Читать книгу: «Истории Антонины Найденовой 1. Круиз»

Пролог

Начало 90-х… Москва. Вчерашние «двоечники» становятся «хозяевами» жизни. Комсомольские вожаки уже понимают свою выгоду. Интеллигенция не сопротивляется. Им еще что-то перепадает от них. Народ приспосабливается к новой жизни, кто как может.

В это смутное время, когда, казалось, закончилась нормальная жизнь, Антонина Найденова создает танцевальный театр, который в конечном итоге оказывается никому не нужным.

Она воображала тысячу раз, как поступит, оказавшись в городе, куда все едут, чтобы осуществить свои возможности.

И вот она здесь! Совершенно свободна, как спущена с неба! Молода, здорова, талантлива и – с капиталом: своими танцевальными спектаклями.

В троллейбусе еще можно встретить интеллигентные лица. На улицах не торгуют. В городе чисто и почти прилично. И верилось, что здесь ей повезет.

Повезло сразу. В красивом величественном здании гостиницы, в одном из залов (пусть ресторанном) была небольшая сцена (пусть не очень оборудованная).

О, эти сценические подмостки!..

Кассету с записями ее спектаклей оценивал сам директор ресторана Молочков, созвав худсовет из своих помощниц: заместительши по хозяйственной части и заведующей производством. Женщины были с соответствующей внешностью и со своими, уже сложившимися художественными вкусами, которые как они считали, были выше общепитовских. Неизвестно, как они смотрели и что говорили. Но ее спектакли «допустили»!

Она была счастлива! Алмазный дым новых премьер заклубился на сцене ресторанного зала, своей статью походившего на колонный зал Дворянского собрания!

Бизнесмен Жора, добродушный интеллигентный москвич с барской ленцой в движениях был назначен директором нового театра «Жако».

Он и его друг, по прозвищу Слон, получивший его из-за своих внешних размеров, гайморитного голоса и тормознутости, организовали конкурс артистов. Арендовали театральный зал, поместили в газетах объявления.

И потом, развалясь в креслах, сидели в первом ряду и с удовольствием рассматривали конкурсанток. Все нравились.

Тоня работала. Она должна была выбрать самых танцевальных и артистичных. Кроме этих качеств, артисты должны были быть, разумеется, без внешних изъянов.

«Хорошо бы еще и без внутренних…» – думала она, глядя на их лица: «Нет ли среди них Бяши?»

Были, конечно. Бывший ее артист Бяша оказался вездесущ и многолик. Но это выяснилось уже потом.

А пока театр начал работу. Начались уроки и репетиции. Была премьера. Танцевальные спектакли шли, и зритель шел, и приходили познакомиться коллеги, артисты и режиссеры. Росла популярность. И это воодушевляло и вдохновляло. И казалось, что есть будущее!..

Она верила, что театр, открывшийся на ресторанной сцене, возродит старые традиции. Как когда-то, около ста лет назад, на сцене известного ресторана «Крестовский сад» разыгрывались драматические представления знаменитыми артистами. Не забывали там и о кухне: только цыплята готовились восемью различными способами. А меню ресторана включало несколько видов необыкновенного десерта.

В ресторане же Молочкова, при ком они работали, к каждому театральному билету полагалось принудительное накрытие стола – от работников общепита. Разумеется, за счет посетителей. И в девять вечера на столы выставлялось фирменное блюдо: котлеты с гарниром. Всё накрытое оставалось нетронутым, потому что публика приходила приличная (или, как раньше говорили, чистая), публика знающая, уже побывавшая в подобных заведениях в Европе. Там котлетами в девять вечера не кормили. Это – не «крестовские» десерты с шампанским!

«Конечно, – думала Тоня, – может так быть, что наш театр и соответствует этим котлетам? Мы – не знаменитые драматические артисты прошлого. И не сегодняшний знаменитый театр со знаменитой режиссершей!»

Но ее сомнения развеял швейцар Петрович. Он сказал так:

– В чью пользу сравнение? Ты и красивей, и моложе! И талантом режиссерским сравниться можешь. Я знаю, что говорю! И театр… Ведь что такое театр? Театр – это праздник, как сказал Честертон! Театр – ничто, если в нем нет радости, если нет зрелища, если нет театра! Так вот: если бы мне пришлось выбирать, я бы пошел к вам. У вас есть эта радость и это зрелище!

***

За работой незаметно наступила осень. Сначала теплая и красивая, потом холодная и ветреная. В помещении за сценой ресторана, где находились гримерка и костюмерная, не было батарей. Тоня выпросила у Молочкова радиаторы. По утрам, пока воздух как следует не прогревался, там было неуютно и прохладно. Поверх тренировочных костюмов артисты натягивали шерстяные кофты и рейтузы.

В поисках «желтого» материальчика регулярно появлялись журналисты. Им не нужна была суть дела – им нужна была разоблачительная деталь: «Гримерки холодные… бедные эксплуатируемые артисты!» Не все артисты признавали в этих словах ложь, некоторые уже имели собственное мнение и были готовы поделиться с журналистами своими разными обидами, вину за которые возлагали на руководителя.

Она расстраивалась. Настроение портила и дождливая осенняя погода.

В одно такое нерадостное утро, в еще не прогревшейся гримерке (она пришла пораньше, чтобы включить радиаторы) вдруг появился директор Жора.

– Что так рано? Не спится? – удивилась она. За Жорой не водилось привычки приходить куда-либо рано утром: ложился он поздно.

– А я и не спал! – весело ухмыльнулся он в усы.

«Мог бы и не говорить. Пил с кем-то до утра!» – с его появлением в гримерке запахло коньяком.

– Что отмечали?

– Предстоящее путешествие! – сдерживая коньячное воодушевление, выдохнул он. – Я договорился об участии нашей труппы в культурно-развлекательной программе на теплоходе «Федор Шаляпин»!

Черные глаза Жоры горели уже не от коньяка.

– Круиз, белый теплоход, темно-голубые воды Средиземного моря! Вокруг теплым-тепло!

– Ну надо же! Договорился! И как? – снова удивилась она: за Жорой так же не водилось практических и хозяйственных привычек.

– Ну как? – поднял Жора брови, раздумывая: он не был готов к такому вопросу. Не придумав ничего, сказал правду: – Мне предложили, я согласился.

– Кто предложил?

– Один серьезный человек.

– Такой серьезный, что отказать было нельзя? – пошутила она.

Жора опять поднял брови в поисках правильного ответа и, не найдя его, выкрутился:

– А ты что, не рада?

– Рада. А кто останется в лавке? Сцену можем потерять! Желающих занять ее теперь много! Вон Черепков из соседнего зала уже бегает, присматривается. Швейцар Петрович донес.

– Новенькие останутся! – снова воодушевился Жора. – Педагог – за руководителя! И пара из стареньких! Из тех, кто по семейным делам ехать не может! Да и количество мест на теплоходе ограничено! Я всё продумал!

– Молодец! Хвалю!

Жора шутливо боднул головой и щелкнул каблуками. С ним было легко, когда всё ладилось. Пока ладилось. А сам он ладил со всеми.

В гримерку по очереди стали приходить артисты. Жора каждому сообщал радостную новость. Реагировали по-разному.

Маленькая изящная Вика тут же запрыгала и захлопала в ладоши. Она никогда не выходила из амплуа наивной девочки. Худенькая стройная Наташа радостно улыбнулась. Улыбка у нее была красивая. Эффектная блондинка Рита сразу посерьезнела, что-то прикидывая в уме. Она была девушкой практической. Красивая Лариса, которая не могла найти выгодное применение своей красоте, кроме как на сцене, обрадовалась возникшей перспективе. В ее глазах появилось мечтательное выражение.

Пришедшие ребята-артисты просто обрадовались.

– Сонька, жениха себе богатого там найдешь! – сказал веселый Олег.

– Дурак, – радостно засмеялась черноглазая Сонька.

Настроение у всех было хорошее. Все радовались предстоящему морскому путешествию и предстоящему теплу, еще не зная, что их ожидает.

***

То, что произошло на теплоходе, куда их пригласили работать, было в духе детективного романа Агаты Кристи. Классический детектив с убийствами – только не выдуманный. Не книга, не кино, а жизнь.

Тоня любила читать Агату Кристи. В ее книгах ей нравилась даже не столько интрига, не само преступление и его раскрытие, сколько Англия того времени – с ее устоявшимися традициями, правилами и порядком, где преступление готовилось так же прилежно, как школьное задание, и совершалось с театральным размахом, превращаясь в искусно разыгранный спектакль, и чопорная английская жизнь становилась его добротными декорациями, а на положительной героине непременно должна была быть твидовая юбка.

Всё почти так и было. Была только другая страна, где устоявшиеся традиции, правила и порядок были разрушены; было и тщательно подготовленное преступление… Не было частного детектива с его «маленькими серыми клеточками» мозга – был опытный сыщик, бывший опер, с такими же «клеточками». Не было твидовой юбки. Но не потому, что не осталось положительных героинь, а потому что такие юбки вышли из моды. Впрочем, как и сами положительные героини.

***

Тоня стояла на перроне Киевского вокзала вместе со своими артистами и директором Жорой – среди ящиков с театральными костюмами и реквизитом. Они курили, шутили, смеялись, ожидая объявления посадки на поезд «Москва – Одесса». В круиз с концертной программой ехали не одни они.

На перроне стояли артисты других групп со своими кофрами и ящиками: «Китоврас»… «Алекс»…

И никто не обратил внимание на среднего роста немолодого мужчину в коричневой замшевой куртке, того же цвета кепке, с дорожной сумкой.

Мужчина шел к своему вагону, аккуратно обходя артистов, неспокойно стоящих на месте. Он, как и они, тоже отправлялся в Одессу, где в порту их ждал теплоход «Федор Шаляпин», на котором им предстояло отправиться в круиз по Средиземному морю.

На дворе стояла осень. Поздняя, холодная московская осень.

Как всё начиналось

– Отдохнешь, мир посмотришь… развлечешься… с хорошенькими артисточками познакомишься… Море, солнце!.. Винца на халяву попьешь… – азартно уговаривал Алексея Дмитриевича Петрова, бывшего старшего опера, а ныне пенсионера на заслуженном отдыхе, его друг Владимир Кольцов – заместитель начальника РОВД по родному району, где Алексей Дмитрич оттрубил тридцать пять лет и теперь нередко консультировал своего друга по наиболее сложным уголовным делам.

Несмотря на разницу в возрасте, они были на «ты». Со стороны молодого начальника это не было панибратством. Он уважал бывшего коллегу, легендарного сыщика. Просто разницу в возрасте не давал чувствовать сам Алексей Дмитриевич.

Это ему было нетрудно: с незаметно подошедшей, так называемой, зрелостью, которая дала знать о себе небольшим брюшком, намечавшейся лысиной и морщинами, отраженными в «стекле правдивом», не ушло его внутреннее ощущение молодости. И в зеркало он смотрел на себя только для того, чтобы поправить воротничок рубашки или пригладить волосы…

Да и своим профессиональным опытом и авторитетом Алексей Дмитриевич не давил. Он – коллега, друг, учитель. Для своих, друзей-сыскарей – просто Митрич.

– …Когда еще удастся?.. Бесплатно! ВИПом! Митрич! Не отказывайся! – призывно раскидывал руки Кольцов.

– С чего это вдруг такая забота? – шутливо прищуривался Алексей Дмитрич. – Подозрительно что-то!

– Заслужил! – легко и весело приобнимал его друг за плечи. – Кто еще, если не ты?

– Что-то ты лукавишь? Надо будет что-то сделать?

– Так, мелочи…

– Ну давай, колись!

– Можешь, конечно, отказаться. Твое право. Но дураком будешь! Тебе самому это должно быть интересно. Закончить то, что начинал!

– Это ты о чем?

– Помнишь дело о краже драгоценностей вдовы?

– Еще бы!

– Так вот. Брошь «всплыла»!

– Та самая брошь?

– Та самая – «Бурбонская лилия».

– Ее же говорят, «разобрали на атомы» и по частям продали. Журналисты разнюхали!

– Стало быть, не разобрали!

– Вдова мне рассказывала, что в броши были большие плоские бриллианты. А в центре – рубин-кабошон. Звездчатый, вдова сказала.

– До сих пор такие детали помнишь?

– Конечно! Я ведь тогда увлекся камнями. Вдова мне книжку подарила «Занимательная минералогия». «Раз уж вы мои камушки искать будете, – говорит, – вот прочтите про них у большого знатока камней академика Ферсмана. Мой муж восхищался им и называл его «поэтом камня»! Они приятельствовали». Я прочитал. Точно – «поэт»! Так поэтично и увлекательно написал, что будь я мальчишкой, пошел б в минералоги! И не преступников, а камни искал!

– Так ты этим и занимался последние двадцать лет службы… и камни украденные искал, ну и преступников, конечно, тоже!

– Однажды даже обои искал!

– Из дворца, что ли?

– Бери выше! Из квартиры Брежнева! Обои дорогие были, тисненой кожи. Вот малярши и не удержались. Сперли!

– Нашел?

– Нашел… уже наклеенные на стены. Бабы-маляры продать успели!

– Ха-ха-ха… – смеялся Кольцов. – И что, посадил?

– Посадил. Нельзя же у первого лица государства обои воровать! А вдовушкин рубин меня потряс! Представляешь, у него внутри плавающая лучистая звездочка! Редкая вещь!

– Ты что, сам видел?

– Нет, приятель геммолог рассказывал про такие камни. Фотографии показывал!

– Есть возможность увидеть камень воочию! – заговорщицки сказал Кольцов.

– Я уже понял! Давай к делу!

– К делу! – Кольцов потер руки, сосредоточился и начал: – Есть информация от одного человечка. Как-то помог ему. Теперь он мне помогает.

– Как ты своего человечка-то сберег? – не удержался Митрич от вопроса. – Бакатин же, в бытность свою министром, всю агентурную сеть сдал. А ведь там серьезную, рисковую работу люди делали. Уволил ведь почти девяносто процентов агентов без выходного пособия!

– Но я своих, из оставшихся десяти процентов, сберег! Как же без них с преступностью бороться?

– Сначала Ежов развалил разведку, теперь – Бакатин! Я вот иногда думаю, если что случится, не дай бог, конечно… мы ведь без опытной разведки всё можем проиграть! – Митрич провел рукой по затылку, взглянул на молчащего Кольцова.

– Извини, перебил. Давай к делу!

– Да. Так вот… мой агент услышал «У Василия»…

– Что за Василий?

– Так ночной клуб называется.

– А, знаю…

– Так вот. Услышал он там разговор серьезных людей. Говорили они, что брошь будет вывезена на круизном теплоходе «Федор Шаляпин». Всё известно: и что за круиз, и когда теплоход отходит из Одессы, и даже в каком городе произойдет передача!

– Информация-то надежная?

– Вполне. Мой человек присутствовал при разговоре.

– И кто повезет тоже известно?

– Вот это, как пел Ободзинский: «И не то, чтобы да, и не то, чтобы нет!» Какая-то Винтер! «All children like winter…», как в школе учили.

– Я немецкий в школе учил: «Winter kommt! Winter kommt! Flocken fallen nieder…» Ну и где же здесь «не то, чтобы нет»? Если известна фамилия? Хватай эту Винтер и тряси!

– Вот тут-то и закавыка! Известно, что она – одна из стриптизерок, которые стриптизят «У Василия». Подхалтуривают ночью, после работы.

– После какой? Нежели в школе учителями работают?

– Нет, они – по своему направлению. Танцовщицы, балерины… Сейчас многие без работы остались. Жить-то как-то надо!

– Ну и… В чем проблема?

– В том, что Винтер в списках артистов и пассажиров круиза не значится!

– Может, это ее прозвище… псевдоним… Что человек-то говорит?

– Не знает. С курьером шифруются. Есть в списках некая Анжела Винер. Солистка варьете «Китоврас». Номер «каучук». И «У Василия» тоже была стриптизерка-«каучук»!

– Уже кое-что. И как ты себе представляешь мои действия?

– Митрич, ты – опытный. Ты должен будешь вычислить эту Винтер. Или проверить «каучуковую» Винер. И сделать это до прихода теплохода в Геную, где произойдет передача! Времени у тебя будет немного. Да, еще известно, что с этой Винтер-Винер будет помощник для подстраховки и охраны.

– И как вычислить? Спрячут брошь среди разноцветных стекляшек на своих концертных костюмах или еще куда засунут. Не обыскивать же! Нет, это несерьезно! Это авантюра какая-то! Надо мной все смеяться будут потом! Искал Митрич иголку в стогу сена и не нашел. Совсем нюх потерял, скажут! Нет, это без меня! Помоложе кого… Старый я уже за девчонками бегать! – вспомнил про свой зрелый возраст Митрич и, по привычке проведя рукой по затылку, с сомнением покачал головой. А в глазах уже появлялся азарт. И Кольцов видел это и горячо продолжал говорить.

– Митрич, ты же понимаешь, что я не могу доверить это дело кому попало! Ты – в теме! Да и доверяю я не всякому! Да и, если честно, не всякий такой отдых заслужил! Чтоб на теплоходе, по морю… С девчонками! А проверить эту информацию нужно! Чтобы потом не жалеть, что не попытались это сделать! Ты ж – человек авантюрный! Не получится – никто не узнает! А получится – такое дело закроем! Давай сейчас оперативные комбинации продумаем, как можно вычислить, кто везет брошь.

– Ну хорошо! Продумаем. Вычислю ее, а дальше что? Брать при передаче? «Хенде хох! Ваша карта бита!» – не сдавался Митрич.

– Брать тебе никого не надо. Интерпол в курсе. У тебя будет связь. Итальянцы их примут. Ты только найди!

– Ну не знаю… Как-то это всё несерьезно! – не сдавался и качал головой Митрич, хотя внутренне был уже согласен. – А нельзя подключить местных одесских оперов, военных на границе, таможню? Ну хотя бы на начальном этапе!

– Чтобы плоды операции другим достались? Если, конечно, всё успешно пройдет. И потом, не забывай: «прошла любовь – завяли помидоры!» И раньше любви-то не было. А от той нелюбви до этой ненависти один шаг. Вот он и сделан. Наши аналитики говорят, что дальше будет еще хуже!

– Это ты о чем?

– А о том, что мы – москали, хохлам – уже не братья! Не родные и даже не двоюродные! – усмехнувшись, объяснил Кольцов. – Так, внематочные. А уж после того, как они присягнули Украине – знать о нас не хотят! Правда, не все присягнули! Адмирал Касатонов, командующий Черноморским флотом не присягнул, сохранил флот для России. Настоящий русский офицер! Патриот! И большинство моряков поддержали его. А Ельцин о флоте вообще не думал. Ни о Крыме, ни о Севастополе. Мой дядька рассказывал, когда после Беловежских соглашений Кравчук приехал к Ельцину в Москву, привез и документы по передаче флота. В очередной раз там «крякнули», и Ельцин говорит: «Да, какая там… Берите всё!..»

И долго еще друзья-коллеги, забыв о броши, обсуждали развал страны, и настоящий и предстоящий развал государственной экономики и хозяйства, с убийствами и бандитизмом, с новыми хозяевами и обслуживающих их ссученных ментов…

И от этих разговоров становилось муторно на душе Алексея Дмитрича. Вот ловил он преступников на своем веку. Казалось, меньше их становилось. Казалось, люди становились лучше. А оказалось, что нет. Как будто в них второе дно открылась, а из него глубоко запрятанное дерьмо наружу полезло. По долгу службы он имел дело со всякого рода подонками, с людьми третьего-четвертого сорта. Но вот они теперь ему казались лучше, чем нынешние. Эти стали править страной, устанавливать свои законы, по которым заставляют жить других. Бесстыдно врать. Убивать. Обворовывать государство. Красть то, что принадлежало народу. Творилось предательство. И вся его работа, которой он занимался всю осознанную, самостоятельную часть жизни – казалось ему сейчас какой-то мелкой и ненужной.

– Тебе не кажется, что раньше люди были гуманнее, больше сопереживали друг другу. Нет ощущения, что все жили ровнее, дружнее, что добрее были? А? Куда все это подевалось? – огорченно спрашивал он друга.

Друг сокрушенно пожимал крепкими плечами под подполковничьими погонами.

И Алексею Дмитричу, как зрелому человеку, подумалось: «Может, ну ее, эту пропавшую «лилию»? Когда молодой был, искал брошь, верил, что поступаю правильно, что должен возвратить ее законному владельцу. Потом, изучив историю этой броши, понял, что не совсем законному, что никакая не фамильная эта вещь. Настоящая – да, подлинная – да, драгоценная – да, а фамильностью там и не пахнет. Прикупил граф по случаю цацку по дешевке в голодное время, вот тебе и фамильная!» – так думал он, но глянул на Кольцова, ждущего его согласия на участие в операции, и опять возникли и азарт, и мальчишеское любопытство воочию увидеть камень с плавающей лучистой звездочкой.

– Так что там про таможню?

– Да! – обрадовался его вопросу Кольцов. – Есть у меня на украинской таможне человек. Служили вместе. Хороший мужик. Я с ним уже говорил, попросил о помощи. Он сам проверит багаж Винер и в случае необходимости отправит ее на личный досмотр. Ну и еще пару-тройку девчонок проверит. Ты будешь проходить таможню после артистов. Он фамилию твою знает, возьмет к себе и шепнет, если что заметит. Сам ничего предпринимать не будет, если камень у кого-то обнаружит. Только сообщит тебе. Вот такая тебе подмога! Ну, так что?

– Что-что? Ты, ведь, уже всё решил. Раз твой человек на таможне про меня и про дело знает! Хитер ты, брат Кольцов!

– Да я ж знал, брат Митрич, что ты согласишься! Представь: сначала в СВ поедешь, потом на корабле – в каюте-люкс с балконом на верхней палубе! Как король!

– В качестве кого? Короля? Круиз же, как я понял, для своих! Все друг друга знают. Чужих не будет!

– В качестве свободного журналиста. Будет возможность с кем надо знакомиться, разговаривать, вопросы задавать. У тебя же есть журналистское удостоверение?

– Есть! – вспомнил Митрич про членский билет Союза журналистов СССР. Когда-то по просьбе своего начальства он помог одному журналисту написать очерк о раскрытом им преступлении. Очерк, прославляющий работу доблестной милиции, напечатали, и он имел успех. В знак благодарности милицейское начальство вручило журналисту удостоверение почетного милиционера. Тогда редакция газеты в ответ наградила героя очерка опера Митрича удостоверением почетного члена Союза журналистов. – Я им никогда и не пользовался!

– Вот и попользуешься! Пригодилось!

– Ну что… Попробую! – знакомое оперское чувство азарта уже овладели им, и, чтобы не выдать его, он сказал рассудительно и степенно: – Старый конь борозды не испортит! Что глубоко не вспашет, можешь не добавлять! Сам знаю.

– И не думал даже! Хотел добавить другое: а ляжет в борозду и спит! Но это не про тебя! Ты еще – ого-го!

– Тогда уж: И-го-го-о!.. – смеялся Митрич. Смеялся и Кольцов.

– Ну, давай о деле! Что кота за хвост тянуть! Выкладывай!

– Митрич! Кольцов, как мальчишка, обрадованно потряс кулаками и начал подробно, обстоятельно излагать фактический материал, отвлекаясь на свои комментарии. Митрич внимательно слушал и по многолетней привычке запоминал даже то, что казалось на первый взгляд ненужным.

Название туристической фирмы, организующей круиз. «Один из обломков Бюро международного молодежного туризма «Спутник» – комментировал Кольцов. – Корпоративный заказчик круиза – нефтеперерабатывающий завод. «Еще пока целый. Тоже обломают. Уже нацелились! Будет еще война за «нефтянку»! – увлекался и опять уходил от темы Кольцов. – Директор завода – друг отца. Вот у кого природный характер настоящего руководителя-государственника! Красный директор! Столько лет на заводе! А теперь чувствует, что обанкротят завод, чтобы его свалить и поставить нового хозяина! – отвлекался он на волнующую его тему. – Сам-то он загранпоездки не уважает, предпочитает свои подмосковные шесть соток. Короче. Вот он и уступил тебе свое место. Вот расписание круиза, – протянул лист Кольцов. – Порты прибытия. Время стоянки. Обрати внимание: на все про все у тебя неделя! Вот держи список пассажиров круиза, – протягивая еще несколько листов, Кольцов пробежал глазами по фамилиям, задержался на одной. – Гафиров. Нефтяной магнат. Самоубийством его племянника сейчас занимаемся.

– Самоубийством?

– Или убийством. Там всё непонятно. Родственники в самоубийство не верят. Сами пытаются дознаться. Понимаешь… – начал было рассказывать Кольцов, но тут же остановился: – Как-нибудь потом. Сейчас о деле! Держи! – он протянул список. – Внимательно читай! Может, кто знакомый окажется! И вот еще – смотри и запоминай! – Кольцов достал из папки пачку фотографий.

– Здесь девчонки – стриптизерки этого клуба. На обороте – или имя, или псевдоним, или фамилия – всё, что мог мой человек надыбать. Сам понимаешь, надо было сделать всё аккуратно, внимания не привлекать. Так что многие стриптизерки – без имени-фамилии.

– Разберемся! – Митрич взял пачку и, как киношный Шарапов, внимательно и дотошно стал разглядывать и запоминать лица танцовщиц, их имена-псевдонимы…

Девушки были с фантазией! И псевдонимы их очень им подходили: Багира, Слада… Мзюм! – разглядывал фотографию Митрич и прикидывал, что за слово-то такое? Но девушка на фотографии была вылитая Мзюм! Полные губы – бантиком, щеки – с ямочками, на лбу – завитушки! Просто – М-м-мзюм-м-м!.. Была среди них даже Анна Каренина! Девушка была сфотографирована во время выступления на шесте. Что же в ней такого аннокаренинского? – приглядывался он к ее шпагату. Были фотографии и в гримерке. Человек Кольцова смог сфотографировать и там. Значит, вхож! Вон как ему девчонки улыбаются! Интересно, кто он? А вот артистки – в зале за столом. Сидят в халатиках, кто-то в бигудях, что-то едят, как нормальные люди. А на обороте написано, что это: Пантера, Мармеладка, Зимняя вишня и, страшно подумать – Горгона!

Митрича, в отличие от Жеглова, от этих лиц не тошнило. Девчонки были молодые, красивые. И пока еще неизвестно: преступницы ли они?

На одну фотографию он засмотрелся. На ней была хрупкая девушка с мягкими и нежными чертами юного лица. С большими серыми глазами. В отличие от других, с пышными прическами и призывно улыбающихся, у нее были гладко зачесанные волосы и застенчивая улыбка. А псевдоним какой изысканный – леди Кокаин! И главное – она напомнила ему девушку, в которую он когда-то влюбился с первого взгляда.

Как увидел ее тогда, так сразу, мгновенно и влюбился! И где? В морге! Ему там по делам приходилось часто бывать. А в морг с середины третьего курса водили студентов. И вот однажды вошла такая стайка девушек-студенток. Встали. Стоят напряженно. Самые смелые впереди. Самые боязливые в середине прячутся, головы опустили, чтобы не видеть располосованные трупы. И вот одна, из «середины», вдруг поднимает глаза, голову повернула на труп взглянуть… Он прямо обомлел: как с картины… «Дама с горностаем»! Лицо бледное, глаза от этого темные и глубокие. И в руках что-то держит… сумку… не горностая! Посмотрела на труп, потом взгляд на Алексея перевела, растерянно так улыбнулась и головой повела из стороны в сторону… Вот-вот, в обморок грохнется. А тут еще запах такой сладковатый, трупный. Он быстренько взял приготовленный для таких обморочных случаев пузырек с нашатырем, подобрался к ней и за руку потихоньку вывел в коридор. Там, у открытого окна, усадил ее на стул, дал ватку с нашатырем понюхать. Она вроде отошла, заулыбалась… Смотрит на него, а глаза у нее не темные, а серые, ясные… Он тоже смотрит, оторваться не может. Она смотрит, улыбается… Только всё к нему принюхивается. Ему и самому первое время после посещений морга казалось, что он пропитан этим сладковатым трупно-формалиновым запахом. В троллейбус садится – и все люди как будто на него оглядываются и брезгливо сторонятся. Эх, не там он ее встретил! Как только она его видела, сразу морг, его запахи вспоминала – и подступала тошнота, и голова кружилась. Что он только не делал! И одеколоном себя обрызгивал, и после морга мылся, и одежду менял. Ничего не помогало! Она очень переживала, но ничего поделать с собой не могла. Так и не получилось.

И Митрич, как тот старый конь, дремлющий в неглубоко взрытой им борозде, бывший когда-то боевым конем, встрепенувшийся при звуке полковой трубы, вздохнул, улыбнулся в ответ на улыбку на фотографии и в память о той, которая так и осталась единственной, отложил фотографию в сторону. Она не может быть преступницей!

Поезд «Москва – Одесса»

Спальный вагон

Директорское место в купе СВ было занято. В нем находились две женщины. Одна, деловая и взлохмаченная, нахмурив брови, просматривала какие-то бумаги на столике и даже не глянула на вошедшего Алексея Дмитриевича. Другая – прямая как аршин проглотила, с пучком волос, стянутым на затылке так, что на висках просвечивала кожа, взглянула на него широко открытыми и сильно подведенными глазами. Так смотрят «лебеди» в последнем ряду кордебалета на принца Зигфрида, в который раз появляющегося на сцене.

«Балерина. На пенсии» – сходу определил он. Ему вдруг почему-то захотелось быть с ними плохим, наглым и бесшабашным. Но он себя пересилил и вежливо поздоровался. Деловая женщина от бумаг не оторвалась, а, наоборот, запустив руку в шевелюру, совсем «зарылась» в них.

– Извините, но у меня билет в это купе.

– У нас тоже билеты… – из-под бумаг ответила деловая женщина. – И что?

– Ну как что?.. – растерялся было Алексей Дмитрич, но тут же нашелся. – А мог бы я посмотреть ваши билеты?

– Зачем? У вас же есть свой билет. Вот и смотрите на него! – парировала «деловая».

На это он не нашелся, что ответить. Потерялся.

– Нас сюда распределили! – строго и значительно поддержала «деловую» «балерина».

«Вот сейчас достать бы свое удостоверение и сказать, как Жеглов: «Вы нам не только контрамарку, вы нам билеты с местами и еще там, где мы вам укажем!» Вот бы запрыгали…» – подумал, но ничего такого не сказал, потому что вдруг представил, что он отвоюет свое место и ему придется ехать целые сутки в одном купе с одной из этих женщин. Представил, содрогнулся, вышел из купе и задвинул дверь. За ним тут же щелкнул замок.

Алексей Дмитрич пошел к проводнице, чтобы как-то определить свою дальнейшую поездную судьбу.

– Пассажир, идите к своему купе! Не торчите в тамбуре! Займусь вами, когда освобожусь! – сразу окрысилась проводница. Она хотела сказать это вежливо и доброжелательно, как было написано в новом уставе трудового коллектива бригады, перешедшей на рельсы рыночной экономики, но в голосе привычно прозвучало профессиональное недовольство, и ворчливое: «Я – одна, а вас много. Мне за всеми не успеть!..» – вырвалось против ее воли.

Алексей Дмитрич на это понимающе кивнул и пошел, куда ему велели. Встал поближе к окну, чтобы не мешать проходящим в свои купе пассажирам.

Они шли неспешные и уверенные. Представители «нефтянки». Он невольно принюхался: нефтью от них не пахло. От них пахло деньгами. Это был запах не денежных бумажек. Это был запах дорогих духов и одеколонов, дорогих костюмов. Деньгами пахла их неспешная походка и взгляд поверх людей. Без них не уедут и ничего не начнут! Прошли женщины в длинных, струящихся мехом шубах. Они тоже пахли их деньгами. Все заходили в свои, никем не оккупированные, купе и исчезали там.

Пассажир со знакомым экранным лицом и с дружелюбной улыбкой на нем прошел мимо и кивнул ему, как знакомому. Народный артист Долин. Был такой в списках. Он привык, что все его узнают. Ему все – друзья.

Из входного тамбура послышались громкие гортанные голоса. Вскоре появились и сами говорящие: двое полных восточных мужчин в дорогих блестящих костюмах, в белых рубашках с расстегнутыми воротничками и блестящих ботинках. За ними выросли, загораживая пространство, широкие парни из охраны. «Нефтяной бизнес из бывших республик» – вспоминал Алексей Дмитриевич круизный список и незаметно, как ему казалось, разглядывал двух восточных женщин, их жен, идущих между ними и охраной. Они были в списке. Одна – невысокая и квадратная, издалека была похожа на сердитую усатую комиссаршу в черном кожане. Вблизи, из-под расстегнутого пальто он увидел длинное бархатное платье с вертикальным вырезом, богато украшенным золотой вышивкой. А на голове был как-то по особому завязан платок, затканный золотой мишурой. Проходя мимо, она посмотрела на него черными глазами, скромно и вежливо улыбнулась и голову легонько наклонила. Из-за улыбки усики перестали быть видны, и сросшиеся брови приподнялись и разъехались. Лицо стало милым и домашним, и Алексей Дмитрич улыбнулся в ответ и тоже кивнул.

Он постарался сделать это незаметно. Кто их знает, какие у них там нравы. Сзади вон – охранник. Тоже смотрит на него, как будто запоминает! Не за себя, конечно, побоялся. Нажалуется еще! Хотя такая женщина сама охранником могла бы быть! После нее, после ее золота остался тяжелый пряный аромат. Вслед за ней шла красивая черноволосая девушка, похожая на ходячий выставочный манекен. «Такие теперь жены у старых и богатых! Все сплошь модели, знающие цену своей молодости и своей красоте». Девушка на него даже не взглянула. Ее легкий аромат французских духов не перебил густой шлейф восточных. Шлейф окутал Алексея Дмитрича и, казалось, пропитал его. Сладковатый запах, как в морге, поморщился он, принюхался, свернув к плечу голову, и увидел еще одного восточного мужчину. Помоложе прошедших. «Отстал от своих!» В сером костюме, в галстуке, с портфелем и дорожной сумкой он шел в его сторону. Не доходя пары шагов, он вдруг внезапно «притормозил». «Неужели, всё-таки, запах?..» Но через секунду мужчина уверенно прошел вперед и остановился у «его купе».

Алексей Дмитрич хотел предупредить, что оно занято, но не успел. Мужчина вежливо постучал, ему открыли, и он вошел. Но тут же вышел, аккуратно задвинув дверь (внутри опять щелкнул замок) и нерешительно встал у окна.

– И что? – взглянул на него Алексей Дмитрич.

– Хотин-халаж! – пожал он плечами.

– Меня тоже выставили! – солидаризировался с ним Алексей Дмитрич и вспомнил: «Бойцы дивизии Катукова укрепились на Тульском ликеро-водочном заводе и никакой Гудериан не смог их выбить оттуда!» Точно так! Но говорить вслух этого не стал. Представитель братского народа может не понять! Поэтому задал только вечный русский вопрос: «И что делать?»

Задавать второй великий русский вопрос: «Кто виноват?» не стал – на него не ответил даже сам автор вопроса, Герцен. Чернышевский, тот – на свой хотя бы попытался! Куда ж против русских классиков скромному представителю братского Востока! Узбек оказался умнее Чернышевского: промолчал.

Подошла проводница: «Это вы, которые без мест?»

– Вообще-то мы с билетами! И, согласно им, наши места в этом купе! – показал Алексей Дмитрич на закрытое купе с укрепившимися в нем «бойцами дивизии Катукова».

Проводница посмотрела на него взглядом, в котором ясно читалось:

«Больно ты умный!», но вслух вежливо сказала: «Идите за мной!» и пошла вперед.

***

В соседнем купейном вагоне их встретило шумное веселье. Парень с плоским как блин лицом, в кожаных брюках «в облипочку», в парике с длинными зелеными волосами произносил знаменитую на всю страну фразу: «Почему же крашеная? Это мой натуральный цвет!», что вызывало безудержный смех пестрой компании, которая крутилась вокруг него и всячески ему подыгрывала.

Привыкшая ко всякому проводница не проявила к нему интереса. Она шла вперед, покрикивая: «Пассажиры… Освобождаем проход… Заходим в купе!..» Все вежливо расступались. Алексей Дмитрич и «узбек» шли за ней, стараясь не отстать, потому что казалось, что если они отстанут, то подвижная толпа засосет их, и они пропадут в ней навсегда.

– А куда вы нас ведете? – спросил Алексей Дмитрич, когда они оказались в относительной тишине тамбура.

– К организатору круиза.

– А кто у нас организатор?

– Пассажир, вас ведут! Идите молча. Что вы такой беспокойный? – привычно окрысилась проводница: «Вот приставучий! Это ж надо столько терпения иметь с такими!» Она бы много могла сказать, но не стала. Их поездная бригада участвовала в соревновании «Первые из лучших», где победителю обещалась хорошее денежное вознаграждение. Поэтому уровень сервисного обслуживания пассажиров должен был быть на высоте и без жалоб.

Приходилось терпеть.

Купейный вагон

«Организатор» находилась в следующем купейном вагоне.

Это была дама с пышной прической «полубокс» и с большой грудью, которую не скрывали белые фигурные вставки ее черного костюма. «А с чего я решил, что большая грудь – это недостаток и его нужно скрывать? Может – это достоинство и его надо подчеркивать?» – непроизвольно отметил Алексей Дмитриевич. – Но со стриженным затылком при отсутствии шеи – не соглашусь! Это не женственно». Митрич был эстетом.

Вместе с «организатором» в купе находился моложавый мужчина средних лет. Приятной его наружность назвать было нельзя. Наверное, из-за дерзкого и насмешливого взгляда.

– Алексей Дмитриевич – гость круиза, – скромно, но с достоинством представился Митрич.

– Зоя Петровна – руководитель туристической компании и организатор круиза, – женщина протянула ему руку, оценив Митрича, как важного гостя.

– Славик – звукооператор! – весело представился мужчина. Как будто сыграл в этой нелепой сцене представлений роль комическую.

Алексей Дмитриевич объяснил проблему с захватом спального купе. Зоя Петровна уже поняла, что гость не будет важничать и требовать справедливого возврата своих мест. Поэтому спокойно разъяснила ситуацию, в которую он попал. Выяснилось, что женщину, занявшую его место в купе, зовут Лида. А занявшую место «узбека» зовут Региной. Бывшая балерина. А Лида – директор варьете «Китоврас», едущего в круиз с очень русской народной программой, и что с ней лучше не связываться.

– Вы знаете, кому принадлежит это варьете? – понизила голос Зоя Петровна и таинственно указала пальцем вверх.

– Неужели?.. – и Митрич с наигранной боязливостью возвел очи к потолку. Славик хрюкнул.

– Ничего смешного! Да. Им! И с ними сейчас приходится считаться! – Зоя Петровна округлила глаза. – Поэтому сделаем так. Одну минуту! – она достала из сумки папку, пролистала листы… – Так… Славик, ты оставлял в плацкартном вагоне за собой места?

– Да отдавайте! Мне уже они ни к чему!

– Вот есть свободные. Боковые. Ничего, что в плацкарте? Нет? Ну и хорошо! – обрадовалась она и, не дожидаясь ответа, успокоила: – Там едут тоже наши люди – артисты круизной культурной программы. Славик вас проводит!

Алексей Дмитрич взглянул на Славика. Тот недовольно пожал плечами: «Пожалуйста, если хотите!»

– Славик! Мы сами! Отдыхайте! Рот фронт! – Алексей Дмитрич вскинул руку со сжатым кулаком вверх: «Но пасаран».

– «Но пасаран!» – ответствовали ему поднятыми кулаками. И он вышел из купе. Узбек терпеливо ждал снаружи.

– Подождите! – вышел из купе и Славик. – Провожу!

– За-а мной! – по-военному скомандовал узбеку Митрич.

– Яхши! – понял его узбек и замкнул их строй.

Из соседнего купе тут же высунулась стриженная башка на мощной шее и, коротко зыркнув на идущих пустым и злым взглядом, засунулась обратно. Проходя мимо, Алексей Дмитрич оглядел сидевших там братков в синих фирменных спортивных костюмах: примитивные на вид братки. Но – с волчьей хваткой. Из бригады Бахмача. Бахмач – умный. Как охарактеризовал его Кольцов – почти без потерь миновал полосу передела столичных территорий и теперь начинает успешно легализовывать свой бизнес. И еще сказал, что Бахмач не так давно заинтересовался шоу-бизнесом. Решил вдруг русское народное варьете создать! Значит, эта женщина Лида, занявшая его место, и есть директор его варьете «Китоврас»? У Кольцова был свой человек рядом с Бахмачом. С его слов было кое-что известно и про Лиду: она работала вторым режиссером на Мосфильме, обеспечивала участников съемки номерами в гостинице, соответствующими их рангу и, чтоб без обид; заказывала еду для съемочного дня, так называемый, «кинокорм». Главный режиссер ценил ее за деловитость и нахрапистость и порекомендовал ее молодому режиссеру для организации съемок его авторского кино.

Для одного эпизода «Сон героя» нужны были молодые (и не очень), красавицы (и не очень), которые должны голыми сидеть на осеннем дереве с облетающей листвой. Их видит во сне главный герой, такой непризнанный гений с диагнозом «шизофрения». Это дерево и поставила точку в карьере Лиды. В то время найти желающих сидеть голыми на дереве было нетрудно. Все были согласны. Пришлось даже отбирать и выслушивать от не выбранных разные гадости на свой счет. Съемки проходили три дня. За массовку на дереве получали деньги сразу. И Лида случайно услышала, что за сидение на дереве (пусть голыми) они получали столько же, сколько она (пусть одетая) за месяц каждодневной сумасшедшей нервной работы! «Да лучше я сама голая буду сидеть за такие деньги!» И она сидела оставшиеся два дня, получила деньги и ушла с картины. Тем более, что пошли слухи, что авторскую картину должны будут скоро закрыть, так как спонсорские деньги как-то быстро иссякли, а режиссер так и не проявил свой гениальный талант!

Безработную, но деловую Лиду предложил Бахмачу ее родственник, бывший артист, охарактеризовав ее с самой лучшей стороны. И про съемки на дереве рассказал. Бахмачу эпизод с деревом очень понравился, и он назначил Лиду директором будущего варьете. Так бывший второй режиссер, «девочка на побегушках», начала работу по созданию «чиста-а русского и народного варьете». Такие идейные «закидоны» Лиду не смущали. И не такое видела!

Она нашла себе в помощь бесхозную балетную «приму» пенсионного возраста, до пенсии «простоявшую у воды», по имени Регина. Эта та, что заняла место узбека. Сама Лида отобрала среди безработных артистов и танцоров подходящих и не слишком стервозных. Бахмач хотел танцорок покрупнее. Но Регина сказала, что крупных балерин танцорам трудно поднимать в поддержках. Могут уронить. Бахмач в танцевальных делах был несведущ и доверился ей.

Вот теперь едет его варьете в круиз обкатывать новую программу. Сам-то Бахмач не поехал. Лично руководит поисками помещения для театра. Хочет прикупить что-нибудь в приличном месте и перестроить для себя под культурный русский народный центр. Появился у него такой пунктик. По-другому – причуда такая! Или заскок! Как и с созданием «чиста-а» русского и народного варьете! – вспоминал Алексей Дмитрич, идя по вагону мимо закрытых купе. Там, по словам Зои Петровны ехали артисты варьете «Китоврас». В том числе и «каучуковая» Анжела Винер.

Плацкартный вагон

Хлопая металлическими дверьми между вагонами, проходя прокуренные тамбуры и заполненные пассажирами вагоны, они шли к своим новым местам в сопровождении Славика. Шли, перекидывались фразами.

– А почему вы – Славик? Вроде как не по возрасту уже. Вот я не смог бы назвать себя нынешнего Лёшиком!

– Да? – оглянулся Славик. – Да вам бы и не пошло! А если называть меня Славиком вам не с руки, то называйте меня дядей Славой! – засмеялся он и, посмотрев на молчаливого «узбека», вдруг улыбнулся: – Анекдот вспомнил: «Встречаются русский и узбек. Узбек грустный. – Что с тобой? – Мой жена гуляет. – Не мой, а моя! – Ну что твоя, это все знают, я говорю про мой». Ха-ха-ха!.. Смешно?

Алексей Дмитрич покосился на идущего сзади и неопределенно пожал плечами. Он был воспитан в уважении к братским народам. Если не уважение, то, хотя бы политес…

Наконец, пришли в свой плацкартный вагон. Он уже был обжит пассажирами. Переодетые в спортивные штаны и халаты, они ужинали и пили чай. Пахло горячим углем от титана.

– Красавица! – тут же заговорил Славик с проводницей. – Вот новых пассажиров вам привел из купейного вагона! Им бы тоже чайку!

– Это что, теперь из купейного сюда чай будут ходить пить? Чего им там не пьется?

– Там не такая красавица чай подает! – балагурил Славик, отдавая ей билеты и что-то нашептывая. Проводница смеялась.

– Идемте! – обернулся он к провожатым. – Доставлю вас до места. Чай вам сейчас будет!

Прошли в конец вагона. Их места были боковыми, рядом с дверью тамбура.

– Зато туалет близко! Очередь не надо занимать! – рекламировал места Славик, заодно поглядывая на девчонок на местах через проход. – А соседки! Только посмотрите, что за красавицы! Впору, хоть с вами, Алексей Дмитрич, местами поменяться. Вы – в купе к Зойке, а я – сюда к девчонкам! Согласны, девчонки? – и, не дожидаясь ответа, подсел к ним на нижнюю полку.

– Давайте знакомиться! Для некоторых я – дядя Слава. Ну это вот для них, а для вас – Славик! А вас как зовут?

– Для некоторых я – Марго, а для вас – тетя Рита, – с усмешкой сказала блондинка, похожая на Мерлин Монро.

– Меня можно Ларой называть! – разрешила красивая девушка.

– А я отзываюсь на Соню! – заявила черноглазая.

– А я – Вика!

– Наташа, – улыбнулась худенькая девушка. Улыбка у нее была красивая.

– Девчонки, вы – прелесть! Так как, Лёшик, меняемся? – подмигнул он Алексею Дмитричу.

– Лёшик, не меняйтесь с ним. Он – аферист! – заявила Марго.

– Какой я аферист! – деланно возмутился Славик. – Аферисты в таких вагонах не ездят! А вот – воры! Могут! Так что, берегите сумки. Вот так – на себе, вот так – поперек… – показал он на сумку Марго, которую она держала на ремне поперек груди. Сумка была сшита из квадратных бежевых заплат с бахромой. Такие самодельные сумки, так называемые авторские работы, появились в кооперативных ларьках. Марго плотнее прижала ее к себе локтем. Остальные девчонки тут же перевесили свои сумки так же поперек груди, пристроив их на животе, и стали похожи на кондукторш из автобуса.

– А вот и чай! Принимайте! Кофе тоже могу сделать! Не желаете? – подошла проводница.

– Нет, спасибо! – отказался Алексей Дмитрич, а узбек подумал и сказал: «Марҳамат одын кофе!»

– Сейчас принесу! – проводница пошла назад.

– Девчонки, анекдот вспомнил! – хлопнул в ладоши Славик и заговорщицки начал: «В кафе Дома литераторов стоят в очереди писатели. И один за другим – буфетчице: Одно кофе… Одно кофе… Та морщится, наливает. Тут подходит Расул Гамзатов…

– Это кто?

– Писатель. Из Дагестана.

– Это где?

– Ну это там, где горы, – Славик подождал, будут ли вопросы про горы и продолжил:

– Так вот дагестанский писатель подходит и говорит: Один кофе! Буфетчица – в восторге! Наконец-то, один грамотный! А Гамзатов: «И один…»

В этот момент подошла проводница, поставила на стол узбеку стакан в подстаканнике с кипятком, положила пакетик растворимого кофе и пакетик сахара.

– Раҳмат! И одын печен! – сказал узбек.

– Во-во! – обрадовался Славик. – Прямо, как в анекдоте. Один кофе. И один булк! Ха-ха-ха…

– Ха-ха-ха… – засмеялись девчонки и проводница. Отсмеялись и сконфуженно замолчали. Получилось, что смеялись не над анекдотом, а над сидящим рядом человеком. Проводница ушла. Девчонки отвернулись от неделикатного рассказчика.

Узбек вежливо улыбался, как бы поддерживая их веселье, и намешивал в стакане напиток из пакетиков. Проводница принесла печенье. Вежливо сказала: «Приятного аппетита!»

– Ну раз вы устроились, я пошел! Девчонки, берегите сумки! И, вообще, берегите себя! Салют! – вскинул руку Славик и ушел. Сразу стало тихо. «Странный какой-то!» – пошептались девчонки и начали готовится ко сну.

Узбек молчал, пил свой кофе, грыз печенье и поглядывал на своего визави. Потом, отставив стакан, приложил руку к груди, наклонил голову и сказал:

– Азам.

– Азам! – тоже отставив стакан с чаем, вежливо повторил его движения Алексей Дмитрич.

– Мен – Азам! – пальцем указал на себя узбек, а потом перевел палец на него. – Сиз?

– Алексей! – засмеялся Алексей Дмитрич, опять приложил руку к груди и смущенно помотал головой: вот ведь – спутал с узбекским приветствием «Салам!» Узбек улыбался, но Алексею Дмитричу показалось, что в его узких глазах мелькнуло не простодушие, а ирония. Тут же вспомнился анекдот, рассказанный Славиком. Вспомнил и сыронизировал над собой: «Ну и кто был смешнее: я или он?»

Улыбчивый узбек допил кофе, молча посидел, глядя в темное окно, где кроме его отражения ничего не было видно. Лишь изредка пробегали далекие огоньки… Потом, звякнув стеклом стаканов, взял подстаканники за высокие ручки и понес их проводнице. Вернувшись, показал жестами Алексею Дмитричу: вы, мол, располагайтесь, а я погуляю. И, закинув сумку на верхнюю полку, как бы определив свое место, куда-то отправился, захватив с собой портфель.

Алексей Дмитрич остался один за вагонным столиком. Огляделся. Пассажиры в поезде готовились ко сну. Ходили с полотенцами туда-сюда. Хлопала дверь тамбура. Скоро он устал от их кутерьмы. Захотелось спать. Он еще немного последил сонными глазами за бегающими в полутемном вагоне пассажирами и стал укладываться. Лег, закрыл глаза… даже, казалось, задремал. Но сон его всегда был чутким. Вот и сейчас. Уж на что сосед Азам тихо подошел, а он тут же проснулся, хоть и виду не подал. Азам быстро постелил постель, повозился, пристраивая пиджак на крючок, потом ловко и сильно подтянул себя на полку и затих. Алексей Дмитрич снова попытался заснуть, но не смог. Сон прошел.

Брюнетка, которая назвалась Соней, хозяйственно натягивала серую простыню, отделяя свои места от прохода. Привязала, вскинула глаза наверх, видимо на смотревшего на нее «узбека», в красивых черных глазах ее гневно задрожал отсвет лампы, и она тут же перевязала концы простыни повыше. Спряталась, как в шатре. Она была похожа на половчанку из оперы «Князь Игорь», что как-то в «Большом» смотрел Алексей Дмитрич. Черные косы по сторонам головы. И характер чувствовался в ней сильный, жесткий, страстный. «Такая уж если полюбит, не отпустит. А соперницу уничтожит. Такая может!»

За занавеской громким женским шепотом заговорили. Он прислушался.

– Мне сказали так… На стоянке… Порт Пирей…

– Это что такое?

– Это – Греция…

– А зачем нам Пирей? Говорили же: Афины!

– Ну это и есть Афины!

– А-а…

– Там к прибывшему теплоходу с русскими подъезжает машина от производителя шуб. Шубы – зашибись! Любые! Цены невысокие, но можно и поторговаться!

– На каком?

– Что на каком?

– Продавец по-русски знает?

– Знает. Нужно опустить цену, а потом, если не соглашается, сделать вид, что уходишь. Они тут же соглашаются.

– Ой, я давно о шубе такой, чтоб настоящая, мечтала!

– Сонька, ты-то чего ноешь! У тебя-то столько этих долларов! Вот и покупай! Ноет тут!

– Я не ною.

– А откуда у тебя так много?

– От верблюда!

– Очень вежливо!

– Марго, а ты доллары везешь?

– Тебе-то что?

– Нет, ну правда! Ларка сказала…

– Слушай, отвяжись! Что я одна, что ли везу? Доллары, доллары… – блондинка высунулась из-за простыни и бдительно огляделась. Алексей Дмитрич успел прикрыть глаза, как будто спит. И, не открывая глаз, слушал дальше.

– …таможня… знаю… есть возможность… меня научили… – разговор продолжался уже совсем шепотом.

«Артисты театра «Жако», – определил их Алексей Дмитрич по надписи на ящике, засунутым на самую верхнюю полку. Потом артисты по очереди бегали в туалет, курили в тамбуре. Белокурая Марго о чем-то темпераментно разговаривала там с симпатичным парнем, называя его Тёмой. Доносились отрывки их разговора. (Даром, что место рядом с тамбуром!) Из разговора он понял, что Тёма ревнует ее к какому-то Зафару. Марго возбужденно убеждала, что это наговоры. Тёма требовал каких-то доказательств. У Алексея Дмитрича от всех этих разговоров и суеты опять разболелась голова, но он мужественно слушал, вникал, запоминал. Собирал информацию.

И вот, наконец, все утихомирились. И под монотонный перестук колес плацкартный вагон затих. Опять хлопнула дверь в тамбур: кто-то прошел… в туалет… или покурить… Хлопнула железная дверь… потянуло острым запахом: в туалет. Странные места оставлял «за собой» Славик.

«Как король поедешь!» – сонно усмехнулся Алексей Дмитрич и мечтательно представил себе сумерки в своей квартире… уютный стол с настольной лампой… чай в подстаканнике… неразобранные марки… Как и любому человеку, прожившему беспокойную, подвижную жизнь, ему хотелось покоя и уюта; хотелось простого отдыха. И еще хотелось неторопливо осмыслить уже почти прожитую жизнь, которая так быстро пронеслась в делах, заботах и работе, продолжавшейся до сих пор и не отпускавшей…

Тогда после веселого разговора с Кольцовым об артистках, о провозе контрабанды, о способах ее обнаружения, Кольцов вдруг посерьезнел, взглянул на часы.

– Есть еще одна тема!

– Слушаю!

– Не здесь! Пойдем! – и они вышли из кабинета. Поднялись на этаж выше. И там, в кабинете, где кроме начальника отделения в полковничьей форме находился человек в штатском, за длинным столом состоялся серьезный разговор.

Разговор опять пошел о курьере с брошью. Оказалось, что курьер кроме броши повезет еще кое-что. И это кое-что очень важно для человека в штатском. «И что это?» – не терпелось узнать Алексею Дмитричу, но он видел, как пристально смотрит на него этот человек, как будто изучая его и решая в последний момент, стоит ли ему поручать это дело, тот ли он человек, кто справится с ним? Еще Алексей Дмитрич тогда понял, что всё уже за него давно решено, и он уже проверен, и решение взвешено, и его разговор с Кольцовым был просто прелюдией для этого важного разговора.

– Речь идет о дискете.

– А что на ней? – осторожно спросил Алексей Дмитрич. Не из простого любопытства спросил. Для грамотного выполнения задания всегда надо знать все его подробности и детали.

– На дискете – важная информация. И не техническая документация сверхсекретных подслушивающих устройств в посольстве противника. Она уже открыто передана противнику нашим первым лицом, – повернулся он к полковнику. Тот покивал головой: «Ничего, поставят другие прослушки!» – И не военные секреты! – продолжил штатский. – Их тоже уже предатели продали, – опять повернулся он к полковнику. Видно, что перед их приходом, разговор в кабинете шел об этом.

– На дискете – информация о секретном химическом препарате! – подошел штатский к главному. – Не дай бог, если она попадет в руки террористов или лидеров преступного мира! Дискету нужно найти и забрать! В крайнем случае уничтожить, или заменить вот на эту. Лучше заменить. Она – внутри обложки.

– Понятно, – кивнул Алексей Дмитрич, беря органайзер. Он уже понял, что должно быть на полученной им дискете. Этим занималась служба «А».

– На теплоходе будет наш человек. Опытный и специально обученный. Он вас сам найдет. С капитаном есть договоренность. Способ передачи информации и фотографий обговорен. Он знает нашего человека и окажет любую помощь.

– Остальные детали обсудите с моим заместителем подполковником Кольцовым.

– Есть! Я готов выполнить задание! – по-военному вытянулся Алексей Дмитрич.

– Удачи! Свободны!

И Алексей Дмитрич, держа по-возможности военную выправку, повернулся через левое плечо и, чеканя шаг, прошел к выходу. За ним вышел и Кольцов.

– Как с капитаном теплохода-то договорились? – спросил его Митрич, когда они вернулись к нему в кабинет. – Ты же говорил: больше – не братья… «завяли помидоры»?

– Настоящей дружбе это не преграда! Особенно, если служили вместе. Вышло наше начальство по цепочке на капитана. Так что помощь будет. Но не забывай: ты – журналист! Только в крайнем случае откроешься!

Алексей Дмитрич повернулся на полке на бок и провел рукой по затылку.

– Значит, моя цель – дискета? А брошь – вторична?

– Да. И брошь и дискету везет один курьер. И еще такая информация: Курьер не знает о дискете. Ей обещали деньги только за провоз броши! С дискетой шифровались! Есть охотники ее получить! Потому такие секреты. Узнаешь, кто везет брошь, у того и дискета! Дискета! Найти ее! Это для нас первоочередно!.. Если удастся выполнить оба задания – честь тебе и хвала! Медаль не обещаю!

– Ну хоть поносить!

– Можешь во сне…

Митрич уже спал под мерное постукивание колес…

***

Проснулся по привычке рано. Собрал постель. Трансформировал полку в столик с сиденьями. Умылся и стал ждать чай. За простыней-занавеской было тихо. Там спали. Скоро в вагоне зашевелились. Потянулись в туалет люди. Прошла проводница с громким голосом: «Станция Бахмач. Пассажиры готовимся к выходу. Стоянка – две минуты!»

«Бахмач! – усмехнулся Митрич. – Надо же, какое совпадение!»

Женщина с подростком пошли по вагону к выходу, задевая за полки чемоданом и узлом. Он посмотрел в окно. Поезд медленно подъезжал к красивому зданию вокзала с двумя башнями. Проехал мимо фасада. «Неоготика», – вспомнил Митрич такие же башенки на церкви Александра Невского в Петергофе. Он был там однажды на экскурсии, и экскурсовод сказала так про архитектурный стиль церкви.

Пассажиры вышли на пустынный перрон. Вот и женщина с подростком. Остановились, озираются по сторонам, ждут встречающих. Поезд дернулся и медленно поехал… Проводница вернулась в вагон. «Через два часа Киев. Пассажиры, кто до Киева, готовимся к выходу. Не забывайте свои вещи! Кто чай желает?»

Алексей Дмитрич вскинул руку: «Мне, пожалуйста!»

Просыпались артисты. Вылезали из-под натянутых простыней, шли в туалет, причесывались, переодевались…

Проехали Киев. Митричу здание вокзала не понравилось. «Обыкновенное. В Бахмаче лучше!» Ловко соскочил с верхней полки узбек, уважительно прижал руку к груди, поздоровался: «Салом алайкум! Здраствай!»

Алексей Дмитрич дружелюбно кивнул в ответ: «Салом!» и, сложив руки у щеки, вежливо спросил: «Как спалось?»

– Яхши! – улыбнулся он, содрал простыню со своей постели, свернул комком, закрутил матрас в рулон, надел пиджак, взял портфель и опять куда-то ушел.

А на территорию за занавеской напротив уже набежали артисты с других мест. Со свертками, пакетами. Затолкались, устраиваясь, зазвенели стаканами, зашуршали бумагой, фольгой, разворачивая еду. Серая простыня колыхалась, натягивалась на чьих-то спинах, локтях, но не спадала. Раздалось бульканье, чоканье, звяканье, стук, смех и разговоры. Затеяли дискуссию, когда кто-то спросил: вперед или назад надо будет в круизе переводить часы.

Мимо Алексея Дмитрича прошла пассажирка в цветном ситцевом халате с дамской сумкой под мышкой и с полотенцем в руке. В туалет. Туалет был занят. Она вернулась в вагон сторожить, чтобы никто не влез впереди нее, когда он освободится.

– Можно? – кивнула она на место Азама.

– Пожалуйста!

Пассажирка уселась и стала разглядывать натянутую простыню. За ней продолжалась дискуссия о переводе часов.

«Удивительный народ, эти артисты. Вот как к ним внедряться? – слушал их Алексей Дмитрич. – Ведь элементарного не знают!»

Они все еще спорили про перевод часов, приводя такие умные доводы, один «умнее» другого, что он невольно засмеялся и хотел было встрять в разговор, чтобы разъяснить. Но тут раздался приятный воркочущий баритон. Гомон тут же стих.

– Пользуясь поясным временем при путешествии с востока на запад, стрелку часов в момент пересечения границы часового пояса нужно перевести на час назад!

– Опыт не пропьешь! Наш директор географический закончил! – сказал женский голос из соседнего отсека, незакрытого простыней. «Этот голос у них главный!» – по интонации, с какой это было сказано, понял Митрич.

– При желании можно и пропить! Пока не удалось! – весело отозвался баритон.

– Всё впереди! – не уступал женский голос. «Точно главный!»

– Нет, как это? Как на час назад? – заволновалась тетка. – Я вот с Черновцов в Кишинев ездила. Ничего не переводила! Ерунду какую-то несут! – она возмущенно вскочила с места и унеслась в тамбур, хлопнув дверью: туалет освободился.

– Получил фашист гранату? – высунулась ей вслед чья-то мужская голова.

– Она наверное тоже географический заканчивала! – развеселились за простыней. – У себя в Черновцах!

– Если не возражаете, я бы включился в вашу игру вопросов-ответов! – воспользовавшись подходящим моментом, стал внедряться Митрич.

Красивые женские глаза под пушистой челкой глянули сбоку простыни. Кажется, это Лара.

– А включайтесь, если такой умный!

– И смелый! – хохотнули из-за простыни.

– Ну не трус! Вопрос такой: «В каком направлении герой Жюль Верна объехал земной шар? И что он тем самым выгадал?»

Наверху возникла улыбающаяся усатая физиономия под кудрявой шевелюрой и комично выпятила подбородок над простыней.

– Полагаю, что Филеас Фогг двигался с запада на восток! И тем самым выгадал целый день во время своего кругосветного путешествия! С кем имеем честь?

– Алексей Дмитриевич.

«Его вчера аферист Славик Лёшиком назвал!» – послышался громкий шепот.

– Георгий. Можно Жора. Так я ответил на ваш вопрос?

– На пятерку!

– Ура директору! Есть такая буква! – забушевали за простыней. – Знай наших!

– Он – с Запада и выгадал день! Значит, если мы будем на корабле плыть и плыть с Востока и переводить часы вперед, то мы потеряем целый день? Так? – сбоку занавески показалась другая хорошенькая, разрумянившаяся от выпитого, девичья мордашка. Вика.

– Получается, что так!

– Значит мы… ну не целый день, а полдня точно потеряем!

– За потерянные полдня надо выпить! – провозгласил веселый мужской голос. – Чтобы потерять их не зря.

И за простыней опять засмеялись, зашумели…

– Присоединяйтесь к нам! – мило пригласила Викина мордашка.

– С утра не пью!

– Так у нас пиво!

– Здоровье не позволяет!

– Тогда и я не буду. Можно я с вами посижу?

– Пожалуйста!

– Меня Викой зовут, – девушка ловко вынырнула из-под простыни и присела напротив.

– Алексей Дмитриевич, – еще раз представился он.

Вика кивнула и, сложив руки на столике, как школьница на парте, заговорила: «Вот я удивляюсь, как это люди много знают! И помнят. Мне кажется, что это у пожилых людей только. Вот молодые ничего не знают. Вот как они…» – кивнула она на занавеску, где продолжалось веселье, сморщила носик и поинтересовалась: «А вы кто по профессии?» – и предупреждающе подняла ладонь: «Не говорите, я сама догадаюсь. Вы – научный работник!»

– Да. Некоторым образом, – ответил Митрич, и как Киса Воробьнинов почувствовал, что за время пребывания в поезде он приобрел несвойственное ему раньше нахальство.

– А какой, простите за нескромность? – спросила «Лиза».

– К круизу, который я в настоящий момент представляю, а точнее сказать, в котором участвую, это не имеет отношения! – перекроил Митрич ответ Кисы и посмотрел на Вику: поняла ли?

Но Вика не поняла.

– Но всё-таки? Бизнесмен?

– Нет.

– Предприниматель?

– Почти. Журналист.

– У-у… Жаль! Ну ничего! А вам, наверное, неинтересно со мной разговаривать? Я же мало знаю. А мне с моими ровесниками неинтересно!

– Почему?

– А! Они тоже знают мало! – махнула Вика рукой и, подавшись вперед, возбужденно, вполголоса стала говорить. – А еще вот знаете, что про них расскажу! Случай такой был… Нас пригласили выступить на дне рождении… А он бандитом оказался! И потом деньги не хотел платить! И знаете, как они себя…

– Вика! Ты что это разошлась? – выглянула в проход молодая женщина, та, что «главная», и с укоризной глянула в сторону говорившей, видно, напомнившей ей об унизительной ситуации, в которой они когда-то оказались, и кто-то из артистов повел себя трусливо… Так понял бывалый Митрич.

– Ой! Извините! – испугалась Вика. – Мне пить категорически запрещено! Я совсем дурой становлюсь! – она приложила ладони к щекам, помотала головой и побежала в тамбур. Митрич пригладил волосы, поправил воротничок рубашки, встал со своего места…

– Разрешите?

– Пожалуйста! – пожала плечами молодая женщина и отвела взгляд на окно. «Сердится на Вику…»

– Спасибо! – он сел на полку напротив.

– Это с вами наша Вика хотела поделиться сплетнями о своих коллегах? – перевела она взгляд от окна на него. – Как журналисту, вам, наверное, это было бы интересно?

– Ну что вы… – растерялся Митрич.

– Да ладно, не стесняйтесь! Деликатности не только у артистов нет!

– Что же вы их не учите этому? – поддел он, защищаясь.

– «Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер!» Это Достоевский сказал. Вернее, героиня его, Лизавета Прокофьевна. Из романа «Идиот».

– Не читал. Вот будет свободное время, почитаю. Я у Достоевского только один роман прочитал «Преступление и наказание». В молодости, по одной такой причине…

Смешавшись, Митрич замолчал, даже рукой махнул: не о чем рассказывать! Не мог же он рассказать, что причиной было поступление молодого Алеши на службу в милицию.

– А вы, правда, журналист? – внимательно посмотрела она на него.

– Ну как вам сказать… – замялся он, почувствовав ее недоверие, да еще, как понял из разговора с Викой, что журналистов здесь не жалуют. – Извините, а как вас зовут?

– Тоня.

– А я – Алексей. Алексей Дмитриевич. Друзья зовут меня – Митрич!

– Я бы назвала вас Мегре!

– Почему? – насторожился он.

– «Преступление и наказание» читали. И еще вы похожи на Жана Габена в роли Мегре! Только не старого и не толстого!

– Спасибо! – поблагодарил Митрич за «не старого» и предложил: – Тоня, а пойдемте в ресторан пообедаем. А то я ничего с собой поесть не взял – ни курицу, там, вареную, ни – котлет холодных.

– Да и у меня яиц вкрутую с собой нет. Пойдемте! – легко поднялась она со своего места.

Вагон-ресторан

Народу в вагоне-ресторане было немного.

На вошедших никто не обратил внимание. Ну, может, на Тоню отвлеклись пара-другая «нефтяных» глаз. Восточные мужчины умеют прятать интерес во взгляде за маской безразличия и даже пренебрежения. Славик приветствовал Митрича вскинутым кулаком в интернациональном дружеском жесте. Тот с готовностью ответил ему тем же жестом. Тоня на всё это внимание к ним только улыбнулась. Они уселись за свободный столик и заказали подошедшей официантке по комплексному обеду. Ожидая заказанное, разговорились.

– А за что вас «сослали» в плацкартный вагон? Все важные гости едут в купейных или в спальных вагонах. А вы – журналист!

– Видно, не особо важный. А вот вы почему – в плацкартном? Такие красивые и молодые. А в спальном вагоне на чужих местах едут злые и страшные.

– Понятно. Вас эти злые из вашего купе выгнали?

– Ну… скажем так, я сам ушел.

– Позорно бежали. Я даже догадываюсь, от кого, – и она кивнула в сторону стола, где сидели Лида с Региной. – Они и на наших местах разместили свою «гвардию».

– И вы не отстояли свои места?

– Вы же не отстояли свои.

– Не захотелось связываться.

– Вот и нам – тоже. А потом наш театр «Жако» называют эротическим. Из-за того, что грудь молодых, тренированных танцовщиц не всегда упрятана в «сбрую». А эротика – это уже что-то вроде второго сорта. У вас-то с эротикой всё в порядке?

– Не заподозрен!

– Это видно!

– Правда? – удивился Митрич. – И по чему это видно?

– Беру свои слова назад! – шутливо пригляделась она к нему. – Очень даже можно заподозрить.

– Можно? – приосанился он.

– Можно! Но не настолько, чтобы сослать вас в плацкартный. А может, это вы сами «в народ» пошли, чтобы «нарыть» что-нибудь «такого» для интересующихся «таким» читателей?

– Я вижу вы журналистов не любите?

– Не люблю. Правду про них говорят, что вторая древнейшая профессия. А, может, и первая. Вы уж извините!

– Да нет, ничего! Вы на них, смотрю, обижены?

– Не то слово! Журналисты – народ циничный, немилосердный! Особенно сейчас! Никто не станет хорошо о ком-то писать, если конечно статью не проплатят. Уже есть и прикормленные Артурчики, которые «звезде» эпохальную легенду заранее создают! Неприкормленные – глумятся! Как будто долго терпели, а сейчас прорвало. Ведут себя как провокаторы! Провоцируют обывателей на злобу и зависть к чьего-нибудь успеху. На сплетнях строят разоблачения. Я уже попереживала от их гнусных, поверхностных статей!

Принесли первое. Мясную солянку.

– Приятного аппетита! – буркнула Тоня и уткнулась в еду.

Митрич вежливо пожелал того же и тоже стал есть, обдумывая, как себя вести дальше. Предложение Кольцова представиться журналистом создавало сложности в общении. Оказалось, что многие боятся этой журналистской «двуликости». И, видно, не зря!

В это время в вагоне-ресторане возникло оживление. Радостно зазвучали женские голоса, приветствуя кого-то. В ресторан входил народный артист Долин. И Лида, и Зоя Петровна махали руками и звали его за свой столик. Артист с сердечной улыбкой поблагодарил за приглашение, но показал рукой на пустой стол за спиной Алексея Дмитрича: «Мне там будет удобней!». К артисту тут же подошла улыбающаяся официантка.

– Ой… здра-асте! А вы мне потом роспись дадите?

– Обязательно!

– Ой, спасибочки! Что будем кушать? У нас – комплексный!

– Важно, какие у этого комплЕксного числа, то есть, обеда, действительная и мнимая части! – поднял он указательный палец: вспомнилась роль профессора математики, и он не удержался, чтобы не сымпровизировать.

– А что это вы сейчас сказали?

– Давайте комплексный!

– Несу!

Тоня и Алексей Дмитрич доели первое.

– Вообще-то я такой… внештатный журналист, – попытался Митрич реабилитировать себя, как журналиста. – Свободный автор со своим собственным мнением. Буду писать о самом круизе и ни в коем случае не ругать его, а, наоборот, только хвалить!

– Что, за хвалебную статью заплатили?

– Да нет. Я…

– Знаю я вас! А сами заодно и желтый материальчик впрок запасать будете! Что-нибудь напридумываете про меня или про артистов, чтобы в какую-нибудь гадкую газетенку продать!

Официантка принесла артисту первое, и он, как бы ненароком оглянулся и с интересом глянул на говорящих.

– Ну что вы, Тонечка, не буду! Честное слово! Вы знаете, мне кажется, что я видел передачу о вас и вашем театре. По телевизору. Кусочек спектакля показывали, – вдруг вспомнил он и решил взять несговорчивую барышню искренностью. Он говорил, не замечая, что увлекся и говорит с несвойственным ему воодушевлением. Был в нем талант к сочинительству, который никто вовремя не разглядел, не направил. И вот сейчас, как бы в роли «журналиста», вдруг раскрылся: – …а кавалеры набросили на девушек развязанные банты, как шарфы, и они совсем стали похожи на стройные пестики в завязи и, легко перешагнув через лепестки упавших платьев, продолжили свой красивый медленный танец. Там еще музыка такая прозрачная!.. – Митрич смущенно замолчал: «Что это на меня нашло?..»

Народный артист неторопливо ел суп и прислушивался к разговору за спиной.

– Вы очень хорошо рассказываете! – сказала Тоня. Своим искренним, как ей показалось, и таким поэтическим воспоминанием, журналист расположил ее к себе. – Интересно было бы почитать ваши статьи! У вас хороший стиль.

– Ну, как-нибудь… – еще смущенней бормотнул Алексей Дмитрич.

– Вы, случайно, не писатель?

– Журналисты – все писатели, – выкрутился Митрич и поспешил перевести разговор на другую тему: как раз официантка несла в их сторону поднос с тарелками.

– А вот и второе! – потер он руки в предвкушении.

Но официантка с улыбкой проплыла мимо них. Митрич уловил необыкновенный укропно-чесночный аромат со смородиновым духом… Он обернулся. Официантка ставила на стол перед артистом тарелку с золотистой горкой жареной картошки, сбоку залитой аппетитным гуляшом. И еще одну, в которой лежали крепкие пупырчатые соленые огурцы с налипшими на них мокрыми дубовыми и смородиновыми листьями.

– Вы моей маме в последнем фильме очень понравились! Вы так там хорошо сыграли! Угощайтесь! Бочковые… подлёдные!

– Откуда чудо такое? – искренне восхитился артист, с хрустом надкусив один. Митрич даже слюну сглотнул, представив вкус соленого огурчика.

– А это от мамы. Она у меня в Истобенске живет. Это на реке Вятке, что в Кировской области.

Артист Долин подвинул к себе тарелку с огурцами и схрустел их все, один за одним! Официантка стояла рядом, скрестив руки под фартучком и с нежностью смотрела, как он ест.

– Я никогда таких вкусных огурцов не ел! – восхищенно сказал артист.

– А вы приезжайте к нам в Истобенск в гости! Я вам сейчас мамин адрес напишу!

Она прошла мимо с тарелкой, на которой остались лежать в рассоле лишь сморщенные листья, и Митрич, напоследок вдохнув рассольный аромат, от разыгравшегося аппетита напомнил о самих себе, пришедших раньше артиста:

– Девушка, про нас забыли!

Обычно официантки на напоминание о существовании клиента начинают нервничать. А тут кудрявая официантка… улыбнулась!

– Это же Долин! Наш любимый артист!

И Митрич обезоруженно поднял руки: «Понимаем! Это – святое! Ждем!»

– Вот что значит – волшебная сила искусства! – прошептала Тоня.

– Народный артист! Не по званию, а по любви народа!

– Да! – согласилась она. – Вы знаете, я почему-то верю, что вы гадости про нас писать не будете! А вы танцами интересуетесь?

– Скорее, танцовщицами! Шучу-шучу! – замахал он руками, испугавшись, что своей шуткой разрушит только что возникшее доверие к нему.

– И что же вас в них интересует? – тут же прищурилась она.

«Все-таки, разрушил! Ну да ладно…» И Митрич, не успев придумать нейтральный вопрос, честно спросил:

– Ну… вот интересно: они только у вас в театре работают или где подрабатывают?

– А вы у них спросите, если это единственное, что вас в них интересует! Они вам сами скажут. Если захотят, конечно.

Кудрявая официантка принесла им второе. Аппетитный гуляш с жареной картошкой. Но без маминых подлёдных огурцов!

Потом они пили чай из стаканов с никелированными подстаканниками с гербом СССР и смотрели в окно на плоскую однообразную степь с выжженной травой, редкими кустиками. И вспоминали, как сейчас красиво в средней полосе России.

«То березка, то рябина…» – тихо напел Митрич.

«Куст ракиты над рекой…» – продолжила она.

«Край родной, навек любимый! Где найдешь еще такой?..» – пропели уже вместе, и Тоня сказала:

– Хорошо бы, чтобы искать не пришлось! Правда? Как вы думаете?

– Так же.

А народный артист за соседним столом тоже смотрел в окно на унылую степь, беззвучно напевал вместе с ними про край родной. А потом написал милой кудрявой официантке на зеленом листке меню вагона-ресторана, в том месте, где было напечатано про комплексный обед: «С любовью и благодарностью за ваши истобенские огурцы!». Потом поставил дату и размашисто «дал свою роспись».

Одесса. Таможня

Одесская таможня, как и любая другая, встретила пассажиров круиза неприветливо. Ничто не проходило мимо внимания таможенников. Небольшой портативный магнитофон Тони, совсем не новый, вызвал подозрение, как товар, вывозимый для продажи.

– Он – старый! Посмотрите! – показывала она царапины на корпусе.

– Ну и что? И такой можно продать! – парировала толстая таможенница в форме.

– Поймите! Мне без него никак нельзя. Я – хореограф! Я сочиняю танцы. Мне нужно слушать музыку!

Митрич наблюдал за ними, стоя в очереди: «Денег ждет!» и уже готов был прийти на помощь, но таможенница махнула рукой: «Проходи!» И Тоня, облегченно вздохнув и даже сказав: «Спасибо!», прошла за границу.

– Горжетки… Чернобурки… На продажу… Танцуют в них… Хозяин закупился… – пронеслось по очереди.

Митрич отошел от своего места, чтобы получше разглядеть, что происходит в зале.

А там металась разгневанная Лида, директор театра «Китоврас. На ее плечах и раскинутых в сторону руках гроздьями висели черно-бурые лисы с болтающимися лапками. Меха не пропускали! Уж если старый магнитофон вызвал подозрения, то что говорить про лисьи горжетки, да еще в таком количестве?

За горжетки можно было не волноваться. Лида танком прошла с ними через таможню. Если, конечно, танки умеют договариваться с таможней. Лида сумела. Или это сумела ее охрана? А может, на таможне – свои, конкретные ребята, озвучивающие цену вопроса… – так фантазировал Митрич, не забывая наблюдать за проходящими таможню артистками…

Анжелу Винер, девушку-«каучук» Митрич заметил сразу. С виду такая как все, а приглядеться, так не такая. Стоит прямо, а ноги выгибаются назад дугой в коленной чашечке. Казалось, что нажми ей на голову, и она сложится как перочинный ножик. И руки у нее какие-то безмышечные, вялые, и длинные пальцы как-то по-паучьи шевелятся. Перебирает ими ремешок небольшой сумочки. Нервничает чего-то. Глаза огромные, испуганные. Чемодан Анжелы положил на стойку парень-качок с прямыми светлыми волосами, собранными сзади в хвост. Лицо его почему-то было знакомо Митричу.

Круглолицый таможенник, похожий на Павла Артемьевича Верещагина из «Белого солнца», осматривал содержимое ее чемодана очень тщательно. Верещагин нравился Митричу. И этот таможенник был ему симпатичен из-за этого сходства. Не человек ли это Кольцова? Каждую вещь Анжелы он вынимал из пакетов. Извлек сценический костюм, блестящий, как змеиная кожа. Потом внимательно рассмотрел корону. Раскинул, как на прилавке, длинное зеленое платье, сверкающее отделкой, простукал пустой чемодан. Анжела испуганно наблюдала за его действиями. Спутник спокойно стоял рядом. Потом Анжелу увела таможенница для личного досмотра. Спутник опять спокойно ждал, наблюдая, как «Верещагин» аккуратно собирает вещи и укладывает их назад в чемодан. Вернулась Анжела. Парень легко подхватил чемодан со стойки, и они пошли в зал.

Белокурую Марго тоже досматривал «Верещагин». Митрич знал, что она везет доллары на шубу. В поезде подслушал. И не только она, судя по разговору артисток. Но ни у кого их не нашли! Уж если они такие умелые, то что говорить про ту, которая везет брошь?

Потом ее место заняла круглолицая девушка с русой косой в распахнутом тулупчике и в красном платке, завязанном на затылке. Никак певица Маруся?

Человек Кольцова рассказывал, что ее Бахмач нашел сам. Крупная, русоволосая, круглолицая и очень голосистая. Как раз на вкус Бахмача. На певицу Мордасову похожа. Матушка его очень Мордасову любила. «Салют бьет, и Мордасова поет!»

«Мордасова» пела в ресторане, куда Бахмач со своей бригадой есть ходил. У Бахмача к еде был вкус особый. Сибирский. Для него главными русскими продуктами были грибы и сибирская рыба: «Омуль, чир, муксун, нельма… – перечислял он и, подражая кому-то, важно рассуждал: «Но где в Москве такие речные деликатесы достанешь?» Поэтому ему приходилось «обходиться» осетровыми! И полюбилась ему и ушица из стерлядки, и белужья икорка, и янтарная осетринка… «Тоже ведь русская еда! А уж соленые рыжики под водочку или груздочек соленый! – складывал он щепотью пальцы, поднося к губам и одобрительно цокая: – Когда-то с матерью собирали, сушили, солили!»

Бахмач уже прикидывал, как и ресторан свой заведет. Дорогих гостей в ресторане будет потчевать «дарами земли сибирской, супами и похлебками, пельменями домашними рукодельными, кушаньями мясными, будто в печи приготовленными, пирожками домашними да блинами румяными. Ядреного кваску, да пряную медовуху будет подавать. Да настоечку свою, как мать делала: «Клюковку» да «Хреновуху». А потом гостей развлекать русскими танцами да песнями народными!» – так думалось ему, когда он, размягченный выпивкой, задремывал после вкусного и сытного обеда.

«Так наши прародители делали! Хотя, может мой пра-прадед так и не гулял! Вроде, как из крестьян был… из пашенных… Не пришлось ему… Ладно… я уж за него. А может прародитель мой из эуштинских татар был? Эти людьми служилыми были, смелыми… В кого я такой!..» – вспоминал он свои «подвиги»!

Однажды вот так выпили-закусили, послушали «Мордасову». Когда она закончила петь песню Мадонны «La Isla Bonita» на английском языке, Бахмач подозвал ее к столу. Подошла она, круглолицая, с нежным румянцем на щеках, кожа белая, прозрачная… Не девка, а яблоко «Белый налив»!

– Ну и что ты с такой красотой русской хрень английскую поешь? Давай нашу! «Валенки»! Сможешь?

– А то! – подбоченилась певица, да как выдаст по-мордасовски: «Ва-а-ленки-и, да ва-а-ленки-и… эх, да не подши-иты, ста-ареньки…» Бахмач глянул на пацанов, те большие пальцы держат: «Во девка! Ядрена-Матрена!»

– У меня работать будешь!

– Это где?

– В варьете моем.

– В проститутки не пойду!

– Дура! Это же варьете!

– Потому и говорю, что не пойду! Я – девушка порядошная.

– Это мы еще посмотрим! Я тебя зову в варьете петь. В проститутки – в другую очередь.

– Подумать надо!

– Ишь ты, какая смелая! Зовут-то тебя как?

– Мария.

– Маруся значит. Завтра, Маруся, на репетицию придешь. Куда, тебе скажут!

«Вот с тех пор и поет у него!» – с улыбкой глядя на Марусю, вспомнил Митрич рассказ Кольцова, знавший эти подробности от своего человека, работающего у Бахмача.

После Маруси к стойке подошел молодой мужчина простого вида. Он поставил большой черный футляр на стойку, щелкнул замками и достал баян. Баян был красивый: блестящий, черный, лакированный, с перламутровой инкрустацией на корпусе! Таможенники разное видели, но и те, с таким интересом разглядывали его! Митрич вспомнил, что слышал от Кольцова и о баянисте. Музыканта с баяном забрали прямо с Арбата. Играл тот мастерски. «Хорошо на кнопки жмешь! Где научился?» «Консерваторию закончил по классу баяна». – «Молоток! Будешь у меня работать! Деньгами не обижу!»

Вещи Митрича, подошедшего последним, осматривал тоже «Верещагин».

– Здравствуйте, я – Павел, – улыбнулся он, раскрывая его сумку.

– Не Артемьевич, случайно?

– Нет.

– А то я уж подумал, что полный тезка того Верещагина из фильма.

– А-а… Помню. Мой любимый герой!

– Мой – тоже. Я – Алексей Дмитрич.

– Я знаю. И вот, Алексей Дмитрич, за державу мне так же обидно, но ничего контрабандного обнаружить не сумел. Проверил тщательно тех, кого указал в сообщении Кольцов. Ту, что Винер и еще нескольких, досмотрели. Не обнаружили ничего похожего на лилию. Они могли замаскировать. Был у одной кулон в виде бабочки с крылышками вверх, а между ними – янтарь овалом. Была брошка в виде цветочка без камня. Турмалинчики, бирюза были. Я в этом разбираюсь. А, вот еще, – вспомнил Павел, – у одной артистки в волосах была заколка интересная: большая вишня лежит на перламутровых листиках. Волосы у нее такие густые. Спрашиваю, что за камень? Вишневый янтарь. «Зимняя вишня», говорит, заколка называется! Очень красивая! Если вам это интересно, то артистка в коричневом тулупчике и джинсах, а на голове – полно волос! Надменная такая!

Так они разговаривали, пока таможенник Павел неспешно досматривал его сумку.

– Так что извините, ничего не обнаружил! Можете проходить. Успеха и счастливого пути!

– Спасибо! Счастливо оставаться!

Они улыбнулись друг другу, и Митрич прошел в зал, где столпились прошедшие таможню. Артистов «Китовраса» уже не было. «Зимняя вишня» говоришь? У одной стриптизерки был псевдоним «Зимняя вишня»! И что за камень такой – вишневый янтарь? Посмотрим! Проверим! Он огляделся, ища знакомые лица. Невдалеке увидел Тоню, ее артистов, стоящих кучкой, улыбающегося в усы директора Жору. Тоня призывно махнула ему рукой. Он подошел.

– Ксендзы охмуряют нашего Игоряшу! – кивнул Жора в сторону пестрой группы, в центре которой маячил их артист. – Как бы не переманили! Самый охмурёж идет!

– А кто они?

– Алекс называет их «балетом», – благодушно объяснил Жора. Артист, заметив, что его «засекли», выбрался из толпы и поспешил к своим.

– Ох, уведут нашего Игоряшу! – запричитал смешливый Олег.

– Что я – телок на веревочке, чтобы меня уводили? – обиделся подошедший Игоряша. – Просто позвали познакомиться. Что здесь такого?

– Ну и как? Познакомились, пан Козлевич?

– Познакомились!

– И что?

– Ничего. Они называют Алекса мамой! Таможня их так шмонала! Вон последний идет!

От таможенной стойки отошел спортивный парень. Заметив, что на него обратили внимание, подошел к артистам.

– Он та-акой пра-ативный! – пожаловался, махнув кистью в сторону таможенника и сразу стал похож на певца Пенкина.

– Приставал? – ухмыльнулся Жора.

– Он пряма-а манья-ак какой-то! – крутил парень кистью.

– Сексуальный? – подыграла Тоня.

– Не-е, не о-очень! Их здесь много таких. Он и к девушке приставал, пра-ативный! Девушка-а, мы с ва-ами па-адруги по несчастью! – обратился он уже к Марго и манерно протянул ей свою руку: – Кира!

– Марго-о! – так же манерно протянула она свою. Они соприкоснулись пальцами, Кира подхватил Марго под руку и, что-то нашептывая, потащил в сторону.

– Алё, гараж! – возмущенно закричал вслед им Тёма. – Ты куда это ее повел?

– Мущщина! Не кипишитесь! Ща вернется!

Марго повернулась и, смеясь, помахала Тёме ручкой. Тёма растерялся и по привычке сказал: «Ритка, сука! Точно убью ее когда-нибудь!»

– Ты лучше к Соньке вернись! У нее родители бога-ата-и, сама с возрастом растолстеет, никто на нее не глянет. И тебе верной будет! – сказал веселый Олег.

– Сам женись!

– А что? Начинаю подбивать клинья!

– Дураки! – закричала черноглазая Сонька. – Нужны вы мне! Я замуж не собираюсь!

– Куды ты денисся! – засмеялся Олег.

Сонька показала ему язык и повернулась к стоящей рядом Вике. Та сочувственно кивнула: «Понимаю. Тёмка к Марго перебежал!»

– И чего они в ней находят?

– Ну как? Она – сексапильная! – сказала Вика, но как-то неискренне. Митрич понял, что она заступилась за Марго из чувства справедливости, потому что считает ее своей подругой.

– Ага! Вон какой шрам на жопе! Я бы с таким постеснялась в баню пойти, не то, что на сцену! А ей, хоть бы что! Как с гуся вода! – и, досадливо отвернувшись от не поддержавшей ее Вики, прошипела: – Зараза! Ненавижу!

«Ну и отношения!» – удивился Митрич, украдкой разглядывая Соню. А она уже отвернулась в другую сторону, чтобы не видеть подбежавшую к ним Марго.

– О чем ты с ним шепталась? Я видел, – начал Тёма, но тут раздался дурашливый голос директора Жоры: – Ту-ту-у-у-у! Михаил Светлов! Руссо туристо! Облико морале! Все на корабль!

– Отдать швартовые! – весело приказал Олег.

– Мы их не брали, чтобы отдавать!

– Отдать швартовы! Швартов – слово голландское! – проворкотал директор.

– А что это значит?

– Тяжелый канат значит. Олега списать на берег!

– Я и так на берегу!

– А про кофры забыли? Что, тоже оставляем на берегу?

Кофрами, в которых хранился актерский реквизит, они называли списанные глубокие ящики из-под армейских ЗИП-ов, которые сумел достать Жора и даже расплатился за них театральными контрамарками. Это Митрич узнал в поезде от него самого.

– По двое. Кто со мной?

Артисты быстро распределились по двое. Подхватили ящики за ручки и пошли на выход, чтобы успеть на теплоход до отдачи швартовов.