабили направо и налево. Две волны боевых действий, прокатившиеся по западной части СССР, смели имевшийся здесь промышленный потенциал. Так что репарации должны были компенсировать его хоть в какой-то мере.

Мы как-то сегодня забыли о таком аспекте нашей истории, как репарационные выплаты Германии нам, как стране-победительнице. Забыли о том, что после войны в СССР поступило огромное количество немецкого промышленного и научного оборудования. Как оно повлияло на нас и вообще смогло ли оно повлиять на наш научно-технический прогресс? Смогли ли мы извлечь из всего этого уроки, смогли ли мы чему-то научиться у немцев?

А учиться было чему. Немецкие технологии порой превосходили американские – можно припомнить американцам, что ракеты они учились строить, как и мы, у немцев. Новейшие американские подводные лодки (неплохие, в общем-то!) уступали в 1945 г. немецким U-boten XXI проекта и по качеству, и по тактико-техническим характеристикам.

Среди участников Манхэттенского проекта было немало немцев и евреев, бежавших из Германии после прихода к власти Гитлера. Научные, технологические, технические возможности Германии в межвоенный период оставались высочайшими, несмотря на ограничения, наложенные на страну по Версальскому договору. Мы и сами во многом помогали Германии поддерживать ее научно-технический военный потенциал, приглашая немецких специалистов в свои военно-технические центры – например, авиационный в Липецке и танковый в Казани. Германии после Первой мировой войны было запрещено строить самолеты, танки и военные корабли. Поэтому подготовка офицеров рейхсвера проходила на территории СССР. Что уж говорить о научном сотрудничестве ученых и научных организаций, которое интенсивно происходило в 1918–1939 гг. Мировое научное сообщество, оформившееся на рубеже XIX–XX вв., считало, что наука не имеет границ.

Конечно же, приглашая немецких специалистов к себе, мы проделывали это не бескорыстно. В России дореволюционной, мало развитой технологически, напрочь отсутствовали некоторые виды промышленности, не производились многие виды станков и оборудования. СССР, возникший на обломках империи, унаследовал все имперские недостатки, усугубившиеся тем, что с «молодым советским государством» никто не хотел иметь приличных отношений и тем более делиться техникой и технологиями. Советский Союз был страной-изгоем из-за грандиозного всеохватного революционного хаоса и большевизма с его претензиями на мировую революцию. Германия стала изгоем из-за своего милитаризма и развязанной ею мировой войны и поражения. Европейские изгои приметили друг друга в апреле 1922 г. на Генуэзской мирной конференции, где быстренько снюхались и подписали Рапалльский договор.

Польза от этого вышла великая обоим государствам. Ободранные до нитки победителями, немцы уже не знали, как будут существовать дальше, – Германия голодала, экономический кризис был перманентным с 1918 г. Русские предложили им торговлю, вернее обмен. Взамен зерна и продовольствия немцы могли нам дать свои умения и знания, то есть технологии, – больше им тогда предложить было нечего! А у нас и зерна-то не было, мы в тот момент еще не успели оправиться от голода 1921 г…

Немцы получили в концессии и организовали первые авиационные заводы в Москве и в Харькове. Московский завод № 22 расположился в начале 20-х гг. около Ходынского поля. Во время войны завод эвакуировали в Казань, и тут он «подарил» свое имя и часть истории теперь уже казанскому заводу. А в 20-х гг. XX в. в Москве завод выпускал «юнкерсы»!

Во второй половине 1920-х гг. военно-техническое сотрудничество между СССР и Германией развернулось в полной мере. Советские специалисты посещали заводы Германии (не обязательно военные!), а немецкие офицеры приезжали летать на самолетах и водить танки. И не только. Военно-химическую отраву мы тоже научились делать при помощи немцев. Был где-то в дебрях СССР такой полигон, с женским именем «Томка»… Вот там и происходило таинство постижения советскими специалистами военной отравляющей химии.

Наши отношения с Германией были вполне доброкачественными, дружескими, вплоть до прихода к власти Гитлера. И это несмотря на интенсивную деятельность Коминтерна на территории Германии. Надо сказать, что немецкие коммунисты при Веймарской республике чувствовали себя относительно спокойно, несмотря на свою не совсем благовидную деятельность в начале 1920-х гг. (попытка восстания, организация забастовок рабочих). Взаимовыгодные отношения бывших изгоев помогли им в какой-то мере оправиться от экономического шока, встать на ноги. Политические разногласия никак не отражались на германо-советских отношениях. Конец наступил в 1933 г., когда компартия была объявлена вне закона. СССР очень скоро разрывает отношения с Германией – водиться с Гитлером в тот момент для нас, едва вошедших в европейское сообщество, было некрасиво, да и родных по духу немецких коммунистов было жаль. Мы осудили в тот момент фашизм, в его немецком национал-социалистическом виде, но не перестали сотрудничать с Италией, еще одним фашистским государством Европы, где фашизм стал государственной идеологией аж с 1922 г. Итальянцы были умелыми корабелами, и отказаться от размещения военно-морских заказов было свыше наших сил.

Как мы обходились без привычного экономического сотрудничества с Германией шесть лет, непонятно. Воевали в Испании, выполняли пятилетки, репрессировали тысячи людей, молотили японских милитаристов-агрессоров, занимались европейской политикой, но безуспешно. Летом 1939 г. перед СССР во весь рост встала перспектива оказаться наедине с двумя противниками, войны на два фронта. Пограничный конфликт на далекой монгольской реке Халхин-Гол быстро превратился в войну между советско-монгольской группировкой войск и японской Квантунской армией. Переговоры с французами и англичанами зашли в тупик, а вот с немцами получалось все как нельзя лучше! Халхин-Гол и неудачи в дипломатии подталкивали нас к новому сближению с привычным уже партнером, Германией. Пакт Молотова и Риббентропа бросил нас в объятия как бы друзей, и радость от этого была такой, что мы даже не заметили, как провели совместный парад в Бресте по случаю очередного раздела Польши.

Кому досталось больше дивидендов от почти двухлетнего предвоенного сотрудничества СССР и Германии, до конца не посчитано. Но когда мы все-таки оказались в 1945-м на территории Германии, дошли до Берлина, то прибывшие следом за фронтовыми частями офицеры советских миссий, организованных различными военно-промышленными комиссариатами и другими «скромными» ведомствами, быстро ориентировались в немецких городах, несмотря на то что многие из них лежали в руинах после бомбежек союзников. И шли и ехали они часто по точным адресам. В институты, лаборатории, на заводы и фабрики.

Отыскивали их без затруднений, порой до тонкостей зная, где и что искать.

Немецкие предприятия закреплялись за теми советскими заводами, куда должно было вывозиться их оборудование и материалы. Так, например, за моторостроительным заводом № 300 был закреплен Mitteldeutsche motorwerke, один из заводов фирмы «Юнкерс».

Демонтаж промышленного оборудования начался сразу после окончания боев. Особенно в тех зонах оккупации, которые по договору отходили союзникам. Чтобы демонтировать заводы Сименса, понадобились усилия двух стрелковых дивизий. Звон от кувалд, рушащих бетонные основания станков и оборудования, пыль от десятков машин были на весь Берлин. И так почти всюду. И не только в советской зоне оккупации.

Немецкие технологии времен Второй мировой войны

А брать в Германии было что. Если посмотреть на успехи немецких технологий в межвоенный период, то начинаешь понимать, почему немцы купились на посулы генералов-милитаристов, политиков-реваншистов и, в конце концов, полюбили фашистов и Гитлера. Несмотря на все ухищрения правительств держав-победителей, научно-технический и технологический потенциал Германии оставался самым высочайшим. Германии запретили иметь военную авиацию, и тогда она становится одной из первых стран, в которой возникают авиаперевозки и появляется один из первых и лучших пассажирских самолетов того времени, строящийся серийно: заказов было хоть отбавляй! Запретили строить боевые самолеты и дирижабли? Германия становится центром ракетостроения – ракеты так похожи на самолеты, и о них ничего не сказано в договорах! А дирижабли можно строить и пассажирские, лучшие в мире. Немцы, самая униженная победителями нация Европы, обладали огромным технологическим потенциалом, который они смогли реализовать и развить в условиях нелегкого Версальского мира. Ум и золотые руки немецкой нации на помойку истории выкинуть так и не получилось!

Зерна нацизма, проповедовавшего исключительность немецкой нации, падали на хорошо удобренную почву. Трудолюбие, аккуратность, педантичность немцев, помноженные на хорошее образование и развитую науку, сделали Германию самой технологичной страной Европы. Самолюбие и самодостаточность немцев были не на пустом месте. Их, в числе прочих, питали и успехи в технике и технологиях. Перед Второй мировой войной Германия успела обойти большинство стран-победителей в авиа- и автомобилестроении, судостроении. Электротехника и радиотехника, приборостроение, оптика, химическая промышленность Германии были одними из лучших в Европе и мире! Неудивительно, что Германия после 1933 г., после ее отказа выполнять требования Версальского договора по ограничению вооружений, быстро догнала Великобританию и Францию по количеству и качеству вооружений. Танки, стрелковое вооружение, самолеты, подводные лодки, локаторы – все это появилось буквально за каких-то пять-шесть лет! Наука и технологии в сочетании с умелым ведением бизнеса вернули Германию в число самых развитых стран Европы. И самых влиятельных. Политика подчинила научно-технический потенциал страны, превратила его в военно-технические возможности фашистского режима.

Самых больших успехов Германия во время Второй мировой войны достигла в области авиастроения и ракетостроения, обойдя здесь всех. Ракет дальнего действия не было ни у кого из воюющих государств. Серийный выпуск реактивных самолетов также впервые был освоен в Германии. Немецкие ученые немного запутались при создании атомной бомбы, создавая реактор. Пошли иным, ошибочным путем, чем международная команда Манхэттенского проекта. Намного лучше у Германии дело обстояло с радиолокаторами. Хоть они и проиграли англичанам в радиолокационном противостоянии на море, однако надо отдать должное в применении радиолокаторов в авиации: ночные перехватчики люфтваффе действовали очень успешно, насколько это было возможно для воюющей на два фронта Германии.

Когда советские специалисты прибыли в Германию, их в первую очередь интересовали немецкие атомные секреты, реактивные самолеты и двигатели, радиолокационная техника и оборудование, при помощи которого все это производилось. Корабли, подводные лодки, ракеты тоже были нужны, но советское правительство тогда больше интересовали именно ядерные лаборатории и реактивные двигатели. Это для нас было первоочередным!

Представляли интерес некоторые разработки бронемашин и конечно же вся немецкая радиотехника. В радиолокации немцы, отставшие от англичан, все-таки намного опережали советские технологии. Электротехника советская тоже оставляла желать лучшего. Было чему поучиться советским инженерам у немецких коллег! Германия и ее промышленность после войны стали для советских специалистов настоящей школой новых технологий.

Только на территории Германии нашими миссиями было обнаружено десять подземных заводов. Кроме того, подземные заводы начиная с марта 1944 г. интенсивно строились на территории Венгрии, Чехословакии, Польши, Австрии, Франции. Всего, по последним данным, в годы Второй мировой войны Германией было построено более 143 подземных объектов – тоннелей большой протяженности и пещер большого объема. Самый известный и хорошо изученный подземный завод по производству ракет Фау-2 Mittelwerk располагался рядом с концлагерем Dora. Строительство таких инженерных сооружений, бесспорно, тоже представляло огромный интерес для наших специалистов.

Как мы работали с немецкими специалистами

Однако многочисленные военные секреты немцев порой трудно было разгадать без помощи тех, кто их создавал. Немецкие специалисты были обязательным приложением к передовым немецким технологиям. И не бесплатным. Для того чтобы заставить их работать на нас, нужно было создать им условия. И создавали. Куда деваться, раз у самих не получалось то, что получалось у немцев…

На территории оккупированной советскими войсками Германии были созданы различные КБ. Для работы в них привлекались немецкие специалисты. Так были созданы специальные КБ ракетчиков, авиационные, судостроительные, радиотехнические. Организаторами такой работы были номерные бюро, организованные при различных наркоматах. По крайней мере, сейчас известны бюро № 11, образованные представителями Наркомата электропромышленности и связи, занимавшееся восстановлением образцов немецких зенитных ракет, бюро № 15 (Антипина) в городе Бланкенбург разбиралось с судостроительной промышленностью, бюро № 16 предположительно осмысливало наработки немецких инженеров в области военной автобронетехники.

Ракетчики образовали на территории Германии три конструкторских бюро, к работе в которых интенсивно привлекались немецкие специалисты. Институт «Рабе» был организован в июле 1945 г. для изучения ракет Фау-2. В августе был создан еще один институт, «Берлин». В нем собрали специалистов для освоения приборов и устройств зенитных ракет. Позже, в марте 1946 г. был образован институт «Нордхаузен». Оба института, и «Рабе», и «Берлин» вошли в него как его структурные подразделения со своими прежними задачами. В «Нордхаузене» восстанавливали документацию ракет Фау-2, изготавливали сами ракеты и занимались стендовыми испытаниями. Здесь работало почти 7 тысяч немецких специалистов.

Авиационные специалисты организовали несколько конструкторских бюро в Берлине, Галле, Дессау и Штрасфурте. В Дессау находились фирма «Юнкерс» и ее аэродинамические трубы. Здесь советскими специалистами было организовано так называемое ОКБ-1. Основной целью было продолжение начатой в годы войны работы над бомбардировщиками Ю-131, Ю-132, штурмовиком Ю-126. Еще больше наших специалистов интересовали реактивные двигатели Юмо-004, Юмо-012, авиадизель Юмо-224. Всего в ОКБ-1 работало 805 человек, распределенные по двум отделам – самолетному и двигательному. Лишь 20 человек из этого ОКБ были советские специалисты, остальные были немецкие инженеры, конструкторы и рабочие.

В 1945 г. советскими специалистами было организовано КБ для работы над противотанковой самоходной установкой «Хетцер» с безоткатным орудием. Работа над установкой была начата немцами еще во время войны. Во время войны было выпущено более 2 тысяч экземпляров. Работа над самоходкой «Хетцер» была завершена в августе-сентябре 1946 г. И хоть в серию на советских заводах установка не пошла, но опыт работы над безоткатным орудием пригодился в дальнейшем для разработки других подобных артиллерийских систем и бронемашин.

Существование советско-немецких научно-исследовательских институтов в Германии очень беспокоило союзнические оккупационные власти. Была озабоченность по поводу работы этих институтов и у нас. Всех, и союзников, и наших партийных деятелей, волновал вопрос соблюдения ялтинских договоренностей о разоружении и демилитаризации Германии. Институты эти надо было ликвидировать, так как там немецкие специалисты вовсю продолжали работать над различными видами оружия. Работали они, конечно, теперь на нас, и мы в этом были крайне заинтересованы!

Союзников волновал момент технологического продвижения СССР в области вооружений. А нас волновало сохранение секретов. Поэтому 17 апреля 1946 г. было принято решение о вывозе немецких специалистов в СССР. Операция «Осоавиахим» началась в ночь на 22 октября сразу во всех местах, где проживали немецкие ученые, конструкторы, инженеры, работавшие в совместных советско-немецких проектных и исследовательских организациях. К концу 1946 г. на территории Германии ничего уже не напоминало о кипевшей еще в начале осени работе над «немецкой» военной техникой. Большую часть немецких специалистов, оборудования НИИ и конструкторских бюро вывезли в Советский Союз и разместили в подготовленных для этого местах.

Есть сведения, что после войны в 1945–1953 гг. в СССР работало около 10 тысяч немецких специалистов. Скажете, что эта цифра не верна – немецких военнопленных было гораздо больше?! Ну да, конечно, но речь идет не о военнопленных, а о специалистах, в большинстве своем людей гражданских, работавших на нашу страну и проживавших на территории Советского Союза вместе со своими семьями! Около 7 тысяч специалистов работало над атомным проектом, еще около 3 тысяч – над ракетным. Кроме того, было немало специалистов, работавших в других отраслях промышленности. Это были химики, оптики, радиотехники, физики и математики, инженеры и конструкторы различных отраслей техники.

Немецких специалистов заранее распределили по соответствующим министерствам. Больше всего, 500 специалистов, хотели отправить на заводы Министерства вооружения, 350 человек планировали отрядить в Министерство промышленности средств связи, 30 человек необходимо было направить в Министерство сельхозмашиностроения, которому были поручены работы по твердотопливным ракетам. Меньше всех специалистов досталось Министерству судостроения – 25 человек.

К приему и размещению немецких специалистов готовились заблаговременно, строили и ремонтировали жилье, заготавливали продукты, искали мебель и, главное, готовили производственные площади.

В ноябре 1946 г. в Химках Московской области рабочие завода № 456 встречали 17 немецких специалистов с семьями: помогали им доставлять домашнее имущество в финские домики, которые специально построили к их прибытию в заводском поселке Лобаново. По приезде немецким семьям выдали аванс и продуктовые карточки.

И так было везде, куда были направлены немецкие специалисты. Условия их жизни были похуже, чем в Германии, но намного лучше, чем у советских ученых, инженеров и рабочих. Зарплаты и пайки (до декабря 1947 г. страна жила по продуктовым карточкам!) были намного выше, чем у их советских коллег.

Статус немецких специалистов и их родственников в СССР был таков: подданные Германии, имеющие вид на жительство «до особого распоряжения». Им не позволялось покидать без разрешения заводские поселки. Так же как в любом другом спецпоселении 30-40-х гг., в поселках немецких специалистов были специальные комендатуры и контрольно-пропускные пункты.

Немецкие специалисты работали на 31 предприятии 9 союзных министерств в 11 областях России и Украины. Более всего организаций и предприятий, где работали немецкие специалисты, было в Москве и Московской области – 18. Больше всего их здесь было на предприятиях Министерства вооружения: заводах № 79, 88, 233, 355, 393, в НИИ-88 ракетостроения и его филиале, на заводах авиационной промышленности – № 1, 51, 456, 500, в НИИ города Пушкино, в Научном институте химико-физических исследований имени Карпова, на электротехнических заводах № 596, 686. В Ленинградской области немцы работали в НИИ ВМФ Сестрорецка и судостроительном НИИ-49. Немецких специалистов на Украине приняли на химкомбинате в поселке Рубежное Ворошиловградской области, заводы Министерства вооружения № 784 Киевской области и № 353 Харьковской области.

Трудились немецкие специалисты на Ижевском заводе Министерства вооружения № 71, на моторостроительном заводе № 2 Куйбышевской области, химзаводе № 96 в Горьковской области, 659-м заводе Министерства электропромышленности Свердловской области, Новочеркасском электрозаводе в Ростовской области, а также судостроительном заводе № 182 в Дагестане.

Известно, что немецкие специалисты-ракетчики работали в подмосковных Подлипках в НИИ-88, НИИ-885 (их разместили в Монине в санатории), в ОКБ-456 в Химках у Глушко. Из Германии были привезены собранные под контролем советских специалистов на немецких заводах ракеты А-4 в упомянутые уже Подлипки. Позже всех немецких специалистов, работавших в ракетных НИИ и КБ, разместили на острове Городомля на озере Селигер и в 1948 г. эту организацию назвали филиалом № 1 НИИ-88. Среди них были баллистик Вольдемар Вольф, термодинамик Пейзе, радиолокаторщик Франц Ланге, аэродинамик Вернер Альбринг, физик и гироскопист Курт Магнус, радиоэлектронщик Ганс Хох, специалист по рулевым машинкам ракет Блазиг, электронщик и конструктор Г. Греттруп. Всего в НИИ-88 работали 13 немецких профессоров, а также 32 доктора-инженера, 85 дипломированных инженеров и 21 инженер-практик.

Решение о создании филиала на острове Городомля было принято еще в 1947 г., и уже в июне этого года в НИИ-88 его директором Л. Р. Гонором было проведено совещание по поводу организации работы филиала № 1 института на этом острове. Было решено наладить там производство приборов для ракет, а также организовать проектные работы по еще более мощной ракете, чем Фау-2. Работу поручили Гельмуту Греттрупу, назначив его начальником нового отдела, создаваемого на острове. Ракета, создаваемая в отделе, получила индекс Г-1.

Осенью 1947 г. немецкие специалисты приняли участие в первых ракетных испытаниях на полигоне Капустин Яр. Испытывались ракеты А-4, а по сути те же немецкие Фау-2, сделанные в Германии, руками немецких специалистов при непосредственном руководстве советских инженеров и ученых. Специалист по гироскопам доктор Магнус и доктор Хох, специалист по управлению ракетами, помогли в их предпусковой отладке и анализе ошибок. Первая ракета, стартовавшая с полигона 18 октября, отклонилась от курса на 30 км и сгорела в плотных слоях атмосферы, а вот вторая, запущенная через день, могла натворить дел намного больше, так как пошла в сторону Саратова. До Саратова она не долетела, но И. А. Серов, заместитель Берии, присутствовавший на испытаниях, грозил всяческими карами. Вот тут и пригодились знания и опыт Магнуса и Хоха. Причиной отклонения оказались вредные помехи. Внесли изменения в приборы управления, и при следующем пуске ракеты отклонение от курса оказалось вполне приемлемым для продолжения испытаний. Магнус, Хох и их помощники получили премию по 25 тысяч рублей каждому. Сумма по тем временам невероятная!

В Химках на заводе № 456 всех немецких ракетчиков (24 человека) объединили в одном КБ под руководством немецкого конструктора Баума. Здесь они разработали принципиально новый ракетный двигатель. Главным новшеством двигателя КС-59 «Лилипут» было плоское форсуночное днище камеры сгорания и давление в 60 атмосфер в камере.

Двигатель был сделан под ракету Р-14 (Г-4) и был готов к концу 1948 г. В процессе стендовых испытаний участие немецких специалистов в доводке двигателя было сведено к минимуму, а затем и вовсе сошло на нет. Хотя сами испытания проводились и дальше, вплоть до апреля 1950 г. В дальнейшем наработки по этому двигателю использовались в КБ Глушко при проектировании знаменитого двигателя ЭД-140, ставшего прототипом двигателей Глушко, разработанных в его КБ-456 в 50-60-х гг.

Немецкие специалисты во главе с конструктором Манфредом Герлихом (45 человек) работали на Тушинском заводе № 500. Здесь они конструировали 24-цилиндровый авиадизель Юмо 224 (М-224) мощностью 4800 лошадиных сил.

Размещенные в санатории в Монине немецкие специалисты работали в НИИ-885, специализировавшемся на системах управления ракетами.

Специалисты-ракетчики, работавшие в Лейпциге в филиале института «Берлин», Буркхардт (к сожалению, впоследствии погиб в авиационной катастрофе во время перелета в СССР), Трамсдорф, Шатт и их товарищи были вывезены в Советский Союз и размещены вместе с семьями прямо на территории Софринского полигона, где проходили испытания твердотопливных ракет систем залпового огня. Эти немецкие специалисты являлись работниками КБ-3 НИИ-1.

Хайнц Рессинг был назначен в конце 1940-х гг. главным конструктором ОКБ-2 завода № 1 в Иванькове напротив Дубны. Проработал там до начала 1950-х гг. Большая часть инженерного состава этого КБ также были немцы.

Около двухсот немецких специалистов-радиолокаторщиков работало в НИИ-160 во Фрязине. Первые специалисты прибыли сюда 7 апреля 1946 г., и не из Германии, а из Судетской области Чехословакии, куда они были перевезены из Берлина в 1943 г. Группа была небольшой, 21 человек, и в основном это были специалисты в области телевидения. Их специализацией были телеуправляемые авиабомбы. Большинство специалистов этой группы приехали в Союз добровольно, вместе со своими семьями.

Наверное, именно в этой первой группе немецких специалистов были те инженеры и ученые, которые совместно с советскими разрабатывали советский стандарт телевидения 625/50, затем принятый в большинстве стран Европы. Они входили в СКБ-883, которое было одним из подразделений Всесоюзного НИИ телевидения (ВНИИТ), а тогда он назывался ЦНИИ-8. Руководителем этой группы был И. Гюнтер. Развертку разрабатывал Г. Зигель. В. Янд решал проблемы синхронизации. Оптикой и телекинопроекцией занимался известнейший физик-оптик З. Чау. В группу входили также А. Мацке и Ф. Леглер. Впоследствии эту группу отправили в Ленинград во ВНИИТ.

Осенью 1946 г. во Фрязино прибыла еще одна группа немецких специалистов в количестве около 60 человек, и тоже с семьями и домашней утварью. Говорить о добровольном выезде этой группы вряд ли стоит, так как их собрали и погрузили в эшелоны меньше чем за сутки, в ночь с 21 на 22 октября в ходе операции Министерства госбезопасности «Осоавиахим». Здесь работали Карл Штаймель, специалист по электронным лампам и СВЧ-электронике, изобретатель Розенстейн, инженер Пробст, математик Хаген, химик Рихтер, специалисты по высокочастотной электронике Фоги и Гримм и многие другие высококлассные специалисты. Немецкий персонал и их семьи разместили в специально для них построенном поселке так называемых финских домов. Кроме того, немецких специалистов разместили в бывшей усадьбе Гребнево, а тогда это был санаторий имени Семашко. Фрязинская колония немецких специалистов была настолько большой, что для немецких детей была открыта специальная школа.

Немецкие специалисты в области управления ракет с осени 1947 г. работали в СБ-1, занимавшемся в то время ракетой морского базирования «Комета». В 1950 г. СБ-1 поставили новую задачу: создание системы ПВО Москвы «Беркут». Организации дали новое название – КБ-1. Бригады немецких конструкторов немало постарались для того, чтобы вокруг Москвы появились два кольца ПВО!

В 1950–1953 гг. произошла репатриация немецких специалистов на родину в Германию. Многие КБ, где работали немецкие специалисты, были закрыты.

Немецкий конструктор ракет Греттруп

Гельмута Греттрупа иногда называют правой рукой Вернера фон Брауна. Да, отрицать заслуги Греттрупа в немецкой программе не стоит – он был лучшим специалистом в электронике в немецком ракетном проекте, а без электроники ракету, даже самую примитивную, не сделаешь. Вместе с остальными ракетчиками фон Брауна после войны он оказался на территории, оккупированной войсками союзников. Однако по настоянию жены семья перебралась в советскую зону. Здесь он стал работать в организованном Борисом Евсеевичем Чертоком институте «Рабе». Когда выяснилось, что Греттруп действительно ценный специалист, в институте было открыто специальное бюро во главе с ним.

Бюро Греттрупа подготовило подробный отчет о работе ракетного центра в Пенемюнде и ракете Фау-2.

Осенью 1946 г. большинство немецких сотрудников института «Нордхаузен» (институт «Рабе» стал его составной частью) было перемещено в СССР, в том числе и бюро Греттрупа. В СССР ему пришлось стать главным конструктором ракет. И хоть его ракетам так и не дали «полетать», однако идеи и наработки Греттрупа и его команды использовали многие советские конструкторы.

Работая в Советском Союзе на селигерском острове Городомля, в филиале НИИ-88, Г. Греттруп разработал несколько ракет, имевших индекс «Г»: Г-1, Г-2, Г-4, Г-5. В его группу входили профессор Упфенбах, доктора Хох, Альбринг, Андерс, Вольф и Шефер.

Ракету Г-1, основные ее параметры обсуждали на научно-техническом совете НИИ-88 в сентябре 1947 г. Предполагалось, что дальность этой ракеты должна быть 600 км. Греттруп впервые предложил отделять на последнем участке полета головную часть ракеты. Это позволяло не заботиться о прочности отделенных частей. Кроме того, на Г-1 предусматривалось использование несущих топливных баков. Упрощалась бортовая система управления: ее функции должна была взять на себя наземная радиосистема. При таких же габаритах, как А-4 (Фау-2), сухая масса ракеты Г-1 была намного меньше своего аналога и могла летать дальше в два раза. К концу 1948 г. ракетное бюро Греттрупа довело расчетную дальность ракеты Г-1 до 810 км.

Следующая ракета Г-2 рассчитывалась для дальности полета в 2500 км. При этом боевая часть должна была быть не менее 1 т. Блок из трех двигателей Р-10 мог обеспечить тягу до 100 т и больше. На этой ракете планировалось впервые отказаться от газоструйных графитовых рулей. Эти рули стояли в потоке горячих газов, и ракета теряла часть энергии на сопротивление рулям. Вместо них Греттруп впервые предложил управлять ракетой, меняя тягу двигателей на периферии хвостовой части.

Очень интересным было предложение группы Греттрупа по ракете Г-1М. Модификация предполагала использование корпуса ракеты Р-10, а в качестве двигательной установки немцы предлагали использовать форсированную установку для А-4.

Проектировали немецкие конструкторы на острове Городомля и баллистическую ракету Г-4, и крылатую ракету Г-5 с дальностью 3000 км, массой боевой части в 3 т. Однако дальше прорисовок и расчета основных параметров дело не пошло. Советские инженеры, так рьяно сотрудничавшие с немецкими специалистами в Германии и уже находясь в Союзе в 1946–1948 гг., постепенно перестали консультироваться с ними, а впоследствии и совсем прекратили делиться информацией (по соображениям секретности). Работать на равных с советскими ракетными КБ немецкие инженеры уже не могли. С декабря 1951 г. началась отправка немецких специалистов с острова Городомля домой, в Германию. Гельмут Греттруп и его семья покинули остров с последней группой в ноябре 1953 г.

Немецкие реактивные секреты

Реактивные самолеты строили в Великобритании, США, но самыми продвинутыми в области реактивной авиации оказались специалисты Германии. Надо ли говорить о том, что советские летчики, столкнувшиеся в 1945 г. с реактивными мессерами, были поражены, потрясены их скоростями?! Наши хваленые Яки и Илы бросались от них врассыпную. Бить их, конечно, били, но не все. Ме-262 были самой ценной добычей наших асов, этим они гордились неимоверно, но самим пересесть в кресло полноценного серийного советского реактивного самолета пришлось не скоро – не было у нас двигателей реактивных, не было!

Конструктор двигателей Архип Михайлович Люлька работал до войны над таким двигателем, даже имелся опытный образец. Зимой 1942 г. коллектив СКБ-1 Ленинградского завода имени Кирова под руководством А. М. Люльки эвакуировали из блокадного Ленинграда и отправили в город Билимбай Свердловской области. Удалось вывезти и людей, и задел по турбореактивному двигателю тягой 500 кг. В 1943 г. СКБ-1 А. М. Люльки переехало из Билимбая в Москву.

Когда к нам попал первый трофейный немецкий реактивный двигатель в 1944 г., его привезли в Москву и показывали под большим секретом и даже не всем конструкторам. Но любимцу Сталина А. С. Яковлеву показали в первую очередь!

В 1947 г. турбореактивный двигатель (ТРД) А. М. Люльки прошел наконец государственные испытания. Однако в 1946 г. у нас уже были выпущены и испытаны первые советские реактивные самолеты МиГ-9 и Як-15! Откуда движки? Да от немцев, вестимо! Заказы на производство двигателей Юмо-004 и БМВ-003 были размещены в 1945 г. соответственно на моторостроительных заводах Казани и Уфы. Худо-бедно, но заказы были выполнены.

Не без участия немецких специалистов. По крайней мере в Казани, на моторостроительном заводе № 16. 13 июня 1945 г. здесь был получен приказ о выпуске чертежей немецкого двигателя БМВ-003. Главный конструктор завода С. Д. Колосов приступил к выполнению приказа Наркомата авиапромышленности. К осени 1945 г. на заводе появилась бригада немецких инженеров из восьми человек во главе с инженером Христианом Манфредом Рудольфом. Христиан был назначен руководителем проекта и заместителем главного конструктора Колосова.

Бригада собиралась долго. Инженер-конструктор Пауль Ценке прибыл в СССР в июле 1945 г. Еще четверо немецких инженеров (Фридрих Эбершульц, Фриц Фрезе, Бодо Иордан, Альфред Шихт) были привезены в СССР в августе 1945 г., Карл Кастенс в сентябре. Последним в октябре прибыл руководитель проекта Манфред Христиан. Раньше всех из этой бригады немецких двигателистов на территории СССР оказался инженер-переводчик Михаил Викторович Майер, уроженец Петербурга, – в феврале 1944 г. Вся бригада немецких инженеров жила неподалеку от завода в Соцгороде в трех квартирах одного дома, и положение их было явно не положением военнопленных. Однако семьи «казанских» немцев оставались в Германии.

Уже к началу 1946 г. Казанский моторостроительный завод № 16 начал выпускать реактивные двигатели РД-20. Так в советской интерпретации стали называться бывшие немецкие двигатели БМВ-003. Их начали устанавливать на МиГ-9.

Хотели даже выпускать Ме-262 на советских заводах, и даже определили на каких – № 381 (г. Москва) и № 292 (г. Саратов), но на одном из совещаний у Сталина после выступления авиаконструктора А. С. Яковлева решение это было отменено, хоть самолет и был испытан в ЛИИ. Летчики-испытатели характеризовали его не с самой плохой стороны, в отличие от А. С. Яковлева.

Испытывались и изучались и другие немецкие реактивные самолеты, например Ar-234 и Ме-163. И конечно же изучалась документация, лабораторное оборудование и испытательные стенды на территории Германии. Немецкий аналог нашего ЦАГИ (Центрального аэрогидродинамического института) DVL, то есть Германский научно-исследовательский авиационный институт, обладал уникальным оборудованием – скоростными аэродинамическими трубами, где в течение 1940–1945 гг. проводились исследования в области реактивного движения. Немцы «подарили» нам удивительные выводы, до которых мы сами измучились бы добираться: стреловидная компоновка крыла обеспечивает существенное снижение сопротивления воздуха на скорости звука и скоростях ее превышающих. Оборудование DVL было демонтировано и вывезено в Советский Союз. Были вывезены три аэродинамические трубы – сверхзвуковая, средних скоростей и натуральная труба с диаметром свободной струи 1,2 м и другое испытательное оборудование. Документацию вывозили всю, даже брошенные в урны эскизы расправлялись-разглаживались и укладывались в папки.

В воюющей Германии был создан настоящий комплекс по созданию и развитию реактивных двигателей и самолетов. В этот комплекс входили конструкторские бюро и научно-исследовательские институты, полигоны и фирмы с самым современным оборудованием. Проблему разработки новой техники можно было решить именно так, привлекая не только инженеров и конструкторов, но и ученых различных специальностей – математиков, физиков, химиков. Однако особенно были нужны узкие специалисты – термо- и аэродинамики, электротехники, телемеханики и радиолокаторщики. И весь этот комплекс желательно было целиком из Германии изъять и перенести на советскую землю. Потому что ничего подобного у нас не было. А еще у нас не было специалистов такого класса, которые могли бы воспользоваться этим оборудованием так, как надо. И поэтому следом за эшелонами с оборудованием и документацией отправились эшелоны с немецкими специалистами, часто вместе с семьями. Условия для них создавались сносные. На зависть полуголодному советскому окружению…

А до этого немецкие специалисты в советской зоне оккупации работали под чутким руководством советских специалистов в созданных под руководством НКВД Особых технических бюро (ОТБ): ОТБ-1 на заводах фирмы «Юнкерс» в г. Дессау (8 тысяч немецких специалистов!), ОТБ-2 на БМВ в г. Уназебург, ОТБ-3 на фирме «Зибель» в г. Галле, ОТБ-4 на фирме «Аскания» в Берлине.

Перед всеми ОТБ были поставлены четкие технические задачи. ОТБ-1 занималось форсированием двигателя Юмо-004. Его тягу надо было довести до 1,2 т. Это было нужно для реактивного бомбардировщика со следующими тактико-техническими характеристиками (ТТХ): скорость 900 км/час, дальность полета 2000 км. 1-е техбюро должно было также разработать двигатель Юмо-012 с тягой 2,7 т для перспективного реактивного бомбардировщика. Его ТТХ были заданы так: скорость 1000 км/час, дальность полета около 4000 км. ОТБ-2 конструировали реактивный двигатель БМВ-018 с тягой в 3 т. ОТБ-3 разрабатывало сверхзвуковой самолет, а ОТБ-4 было загружено разработкой автопилота – сами-то мы тогда были мало искушены в радиоэлектронике.

Были также привлечены к научно-практическим работам ученые Лейпцигского университета и специалисты лаборатории ИГ Фарбениндустри, которые выполняли задания Наркомавиапрома и Наркомата боеприпасов, разрабатывали сверхпрочные легкие сплавы, методы анодных покрытий, пластмассы и многое другое.

Осенью 1946 г. в поселке Управленческий в 30 км от Куйбышева было шумно и людно. Опустевший было после реэвакуации 145-го машиностроительного завода имени Кирова поселок повеселел – строители ремонтировали уже имевшиеся здания и быстро строили новые – жилые дома, производственные корпуса, лаборатории. Реконструировали завод на площади в 14 га! 3 ноября 1946 г. прибыли новые жители поселка. Говорили они по-немецки. Они составили костяк специалистов опытного завода № 2. На заводе установили оборудование, прибывшее в основном из немецких городов Дессау и Галле. На ближайшую к поселку Управленческий станцию Красная Глинка прибыло более 1000 вагонов. Станки, лабораторные установки и прочее оснащение быстро устанавливали в корпусах завода. 662 немецких специалиста вскоре приступили к привычной для них работе – они продолжили создание и совершенствование реактивных двигателей. Среди них были известные специалисты А. Шайбе, К. Престель, доктор Фогтс, доктор Шульце, доктор Кордес. Доктор Шайност возглавлял сразу два отдела – топливный и прочности.

Здесь в поселке Управленческий на моторостроительном заводе № 2 было образовано 3-е ОКБ. ОКБ-1 руководил главный конструктор А. Шайбе, ОКБ-2 возглавлял главный конструктор К. Престель. В ОКБ-1 было 350 человек, в ОКБ-2-251.

Кроме специалистов-двигателистов на опытном заводе № 2 были еще авиаприбористы, собранные в ОКБ-3. В его составе был 61 человек, с семьями – 143. Возглавлял его фактически Петер Лертес, хотя назначен был главный конструктор и с советской стороны, инженер Митяхин. ОКБ продолжило работу над автопилотом для Ту-4, начатую еще в Дессау. Самое активное участие в его подготовке принял немецкий специалист В. Меллер. Прибор был успешно испытан, и его стали устанавливать на бомбардировщики Ту-4 как штатное оборудование. Кроме автопилота группа Лертеса с 1947 г. работала по специальному срочному заданию над автоматической системой управления крылатых ракет для ракеты В. Н. Челомея 1бХ. Осенью 1947 г. часть заказа была уже готова. Это было электронное оборудование и рулевые машинки для ракет.

В начале 1947 г. в поселке появился австриец Фердинанд Бранднер. Раньше в Дессау он был техническим директором завода двигателей фирмы «Юнкерс». Одним из первых он пошел на сотрудничество с советскими властями. В мае 1945 г. он передал им всю техническую документацию, которая была у него. Бранднер очень надеялся, что, выкачав из него информацию, его отпустят к семье в Вену, куда они перебрались без него после войны. Но надежды его были напрасны. Сначала его отправили в Москву, где он консультировал советских конструкторов-двигателистов, а потом – в подмосковный лагерь. Весной 1946 г., когда проходила кампания по поиску в лагерях специалистов, Бранднера «извлекли» из лагеря и отправили в Уфу, на 26-й мотостроительный завод, где в тот момент маялись с выпуском РД-10 (Юмо-004) – им как раз нужен был опытный специалист. Перевод Бранднера из Уфы под Куйбышев совпал с переводом известного конструктора двигателей В. Я. Климова – того отправили в конце 1946-го из Уфы в Ленинград возглавлять новое моторостроительное ОКБ.

Группу Лертеса в поселке Управленческий расформировали в 1950 г. Часть группы отправили на родину в Германию, другую часть послали на остров Городомля, где уже были собраны остальные немецкие ракетчики.

Авиационный завод № 458

Завод располагался на севере Московской области, на берегу Иваньковского водохранилища, в поселке Подберезье. В годы войны главным конструктором здесь был И. В. Четвериков, специалист по гидросамолетам. Основной специализацией завода были гидросамолеты и опытная работа. Здесь во время войны происходила работа над приспособлением под катапультный взлет самолетов Як-3 и «Спитфайр».

На авиазаводе № 458 было образовано два ОКБ для немецких специалистов. В составе ОКБ-1 было 332 человека. Это были в основном бывшие сотрудники фирмы Юнкерса в Дессау. Главным конструктором ОКБ-1 был Б. Бааде. Заместителями у него были П. Н. Обручев и Ф. Фрайтаг. Среди сотрудников отдела был конструктор Г. Вокке, спроектировавший реактивный бомбардировщик Ю-287 с обратной стреловидностью крыла, И. Хазелоф, бывший главный инженер завода Юнкерса в Дессау, аэродинамик Г. Бокхауз, доктор наук К. Штраус. ОКБ-1 занималось разработкой фронтового бомбардировщика 150 с крылом обычной стреловидности. Это был самолет новейшей конструкции. Ничего подобного ни в Германии, ни в СССР не было. Вес самолета был 30 т, два реактивных двигателя впервые разместили на пилонах под крылом и выдвинуты вперед. Экипаж четыре человека – два летчика и два стрелка. Три человека размещались в гермокабине в носу фюзеляжа: первый и второй пилоты и один стрелок. Второй стрелок размещался в хвостовой кабине. В центральной части фюзеляжа можно было разместить до 6 т бомб. Здесь же при необходимости размещали дополнительные баки для горючего. Конструкция топливных баков впервые была выполнена сотовой, что препятствовало слишком быстрому вытеканию топлива из баков. Конструкция шасси также была новой – велосипедной. На 150-м впервые отрабатывалась новая гидравлическая система управления самолетом, система пожаротушения фугасного действия. Самолет решено было оснастить двигателями А. М. Люльки АЛ-5. Стопятидесятка испытывалась осенью 1952 г. и весной 1953 г. После аварийно закончившегося восемнадцатого полета испытания прекратились, так как был готов к запуску в серию Ту-16, превосходивший по многим боевым и эксплуатационным характеристикам 150-й.

ОКБ-2 возглавил Г. Рёссинг, а вот заместителем его стал А. Я. Березняк. В составе этого отдела было 187 немецких специалистов из различных авиационных фирм Германии. Г. Хейнзен и В. Тилеманн, например, работали начальниками отделов фирмы «Зибель», инженеры З. Гюнтер и Д. Фукс также были начальниками отделов, но на фирме «Хейнкель». Ф. Шеер и В. Бенц были ведущими инженерами этой же фирмы, а Г. Мецфельд был ученым-аэродинамиком, сотрудником лаборатории Л. Прандтля. А. Руппельт раньше работал начальником отдела материаловедения фирмы «Арадо», а специалисты по жидкостным ракетным двигателям Х. Михаэлис и В. Кюнцель трудились на фирме «Вальтер», их коллега К. Шелл был сотрудником БМВ. В ОКБ-2 работал также химик, специалист по реактивному топливу Г. Эмрих. Основной работой этого ОКБ была разработка и подготовка к испытаниям ракетного самолета Зибель-346, или 346. Его испытания проводились в 1948–1953 гг. немецким летчиком Вольфгангом Цизе и его советским коллегой П. И. Казьминым. Из-за конструктивных особенностей 346-го летчик должен был управлять этим самолетом в лежачем положении. Целью этих рискованных испытаний было изучение аэродинамики самолета на сверхзвуковых скоростях. К 1950-м гг. появились безопасные лабораторные методы изучения аэродинамики сверхзвуковых скоростей и надобность в изготовлении и испытаниях ракетных самолетов отпала.

Завод имел пятнадцать цехов. Из пятнадцати начальников цехов восемь были немцы! В начале 1947 г. на заводе работало также около полутора тысяч русских. В основном это были простые рабочие, работавшие здесь и прежде.

Немецкий след в судостроении

Судостроители и военные моряки нисколько не отстали от самолетостроителей в скорости возникновения в Германии особой отраслевой комиссии. Едва появилась возможность, как тут же, весной 1945 г., военные моряки, учуяв запах секретов кригсмарине, ринулись на их добычу. Возглавлял эту комиссию военно-морской инженер Леонид Алексеевич Коршунов.

Погоны свои Коршунов носил не зря. Еще до войны начал работать в военной приемке и знал толк в кораблях. И в документации. Группа Коршунова не упустила возможности захватить архивы военно-морского командования Третьего рейха и была вознаграждена за расторопность чертежами самых современных военных кораблей Германии и документами, содержащими концептуальные взгляды на развитие флота и кораблестроения.

Группа Коршунова работала в тесной взаимосвязи с техническим бюро Наркомата судостроения. Руководителей этого бюро тасовали как колоду карт, меняя каждые два месяца, так что те не успевали въехать в суть дел Судпрома в Германии. Поэтому Коршунов сам занимался поиском и наймом немецких специалистов, а они не всегда стояли с протянутой рукой!

Тем не менее при штате советских специалистов-инженеров в шестьдесят человек в техбюро в середине 1946 г. работало полторы тысячи немецких специалистов. В техбюро было четыре отдела: кораблестроительный, технологический, минно-торпедный и приборостроительный. Филиалы техбюро располагались на заводах и верфях в Рослау, Десау, Магдебурге, Цвиккау, Варнемюнде, Бланкенбурге.

Главным образом наших специалистов-кораблестроителей в поверженной Германии интересовали подводные лодки. Впервые вплотную с таким творением немецкого судостроения наши корабелы встретились в 1944 г., когда была поднята подводная лодка U-250 7-й серии.

Знакомство с U-250 имело несколько последствий. Ради изучения ее тактико-технических данных были остановлены работы по нашему 608-му проекту, так как хотелось все новшества немецких судостроителей применить на лодках нового проекта. А еще на этой немецкой лодке были найдены новейшие торпеды с акустической пассивной головкой самонаведения. Она ввела наших конструкторов и ученых в ступор: если бы все немецкие торпеды оснащались такой головкой, то никакой противоторпедный или иной маневр не помог бы уйти от встречи с ней! Тем более что эта торпеда не оставляла никакого следа на водной поверхности и имела дальность 7,5 км. Американцы и англичане сделали акустические ловушки, которые просто бросали за борт, но нам это сделать было слабо. И не из-за войны. Просто электроники у нас не было… И значит, электронику надо было получить любой ценой. А про торпеды и другое оружие и говорить нечего.

Поэтому и торопился Коршунов со своей миссией в 1945 г. в Германию: успеть перехватить немецкие секреты. Теперь советские специалисты получили доступ почти ко всем типам немецких подводных лодок и даже к их рабочим чертежам!

Особо полезным было знакомство с технологиями производства лодок 21-й серии. Даже американские специалисты признавали, что лодки этой серии далеко опережали американские и представляли серьезные затруднения для противолодочной обороны союзников. Понятно, что ознакомление с немецкими подводными лодками 21-й серии оказало серьезное влияние на проектирование и производство советских подводных лодок.

Подводные лодки первых послевоенных проектов 611-го и 613-го отличались от лодок довоенных проектов, как кофе мокко от цикория. Не было у довоенных лодок ни наружных шпангоутов прочного корпуса, ни шнорхеля – устройства для работы дизеля под водой, не говоря уж о других новшествах, например химических станций регенерации воздуха, широко примененной амортизации механизмов и оборудования, развитой общесудовой системы гидравлики и применения гидроприводов и многого другого, не менее полезного и очень нового для советских подводников.

Бюро № 15 под руководством Антипина Алексея Александровича работало в г. Бланкенбург. Бюро проработало здесь вплоть до 1948 г., затем переехало в Ленинград. В Ленинграде бюро переименовали в Специальное конструкторское бюро № 143.

Бюро Антипина в Германии занималось розыском чертежей особой парогазотурбинной установки, способной работать без доступа воздуха. Было известно, что до войны в Германии разработку такой установки вел Г. Вальтер. Он предложил использовать для нее продукты разложения перекиси водорода. Вальтер не успел до конца реализовать свой проект, однако продвинулся достаточно далеко: Антипин и его люди обнаружили не только чертежи подводной лодки XXVI серии, но и некоторые готовые ее части. Идеи Вальтера были использованы в опытной подводной лодке 617-го проекта. Ее спустили на воду в феврале 1952 г. Прочный корпус этой подводной лодки обеспечивал глубину погружения до 200 м, что по тем временам было удивительно. Скорость подводного хода тоже впечатляла: лодка в течение 6 часов держала ход в 20 узлов, хотя в основном субмарины того времени едва дотягивали до восемнадцати. Еще бы, на подводной лодке была впервые установлена турбина. Однако эксплуатировали С-99 недолго: подвела парогазотурбинная установка, работавшая на небезопасной перекиси водорода, приводившая к пожарам и взрывам на судне. Подводная лодка 617-го проекта так и не попала в серийное производство, поскольку появились первые атомные субмарины.

В группе Антипина работал молодой специалист, хорошо знавший немецкий язык, Сергей Никитович Ковалев, будущий главный конструктор подводных атомных ракетоносцев проектов 658, 658М, 667А, 667Б, 667БД, 667БДР, 667БДРМ и 941. Не исключено, что знакомство с немецкими наработками в судостроении послужило Сергею Никитовичу очень неплохой школой!

В качестве репарационных выплат ВМФ СССР достались четыре подводные лодки немецкой XXI серии, четыре лодки VII серии, одна лодка IX серии. Некоторые из этих лодок находились в строю до начала 1960-х гг.

В 1948 г. под Ленинградом, в городе Ломоносов (так с этого года стал называться бывший Ораниенбаум), во дворце Меншикова появились новые обитатели. Говорили они по большей части по-немецки. Появились они тут не по личной прихоти, а по постановлению советского правительства за № 1100/359, в котором ленинградскому НИИ-400 было предписано в месячный срок образовать в Ломоносове филиал института. Институт занимался подводным оружием, и немцы, привезенные во дворец Меншикова, были крупными специалистами в этой области. Среди них были доктора наук Э. Любке, Ф. Гутше, Э. Клемке, Ф. Макбах, а также восемь дипломированных инженеров. Специалистов привезли вместе с семьями, это было одним из главных условий, на которых немецкие специалисты соглашались работать в СССР. Им были выделены квартиры в крыльях дворца. Говорить о том, что авторами новой торпеды САЭТ, принятой на вооружение в 1950 г., были только немцы, не приходится. Торпеду делал коллектив под руководством Н. Н. Шмарина. Но использовал он в качестве исходного изделия немецкую торпеду Т-5 и ее самонаводящуюся систему. И немецкий коллектив специалистов все-таки в появлении торпеды САЭТ был очень даже «при чем».

Работа авиационного инженера барона Ганса фон Шертеля над разработкой судов на подводных крыльях началась еще в 1927 г. Дело у Шертеля двигалось хорошо. Уже в 1938 г. был успешно испытан пассажирский речной катер. С двигателем в 150 лошадиных сил он развивал скорость в 40 узлов. Начавшаяся война помешала реализовать проект 100-тонного судна на подводных крыльях. И Шертелю пришлось переключиться на выполнение проектов для военных. В них он тоже преуспел. В 1943 г. были построены минный заградитель ВС-6 и ВС-7, торпедный катер на подводных крыльях. В 1944 г. было построено судно на подводных крыльях водоизмещением 80 т. Это был танкодесантный катер ВС-8 Шелл I. С грузом в 20 т это судно двигалось со скоростью около 40 узлов, то есть больше 70 км в час, причем высота волн при этом могла быть 1,8 м. Судно попало в шторм во время испытаний, произошел отказ двигателей, и его выбросило на мель. С мели ВС-8 сняли советские спасатели и увели в Ленинград.

Верфь Шертеля в городе Рослау оказалась в зоне советской оккупации. Здесь строилось шесть видов торпедных катеров и четыре танкодесантных. Как только советские войска вошли в город, на верфи тут же оказались специалисты-судостроители и было организовано судостроительное ОТБ с обязательным привлечением немецких специалистов. Готовые катера были отправлены в Ленинград. Говорят, что Р. Е. Алексеев, знаменитый советский конструктор судов на подводных крыльях, специально приезжал в 1945 г. в Ленинград на завод № 5, где в плавучем доке содержались катера на подводных крыльях Шертеля. Сам Шертель успел бежать в Швейцарию. А его группа была впоследствии вывезена в СССР. Где она была размещена, неизвестно, однако можно предположить, что в КБ Р. Е. Алексеева опыт работы Шертеля был использован достаточно широко.

Вывезено из Германии

Вывоз оборудования и имущества из Германии начался сразу же, как только закончились бои. Брали все. И всё… И не только промышленное оборудование. Очень было похоже на простой грабеж. В советской зоне оккупации официально у проживающих в этой зоне немцев было конфисковано 940 тысяч предметов мебели, 460 тысяч радиоприемников, 265 тысяч настенных и настольных часов, 190 тысяч ковров и 60 тысяч роялей. Все это за небольшую плату распределялось между старшими офицерами и хлынувшей в Германию советской номенклатурой. Сталинская советская «элита» всосала в себя все, как губка воду. Понятно, зачем ей нужны были мебель, ковры, часы и радиоприемники. А вот зачем «элите» понадобились 60 тысяч роялей – загадка…

Грузились сотни и тысячи вагонов, формировались десятки эшелонов, груженных немецким оборудованием и станками. Особо ценные документы, приборы и чертежи вывозились грузовыми самолетами. Тем не менее 4 августа 1945 г. особо уполномоченный по делам Особого комитета по Германии Максим Захарович Сабуров констатировал: мало вывозится! Чтобы эту технику изучить и использовать, ее должно быть больше. И желательно, чтобы были специалисты, которые эту технику проектировали и делали. Так что с этого момента вывоз оборудования из Германии стал еще интенсивнее, и стали больше привлекать к работе немецких специалистов по технике и оружию.

К середине 1946 г. различных станков и оборудования было вывезено 123 тысячи единиц. Половина (66 тысяч) досталась Министерству авиационной промышленности. Благодаря этому оборудованию было открыто девять новых авиазаводов, из них два самолетостроительных и три моторостроительных. Остальные были приборостроительные или авиаремонтные.

А оборудование порой попадалось уникальное. Так, например, в СССР был вывезен с завода фирмы «И. Г. Фарбен-индустри» в г. Биттерфельде самый мощный на тот момент в Европе пресс с давлением в 30 тысяч тонн. Головка этого пресса весила 552 т.

Реконструкция Московского автозавода в 1945–1946 гг. происходила за счет вывоза оборудования из Германии в счет репараций. Сталинградский тракторный завод начал восстанавливаться после установки в нем двух немецких лесопильных заводов и затем оснащался немецкими станками и оборудованием. Строящиеся вновь заводы порой полностью снабжались немецким оборудованием, как, например, Краснодарский компрессорный завод. Появившийся после войны в городе Чапаевске химический завод вполне можно было назвать «Оргацид». Именно так назывался завод в Аммендорфе, до того как его демонтировали и затем перевезли в СССР. В Кинешму вывезли оборудование и материалы завода по производству боевых отравляющих веществ завода «Эргэтан», располагавшегося в Штраусфурте, а в Дзержинск отправили все необходимое для производства фосгена… Это было оборудование завода «И. Г. Фарбениндустри» из города Вольфена в Германии.

В обязательном порядке из побежденной Германии вывозились образцы военной техники. Ракеты Фау-1 и Фау-2, опытные немецкие зенитные ракеты, бронемашины, катера, реактивные двигатели, самолеты. Известно, что для изучения советскими инженерами и учеными были привезены из Германии опытные самолеты ЕФ-131, ЕФ-126, «Зибель-346», Ме-262, Юн-388. В основном самолеты были переданы в ЦАГИ и на опытный завод № 1. Найденные в Германии реактивные двигатели Юмо-004C, Юмо-012 (5 экз.), БМВ-003С (7 экз.), БМВ-018, Вальтер-109-509 (4 экз.) сыграли достаточно серьезную роль при разработке советских реактивных двигателей и вообще в становлении советской реактивной авиации.

В СССР были отправлены попавшие как трофеи электрические механические счетные машины «Рейн-металл» и «Мерседес», вагоны Берлинского метро, телескопы астрономической обсерватории Берлинского университета имени Гумбольдта. Подслушивающая техника, применявшаяся КГБ, также была трофейной.

Каждое ведомство, посылавшее своих людей в Германию для изучения немецких технологий и техники, выпускало обзоры трофейной техники. Например, Совет по радиолокации при Совете министров СССР выпустил не менее тринадцати выпусков брошюр с такими обзорами!

По данным Главного трофейного управления, в счет репараций из Германии в СССР было вывезено около 400 тысяч железнодорожных вагонов. 72 тысячи из них были со строительными материалами. Репарации Советский Союз получал не деньгами, а материалами и оборудованием. С мая 1945 г. по декабрь 1953 г. было вывезено оборудование 2885 заводов, 96 электростанций. В числе этого оборудования было 340 тысяч станков, 200 тысяч электромоторов. В счет репараций для СССР из восточного сектора Германии вывезли 1 миллион 335 тысяч голов скота, зерна 2,3 миллиона тонн. Везли картофель и овощи (1 миллион тонн), сахар и жиры (по полмиллиона тонн того и другого), спирт (20 миллионов литров), и даже табак (16 т).

В послевоенное время благодаря репарациям у нас появились новые производства и технологии. Так, например, появилась цветная кинопленка: в Казань на местную фабрику кинопленки № 8 привезли оборудование немецкого предприятия «Агфа». Бумажный шпагат тоже появился только после войны благодаря привезенному из Германии оборудованию. А ведь еще были многие виды пластиков и искусственный шелк, превосходящий по своим механическим качествам настоящий.

По репарациям Советский Союз получил пятнадцать морских лайнеров и паромов, восемь из которых вплоть до 1970-х гг. использовались на Дальнем Востоке. Знаменитая китобойная флотилия «Слава» была получена тоже по репарациям. В нее входили китобаза для разделки туш китов и семнадцать китобойных судов. Еще одно крупное судно-китобаза «Юрий Долгорукий» стало флагманом другой китобойной флотилии, в которую входили китобойные суда, построенные на Николаевской верфи. Очень существенным приобретением были несколько плавучих доков. Говорят, до войны и во время войны в гражданском флоте их вообще не было.

Немецкие сухогрузы и танкеры, переданные СССР, исчислялись десятками. Известна точная цифра полученных речных судов – 1536. Их суммарная мощность – 86 тысяч лошадиных сил, а грузоподъемность 494 тысячи тонн. Для нашей страны, имеющей широчайшую речную сеть, небольшие буксиры по 150–200 лошадиных сил и самоходные и несамоходные баржи грузоподъемностью до 500 т были большим подспорьем в то время.

Стоит сказать и о том, откуда в СССР были парусные учебные суда. До войны такое судно было одно, и называлось оно «Товарищ». В 1941 г. этот корабль был утоплен немцами в порту Мариуполь. По репарациям Советский Союз получил три парусных корабля: барки «Седов», «Крузенштерн» и… «Товарищ». «Товарищ-II», принадлежавший Херсонскому мореходному училищу, вернулся в родной порт Штральзунд и стал кораблем-музеем, так как незалежная Украина так и не смогла помочь отремонтировать легендарное судно и вернуть его в Херсон.

Радиолокация

Как у нас придумали локатор и что из этого получилось

Локатор придумали у нас. Идея о том, как найти противодействие армадам бомбардировщиков, готовых пересечь границы суверенных европейских государств, после Первой мировой войны занимала умы многих европейских ученых и военных, и в СССР этой проблемой тоже занимались.

Предлагались разные способы. В основном пытались определить положение самолета в воздухе по звуку, а также по его тепловому следу. Предлагался и способ засечки по работающему двигателю воздушного судна, однако от него быстро отказались: поняли, что зажигание самолета, или, как тогда говорили, «магнето», можно запросто экранировать.

Талантливейший инженер, энергетик по образованию, Павел Кондратьевич Ощепков задумался над этой проблемой летом 1932 г. во время краткосрочных командирских курсов в Псковском зенитном артполку. Самой передовой советской зенитной звукоулавливающей системы того времени «Прожзвук» в полку не оказалось, что, впрочем, не помешало курсантам раскритиковать ее в пух и прах: инженеры, бывшие на этих курсах, быстро прикинули, что у звукоуловителей есть серьезные недостатки. В первую очередь это шумовые помехи от ветра и других источников звука. Другой недостаток был куда более весомым, так как крылся в науке физике: скорость распространения звука была 331 м/с, а скорости самолетов росли так стремительно, что с каждым годом становились все ближе к этой заветной черте. Так что звукоулавливатели, едва появившись, стали вчерашним днем противовоздушной обороны. Хотя по Красной площади на парадах их возили чуть ли не до начала Великой Отечественной войны.

В течение 1933 г. П. К. Ощепков, которого после окончания курсов пригласили на работу в управление ПВО при Наркомате обороны, разрабатывал радиотехническую всепогодную систему обнаружения самолетов. Принципы этой системы были определены к началу 1934 г. и даже воплощены в материале. Понятно, что на уровне развития советской техники и технологий 1933 г. И тем не менее первый же опыт по радиообнаружению самолета, проведенный 3–4 января 1934 г. под Ленинградом, был сочтен успешным.

16 января 1934 г. в Ленинградском физико-техническом институте состоялось совещание с представителями Управления ПВО под председательством академика А. Ф. Иоффе. На нем было принято решение о разработке аппаратуры для обнаружения самолетов на высотах до 10 км и на дальности не менее 50 км, 9-10 августа 1934 г. состоялось успешное испытание новой системы радиообнаружения самолетов «Рапид». П. К. Ощепков называл ее «электровизор». Это был первый в СССР и первый в мире успешный эксперимент по обнаружению самолета. Самолет был обнаружен на расстоянии 600–700 м.

Но от первых успешных опытных работ до промышленного производства собственных советских радаров было еще очень далеко. Для локатора нужны были такие детали и компоненты, которых в СССР просто не существовало! А их производство, и вообще изготовление радиотехники, у нас было в зачаточном состоянии…

Нужно было как-то начинать, организовываться и научным учреждениям, и промышленности. Нет, конечно, были заводы. Ну, например, Ленинградский завод «Светлана», имевший оборудование для выпуска вакуумных приборов. Но больше такого оборудования из десятка существовавших тогда заводов ни у кого не было! Разве что в научных лабораториях, занимавшихся исследованиями в вакуумной среде и созданием радиоприборов. А без вакуумной аппаратуры невозможно было сделать генерирующие лампы, являющиеся «сердцем» любого локатора.

В октябре 1934 г. при управлении ПВО Красной армии было создано КБ. Его начальником был назначен П. К. Ощепков. КБ занималось выдачей техзаданий исследовательским институтам и заводам на разработку и производство необходимого для создания радиолокаторов оборудования и радиокомпонентов. Кроме того, само КБ разрабатывало приборы, генераторы и лампы для них. Через год КБ реорганизовали в Опытный сектор разведки и наведения ПВО, оставив за ним прежние функции и наделив его новыми, в частности вменив сектору обязанности по испытаниям нового оборудования и опытной эксплуатации радиосредств обнаружения в восточном от Москвы направлении.

В марте 1935 г. началась разработка ультракоротковолновой импульсной радиоаппаратуры, необходимой для создания радиолокационной техники дальнего обнаружения. Эти работы велись в Ленинградском физико-техническом институте (ЛФТИ) под руководством профессора Д. А. Рожанского, а затем после его смерти в 1936 г. Ю. Б. Кобзарева.

В 1935 г. был испытан радиопеленгатор для зенитного прожектора. Легкий самолет был обнаружен на дальности 3 км.

Осенью 1935 г. в результате слияния Ленинградского электрофизического института (ЛЭФИ) с Радиоэкспериментальным институтом (РЭИ) был образован НИИ-9, подчиненный почему-то Наркомату тяжелой промышленности (НКТП). Самый знаменитый радиоспециалист того времени М. М. Бонч-Бруевич, работавший еще по заданию Ленина над радиофикацией страны, в этом институте стал научным руководителем, а вот директором был поставлен партиец Н. И. Смирнов, член партии с 1905 г. Новый институт работал по оборонной тематике, и в основном по заданиям Главного артиллерийского управления.

Главное артиллерийское управление Красной армии наряду с управлением ПВО также занималось курированием радиолокационных разработок. Артиллеристы кровно были заинтересованы в разработке дальномеров и прицелов для различных артиллерийских систем и, конечно, стремились приспособить для этих целей радиоволны. Это было пределом их мечтаний в то время. За радиолокацию они схватились как за палочку-выручалочку. Но выручалочкой радиолокация для артиллеристов станет не скоро, тем более у нас.

Однако подвижки в советской радиолокации все-таки происходили. В 1936–1937 гг. В. В. Цимбалин сконструировал лампу ИГ-7 (импульсный генератор), ставшую прототипом для ИГ-8, лампы, устанавливавшейся на первые советские серийные локаторы времен Великой Отечественной войны «Редут» (РУС-2), «Пегматит» (РУС-2с).

Дело пошло еще лучше после того, как инженеры Н. Ф. Алексеев и Д. Е. Маляров в это же время разработали многорезонаторный магнетрон (специальная лампа для генерации электромагнитного излучения), позволивший увеличить выходную мощность локатора и осуществлять обнаружение воздушных целей на большем удалении.

Ощепкову удалось поработать над своим «электровизором» до июля 1937 г. Опытный сектор разведки и наведения ПВО, которым он руководил, подчинили в начале того года Научно-испытательному техническому институту РККА (НИТИ РККА), а он, в свою очередь, подчинялся Техническому управлению Наркомата обороны. Павла Кондратьевича постепенно отстраняли от руководства сектором. На беду Ощепкова, главным куратором группы ученых и инженеров, разрабатывавших радиолокаторы, к которой принадлежал и он, был маршал М. Н. Тухачевский. Михаил Николаевич был расстрелян 12 июня, а П. К. Ощепкова арестовали 8 июля 1937 г. Больше изобретатель радара Ощепков к проблеме радара не возвращался. За арестом последовали суд, приговор: 5 лет лагерей. Выпустили его по ходатайству наркома обороны в конце декабря 1939 г. В НИИ связи Павел Кондратьевич стал заниматься приборами ночного видения. Однако на свободе он пробыл недолго, 1 июля 1941 г. его опять арестовали, дали 5 лет и отправили в свердловскую шарагу. И вряд ли еще дело обернулось бы так, если б снова не вмешались высокопоставленные ходатаи: Г. К. Жуков, К. Е. Ворошилов, В. М. Молотов, А. Ф. Иоффе написали письмо Сталину с просьбой дать возможность Ощепкову работать на благо Родины. Освобождение наступило в 1946-м. И работу ему предоставили… в МВД. В одном из НИИ, которых при этом ведомстве тогда было полно. К концу жизни Павел Кондратьевич Ощепков оказался создателем первого в мире института интроскопии, занимавшегося методами неразрушающего контроля материалов. Кроме того, он занимался энергоинверсией, то есть получением энергии, из рассеянного в природе тепла. На его могиле стоит надгробие с удивительной надписью: «Отцу радиолокации, интроскопии, энергоинверсии». Мало кто в жизни успевал стать основоположником научно-технического направления… А тут сразу три!

Было, конечно, кому продолжать дело радиолокации в нашей стране. Насколько успешно это происходило, посудите сами.

В сентябре 1939 г. на вооружение Красной армии поступила первая радиолокационная система для ПВО «Ревень» (РУС-1). Делали эту систему в бывшем КБ Ощепкова и ЛФТИ. Место П. К. Ощепкова занял талантливый военный инженер Д. С. Стогов, а от ЛФТИ работы завершал Ю. Б. Кобзарев. Оба в 1943 г. вошли в Совет по радиолокации. Оборудование одной из первых систем было установлено на Карельском перешейке, возле Ленинграда, и использовалось во время советско-финской войны зимой 1939/40 г. Однако большой пользы службе воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) ПВО Ленинграда она не принесла, так как обнаруживала самолеты на значительном удалении, а расстояние до финских аэродромов было невелико. В апреле 1940 г. оборудование «Ревеня» сняли с дежурства под Ленинградом и отправили в Закавказье. До начала Великой Отечественной войны успели выпустить 45 комплектов системы «Ревень». «Ревень» сработал отлично: самолеты, нарушавшие воздушные границы СССР, он обнаруживал все. Только до войны их не сбивали, а уж после четырех утра 22 июня 1941-го просто не успевали передавать информацию и сбивать. Связь была в основном телефонная, радиостанции на самолетах были большой редкостью…

Именно под Ленинградом произошло знакомство многих авиационных специалистов с локаторами и вообще с радиолокацией как таковой. Присутствовал, например, на одном таком показе начальник группы спецслужб НИИ ВВС С. А. Данилин, знаменитый летчик-штурман, Герой Советского Союза, летавший в Америку вместе с Громовым и Юмашевым. Был там и его заместитель авиационный радиоинженер Г. А. Угер. И Данилин, и Угер стали ярыми поклонниками радиолокации и ее внедрения в авиации. Однако дело двигалось очень медленно. Вместо того чтобы помочь ученым в их работе, их арестовывали. Хорошо, хоть не всех расстреляли. Но на лесоповале или в шахте ничего нового они придумать не могли. Даже выжить было не всем суждено.

Летом 1940 г. на вооружение Красной армии были приняты первые передвижные РЛС, смонтированные на шасси грузовых машин – «Редут» (РУС-2). Авторами системы были Ю. Б. Кобзарев, П. А. Погорелко, Н. Я. Чернецов. В 1941-м за разработку «Редута» они получили Сталинскую премию. В состав комплекса РЛС «Редут» входили три машины: передающая и принимающая машины, а также агрегат питания. «Редут» по сравнению с «Ревенем» был значительным шагом вперед. Эта РЛС не только обнаруживала самолеты на значительном расстоянии и направление их движения, но и позволяла следить за их перемещениями в пространстве, то есть самолеты можно было засечь на любой высоте, определить их азимут и скорость, причем определению поддавались как групповые цели, так и единичные. Впервые были применены вращающиеся антенны, впервые была видна и понятна динамика перемещения воздушных объектов. Правда, наблюдать все это можно было только в радиусе 100 км. Но ПВО теперь не была слепой! «Редут» позволял использовать наши воздушные силы более рационально. Однако таких станций было до крайности мало…