Читать книгу: «Багряные Врата»

Глава 1

Анна

Октябрьский ветер хлестал в лицо ледяными брызгами, когда я рассекала утреннюю прохладу на своем старом мотоцикле. Ноябрь был не за горами, а вместе с ним — тоскливые серые дни и промозглые вечера. Я ненавидела осень.

Я ненавидела ее за то, что она пахнет увяданием. За то, что листья гниют на земле, как надежды, которые никто не похоронил.

Я неслась по набережной, отчаянно стараясь заглушить терзающее меня чувство тревоги. Последние несколько недель были просто кошмаром. Сара — моя неугомонная, вечно ищущая приключений сестра — словно растворилась в воздухе. Ни звонков, ни сообщений, ни намека на то, где она может быть.

«Может, она просто устала от тебя», — шепнул внутренний голос. Я привыкла его игнорировать. Но сейчас он звучал слишком убедительно.

Сначала я думала, что она сбежала с очередным парнем. Но она всегда сообщала мне о своих планах, даже когда дело касалось откровенных идиотов. А тут — ничего. Словно кто-то выключил звук в ее жизни. И в моей заодно.

Увидев неподалеку от себя старое кафе, решила остановиться, чтобы согреться горячим кофе. Зайдя внутрь, я увидела лишь нескольких посетителей, а в углу, за столиком у окна, сидели две молодые девушки. Я села напротив них и заказала себе обычный черный кофе без сахара. Горький. Как всегда.

Девушки напротив о чем-то шептались, и я не обращала на них внимания, пока не услышала отрывок разговора, который заставил меня замереть.

— …и Элиас говорит, что Сара особенно важна для нашего нового ритуала. Она так красиво поет, что ее голос открывает двери в другой мир…

Моя чашка замерла на полпути к губам.

Сара.

Совпадение? В этом городе — возможно. Но мое нутро говорило иначе. Там, где пахло опасностью, я всегда оказывалась права.

Я подняла голову и посмотрела на девушек. Одна из них — с длинными волосами и бледным лицом — говорила с энтузиазмом. Ее глаза горели фанатичным блеском. Другая слушала ее с каким-то опасливым выражением лица, теребя край рукава.

— …но мне немного страшно, понимаешь? — продолжала девушка, понизив голос. — Все эти жертвоприношения… Я не уверена, что это правильно.

— Тише ты, — шикнула на нее подруга, оглянувшись по сторонам. Ее взгляд скользнул по мне — и на мгновение замер. — Если нас услышат, будет плохо. Элиас не терпит сомнений.

— А если у меня они есть? — тихо спросила первая.

— Тогда молись, чтобы он об этом не узнал.

Мое сердце бешено заколотилось. Что, если они говорят о моей сестре? Это был мой шанс.

Я сделала глубокий вдох, допила кофе одним глотком. Глотком который обжег горло. Выругавшись про себя я подошла к их столику.

— Простите, я не хотела подслушивать, — начала я, стараясь говорить как можно дружелюбнее. Внутри все сжалось. — Просто случайно услышала ваше упоминание об Элиасе. Я тоже интересуюсь его учением.

Девушки переглянулись. На их лицах отразилось подозрение.

— А вы кто? — спросила та, что говорила первой.

— Меня зовут Пэнни, — сказала я, даже не моргнув.

Ложь вылетела легко, как выдох. Я оставила свое настоящее имя себе. Здесь, в их мире, меня не должно существовать. Только Пэнни. Пустая оболочка, за которой прячется Анна.

— Я… я ищу смысл жизни, — продолжила я, позволяя голосу дрогнуть. Самую малость. — И мне кажется, что учение Элиаса может мне в этом помочь.

Ложь. Но она пахла правдой — потому что отчаяние не умеет притворяться.

Я старалась выглядеть как можно искреннее. Потерянная овечка, жаждущая обрести пастыря. Опустила взгляд, сложила руки на груди — закрытая, уязвимая поза.

Поверьте. Пожалуйста.

Девушка, казавшаяся более разговорчивой, немного расслабилась.

— Правда? Это здорово! У нас в «Багряном доме» очень здорово… ну, кроме некоторых моментов…

Она бросила взгляд на свою подругу, которая все еще смотрела на меня с подозрением. Та не проронила ни слова. Просто сжимала кружку так, будто та могла ее защитить.

— Я немного читала о вашем сообществе, — продолжала я, чувствуя, как время сжимается вокруг нас. С каждой секундой Сара могла быть где-то там, за стенами, которые я еще не видела. — И мне кажется, что это именно то, что я искала. Скажите, а как можно к вам присоединиться?

— Это несложно. — Девушка оживилась, ее глаза загорелись. — Просто приходишь на собрание и показываешь свою заинтересованность… Главное, чтобы ты была готова отбросить все свои сомнения и верить Отцу.

— Сомнения? — переспросила я, изображая удивление. — Но разве сомнения — это не нормально? Разве не нужно задавать вопросы?

Она наклонилась ближе. На ее лице промелькнуло что-то — то ли сочувствие, то ли предупреждение.

— Вопросы — это хорошо, — сказала она почти шепотом. — Но только если они не противоречат учению Элиаса. Он лучше знает, что нам нужно. Он — наш проводник в светлое будущее.

— Даже если это будущее пахнет кровью? — вдруг вставила вторая девушка. Ее голос дрожал. — Прости, Лилит, но я больше не могу молчать.

— Сара! — Лилит схватила ее за руку. — Ты же знаешь, что будет, если…

— А по-моему, ты слишком много говоришь, — холодно оборвала я. Неожиданно даже для себя. — Если боишься — зачем остаешься?

Обе девушки уставились на меня.

— Потому что уйти нельзя, — тихо ответила та, что помалкивала. Ее взгляд был пустым. — Элиас не отпускает. Никого.

Повисла тишина. Кафе зашипело паром кофемашины, за окном проехала машина, кто-то за соседним столиком засмеялся.

— Я понимаю вас, — наконец сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я полностью готова доверять ему. Скажите, а как часто проходят ваши собрания?

— Каждый вечер. Если хочешь, мы можем тебя туда сегодня отвести.

— Это было бы здорово! — воскликнула я, изображая восторг. Внутри же все похолодело. — Я буду вам очень благодарна.

Девушка с темными волосами протянула руку:

— Я — Лилит, а это моя подруга Сара.

Я пожала ее руку — холодную, с длинными наманикюренными ногтями. Мое сердце пропустило удар.

Какая ирония.

— Очень приятно, Лилит, Сара, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — Я уверена, что вы поможете мне найти свой путь. И… я слышала, что у вас есть девушка по имени Сара. Как она? — спросила я как бы между прочим, делая глоток уже давно остывшего кофе.

Лилит нахмурилась и прикусила губу. Ее подруга неловко поерзала на стуле.

— С Сарой все хорошо… — Лилит отвела взгляд. — Она немного особенная. Поет в нашем хоре…

— А хор — это важно? — не сдавалась я.

Лилит кивнула, но ее глаза стали какими-то стеклянными.

— О, очень! Сара такая талантливая девушка! — в ее голосе появились нотки, которых я не могла распознать. — Она незаменима. Вот только почти все время проводит в залах Багряных.

— В залах? — переспросила я. — Что это значит?

— Это священное место, — процедила вторая девушка. — Туда пускают не всех.

— Вот значит как… — я сделала паузу, делая вид, что раздумываю. — Вы, наверное, часто с ней видитесь, да?

Лилит покачала головой. Ее лицо стало бледнее обычного.

— Вообще-то, нет. — Она понизила голос до шепота. — Она избранная. Ей не нужно пачкаться на земле, как нам. У нее особая миссия…

— Туда не пускают, — фыркнула Сара. В ее голосе впервые проскользнула злость.

— Никто не должен отвлекать ее от пения! — резко оборвала Лилит. — Ты же знаешь правила.

— А я и не спорю, — буркнула Сара и отвернулась к окну.

— Ничего же не случится, если я хоть одним глазком увижу? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее.

Лилит посмотрела на меня с сомнением. Долгим, тяжелым взглядом. Я выдержала его — хотя внутри все дрожало.

— Ладно, Пэнни… — Она вздохнула, и в этом вздохе было что-то от усталости человека, который слишком много раз повторял одно и то же. — Мы проводим тебя к нашей общине. Но помни, если ты решишь присоединиться к нам, тебе нужно полностью довериться Элиасу. Это самое важное.

— Даже если это будет стоить мне жизни? — спросила я тихо.

Лилит не ответила. Лишь отвела взгляд.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как холод расползается по венам.

***

Вечером я уже стояла перед «Багряным домом» вместе с девочками.

Это было мрачное здание, окруженное высоким забором. Колючая проволока сверху. Камеры по периметру. В воздухе пахло сыростью, старостью и еще чем-то — чем-то сладковатым, приторным, как ладан на похоронах.

— Идешь? — Лилит толкнула калитку.

— Иду, — ответила я.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжимали край куртки так сильно, что побелели костяшки.

Анна осталась снаружи. Внутрь вошла Пэнни.

Я сделала глубокий вдох — и переступила порог.

Моя охота на Сару началась.

И я буду идти до конца. Чего бы это ни стоило.

Глава 2

Анна

Когда я переступила порог Багряного Дома, я начала ощущать страх и безысходность. Запах крови и еле уловимой гнили въедался в мои легкие, вызывая тошнотворный рефлекс. Люди, словно тени, бродили по коридорам — их багряные одеяния сливались с полумраком. Они казались сломанными куклами, марионетками в руках невидимого кукловода.

Лилит и Сара проводили меня в зал ожидания — небольшую, аскетичную комнатку, где уже ютились новообращенные, пленники собственных трагедий. В их глазах плескалась надежда, наивная вера в спасение. Мне было больно видеть их — обреченных на разочарование или, возможно, на что-то гораздо худшее.

Я познакомилась с молодым парнем по имени Майк, с растерянным взглядом и дрожащими руками. Он рассказал мне, что потерял работу, семью и теперь ищет утешение в учении Элиаса. Была и пожилая женщина по имени Руфь, которая потеряла мужа и детей и надеялась найти здесь новую семью.

Их истории были полны боли и отчаяния. И я понимала, что Элиас использует эти чувства, чтобы манипулировать ими, чтобы заставить поверить в свою ложь.

Через какое-то время я услышала, как дверь в зал открылась.

Когда в зал вошел Элиас, меня пронзило странное, необъяснимое чувство. Словно невидимая рука сжала мое горло — не больно, но достаточно, чтобы перехватить дыхание. Словно воздух в комнате стал гуще, тяжелее, наполненным чем-то древним и опасным.

Он был высоким, хорошо сложенным мужчиной. Идеальные черты лица, темные волосы, падающие на лоб. От него исходил такой магнетизм, против которого трудно было устоять. Он был одет как истинный главарь культа: длинная ряса из тонкой струящейся черной ткани, расшитой багряными символами. На шее — массивный серебряный амулет в форме перевернутой капли, пульсирующий приглушенным светом. Его образ источал власть и тайну.

В нем было что-то пугающе прекрасное. Как в пропасти, в которую одновременно страшно смотреть и невозможно оторваться.

Он двинулся по залу медленно, с царственной грацией хищника, обходящего свою добычу. Его багряная ряса шелестела по каменному полу, как шепот греха. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим эхом.

Его голос был глубоким и бархатистым, словно прикосновение темной ночи. Когда он начал говорить, мое сердце пропустило несколько ударов. Он говорил о боли, о страданиях, о мире, погрязшем во тьме. Его слова лились как яд — такой сладкий и смертоносный. Теперь я, кажется, понимала, почему ему так легко было поверить.

Он говорил о спасении. Об очищении. О том, что только здесь, в стенах этого дома, можно обрести истинный покой. Но я не слушала его слова. Я слушала его голос. И это было страшнее всего.

Потому что где-то глубоко, на самом дне моего естества, шевельнулось нечто постыдное. Не страх. Не отвращение. А жгучее, темное любопытство. Мне вдруг захотелось узнать, что скрывается за его маской. Что делает его таким — нечеловечески притягательным и пугающим одновременно.

Он медленно двигался по залу, его взгляд скользил по лицам, словно сканируя души. Когда он начал приближаться ко мне, я вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но странное дело — этот холод не отталкивал. Он завораживал. Я замерла, как кролик перед удавом, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть.

Его глаза — глубокие и темные, в которых отражалась лишь тьма. Но не пустая. Не мертвая. А живая, дышащая, голодная. Я боялась отвести от него взгляд и молча стояла, впитывая его образ, его присутствие, его власть.

Он остановился напротив меня.

На секунду я вовсе забыла, зачем я здесь. Комната исчезла. Люди исчезли. Остались только он и я, и эта странная, пугающая тишина между нами.

— Пэнни, — произнес он, и в его голосе было что-то такое, от чего по коже побежали мурашки.

Просто имя. Словно он пробовал его на вкус. Словно оно принадлежало ему задолго до того, как я его произнесла. Кажется, мне начинало не хватать воздуха.

Страх и любопытство сплелись внутри меня в тугой, болезненный узел. Часть меня хотела бежать. Часть — остаться. И самая темная, самая потаенная часть — хотела, чтобы он снова заговорил. Чтобы его голос обжег меня еще раз.

Он улыбнулся. Легко, едва заметно.

И в этот момент я поняла: я в опасности. Но не той, что можно измерить пулями или ножами.

Опасность смотрела на меня глазами, полными тьмы. И почему-то улыбалась.

Глава 3

Элиас

Я стою за тяжелой резной дверью и слушаю гул голосов в зале. До меня доносятся приглушенные всхлипы, робкие голоса новообращенных — жалкий хор потерянных душ, жаждущих, чтобы я указал им путь.

Я усмехаюсь своим мыслям.

Они думают, что пришли за спасением. Они не знают, что пришли за мной. За моей милостью. За моей властью. Каждое утро, просыпаясь в своей спальне, затянутой багряными шторами, я чувствую это — сладкое опьянение чужими судьбами, которые я перекраиваю как хочу. Сегодняшний вечер не исключение.

Я поправляю ворот рясы, провожу пальцами по серебряному амулету на груди. Тот отзывается едва уловимым теплом — словно одобряет мои намерения. Мое отражение в старом, поцарапанном зеркале у двери идеально. Идеальные черты. Идеальная маска.

Я чувствую превосходство. Холодное, спокойное, как лед в высокогорном озере. Я знаю, что происходит по ту сторону двери. Знаю, что эти люди уже наполовину мои. Достаточно одного слова — и они падут ниц. Достаточно одного взгляда — и они последуют за мной в пропасть.

Особенно она.

Внутри меня шевелится предвкушение. Я еще не видел ее, но уже слышал о ней. Лилит шептала мне о новой заблудшей овце, о девушке с глазами, полными боли и света. Пэнни. Странное имя. Не местное. Но мне нравится.

Я делаю глубокий вдох, ощущая, как власть наполняет мои легкие, как дым. Запах тлеющих трав доносится из-за двери — мои помощники уже зажгли кадила. Священный аромат, который окутывает новичков, усыпляет их страхи, открывает их сердца для моего голоса.

Пора.

Я толкаю дверь, и она со вздохом открывается, впуская меня в зал.

---

Когда мои глаза встречаются с ее взглядом, мир вокруг перестает существовать. Она — идеальна. Неземная красота, наивная, словно ангел, который случайно забрел в мое грешное обиталище. Но под этой невинностью я чувствую — нет, я знаю — скрытую силу. Тлеющий уголь, который только я смогу раздуть в пламя.

Она стоит, робко сжимая руки. Страх и любопытство отражаются в ее глазах, борются друг с другом, и любопытство понемногу побеждает. Моя. Она будет моей.

Я медленно приближаюсь, ощущая, как моя власть над ней растет с каждым шагом. Сапоги глухо ступают по каменному полу, отбивая ритм, который совпадает с ее сердцебиением — я слышу его, ускоряющееся, сбивчивое. Аромат тлеющих трав витает в воздухе, создавая интимную, почти священную атмосферу. Словно сама тьма обнимает нас, отгораживая от остального мира.

— Пэнни, — шепчу я, и это имя прозвучит как молитва. — Ты почувствовала зов, разве нет? Ты знаешь, что теперь принадлежишь этому месту.

Я делаю паузу, наклоняюсь чуть ближе, чтобы только она могла слышать.

— И мне.

Она вздрагивает — легкая дрожь пробегает по ее плечам. Ее пальцы сжимаются еще сильнее, но она не отступает. Не делает шага назад. Я наслаждаюсь тем, как неуверенность трепещет в ее голосе, когда она отвечает:

— Я… я не знаю.

Ее голос — музыка. Прерывистая, непокорная, такая живая. Я хочу сломать эту ноту. Хочу сделать ее своей.

— Не притворяйся, дитя мое, — говорю я, и на моих губах расцветает мягкая, почти отеческая улыбка. Но в глазах — другое. В глазах — голод. — Я вижу это в твоих глазах. Желание. И я единственный, кто может утолить этот голод.

Я протягиваю руку и касаюсь темной пряди ее волос. Они мягкие, чуть влажные от вечернего холода. Я медленно провожу пальцами вниз, от виска до самой ключицы, останавливаясь у края ее ворота. Темные силы сами тянут меня к ней, пульсируют под кожей, шепчут: возьми, сделай своей, не отпускай.

Я сделаю все, чтобы она с таким же желанием тянулась ко мне.

Она переводит дыхание. Ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но не может. Я чувствую, как мои слова пленяют ее, опутывают, словно паутина. Она уже запуталась. Еще немного — и перестанет сопротивляться.

— Но… я не совсем понимаю… — выдыхает она.

— Понимание придет со временем, — шепчу я, и моя улыбка становится шире, острее. — Доверься мне, Пэнни. Освободись от оков этого мира. Доверься своим истинным желаниям. Твоя новая судьба начинается здесь. С нами.

Она смотрит на меня. Ее глаза расширены, зрачки дрожат. В них — страх. И что-то еще. Что-то темное, что только начинает просыпаться.

Она еще не знает, но уже принадлежит мне.

Я сделаю так, чтобы она никогда не захотела уйти. Даже если придется немного сломить ее волю. Даже если придется прикоснуться к самым темным уголкам ее души.

Она станет частью моего мира. Мрачного. Прекрасного.

Моего.

Глава 4

Элиас

«Ее глаза обманывают. Ее смирение — всего лишь маска. Я вижу это, чувствую это. Уязвимые души легче поддаются глине. А из податливой глины можно слепить все что угодно»

— Отец Элиас.

Я стою в тени алтаря и наблюдаю, как Пэнни, новообращенная, коленопреклоненно ждет. В полумраке святилища, под мерцанием восковых свечей, ее лицо кажется бледным и беззащитным. Но я не верю этой беззащитности. Я вижу в ней нечто большее, чем просто страх. Там есть искра. Зерно сомнения. Тлеющий уголь, который можно либо взрастить, либо растоптать.

Я решаю все же взрастить. Она не знает, но выбор уже сделан. За нее.

— Сегодня, дитя мое, ты отринешь свое прежнее «я», — произношу я, и мой голос разносится под сводами святилища, отражаясь от стен тяжелым эхом. — Ты станешь частью единого целого. Сосудом для высшей цели.

Она едва заметно вздрагивает. Достаточно чтобы я увидел. Я всегда замечаю такие вещи. Ритуал посвящения всегда был самым сложным и непредсказуемым. Он требует полного подчинения. Тело — лишь сосуд, разум — инструмент, душа — холст, ждущий нового откровения. И сегодня я буду художником. А она — моим шедевром.

— Встань, — приказываю я. — Позволь мне увидеть тебя. Позволь грехам твоим быть обнаженными.

Пэнни медленно поднимается. Длинное черное одеяние, которое на ней, скрывает ее тело, но не может скрыть тревогу в ее глазах. Они мечутся, как загнанные зверьки, ища выход, лазейку, спасение. Но здесь нет спасения. Здесь есть только я.

Я делаю шаг вперед. Мои сапоги глухо стучат по каменному полу, и каждый шаг отдается в тишине святилища, как удар сердца. Медленно. Неумолимо.

Она не отступает. Это и хорошо.

— Одеяние — это ложь, — шепчу я, подходя вплотную. Я касаюсь пальцами ее воротника, чувствуя подушечками тепло ее кожи через тонкую ткань. — Лишь истина обнажена.

Она замирает. Ее дыхание становится поверхностным, прерывистым.

Я начинаю медленно расстегивать пуговицы. С особым вниманием. Каждое движение моих пальцев — не спешка, а церемония. Я чувствую, как напряжение в комнате возрастает с каждой расстегнутой пуговицей. Ткань поддается нехотя, словно сопротивляется, словно сама знает, что то, что откроется, уже нельзя будет забрать обратно.

Сначала шея. Тонкая, хрупкая, с бьющейся под кожей жилкой. Я почти вижу, как пульсирует в ней кровь. Затем плечи. Круглые, беззащитные. Она вздрагивает, когда мои пальцы касаются ключиц. И наконец — ее полная грудь, скрытая лишь тонкой тканью нижнего белья.

На мгновение я замираю.

Я наслаждаюсь открывшимся мне видом. Ее кожа кажется фарфоровой в призрачном свете свечей — белая, гладкая, с едва заметным голубоватым отливом в тенях. Контуры тела дразнят мое больное воображение, рисуют картины, которые я пока не смею воплотить. Но скоро. Очень скоро.

Тишина в святилище становится почти осязаемой. Я слышу, как учащенно бьется ее сердце. Слышу, как дрожат ее пальцы, сжатые в кулаки по бокам. Слышу, как воздух входит в ее легкие и выходит обратно — слишком часто, слишком неровно.

Страх? Или предвкушение? Я должен это узнать.

— Ты боишься? — спрашиваю я едва слышно. Мой голос теряет свою властную глубину, становится мягким, почти ласковым. Я наклоняюсь ближе, так что мои губы почти касаются ее уха.

Она молчит. Кажется, моя Пэнни потеряла дар речи. Она лишь отрицательно качает головой — коротко, резко, будто отказывается от самого вопроса.

Ее глаза, полные смятения, смотрят прямо в мои. И в них нет ненависти. Нет отвращения. В них есть что-то другое. Что-то, что заставляет мою кровь бежать быстрее.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не разорвать с нее остатки этой проклятой ткани. Не сорвать их одним движением. Не прижаться к ней всем телом, чувствуя, как ее страх смешивается с чем-то более темным и сладким.

Но я сдерживаюсь. Терпение — тоже власть.

Я отступаю на шаг, позволяя ткани одеяния соскользнуть ниже, обнажая еще немного ее тела. Она не прикрывается. Не отворачивается. Стоит смирно, как заводная кукла, и смотрит на меня. И в этом взгляде я вижу ответ.

Она не боится меня. Она боится того, что чувствует. А это гораздо ценнее.

Я улыбаюсь — медленно, хищно — и делаю пометку в своем сознании: эта игра будет долгой. И сладкой.

— Продолжим, дитя мое, — говорю я, и мои пальцы тянутся к следующей пуговице.

Глава 5

Анна

Он продолжает раздевать меня. Его движения становятся все более медленными, мучительными. И мне кажется, что он сдерживает себя, чтобы не наброситься на меня, словно я — его добыча, загнанная в угол.

Он будто пишет поэму на моей коже. Снимает ткань сантиметр за сантиметром, задерживаясь на каждом новом участке тела, изучая его, пробуя на вкус взглядом. Словно…наслаждается мной.

Я замираю, когда его пальцы касаются моего живота — легко, едва ощутимо, как дуновение ветра, но этот ветер обжигает. Внутри меня поднимается что-то горячее, липкое, постыдное. Я должна ненавидеть его прикосновения. Должна оттолкнуть его, закричать, сбежать. Но я стою на месте.

Мое тело отказывается подчиняться разуму. Или, быть может, это разум отказывается подчиняться мне?

Когда последний кусок ткани падает на пол, я остаюсь стоять обнаженной. Воздух в святилище кажется ледяным, но моя кожа горит. Я опускаю глаза. Не смею посмотреть на него, на алтарь, на мерцающие свечи, которые отражаются в его зрачках, как маленькие адские огни.

Он опускается на колени и я чувствую его дыхание на своих бедрах — теплое, прерывистое. Почему-то мне кажется, что он тоже борется с собой. Он здесь власть. Он здесь бог. Разве боги сдерживают себя?

Он начинает проводить пальцами по моим бедрам — медленно, нежно, почти благоговейно. Моя кожа предательски начинает дрожать под его прикосновениями. Каждый миллиметр моего тела становится свидетелем моего позора… или моего падения. Я уже не знаю, где грань.

— Твое тело — храм, — шепчет он, и его голос теряет свою властную глубину, становясь мягким, почти молитвенным. — Храм, достойный поклонения. И я буду твоим жрецом.

Его палец скользит выше, очерчивая изгиб моего бедра, задерживается на тазовой кости, где кожа особенно тонка. Я вздрагиваю, когда он касается того места, где мое тело помнит холод ночных улиц, одиночество пустой квартиры и бесконечные ночи в ожидании сестры, которая так и не вернулась.

Сара.

Мысль о ней бьет током, возвращая меня из тумана, в который меня утягивает его голос и его руки. Я здесь не ради него. Я здесь ради нее.

Но почему тогда я не отталкиваю его? Почему же не кричу? Почему мои губы сжаты в тонкую линию, а не разомкнуты в крике о помощи?

— Потому что, — шепчет внутренний голос, — ты хочешь узнать, что будет дальше. Ты хочешь узнать, как далеко он зайдет. Как далеко зайдешь ты.

Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от его присутствия, но его запах — тлеющие травы, воск свечей и что-то еще, темное и древнее — проникает в мои легкие, оседая там липким осадком.

— Открой глаза, дитя мое, — говорит он. — Смотри на меня. Не прячься. Истина не терпит темноты.

Я открываю глаза. Его лицо так близко. Я вижу каждую морщинку у его глаз, каждый блик на его губах. Его зрачки расширены — в них нет ни капли света, только бездна. И в этой бездне я вижу свое отражение. Обнаженную. Дрожащую. Напуганную. Но, еще я вижу голод, желание. То, что я так долго прятала даже от себя.

Он улыбается. Будто тоже это видит.

— Ты готова, — говорит он не вопросом, а утверждением. — Я знал. Знал с первой секунды, как увидел тебя.

Он поднимается с колен. Теперь он возвышается надо мной, заслоняя собой мерцающий свет свечей. Я — в тени. Я — в его тени.

— Сегодня ты умрешь, Пэнни, — шепчет он, касаясь губами моего лба. — И родишься заново. Моей.

Мое сердце перестает биться. На секунду. На две. А затем начинает стучать с новой, пугающей силой.

Я не знаю, кто я в этот момент. Пэнни, потерянная овечка? Анна? Или кто-то третий — тот, кто смотрит на Элиаса и не хочет убегать?

Я поднимаю руку. Медленно. Мои пальцы касаются его щеки — жест, который он не приказывал, не просил, не ожидал.

Он замирает. В его глазах — удивление. Первый раз за весь вечер.

— Я не умру, — шепчу я, слыша, как мой голос звучит чужим, низким, почти его. — Я уже мертва. Ты воскресишь меня.

Он смотрит на меня долгим взглядом, затем смеется. Не громко. И в этом смехе нет насмешки. Ничего кроме чистого восторга.

— Я хочу пить, поможешь мне — сказал он .

Он схватил меня за руку, ведя к какой-то старой душевой кабине, заставляя задуматься над его словами. Дверца заскрипела. Изнутри пахло плесенью и медью.

— Расслабься и отпусти грехи свои святой воде. — после этих слов я увидела как его глаза загорелись. В них было что то нечеловеческое, отчего мне стало страшно.

Хотелось крикнуть — но горло сжало спазмом. Но я не успела отдаться этому чувству, поскольку в один момент он прижал меня к стене своей тяжелой рукой и поднял мою правую ногу свободной. Кафель больно впился в лопатки. Я дернулась, но он лишь сильнее надавил бедром. Я была в глупом положении и совершенно растеряна.

— Отпусти, — выдохнула я, но вышло не приказом, а жалким шепотом. Я растерялась, когда его язык потерялся внутри меня собирая всю мою жалкую влажность . Я вцепилась ему в волосы не понимая что хочу — оттолкнуть или удержаться. Он застонал, и вибрация прошла сквозь меня.

У меня не было времени подумать. Он повернул кран и сверху на меня бежали капельки воды. Совсем немного, но этого было достаточно.

— Зачем... вода? — прошептала я, глядя в потолок. Он не ответил. Только усмехнулся, не отрываясь от меня. Когда я открыла глаза и посмотрела вниз на то как он целует меня там внизу, я увидела как на ложбинке моей груди собирается красные капельки и спускаются к пупку уходя ниже к его наглому языку.

Я коснулась пальцами груди. Мне потребовалось несколько секунд чтобы понять, что на меня льется вино.

— М-м-м, красное. Мой любимый цвет. — Я не сразу его расслышала , но догадалась, что он сказал. Сумасшедший.

Он поднял голову, и его подбородок блестел — от воды, от меня, от того багряного, что стекало по моему животу.

«Где моя сестра?» — хотела спросить я. Но открыла рот и услышала только собственный всхлип. Его зубы сомкнулись на внутренней стороне бедра. Он кусал меня и облизывал, словно издевался над моим телом. Моими мыслями. Каждый укус — удар по стыду. Каждое движение языка — приговор моей гордости.

Я не смогла сдержать стон, когда почувствовала, как он присосался к моему клитору, создавая вакуум. Этот звук — влажный, громкий, неприличный — разнесся по кабине, как пощечина. Выпивая из меня все больше и больше красного удовольствия. Он пил, а я таяла. Он вбирал, а я пустела.

— Больно, — выдохнула я, но пальцы сами вцепились ему в волосы сильнее. Мне было больно, но вместе с ней и приятно. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Как тело перестает быть моим и становится его вещью. Я чувствовала себя свободнее. Странно, но чем сильнее он сжимал, тем легче становилось дышать.

— Терпи, — шепчет он, и в его голосе — приказ и ласка одновременно. — Терпи, дитя мое. У страдания и наслаждения один вкус. Я научу тебя их различать.

Он наклоняет голову и касается губами моего живота — чуть выше лобка, там, где кожа особенно нежная, где каждый мурашек отзывается во мне спазмом. Его язык выписывает медленные, ленивые круги, спускаясь все ниже, к тому месту, где его пальцы все еще дразнят меня, не решаясь войти.

Я замираю и весь мир перестает существовать. Нет святилища, нет свечей, нет Сары, ради которой я сюда пришла. Есть только он. Его руки. Его язык. Его горячее дыхание на самом интимном месте моего тела.

— Пожалуйста, — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить.

Поднимая голову, Элиас смотрит на меня снизу вверх — и в его глазах вспыхивает торжество.

— Чего ты просишь, Пэнни? — шепчет он. — Освобождения? Или падения?

Я не могу ответить, мое тело отвечает за меня — подается вперед, сильнее прижимаясь к его губам и пальцам.

Он улыбается — сладко, опасно.

— Вот так, — шепчет он, прежде чем вернуться к своему таинству. — Вот так, дитя мое. Ты уже почти моя.

Его язык находит то место, которое заставляет мое дыхание прерываться, а пальцы — впиваться в его плечи с такой силой, что, наверное, оставляют синяки. Он двигается медленно, ритмично, доводя меня до грани и отступая, снова приближаясь и снова замирая. Откинув голову наверх к насадке, я высунула язык наружу. Капельки вина падали на мой язык, смеясь над моим положением. И я пьянела не от вина.

«Пей», — словно шептали они. «Смирись. Наслаждайся.»

Он играет со мной. Как пастырь с заблудшей овцой, которую уже привел к закланию.

Я чувствую, как напряжение внутри меня растет, как спираль закручивается туже, как мир сужается до одной-единственной точки — там, где его язык касается моего тела, где его пальцы сжимают мои бедра, где его дыхание смешивается с моими стонами, которые я уже не в силах сдерживать.

Я падаю. Мое тело выгибается дугой, и я вскрикиваю — громко, отчаянно, не стыдясь. Он прижимается губами к моему животу, целуя, успокаивая, не давая упасть.

— Анна, — шепчет он, и я вздрагиваю — потому что это имя не Пэнни.

Его губы касаются моего лба, когда он говорит. — Отдыхай, дитя мое. Это было только начало.

Глава 6

Сара

Сначала я слышу их. Потом — вижу.

Мерный гул молитвы обволакивал, как кокон. Голоса хора сливались в единый поток, поднимаясь к сводам зала, черным, как ночное небо без звезд. Я закрыла глаза — но тьма внутри оказалась гуще, чем снаружи. Я пела, но мое сердце молчало.

«Избавьте нас от света...» — шептали губы, а душа рвалась к солнцу, к дому.

Последний аккорд замер. Тишина упала такой тяжелой, что заложило уши.

После репетиции у выхода меня ждал Майк. Он мялся на месте, будто собирался что-то сказать, но язык примерз к небу. Вечно смущенный и вечно красный. Свет настенной свечи упал на его лицо, высветив острые скулы и впалые щеки — он был худым, почти болезненно худым, как подсолнух, который давно не поливали. Соломенные волосы падали на лоб неровной челкой, а огромные серые глаза смотрели на меня с той обреченной мягкостью, от которой у самой сердце разрывалось.

— Сара, ты прекрасно пела сегодня, как и всегда, — пробормотал он, теребя край своей черной мантии. Пальцы у него подозрительно дрожали.

— Спасибо, Майк. Просто делаю свою работу, — ответила я, стараясь не выдать нарастающее отчаяние.

— Ты... привыкаешь здесь?

— Привыкаю? — Я подняла на него глаза. В них, наверное, горело то же, что и в первый день — дикий страх и злость пополам. — Разве можно привыкнуть к клетке, Майк? — Я шагнула к нему ближе, заглядывая в лицо. Я хочу домой. Наверняка Анна с ума сходит, гадая, где я.

Он сглотнул. Кадык дернулся, будто он пытался проглотить шип. Его глаза быстро потускнели. — Это невозможно, Сара. Ты — часть этой Общины.

— Я попала сюда случайно! По чистой случайности! Хор — это была случайность! — Голос сорвался на крик. Я сама испугалась того, как громко прозвучало в этом пустом коридоре. Я почувствовала, как подступает истерика. Где-то внутри поднималась горячая волна. — Майк, помоги мне. — Я схватила его за рукав, вцепилась так, что побелели костяшки. Ты же тоже видишь это безумие. Ты просто боишься признаться себе.

Он покачал головой, опустив взгляд. — Не говори так. Элиас... он заботится о нас.

— Заботится? — Я рассмеялась — Он держит нас в заточении! — Я дернула его за рукав, заставляя посмотреть на меня. — Пожалуйста, умоляю, давай уйдем. Мы можем это сделать вместе! Прямо сейчас. Пока никто не видит.

Меня встретила его тишина. Только шелест его мантии, когда он сделал шаг назад.

— Я не могу, Сара. Он покачал головой, и в этом жесте было что-то безнадежное. Мне жаль. — И ушел, оставив меня одну в черном коридоре с эхом моего несбывшегося желания. Шаги стихли. Потом стихло все. С надеждой, умирающей с каждым новым словом молитвы.

Я прислонилась лбом к холодной стене. «Дыши», — сказала я себе. «Дыши, дура».

Но не успела выдохнуть, как услышала шаги с другой стороны.

Меня окружили бледные отрешенные лица, но в глазах плясал настоящий огонь. Они вышли из тени — три фигуры в черном, сливающиеся со стенами.

— Ну что, девочка, привыкаешь тут? — прошипела Лея, самая старшая в хоре, с хищной усмешкой на тонких губах. Она наклонила голову, как птица, присматривающаяся к червяку.

— Работаю над этим, — огрызнулась я, стараясь сохранить самообладание, которое вот-вот рухнет. Спина выпрямилась сама собой — инстинкт, который говорил не показывать слабость стае.

— Слышали, Отец Элиас тобой заинтересовался, — вставила Мира, задорно хихикая. Она обошла меня справа, и я почувствовала запах ее духов — приторный, похоронный. — Говорят, он долго выбирает жертву для ритуала Жатвы.

Ее смех, противный и скрипучий, заполнил мое пространство. Мое тело тут же похолодело, но я старалась не верить в это. «Она врет, — стучало в висках. — Она просто хочет напугать».

— Не слушай их, — пробормотала Элла, самая младшая, пряча взгляд. Она стояла позади всех, вжав голову в плечи, и казалась маленькой серой тенью. Но в ее голосе не было уверенности. Ни капли.

— Да ладно тебе, Элла, — Лея толкнула ее локтем. Элла вздрогнула, как от удара. — Сара, может, тебе стоит почаще заглядывать в кабинет Элиаса? Может, и сама станешь жрицей? — рассмеявшись, добавила она.

Я смотрела на их лица: Лея — торжествующая, Мира — любопытная, Элла — испуганная. И поняла — они не шутят.

— Оставьте меня в покое! — выкрикнула я, оттолкнув Лею. Она пошатнулась, но не упала — только усмехнулась шире. И бросилась прочь. Мантия хлестала по ногам, мешала бежать.

Единственное желание — бежать, спрятаться, исчезнуть. Но в этой клетке нет ни дверей, ни окон. Коридор тянется бесконечно. Свечи на стенах горят ровно, без единого колебания — будто воздух здесь мертвый. Лишь темные коридоры и шепот молитв, предвещающих мою погибель.

Я добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и сползла по ней на пол.

«Анна, — прошептала я в пустоту. — Пожалуйста. Прости меня».

По моим щекам текли слезы. Я даже не пыталась их остановить.

Глава 7

Анна

Вечером, под светом растущей луны, нас собрали в роще за пределами поселения для какого-то ритуала. Я шла в толпе, стараясь держаться ближе к краю — чтобы видеть, помнить дорогу назад. Трава хрустела под ногами, и мне казалось, каждый звук выдает меня с головой.

— Не отставай, — шепнула женщина сзади и толкнула меня в спину. Я обернулась, но в темноте увидела только бледное пятно лица и пустые глаза.

Я увидела Отца Элиаса: он, облаченный в длинный черный балахон, возвышался над нами, как черный пророк. Капюшон скрывал его лицо, но я знала — он смотрит. Он всегда смотрит. С того самого дня в душевой, когда его язык… Я стиснула кулаки. Не сейчас. Не время думать об этом.

Но мысли не слушались. Они лезли в голову, как черви в гнилое яблоко.

Я не могла не думать о том, что он знал мое настоящее имя. Я никому не рассказывала. А он сказал «Анна». Так, будто читал меня с самого начала.

Откуда, откуда, откуда?

И это не помогало. Потому что следом за страхом приходило другое — липкое, горячее, постыдное. Мои мысли возвращались в тот вечер, когда он пил вино с моего тела. Красное стекало по ложбинке груди, по животу, ниже… а его язык собирал каждую каплю.

Это было грязно и неправильно.

Я знала это. Я повторяла себе это сотни раз.

Тогда почему я была так возбуждена? — спрашиваю я себя. — Почему сейчас, стоя в этой роще под взглядами сотен фанатиков, я чувствую, как низ живота сжимается от одного воспоминания?

Я запуталась. Мои мысли скомканы. Они рвутся в разные стороны, как свора бешеных собак. Одна хочет найти Сару и сбежать. Другая — остаться. Упасть перед ним на колени. Услышать, как он шепчет мое имя. Настоящее.

«Ты больна, Анна», — сказала я себе. — «Ты больна, если хочешь того, кто держит твою сестру в клетке».

Но тело не слушало разум. Тело помнило его рот.

Ритуал начался с пения псалмов. Голоса поднимались к небу — низкие, тягучие, похожие на стон. Я не знала слов, но мои губы шевелились сами, повторяя за другими. Тело запоминало страх быстрее, чем разум.

— Пой, — прошипела Мира, стоящая рядом. — Или он заметит.

Я запела. Фальшиво, но мое сердце молчало. Мысли продолжали свой грязный танец.

«А что если он снова позовет меня? Что если снова прижмет к стене? Что если…»

Я зажмурилась. «Прекрати. Прекрати. Он монстр. Ты здесь не за этим».

Но монстр улыбался так, что у меня подкашивались колени.

Он говорил что-то о жертвах, возрождении и чем-то грядущем, когда они наконец восстанут и унаследуют землю. «Восстанут из могил?» — подумала я. Но вслух спросила у женщины слева:

— О чем он? Кто восстанет?

Она повернулась ко мне, и в свете луны я увидела ее улыбку — тонкую, почти невидимую.

— Те, кто спит под землей, — сказала она. — Мы поливаем их, чтобы они проснулись.

У меня побежали мурашки по спине. Но даже страх не перебил того тянущего чувства внизу живота, когда я случайно встретилась с ним глазами. Он смотрел прямо на меня. И чуть улыбнулся.

«Он знает, — поняла я. — Он знает, что творится у меня в голове. Знает, что я думаю о нем ночью. Знает, что я трогала себя, вспоминая его язык».

Мне стало душно. Я смотрела, как некоторые делают «подношения земле», выливая у корней дуба красное вино, мед и зерно, взывая к забытым богам плодородия.

— Возьми, — Лея сунула мне в руку глиняную кружку. Внутри что-то плескалось — густое, терпко пахнущее вином. — Поливай. Или ты против?

У меня не было выбора. Руки не дрожали — я не дала им дрожать. Медленно наклонила кружку над корнями. Красное потекло по коре, и на секунду мне показалось, что дерево дышит. Что оно втягивает эту жижу, как голодный зверь.

— Хорошая девочка, — усмехнулась Лея. — Быстро учишься.

«Красное, — пронеслось у меня в голове. — Мой любимый цвет, — сказал он тогда».

Я почувствовала, как щеки заливает румянец. Хорошо, что в темноте не видно. Хорошо, что долго это не продлилось, но следующая часть оказалась более жуткой.

Элиас поднял руку. Пение оборвалось так резко, что в ушах зазвенело.

— Пришло время очиститься, — сказал он. Голос был мягким — до мурашек мягким. — Пришло время рассказать правду.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. «Не меня. Только не меня». Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулось другое: «А что если он позовет меня? Что если он захочет «очистить» меня лично? Наедине?»

Я возненавидела себя за эту мысль. Но не смогла ее прогнать.

Она называлась «очищающая боль» — где каждый член культа должен был рассказать о своих грехах перед Отцом Элиасом, чтобы тот назначил им свое «искупление».

Первой вышла Мира. Она упала на колени так резко, что я услышала, как хрустнула сухая земля под ее костями.

— Я грешила, Отец, — заскулила она, глядя на него снизу вверх. — Я завидовала. Я желала мужа моей сестры. Я думала о нем ночью. Три ночи подряд.

Элиас молчал. Наклонившись провел пальцем по ее щеке, собирая слезу — или пот, я не разобрала издалека.

— Три дня будешь работать в поле без еды, — сказал он. — Только вода. И каждую ночь — молитва до рассвета.

Мира кивнула и отползла назад, не поднимаясь. Я смотрела на ее спину и думала: «Три дня без еды. Что же он сделает мне — за ложь?»

«И почему при мысли о наказании у меня внутри все сжимается от желания, а не от страха?»

Это могло быть что угодно, услышала я от присутствующих. От физического истощения — долгих часов работы в поле без воды — до психологического — публичного унижения, исповеди на виду у всех, битья камнями или розгами.

— Бывает, и хуже, — шепнула женщина за моей спиной. Я не обернулась. Боялась увидеть ее улыбку.

— Следующий, — голос Элиаса разнесся над рощей, и тишина сгустилась так, что можно было резать ножом.

Я стояла во втором ряду, вжав голову в плечи, и молилась всем богам, которых знала и не знала. Но внутри, в самом темном углу души, другой голос шептал: «Позови меня. Сделай что-нибудь. Я хочу чувствовать тебя снова. Даже если это больно. Даже если это грязно».

Я запуталась окончательно. Я больше не понимала, чего хочу — найти сестру или снова оказаться под ним. Луна светила слишком ярко. И его взгляд скользнул по рядам и остановился — точно на мне.

— Ты, — сказал он. Капюшон чуть приподнялся, и на секунду я увидела его глаза. Те самые горящие. — Выйди вперед. Давно я тебя не видел, Анна.

Сердце пропустило удар. А потом забилось так, что я услышала его в ушах. «Анна. Он снова назвал меня Анной. Он помнит. Он запомнил мое имя. Запомнил меня».

И от этой мысли — отвратительной, неправильной, сумасшедшей — меня бросило в жар.

Ноги двинулись сами. Я не хотела идти — но тело перестало меня слушаться. Оно шло к нему. Хотело к нему.

Каждым шагом я приближалась к нему, и с каждым шагом толпа смыкалась за моей спиной, отрезая путь назад.

— Ты готова рассказать о своих грехах? — спросил он так ласково, что это было больнее пощечины.

«О каких грехах? — пронеслось в голове. — О том, что я кончила, когда ты пил из меня вино? О том, что я думала об этом каждую ночь? О том, что я хочу, чтобы ты сделал это снова?»

Вздохнув, подняла глаза. Сказала первое, что пришло в голову:

— Я солгала, Отец. Я сказала, что пришла искать смысл жизни. Но я пришла… — голос дрогнул. — Я пришла, потому что мне некуда было идти.

Это была правда. Но не вся правда. И он знал это. Я видела по его улыбке.

— Ты чиста, Анна, — сказал он, наклоняясь к самому моему уху, так, чтобы слышала только я. — Но твоя ложь пахнет грязью. Мы поговорим об этом позже. Наедине.

«Наедине» — слово ударило под дых. Страх. Желание. Все вместе.

«Я не хочу уходить. Я хочу остаться. Боже, что со мной не так?»

Я замерла, как кролик перед удавом. И впервые за всю свою жизнь не знала — хочу ли я убежать или хочу, чтобы он меня сожрал.

Глава 8

Анна

Я бежала по огромному залу, не зная куда. Босые ноги почти бесшумно передвигались, звук разносился под сводами, как удары сердца. Чужого сердца.

Вокруг так много людей, все очень разные. Кто-то пьет и улыбается. Кто-то плачет и шепчется. Воздух тяжелый — от пота, чужой боли, которую здесь, кажется, не принято скрывать.

«Куда я бегу? — пронеслось в голове.

Ответа не было. Только ноги несли меня дальше, будто кто-то другой управлял моим телом.

Краем глаза я увидела группу людей с другого конца зала — они были облачены в белые рясы, что само по себе странно, ведь на всех здесь были только черные. Белые — как призраки. Как пятна света в этой тьме.

Молодые парни и девушки выходили друг за другом, будто торопились. Они двигались плавно, почти танцуя, и в этом ритме было что-то гипнотическое.

Мой взгляд задержался на девушке с каштановыми волосами — такими же, как у меня. Боже. Она так похожа на мою сестру. Я замерла на полушаге, чуть не споткнувшись о собственную ногу.

Я вижу ее лицо, но только половину. Вторая скрыта чьей-то спиной. Отсюда можно увидеть только ее растерянность. Как она озирается по сторонам. Как ее плечи напряжены. Она сжимает край своей белой рясы побелевшими пальцами.

Ноги дернулись вперед сами. Я уже открыла рот, чтобы крикнуть, но быстро поняла, что разум просто играет со мной. Я шагаю ей навстречу, но перед ней встает широкоплечий парень с белой повязкой на голове, полностью загораживая обзор.

— Нет, нет, нет, — прошептала я, ускоряясь. — Уйди, уйди с дороги!

И как бы быстро я ни бежала, я не успела. Толпа сомкнулась, как море. Поток других людей просто не дает мне возможности догнать их. Они напирают со всех сторон — плечи, локти, чужие спины. Кто-то отталкивает меня, даже не взглянув. Кто-то бормочет проклятия.

Они двигаются отрешенно — у всех одинаковые лица. Как у кукол, у которых вынули души.

Я чувствую себя такой же пустой внутри. И от этого становится легче. И страшнее одновременно.

«Если я уже пустая, — подумала я, — значит, мне нечего терять. Если я уже сошла с ума, то могу не бояться последствий».

— Сара! — крикнула я, но голос утонул в гуле зала. — САРА!

Никто не обернулся.

«Может, мне просто показалось? — закралась предательская мысль. — Может, я хочу найти ее так сильно, что вижу ее в каждой каштановой голове?»

Зал вдруг показался мне лабиринтом. Я остановилась посреди него, крутя головой, пытаясь снова отыскать белые рясы. Но они исчезли. Будто их никогда и не было.

— Эй, — раздался голос сбоку. Тихо. Осторожно.

Я резко обернулась.

— Могу я чем-то помочь тебе? — спрашивает девушка.

Она стоит в двух шагах от меня, сложив руки на животе — смиренно, почти по-монашески.

Ее лицо невинное, детское, как будто она не знает, где находится. Большие глаза, пухлые губы, никакой косметики. Она выглядит лет на шестнадцать, не больше.

Она смотрит на меня, и я понимаю, что она ждет от меня ответа. В ее взгляде нет страха. Чистое, детское любопытство. И это почему-то пугает сильнее, чем если бы она смотрела с ненавистью.

— Я… — начала я и замолчала. Слова застряли в горле.

«Спросить про белые рясы? Сказать правду?»

Но если она доложит Элиасу… если она одна из них…

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Да, — решаюсь я. — Мне нужно в туалет, покажешь?

Она отводит взгляд на удаляющуюся толпу и снова на меня, словно не может решиться. Наверняка раздумывает о том, можно ли мне доверять. Или же она боится быть наказанной.

— Но я… я должна быть на репетиции, — говорит она тихо, почти шепотом. — Отец Элиас сказал, что все должны быть на местах.

— Я быстро, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Пять минут. Тебя никто не хватится.

— Пожалуйста, — добавляю я. — Я новенькая. Я совсем одна здесь.

Она поднимает на меня глаза. Что-то в моих словах задевает ее — может быть, слово «одна». Я вижу, как ее лицо меняется — от нерешительности к жалости, от жалости к обреченной нежности.

Наконец она дает мне утвердительный кивок.

— Хорошо, — шепчет она, оглядываясь по сторонам. — Идем. Только быстро. Если увидят, что меня нет…

Она не стала договаривать. Я и не спрашиваю.

Мы идем вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. Я смотрю на ее затылок — русые волосы собраны в низкий пучок. Она выглядит такой беззащитной.

Она обещает, что скоро вернется.

Я же обещаю не сделать ей больно.

— Сюда, — говорит девушка, сворачивая в темный коридор.

Я иду за ней. И думаю только об одном: «Прости меня. За то, что я тебя использую. За то, что ты, возможно, заплатишь за мою ложь».

Свет факелов на стенах дрожал, и тени плясали, как живые. Я старалась запомнить дорогу. Каждый его поворот.

— Туалет, — сказала девушка, останавливаясь перед неприметной деревянной дверью. — Здесь туалет. Она толкнула дверь, и та со скрипом открылась, явив крошечную каморку с ржавой раковиной и унитазом.

Я вошла, но дверь не закрыла. Вместо этого я повернулась к ней и спросила, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно:

— А что за группа в белых рясах? Куда они ушли?

Девушка замерла. Ее лицо, еще секунду назад спокойное, вдруг стало каменным.

— Тебе не стоит об этом спрашивать, — тихо сказала она, отводя глаза.

— Почему? — я сделала шаг к ней. — Я просто любопытная. Как я и сказала, я здесь впервые, ничего не знаю.

Она покачала головой. Пальцы снова начали теребить край рясы — нервный жест, который я уже заметила.

— Это... избранные. Голос у нее дрогнул. — Отец Элиас сам выбирает их. Для... для особого служения.

— Какого служения? — я надавила, чувствуя, как внутри нарастает тревожная дрожь.

— Я не могу сказать. Она подняла на меня глаза — в них стояли слезы. — Пожалуйста, не спрашивай. Если узнают, что я говорила...

— Кто узнает? — мой голос стал жестче. — Здесь только ты и я.

Она молчала. Но ее молчание говорило громче слов.

— Там была девушка, — продолжила я, не отступая. — С каштановыми волосами, как у меня. Куда ее увели?

Девушка вздрогнула. И в этот момент я поняла — она знает. Она знает гораздо больше, чем говорит.

— Это Жатва, — выдохнула она, едва слышно. — Скоро Жатва. Ее выбрали. Или... она запнулась. — Или выбрали не ее. Я не знаю. Я ничего не знаю.

«Жатва». Слово ударило под дых. Я вспомнила шепот Миры в роще. «Он долго выбирает жертву для ритуала Жатвы».

— Что происходит с теми, кого выбрали? — я схватила ее за плечо, может быть, слишком сильно. — Что с ними делают?

Она всхлипнула и попыталась вырваться.

— Отпусти! Я не могу! Мне запрещено!

— А мне запрещено искать сестру? — я выкрикнула это прежде, чем успела подумать.

Девушка замерла. Ее глаза расширились.

— Твоя сестра... — прошептала она. — Та, девушка... она твоя сестра?

Я не ответила. Но она все поняла по моему лицу.

— Боже, — выдохнула она. — Тебе нельзя здесь оставаться. Если он узнает...

— Кто? Элиас? — я усмехнулась, и в моей усмешке была горечь. — Он уже знает.

Девушка побледнела. Так сильно, что ее губы стали почти белыми.

— Тогда ты пропала, — сказала она. — И она тоже. Уходи, пока есть возможность.

— Я не уйду без нее, — отрезала я.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать — предупредить, может быть, или умолять. Но в этот момент из-за двери послышались шаги. Кто-то шел по коридору.

— Кто-то идет, — прошептала я.

Девушка метнулась к двери, чтобы закрыть ее. Я дернулась следом, но запутавшись в длинной юбке, потеряла равновесие и, пытаясь удержаться, толкнула дверь со всей силы.

Тяжелая деревянная дверь с глухим ударом врезалась девушке в голову.

Она охнула — тихо, почти беззвучно — и осела на пол, как тряпичная кукла.

— Эй, — позвала я шепотом, трогая ее за плечо. — Эй, ты как?

Никакого ответа. Она дышала — я видела, как вздымается грудь — но сознание ушло.

— Прости, — выдохнула я, прижимая ладонь ко рту. — Господи, прости, я не хотела.

Шаги в коридоре становились громче. Кто-то шел прямо сюда.

«У меня нет времени», — поняла я. «Нет времени на раскаяние. Нет времени на слезы».

Я действовала быстро — так быстро, что мысли не успевали за руками.

Сначала я выглянула в коридор. Убедившись что угрозы нет, я закрыла дверь и опустилась на колени рядом с девушкой.

— Прости, — повторила я, расстегивая ее рясу. Пальцы дрожали, но я заставляла их слушаться. — Прости, прости, прости.

Белая ряса соскользнула с ее плеч. Под ней оказалась тонкая сорочка — почти прозрачная, не скрывающая ничего. Я отвела взгляд. Чувство стыда обожгло щеки, но я не остановилась.

«Я раздеваю бессознательную девушку. Хуже них. Хуже всех». — пронеслось в голове.

Я натянула белую рясу на себя. Ткань оказалась тонкой, почти невесомой — и пахла ладаном. Тем самым, которым пахло от Элиаса.

Теперь я должна была оставить девушку голой и уязвимой.

Сжав зубы стащила с себя черную рясу — ту, в которой пришла. Быстро, насколько могла, одела ее на девушку. Пуговицы не слушались, руки тряслись, но я справилась.

Она лежала на холодном каменном полу в моей одежде. Беззащитная. Похожая на спящего ребенка.

Я опустилась перед ней на колени и коснулась ее теплой щеки.

— Мне очень жаль, — сказала я вслух. Голос сорвался, превратившись в шепот. — Ты не заслужила этого. Ты просто хотела помочь. А я… я обещаю, что вернусь, — солгала я. — Или... или кто-то вернется. Кто-нибудь найдет тебя.

Я знала, что это ложь. Но мне нужно было сказать это. Хотя бы для себя.

— Ты просто немного поспишь.

Я наклонилась и поцеловала ее в лоб — как прощают детей. Как прощают себя, когда знают, что прощения не будет.

Поднявшись на ноги, одернула белую рясу и вышла в коридор.

Не было ни души. Сплошная темнота. И вдалеке — едва слышный гул голосов, зовущих меня туда, где была белая группа.

«Сара, — подумала я, делая первый шаг. — Я иду. Даже если это сделает меня монстром».

Глава 9

Анна

Я вышла из темного коридора и сразу попала в поток — белые рясы текли мимо, как призрачная река. Я опустила голову, натянула капюшон ниже и влилась в толпу. Сердце быстро забилось, но я заставляла себя дышать ровно.

Хор уже стоял полукругом. Свечи горели повсюду — их желтые языки дрожали. Я встала в последний ряд, стараясь держаться ближе к краю. Слева от меня оказалась высокая девушка с пустыми глазами. Справа — парень, который раскачивался вперед-назад, как маятник.

— Начинаем, — шепнул кто-то впереди.

И они запели. Я не знала слов. Ни одного. Но мои губы шевелились — я открывала и закрывала рот в такт, издавая невнятные звуки, которые, надеюсь, никто не различал.

«Прости нас, Отец...» — разобрала я сквозь общий гул. «Мы согрешили... мы пали... но мы вернулись...»

Странное чувство охватило меня. Этот гул, эти лица, этот запах — все сливалось в один тягучий, вязкий кокон. И я вдруг поняла, что мой голос — даже без слов — начинает вплетаться в их пение. Моя гортань вибрирует в унисон. Мое тело качается вместе с ними.

«Что со мной? — мелькнула паническая мысль. — Я становлюсь одной из них?»

Я зажмурилась и заставила себя петь громче. Чтобы не слышать собственных мыслей. Впереди, в первом ряду, я увидела каштановую голову.

Я начала пробираться вперед, лавируя между белых ряс. Кто-то толкнул меня локтем. Кто-то бросил недовольный взгляд. Но я не останавливалась.

— Извините, — шептала я. — Извините, мне нужно...

Я добралась до нее и схватила за плечо.

— Сара! — выдохнула я, может быть, слишком громко.

Девушка обернулась. На меня смотрело совершенно чужое лицо. Глаза. Другая родинка над губой. Я…

— Ошиблась, — холодно сказала незнакомка и отвернулась, продолжая петь.

Мир рухнул. Я стояла посреди хора, сжимая в кулаке пустоту, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

В этот момент пение оборвалось. Так резко, будто кто-то перерезал струну. Тишина упала на зал, тяжелая, как могильная плита. Все головы повернулись к входу.

Вошел он.

Элиас. Без капюшона. Волосы зачесаны назад, лицо бледное, глаза горят — те самые, нечеловеческие, от которых кровь стынет в жилах и одновременно закипает где-то внизу живота.

Он шел медленно, и его шаги отдавались эхом под сводами. Черная ряса на нем сидела как вторая кожа — облегала плечи, струилась по полу.

Хор замер. Даже дыхание, кажется, остановилось.

Его взгляд скользнул по рядам — равнодушно, лениво, как у сытого хищника, который не спешит выбирать жертву. А потом остановился на мне.

— Выходи, — сказал он тихо. Так тихо, что я слышала только шепот своих вен.

Ноги приросли к полу. Сердце бешено колотилось, и я была уверена — он слышит его. Он чувствует мой страх.

— Я сказал — выйди, Анна, — повторил он, и в его голосе появились металлические нотки.

Хор расступился. Никто не произнес ни слова — они просто сделали шаг назад, оставляя меня одну.

Я сделала шаг вперед. Потом еще шаг. Белая ряса шелестела по полу, и этот звук казался мне оглушительным.

Элиас опасно улыбнулся.

— Ты пела, — сказал он, когда я остановилась в двух шагах от него. — Ты пела, не зная слов. Я видел твои губы. Они снова врали.

Я молчала не зная что сказать. Он медленно обошел меня вокруг, и я чувствовала его обжигающий взгляд на своей спине.

— Ты пришла сюда в чужой одежде, — продолжил он, останавливаясь за моей спиной. Его голос прозвучал прямо над ухом. — Ты выдаешь себя за ту, кем не являешься. Это ужасно, Анна.

Он положил руку мне на плечо, и я вздрогнула.

— Но самое страшное, — прошептал он, наклоняясь к самому моему уху, — что тебе это нравится.

Я закрыла глаза. Потому что если бы я смотрела на него сейчас, то рухнула бы на колени. Сама, без его приказа.

Выпрямившись он обратился к залу — громко, отрезая любые возражения:

— Оставьте нас.

Они не стали возражать. Бесшумно они двигались к выходу, как призраки. Я слышала только шелест ткани и удары своего сердца.

Когда последняя девушка вышла и закрыла за собой дверь. Мы остались одни.

Элиас снова подошел ко мне — теперь спереди. Встал так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице. Его мужской запах окружал меня.

— Теперь расскажи мне, — сказал он, беря меня за подбородок и заставляя смотреть ему в глаза. — Ты пришла сюда за ней или за мной?

Его большой палец провел по моей нижней губе, и я не смогла сдержать предательского вздоха.

— Или ты уже не знаешь сама?

Я молчала. Потому что не знала ответа.

---

Он не повел меня за руку. Не коснулся. Просто шел вперед, и мои ноги двинулись сами. Я смотрела на его спину: прямую, широкую, абсолютно непроницаемую.

Мы шли долго. Коридор сужался, свет факелов исчезал, и в какой-то момент осталась только темнота, прежде чем он открыл дверь.

Комната оказалась маленькой — почти келья. В ней не было окон. Только одна масляная лампа на каменном полу, что едва освещала середину помещения. Там, в этом чахлом свете, стояла купель. Старая, чугунная, почерневшая от времени. Вода в ней была черной — или просто казалась такой в полумраке.

— Раздевайся, — приказал Элиас.

Я не двинулась. Тогда он медленно повернулся ко мне. В свете лампы его лицо казалось вырезанным из камня — бледное, с острыми скулами и глазами. Но он не кричал. Он криво усмехнулся с явным удовольствием от моего ужаса.

— Ты боишься, Анна? — спросил он, делая шаг ко мне. — Или ты хочешь, чтобы я помог?

Он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову.

— Я вижу твои глаза, — прошептал он. — Голодные. Ты стоишь здесь, дрожишь, а соски у тебя твердые, как пули. Я чувствую тебя, Анна.

Он наклонился к моему уху, и я почувствовала его горячее дыхание.

— Ты хочешь, чтобы я снова прижал тебя к стене? Чтобы мой язык оказался там, где ты не можешь себе даже представить?

Я могу представить, но не хочу. Закусив нижнюю губу я отвела взгляд.

— Краснеешь, — усмехнулся он. — Какая прелесть. Ты врешь всем вокруг. Но тело тебя выдает. Скажи честно, Анна… ты сейчас мокрая? От мысли, что я снова тебя прижму?

Он рассмеялся и этот смех рассыпался по комнате как дробь.

— В воду, — кивнул он на купель. Голос стал холодным. — Давай. Проверим, насколько сильно твое тело хочет того, чего боится разум.

— Там холодно, — выдавила я.

— Тем лучше. — он ухмыльнулся. — Лед лечит похоть. А ты, моя дорогая, больна. Мной.

Когда он понял, что я не собираюсь идти, он театрально вздохнул.

— Опять непослушание. Я так устал от твоего непослушания, Анна.

Он подошел, схватил меня за плечи и развернул к купели. Пальцы впились в кожу так сильно, что я вскрикнула.

— Тебе нравится, когда больно, — сказал он мне в затылок. — Я помню, как ты стонала в душевой. Как твои бедра сжимали мою голову. Ты думала, я забыл?

— Это было...

— Грязно? — перебил он. — Неправильно? Ах…да. Ты же святая. Ты же пришла за сестрой, а не раздвигать ноги перед главным культистом.

Он толкнул меня — и я оказалась на коленях перед купелью.

— Залезай, — приказал он. — Или я заставлю. Тебе это понравится?

Мои руки дрожали, а зубы стучали. Я перелезла через край и опустилась в ледяную воду. Холод резанул по моему телу. Я зашипела от такой температуры.

— О…да, — протянул Элиас, наклоняясь надо мной. — Видела бы ты свое лицо. Это страдание. Мое любимое. Знаешь, как ты сейчас выглядишь?

Он продолжил не дожидаясь моего ответа.

— Как девчонка, которую выпороли и бросили в канаву, — прошептал он с улыбкой. — Так и хочется тебя трахнуть прямо здесь, в ледяной воде. Чтобы ты кричала. Чтобы твои крики отдавались от этих стен. Но нет, — он покачал головой. — Сначала очищение. А потом... посмотрим.

Он зачерпнул ладонью воду и вылил мне на голову. Ледяные струи потекли по моему лицу, стекая вниз. Я стиснула зубы, стараясь не показывать эмоции.

— Чувствуешь? — спросил он, делая то же самое снова. — Это твоя ложь тает. Твое переодевание. Твоя грязная маленькая игра.

Он схватил меня за волосы и наклонил так, что мое лицо оказалось прямо у поверхности воды.

— Ты думала, что сможешь обмануть меня? — его голос стал низким, почти рычащим. — Ты, с твоими раздвинутыми ногами?

— Отпусти... — прошептала я.

— Отпустить? — он усмехнулся и погрузил мою голову в воду. Всего на секунду, но для меня это было слишком много. Я вынырнула, кашляя и захлебываясь. — Нет, Анна. Ты попросишь меня об этом. Ты будешь умолять.

Он окунул снова. Дольше, чем на секунду. Вода залилась в нос, в уши. Я барахталась, хватаясь за его руку, но он стоял неподвижно и смотрел.

Я жадно набирала воздух, когда он вытаскивал меня на поверхность, ища попытку хоть немного согреться.

— Чувствуешь, как дрожишь? — спросил он, прижимаясь губами к моему уху. — Это хорошо. Дрожь — это начало молитвы. А знаешь, что я еще чувствую?

Он опустил руку под воду, скользнул ладонью между моих бедер, и я выгнулась дугой — от холода, от стыда, от того, что его пальцы там, в ледяной воде, все равно горячие.

— Вот, — выдохнул он мне в шею. — Вот оно. Твое тело говорит со мной. Ты мокрая, Анна. И это не вода.

Он убрал руку и засмеялся.

— Какая же ты грязная. Какая же ты падшая. Ты пришла сюда за сестрой, а течет у тебя от меня.

Я закрыла глаза. В этот момент я хотела исчезнуть. Провалиться сквозь дно купели. И не останавливаться.

Он резко нажал на мои плечи и я погрузилась в воду с головой. На этот раз я не боролась. Мои легкие горели, а в ушах шумела тишина.

Не знаю сколько времени прошло, когда он вытащил меня, я ничего не видела, кроме звезд, что плясали перед глазами

— Не торопись умирать, — произнес он подозрительно нежно, вытирая мое лицо рукавом своей рясы. — У нас еще много дел, маленькая лгунья.

Дрожа всем телом, я могла лишь беспомощно повиснуть на бортике.

— Выпей это, — он вложил мне в ладонь две маленькие таблетки.

— Что... что это? — спросила я, с трудом ворочая языком.

— Лекарство от тебя самой, — он улыбнулся. Улыбка была ласковой. Но глаза его — холодными как лед. — Пей. Я знаю, что тебе нужно. Ты тоже знаешь. Просто перестань притворяться, что ты здесь не ради этого.

Он вложил таблетки мне в рот. Поднес чашу с теплой водой — пахло вином и медом, но я проглотила.

— Умница, — он провел пальцем по моей щеке. — Моя послушная, грязная, прекрасная умница.

А потом мир начал таять. Стены поплыли. Я увидела Сару — она стояла в углу и смотрела на меня с укором.

— Прости... — прошептала я.

— Она тебя не слышит, — сказал Элиас, прижимая меня к себе. — Сейчас только ты и я. Только твой стыд и мое прощение.

Я закрыла глаза. И провалилась в темноту, чувствуя его руку на своей спине.

Последнее, что я услышала — его шепот:

— Спи, моя заблудшая овечка. Когда проснешься — ты станешь моей. Я помогу тебе найти дорогу ко мне.

Глава 10

Сара

Я потеряла счет времени.

Сначала стучало сердце. Туки-тук, туки-тук — как дятел по дереву. Потом дышала. Вдох-выдох, вдох-выдох — как кузнечик в траве. Потом просто лежала.

Пол холодный, моя спина очень болела.

Я в шкафу,в том где хранят старые вещи. Я вытягиваю руку — касаюсь стены. Другую — касаюсь. Метр туда, метр обратно.

Солнца не было. Даже щелочки под дверью. Свет не пробивается — будто его вообще нет.

Но он был здесь. Сидит и ждет, когда я ошибусь.

Сначала я плачу. Громко, размазывая слезы по щекам. Потом мне надоедает.

Я обнимаю живот, чтобы он успокоился. На какое то время он успокаивается, а затем снова урчит. Потом я становлюсь слабой. Мне тяжело поднять даже руку. Пальцы тяжелые как камни. Потом я слышу отца.

«Птичка ты где? Я волновался за тебя» Он спрашивает где я? Не знаю. Я не помню, отец.

Затем я слышу его. Он очень злой, шипит как соседский кот.

«Ты ничтожество. Не умеешь даже петь правильно. Зачем ты вообще родилась?»

Зажимаю уши. Не помогает.

Только Анна не говорит. Я зову ее — в темноту, в пустоту, в этот холодный каменный мешок:

— Анна! Анна, пожалуйста! Найди меня!

Но она не приходит.

В горле пересохло, вода закончилась. В первый день. Я выпила все сразу — не подумала, что завтра тоже захочется пить. Теперь губы трескаются. Я облизываю их — язык шершавый, как наждак.

«Умру, — думаю я. — Прямо здесь. И никто не узнает».

Мои мысли перебивают шаги. Он крадется как кот. Слышу скрип засова. И свет — боже, какой яркий — бьет в глаза, даже сквозь закрытые веки.

— Сара?

Голос знакомый. Мягкий. Я поворачиваю голову, щурюсь.

— Майк?

Он стоит в дверях. Такой высокий. Свет лампы делает его волосы золотыми.

Мы мало говорили раньше. Он был из тех, кто всегда в тени — стоит в хоре, открывает рот, но голоса его почти не слышно. Я помню только глаза — серые, светлые. И уши, которые краснеют, когда я с ним заговариваю.

Он хороший. Не такой, как другие.

— Ты как? — опускается на корточки. Лампа стоит на полу, выхватывает из темноты его уставшее лицо.

— Принеси мне воды, — шепчу.

Он сразу протягивает флягу. Вода теплая, с металлическим привкусом. Но я пью жадно, проливая на грудь, не могу остановиться.

— Медленнее, — говорит он, забирает флягу. — А то стошнит.

— Где я?

— Карцер. Для непослушных. Тебя закрыли на три дня.

— Сегодня третий, — кивает он. — Я ждал, когда стража уйдет. Они меняются в полночь. У меня двадцать минут.

Он трогает мой лоб своей шершавой, теплой ладонью и я невольно закрываю глаза. Мне лучше.

— У тебя жар.

— Я просто замерзла, — вру я.

Потому что не хочу, чтобы он знал, как мне страшно. Не хочу, чтобы жалел.

Он достает из кармана сверток. Разворачивает и дает мне крошки. Вид у них был такой, будто на них уже наступали. Хлеб, который рассыпался в пыль, пока он бежал по коридорам.

— Я хотел принести больше, — голос у него дрожит. — Но если бы меня поймали...

— Ты пришел, — перебиваю. — Это главное.

Крошки собираю с пола. С мусором, с пылью — все равно. Отправляю в рот. Почти не чувствую вкуса, но тепло разливается по животу, и голод отступает. Лишь самую малость.

— Кайл рассказывал про тебя, — говорит он вдруг. — Что ты просила его сбежать.

Я не отвечаю.

— Ты правда хочешь уйти?

— А ты? — спрашиваю в ответ.

Он поднимает на меня грустные глаза. В первый раз когда я увидела его, я думала, что у него красные глаза. Теперь я знала почему. Он мало спит. Отец говорит, что он спит мало из-за работы. Неужели и у Майка она есть?

— Не знаю, — говорит тихо. — Я здесь с детства. У меня никого нет. Только они.

— Майк, — беру его за руку. Его ногти обкусаны до крови. Он вздрагивает, но не отталкивает меня. — Мы можем уйти вместе. Отец тебе поможет.

Он молчит, но его пальцы сжимают мои. Я замечаю как уголок его губ блестит, напоминая мне джем.

Я смотрю на это пятно, и во рту появляется слюна. Еще немного — и потечет по подбородку.

— Ты... ты ел что-то сладкое?

Мой вопрос смутил его. Он снова покраснел. Я вижу в свете лампы.

— Я забежал на кухню, — бормочет. — Никто не видел. Просто ложку. Я хотел...

Я не даю договорить, наваливаюсь вперед — и слизываю.

Со стороны я, наверное, похожа на голодного зверька. Но почему-то мне совсем не стыдно. Провожу языком по его нижней губе — медленно, стараясь не упустить ни капли. Вишня. Кисло-сладкий. Такой вкусный, что кружится голова.

Он замирает, не дыша. Смотрит на меня своими широкими глазами.

— Прости, — шепчу, отстраняясь. — Я просто...

Наверное, он решил мне отомстить. Его губы неумело падают на мои засохшие, нос упирается в щеку, но мне все равно. От него пахнет джемом и хлебом. Он просто мальчик, который пришел в темноту, потому что я просила.

Он больно сжимает мои плечи прижимая к стене, но у меня нет сил сопротивляться.

Здесь холодно. Страшно. Темно.

Но сейчас мне тепло.

— Сара, — шепчет, отрываясь. Лоб упирается в мой лоб, дыхание сбитое, горячее. — Я служу Элиасу... я не могу...

— Тогда не служи, — говорю зло. — Служи мне.

Он закрывает глаза. Ресницы мокрые. Я не знаю, плачет он или нет. Может быть, я тоже плачу. В темноте не разглядеть.

— Я принесу еду, — говорит, открывая глаза. В них такая решимость, будто он идет на войну. — Как только смогу. Обещаю.

— Обещаешь - обещаешь?

— Клянусь собой.

Он целует меня в лоб — легко-легко. И уходит.

Дверь закрывается и я остаюсь одна.

Темнота возвращается — мягкая, бархатная, колыбельная.

Я закрываю глаза и успеваю улыбнуться. Но улыбка сходит с моего лица, как только в проеме вырастает другая тень. Этот человек — он намного выше Майка, намного страшнее, намного сильнее. И мне не нужно смотреть ему в лицо, чтобы знать, кто это.

Элиас — тот, кого боятся все. Он входит и молча садится на край моей койки.

— Сара, — голос мягкий, усталый. — Ты ничего не ела.

— Не хочу, — вру я.

Он лишь вздыхает, его рука касается моей головы, медленно гладит, будто пробуя на ощупь. Пальцы ледяные, такие же холодные, как смерть. И длинные — точно лезвие косы. Таких рук у Майка никогда не было.

Я не отстраняюсь.

— Я знаю, что ты делала, — говорит он тихо. — С Майком.

Мое сердце замирает.

— Он не виноват, — говорю быстро. — Это я... я сама...

— Я не хочу злиться, — перебивает. — Он хороший мальчик. Немного запуганный, но хороший.

В его руке материализуется ложка. Он подносит ее к моим губам. Рисовая каша, сладкая, с молоком. Я не хочу, но рот открывается сам. Он смотрит серьезно, без улыбки.

— Ты хочешь сделать больно себе или другим?

— Не знаю, — шепчу.

Ложка снова у губ. Я ем, наслаждаясь теплу, что разливается по телу. Кажется, теперь я могу пошевелиться.

— Ты не должна здесь быть, — говорит он. — Я говорил им. Но они не слушают.

Я смотрю на него и вижу мальчика. Он младше меня, но совсем не выглядит испуганным. Я не понимаю как он оказался здесь. Все из-за волшебной каши? Чушь.

— Кто — они?

— Те, кто старше меня, — отвечает он. — Те, кто приказывают. Я не могу защитить тебя здесь. Но ты можешь помочь себе сама.

— Как?

— Будь тихой и послушной. Не привлекай внимания. Делай, что говорят.

Затем встает, поправляя свое нелепое черное платье.

— Они скоро придут за тобой. Я буду рядом. Постараюсь чтобы твой отец нашел тебя раньше.

— Элиас...

Он останавливается у двери. В темноте я не вижу лица, но знаю, что он обернулся.

— Спасибо, — говорю тихо. — Что пришел.

Он молчит секунду, прежде чем ответить:

— Ты не должна благодарить меня, Сара. Ты даже не должна прощать.

Опять темно. Я сворачиваюсь калачиком, утыкаюсь носом в колени.

— Пэнни, — шепчу в темноту. — Я скучаю.

Глава 11

Элиас

Я не помню своего настоящего имени. То, которое дала мне мать, умерло вместе с ней. Отец Элиас... этим именем меня нарекли позже. Когда я уже стал тем, кем должен был стать.

Но до этого — я был просто мальчишкой. Грязным, тощим, с руками, которые вечно дрожали от холода или от страха — уже не важно.

Нас было много. Много — тех, кого культ подбирает на обочине. Сироты. Бродяги. Дети, о которых никто не вспоминает.

Я жил тогда в старом трейлере на окраине. Недалеко от леса. Недалеко от дороги, по которой иногда проезжали машины. Я сидел на крыльце и смотрел, как заходит солнце — это было единственное, что я любил. Закат, ведь он не требовал слов. Не кричал: «Молись, ублюдок, пока колени не сотрутся в кровь».

В тот вечер я увидел ее.

Она шла по обочине босиком. Белое платье — слишком чистое, слишком светлое для этого места. Длинные темные волосы, спутанные ветром.

Я не знал, откуда она идет, но знал, что она потерялась. Потому что в ее глазах был тот же страх, который я видел в зеркале каждую ночь.

Она остановилась напротив моего трейлера и посмотрела на меня.

— Ты тоже один? — спросила она. Голос у нее был тонкий, как струна.

Когда я не ответил, она подошла ближе. Сделала три шага по грязи, не боясь испачкать свое чистое платье. Мой нос почувствовал ее сладкий запах.

Она протянула руку. В ладони у нее лежала конфета — в мятой обертке, с оторванным уголком.

— Держи, — сказала она. — Мне мама дала две. А я одну съела. Вторую даю тебе.

Я не взял, смотрел на ее пальцы — маленькие, грязные на кончиках. И мне вдруг захотелось заплакать. Впервые за долгое время.

— Ты чего молчишь? — спросила она, наклоняя голову. — Ты немой?

— Нет, — выдавил я.

— А почему не берешь? Я не кусаюсь.

Она засмеялась. Звонко как колокольчик. В этом смехе не было насмешки — только удивление. Она правда не понимала, почему кто-то отказывается от сладкого.

Мои пальцы коснулись ее мягкой ладони. И меня ударило током.

Не дружба. Что-то другое. Наверное жадность. Понимание того, что я хочу забрать ее с собой. Спрятать. Чтобы никто больше никогда к ней не прикасался.

— Ты откуда? — спросил я.

— Из города, — она махнула рукой куда-то за горизонт. — Но я заблудилась. Я шла за бабочкой, а потом потеряла дорогу.

— Дура, — сказал я.

Она не обиделась. Только пожала плечами.

— Отец говорит, что я невнимательная, а не дура. А вот ты - злой.

— Я не злой. Я... — я замолчал. Я не знал, кто я.

— Можно я посижу с тобой? — спросила она. — Я устала.

Она села рядом, на грязные ступеньки, и положила голову мне на плечо. Я чувствовал ее вес и мне показалось, что мир перестал вращаться.

— Меня зовут... — начала она.

— Не надо, — перебил я. — Не говори.

Она подняла на меня удивленные глаза.

— Почему?

— Потому что, если я узнаю твое имя, я никогда тебя не отпущу.

Она не поняла. Конечно, не поняла. Она ведь совсем малышка.

Улыбнувшись, она закрыла глаза. Уже через минуту девочка уснула у меня на плече. Такая доверчивая и глупая.

Я же не спал. Смотрел на закат и знал: однажды я найду ее. Или она найдет меня. И тогда я ни за что ее не отпущу. Ни за что.

— Белл! — услышал я. Рядом с нами стоял мужчина с тревожными глазами. Он смотрел на девочку, которая сидела рядом со мной.

Проснувшись она потерла глаза и улыбнулась ему — так же, как улыбалась мне минуту назад.

— Папа! Я нашла друга! — радостно прокричала она.

Ее отец посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал все — жалость, отвращение, желание увести дочь подальше от этого грязного места и грязного мальчишки.

— Пойдем, — сказал он и взял ее за руку.

Она обернулась на ходу.

— Пока, мальчик! Спасибо за компанию!

Я молча смотрел, как ее белое платье исчезает в сумерках. Как волосы мелькают между деревьями. Как мир забирает у меня единственное светлое, что когда-либо ко мне прикасалось.

В ту ночь я не спал.

Я сидел на крыльце, сжимая в кулаке мятую обертку от конфеты, и шептал в темноту:

— Я найду тебя, когда вырасту. И ты станешь моей. Ты даже не вспомнишь этого дня, но я запомню.

И я запомнил.

Глава 12

Анна

Сознание возвращалось неохотно, словно продираясь сквозь вязкую, черную патоку. Сначала один-единственный звук — глухой, монотонный гул, похожий на далекий рев океана. Затем к нему добавились голоса. Они доносились словно сквозь толщу воды: неразборчивое бормотание, обрывки фраз, лишенные смысла.

Я не понимала, где нахожусь. Реальность казалась чужеродной, холодной. Этот холод я чувствовала всем телом, каждой клеткой кожи. Он пробирал до костей, заставляя дрожать. Опустив мутный взгляд вниз, я увидела на себе лишь тонкую белую ткань, похожую на саван. Она едва прикрывала мою грудь, спускаясь вниз к бедрам и совершенно меня не грела.

Попытка пошевелиться отозвалась тупой болью в затылке и металлическим лязгом. Запястья и щиколотки были скованы. Я лежала на чем-то твердом и ледяном, похожем на каменный алтарь.

— Тише, — голос раздался прямо над ухом, резкий и властный.

Я дернулась в сторону, пытаясь отстраниться от источника звука, но лишь натянула цепи. Надо мной нависла высокая тень. Лица было не разглядеть в полумраке, но я чувствовала на себе тяжелый, изучающий взгляд. Силуэт склонился ниже.

— Не бойся, Анна. Ты в безопасности.

«В безопасности?». Эта мысль показалась мне абсурдной и смешной одновременно. Я в цепях, голая, на холодном камне. Кто этот человек? Я попыталась сфокусировать взгляд. Темные волосы, резкие черты лица... Элиас. Имя вспыхнуло в памяти огнем. Тот, кто привел меня сюда. Тот, из-за кого все это началось.

Паника ледяной волной смыла остатки оцепенения.

— Где Сара? — мой голос был хриплым, чужим. — Что вы с ней сделали? Отпусти меня!

Мужчина замер на секунду, а затем его ладонь с неожиданной для такого крупного человека нежностью легла мне на лоб.

— Спи, — его шепот был последним, что я услышала перед тем, как спасительная тьма снова поглотила меня.

Но даже в забытьи я чувствовала его прикосновение и знала: он не спаситель. Он — мой тюремщик.

---

Когда я открыла глаза, я увидела их. Десятки людей, слившихся в единое темное кольцо, склонились передо мной. Их лица были скрыты глубокими капюшонами черных ряс. Я не видела их глаз, но физически чувствовала на себе их липкие, голодные взгляды, скользящие по моему телу под тонкой тканью.

— Проснулась... проснулась... — повторяли они один за другим, нараспев. Их голоса сливались в единый, монотонный гул. Они говорили что-то бессвязное, бормотали на языке, которого я не знала и не могла понять.

— Прекратите! — крикнула я, пытаясь сесть. Цепи зазвенели, но толпа лишь отшатнулась на шаг, не нарушая круга. — Вы все — кучка больных идиотов!

— Где Элиас? — мой голос сорвался. Я должна была найти его. Он был здесь главным. Он ответит за все.

— Отец Элиас скоро придет, — ответила одна из фигур. Голос был женским, но лишенным каких-либо эмоций, словно запись. — А пока мы готовим тебя. Ты должна быть чиста.

— Что вы несете?! Что вы со мной делаете?!

Я не сразу поняла, что происходит. Один из культистов приблизился ко мне с чашей из темного камня, от которой поднимался густой, удушливый дым. Другой начал нараспев читать заклинание громче остальных. Воздух в комнате сгустился, становясь тяжелым. Запах благовоний бил в нос, смешиваясь с запахом сырого камня.

Мир начал терять четкость. Голоса становились то оглушительно громкими, то отдалялись до едва слышного шепота. Каменный алтарь подо мной поплыл.

Внезапно гомон стих. В повисшей тишине раздались шаги — уверенные, неторопливые. Из темного коридора в круг света шагнул он.

Элиас.

Он был одет так же, как и остальные, но его осанка и властность сразу выделяли его. Он медленно обвел взглядом своих последователей, и те мгновенно склонили головы еще ниже, отступая в тень.

— Достаточно, — его голос был тихим, но прозвучал как удар хлыста. Он не кричал. Ему и не нужно было.

Он подошел ко мне. В его глазах я видела лишь лед и презрение.

— Ты кричала? — холодно спросил он, глядя на меня сверху вниз. — Как... неосмотрительно с твоей стороны. Они лишь исполняют свой долг.

Внезапно его лицо изменилось. Лед в глазах растаял, сменившись чем-то похожим на искреннюю тревогу и даже нежность. Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми.

— Анна... бедная Анна. Ты так напугана. Я здесь, чтобы помочь тебе пройти через это. Это для твоего же блага.

Его прикосновение было мучительно приятным на фоне окружающего ужаса. Я хотела отстраниться, но тело не слушалось. Комната вокруг меня начала кружиться с бешеной скоростью. Свет от факелов на стенах вытягивался в длинные, пульсирующие полосы.

И в этом хаосе, на самой границе угасающего сознания, я увидела девочку.

За спинами культистов, в темном углу, куда не доставал свет, стояла маленькая девочка. Она была не старше десяти лет. Копна темных волос и широко распахнутые, полные ужаса глаза — мои глаза. Она не была частью этого ритуала. Она просто стояла там, прижав к груди старую тряпичную куклу, и смотрела прямо на меня. В ее взгляде не было ни злобы, ни фанатизма — только чистый, детский страх и немой вопрос: «Что они с тобой делают?».

А потом все исчезло.

---

Я стояла босыми ногами на мягкой, зеленой траве. Воздух пах летом и ромашками. Я подняла глаза и увидела свой старый дом. Тот самый, из детства. Солнце ласково грело кожу.

На лужайке перед домом цвело бескрайнее поле ромашек. Их белые лепестки покачивались на ветру.

Из-за угла дома выбежала маленькая девочка. У нее были мои глаза и такая же копна непослушных волос.

— Сара? — прошептала я, не веря своим глазам.

Она обернулась и улыбнулась мне той самой солнечной улыбкой из моих воспоминаний.

— Ты долго спала! — крикнула она звонким голосом и побежала ко мне.

В одно мгновение все страхи и боль исчезли. Осталась только она — моя сестра, живая и настоящая.

— Найди меня, Пенни! — кричит Сара, убегая вдоль поля и направляясь в лес. Сделав глубокий вдох и почувствовав запах детства, я ощутила, как в груди стало тесно от воспоминаний, и, долго не раздумывая, побежала за ней.

— Когда я найду тебя, тебе лучше никогда больше не прятаться от меня! — кричу я ей.

Ее смех, звонкий и беззаботный, был мне ответом. Он эхом разносился между деревьями, дразня и ускользая. Я ворвалась в прохладную тень леса, и мир вокруг мгновенно изменился. Солнечный свет, игравший на ромашках, теперь с трудом пробивался сквозь плотный полог вековых елей, превращаясь в редкие, танцующие пылинки. Воздух здесь был другим — густым, пахнущим влажной землей, прелой листвой. Это был запах моего детства, запах наших с Сарой тайн.

Мои ноги сами помнили эту тропинку. Мы были здесь тысячу раз, играли в прятки и строили шалаши. Каждый корень, выпирающий из земли, каждая низко нависшая ветка были мне знакомы. Я перепрыгнула через поваленное дерево и на мгновение увидела нас обеих, сидящих на нем и делящих одно на двоих яблоко.

— Сара! Стой! — крикнула я, но мой голос потонул в зеленой тишине.

Впереди показалась наша поляна. В центре нее стоял наш старый дом на дереве — неуклюжее сооружение из досок и старых одеял, которое мы гордо именовали своей крепостью. Дверной проем, занавешенный выцветшей тканью, был чуть приоткрыт.

Я знала, что она там. Я медленно подошла к хлипкой лестнице, прислоненной к стволу.

— Сара? — тихо позвала я, отодвигая полог.

Внутри было тихо. На полу, скрестив ноги, сидела она. Но это была не та пятнадцатилетняя девочка с поляны. Это была та Сара, которую я помнила в последний раз — с глазами, полными недетской тоски. Она подняла на меня взгляд и улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Ты нашла меня, Пенни, — прошептала она.

Я бросилась к ней и крепко обняла, вдыхая запах ее волос. Она была такой реальной, такой теплой.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — прошептала я ей в макушку.

Она отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза. Ее пальцы коснулись моей щеки.

— Ты должна отпустить меня, — ее голос прозвучал глухо, но с непривычной твердостью.

— Что ты такое говоришь? Я не могу без тебя...

Она лишь закусила губу, и в ее глазах, которые я так любила, начала собираться влага. Я не понимала, почему она плачет. Мы ведь вместе. Я наконец нашла свою сестру.

— Ты ни в чем не виновата, Анна, — тихо произнесла она.

И внутри меня щелкнул выключатель.

Мирная, залитая солнцем поляна перед глазами пошла трещинами. Я резко отстранилась от нее, глядя в родное лицо. Не в силах сдерживать себя, давая волю слезам и крикам, вспоминая ту ужасную ночь, когда моя привычная, счастливая жизнь потеряла свое существование. Ночь, когда я услышала ее крик и ничего не могла сделать.

Глава 13

Прошлое. Анна

— Я уже двести тысяч раз повторила, что поняла! — шиплю я в пустоту своей комнаты, сжимая пальцами простыню так, что белеют костяшки.

В ответ отец улыбнулся своей самой лучшей улыбкой, сдерживая смешок, как всегда делал, чтобы не обидеть меня. — Моя милая Анна, твой рот устал бы уже на пятых по счету «поняла». Не придумывай.

— Вообще-то я… — начала было говорить я, но меня перебил другой голос. Голос моей сестры.

Он звучит из-за двери так отчетливо. Запах ее клубничного шампуня вдруг просачивается сквозь старую древесину.

— Папочка, я закончила убирать мусор, можем мы уже поиграть?

Я перевела взгляд на отца, прищурившись, ожидая его ответа. Он сидит на краю нашей двуспальной кровати, между двумя одинаковыми силуэтами в застиранных ночнушках. Его тень кажется огромной, поглощающей слабый свет ночника.

— Конечно. Вы знаете, как сильно я вас люблю? — притянув нас двоих ближе к себе, он продолжил: — Вот почему я так за вас переживаю.

— Но тебя не будет всего два дня, — мой детский голос звучит слишком капризно, требуя. — С нами ничего не случится.

Отец выдохнул прежде, чем поцеловать в обе макушки. Прижав сильнее, он сказал: — Прошу вас, не убегайте далеко от дома. Я хочу вернуться и убедиться, что вы здесь ждете меня.

— Конечно, — ответили мы хором. — Мы будем здесь, когда ты придешь, — добавила Сара, ерзая под его тяжелой рукой. — А еще я приготовлю тебе свой фирменный торт.

— Надеюсь, он будет не из песка, как тогда? — пошутила я, заработав недовольный взгляд от Сары. Она тут же надула губы, готовясь заныть о том, что это была гениальная кулинарная импровизация.

Когда отец наконец скрылся за поворотом пыльной проселочной дороги, Сару охватила тоска. Я поняла это по ее мгновенно поникшим плечам — они опустились так тяжело, словно на них положили невидимый отцовский походный рюкзак. Вся ее фигурка в выцветшем ситцевом платье вдруг показалась мне неестественно маленькой и хрупкой посреди нашего цветочного двора.

Мне очень захотелось развеселить ее. У меня был один способ, но я заранее знала, что она его не одобрит: Сара ненавидела проигрывать, а моя игра всегда заканчивалась именно этим. К тому же, я пообещала кое-кому, что поиграю с ним сразу после того, как махну отцу на прощание, и от этого предвкушения кончики пальцев начало покалывать нетерпением.

— Как насчет твоей любимой игры в прятки, Сара? — крикнула я нарочито бодро, стараясь перекрыть свое возбуждение.

Она медленно обернулась. Тень от старой яблони перечеркнула ее лицо пополам.

— Ладно. Давай, — ответила она без тени улыбки. — Только на этот раз я буду прятаться.

Я почувствовала, как внутри все сладко сжалось в тугой узел. По правилам моей настоящей игры водил всегда тот, кто прячется. Тот, кого ищут, уже проиграл, просто я об этом не говорила вслух.

— Договорились, — легко согласилась я, хлопнув в ладоши.

Сара слабо кивнула и побежала за дом. А я, закрыв глаза, начала считать вслух скучающим тоном:

— Раз… два… три… — краем глаза меня привлекло какое-то движение, и я, поддавшись этому чувству, позабыв о нашей игре, обернулась. Но какое разочарование постигло меня, когда я никого там не увидела.

Игра света вновь продолжилась за старой березой, словно звала меня подойти ближе. Солнечный луч преломился в капле смолы, вспыхнул ослепительно-белым, а затем рассыпался на тысячи радужных искр. Красивая бабочка села на мою руку, раскрыв бархатные черные крылья с алой перевязью. Она сложила их треугольником, будто хотела что-то сказать, предупредить крошечным весом своего тельца, но я была уже на пути от этого огонька. Я раздраженно смахнула ее, спугнув пыльцу.

Меня встретило множество деревьев. Их листья плясали в разные стороны, хотя верхушки сосен стояли неподвижно — здесь, внизу, у самой земли гулял свой собственный, тревожный сквозняк. Воздух пах предстоящим дождем и чем-то сладковатым, как забродивший ягодный сок. Я шла, раздвигая руками жесткие ветки малины, пока не наткнулась на странный предмет. Он был похож на... боже... Видимо, кто-то ходил за грибами и обронил нож. Огромный, тяжелый тесак с широким лезвием, глубоко ушедшим во влажный мох. Странно. Неужели грибы настолько большие? Или это отец забыл его, разделывая кролика?

Я почти забыла, что Сара ждет, когда я найду ее. Она будет в ярости если узнает где я. Эта мысль обожгла сознание. Нужно возвращаться. Обернувшись, чтобы запомнить дорогу к тесаку, я снова наткнулась на что-то большое.

Мои глаза округлились, когда передо мной возник мужчина в черном одеянии с глубоким капюшоном. Ткань его платья поглощала лучи, не давая ни единого блика, казалась сделанной из самого мрака. Он стоял абсолютно неподвижно и смотрел прямо на меня.

— Почему он так странно одет? — пронеслось в моей голове. Я знаю лишь одного человека который одевается так же. Мой друг без имени.

Но этот человек был выше отца на две головы. Плечи были такими широкими, что полностью заслонили мне выход обратно к дому. Капюшон скрывал лицо, оставляя лишь непроглядную пустоту, но я чувствовала кожей его взгляд — оценивающий, скользящий по моим растрепанным волосам, по грязным коленкам. От него веяло таким запредельным спокойствием, что мой детский страх мгновенно испарился, сменившись благоговейным трепетом. Мое сердце не заколотилось быстрее; напротив, оно начало биться медленно, тяжело, входя в унисон с глухим гулом, исходящим от его фигуры.

— Ты мешаешь моему ритуалу, дитя, — произнес он. Голос не звучал снаружи. Он пророс прямо сквозь мои кости, вибрируя в зубах.

— Вы ищете грибы? — ляпнула я первое, что пришло в голову, кивком указывая на торчащий из мха тесак. — Я могу помочь, когда найду сестру.

Черная ткань колыхнулась, хотя ветра не было. Из-под края одеяния показалась бледная, бескровная кисть с длинными узловатыми пальцами. Он медленно поднял руку и указал длинным когтем куда-то мне за спину, в сторону нашего дома.

— Нет, Анна. Твой отец потерял свою игрушку. А ты потеряла сестру. Иди домой. Игра окончена. Ждать осталось недолго. Всего два дня. Считай вместе со мной. Три...

И тогда за моей спиной, откуда я только что пришла, раздался оглушительный, полный животного ужаса визг Сары: — Анна! Где ты?! Мне страшно! Выходи!

Мужчина в черном шагнул ко мне, проходя сквозь ствол молодой осины, как сквозь густой туман, и положил свои ледяные пальцы поверх моих глаз. — Не смотри, — прошептал он, погружая меня в абсолютную темноту. — Так будет легче нести правду. Папа скоро вернется. Мы просто подготовим ему сюрприз.

Глава 14

Анна

Я закрыла глаза по его команде, но визг Сары до сих пор царапал мне барабанные перепонки изнутри.

— Анна! Где ты?! Мне страшно!

Глупая, — подумала я тогда с внезапным раздражением. — Мы же договорились. Ты прячешься, я ищу. Зачем так орать? Но что-то было не так. Визг не удалялся вглубь леса, он висел прямо над моим ухом, влажный и хриплый. Я сбросила ледяную ладонь незнакомца. Ткань его платья прошла сквозь мои пальцы, как болотный туман. Когда тьма отступила, поляна была пуста. Ни мужчины в черном, ни ножа. Сломанная береза сочилась темной смолой пугая меня еще больше.

— Сара? — позвала я уже без игры. — Выходи. Папа будет ругаться. Мы обещали ему вкусный торт.

Ответом стал хруст веток. Из-за кустов орешника вынырнула маленькая фигурка. У меня внутри все оборвалось от облегчения. Наконец-то. Победа моя. Фигура сделала шаг, споткнувшись о корень. Капюшон упал с ее головы. Но оказавшись ближе я поняла, что это бы не он. Это были волосы — слипшиеся от сосновой смолы и земли, слишком темные. Лицо сестры казалось восковым. А за ней... за ее спиной стоял мой друг. Тот с кем я любила играть, но мой отец не позволял мне. Тогда я делала это в тайне от него, надеясь, что сегодня будет так же. Одетый в свою лучшую воскресную рубашку он тяжело дышал, сжимая в кулачке мой старый свисток. Его губы были фиолетовыми, словно он долго бежал или плакал на морозе.

— Не смотри туда, Анна, — сказал мальчик голосом глубокого старика. — Она проиграла.

И тут я заметила. За плечом моей сестры, там, где начинались заросли папоротника, земля зашевелилась. Что-то огромное, многорукое и пахнущее прелой листвой медленно утягивало сопротивляющийся силуэт Сары обратно во мрак. Ее рука — настоящая, теплая рука сестры с царапиной на локте — тянулась ко мне из-под земли, скребла ногтями по корням, пока существо затягивало ее туловище вниз.

— Помоги ей! — закричала я, бросаясь вперед. Но мальчик схватил меня за шкирку, как котенка. Его хватка была железной.

— Если ты сделаешь хоть шаг, они заберут нас обоих, — прошипел он. — Они ищут жертву. Ей велели ждать здесь. Правила нарушила она. Смирись уже.

Я билась в его руках, захлебываясь слюной, глядя, как пальцы Сары исчезают под землей. Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в спасительное беспамятство — это то, как корни деревьев жадно оплели ее щиколотки, стирая мою сестру с лица этого мира. После этого дня лес перестал быть зеленым. В моих воспоминаниях он навсегда остался цвета запекшейся крови. Крови моей любимой сестры.

Глава 15

Мальчик

Тяжелые слова повисли между нами. Она смотрела на меня снизу вверх — моя маленькая, потерянная овечка. В ее глазах плескалось слепое доверие, что у меня сразу свело скулы от страха. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Именно так смотрят ягнята, когда им чешут за ухом перед тем, как точат нож.

Я заставил себя разжать пальцы, выпуская ее тонкое запястье из захвата. Нельзя оставлять синяки. Приемные родители этого не любят. Они называют это «порчей материала».

Главное — не дышать.

Я вжимаюсь спиной в шершавые бревна, сливаясь с тенями так плотно, что паутина кажется продолжением моей собственной кожи. Если я перестану существовать на эти десять секунд, пока мать ищет что-то, она пройдет мимо. Для нее меня нет. Я — дефектный, пустое место в их идеальной - ненормальной семейки. Лучшая защита — это отсутствие. Просто раствориться.

Так было всегда. До нее.

Теперь то все иначе. Теперь мое выживания звенит от напряжения, потому что у меня появился центр. И теперь я знаю, какое имя у этого центра.

Я смотрю на свои бледные ладони. Раньше я смотрел на них только чтобы проверить, не дрожат ли они. Не выдает ли мое тело страх перед Отцом Абелем. Какая разница, когда сгнию я в этой земле — раньше или позже? Я — уголек, который забыли разжечь. Заботиться о себе ради себя... какой в этом смысл? Это просто оттягивание неизбежного забвения. Очередная игра в прятки со смертью, где кладбище уже вырыли.

Но теперь...

Ее смех — такой легкий. Словно горсть сухого льна подбросили в воздух, и он рассыпался серебряными искрами на солнце. И в то же время такой тяжелый для моих ушей. Каждый ее смешок падает мне на плечи тяжелым грузом. Я физически чувствую вес этого звука. У нее есть настоящая семья. Есть отец, который должно быть обнимает ее, стряхивая несуществующую пылинку с плеча. Отец, который беспокоится. Который говорит: «Я люблю тебя. Я скучаю». Смотрит на горизонт, а думает о ней. У меня нет никого. Ни одного человека во всем этом гнилом месте, кто бы просто спросил, не давит ли мне воротник этой чертовой рубашки. Если я исчезну завтра утром, они заметят это только тогда, когда придет время чертить ритуальный круг, а главного мела под рукой не окажется. Никто даже не станет искать мое тело. Просто возьмут еще одного ребенка.

Почему? Почему у кого-то есть все? Весь этот невыносимый свет, любовь, право быть слабым... а у меня нет. Я выкроен из чужих теней. Мне запрещено иметь кого-то кто бы принимал меня таким.

Вчера Отец поймал меня.

Я был счастливый, почти невесомый от того дурмана, что всегда висит в воздухе над алтарем — смесь жженого можжевельника и свежей крови. Кровь жертв еще стучала у меня в висках тяжелым ритмом, но я знал: как только переступлю порог общинного дома, этот морок схлынет, оставив лишь привычную пустоту. Я не стал ждать омовения. Счастливый, с абсолютно безумной, по мнению старших, улыбкой на лице, я сорвался с места и побежал в лес, чтобы встретиться с ней. Ноги сами несли меня по знакомой тропе к нашему месту.

Там я и столкнулся с ним. Он стоял прямо на моем пути, словно вырос из-под земли, опираясь на свой тяжелый посох из черного дуба. Он просто смотрел на меня. Пристально, склонив голову набок, как ворон рассматривает блестящую безделушку. Его взгляд скользнул по моему лицу, затем метнулся вправо — туда, куда я собирался пойти, сквозь густые заросли папоротника, где за поваленным стволом она обычно ждала меня со своими объятиями. Он медленно вскинул бровь. Это движение было красноречивее любого крика или удара плетью. В этом жесте читалось холодное любопытство. Но он ничего не сказал мне. Просто посторонился, освобождая проход, который вдруг показался мне коридором в холодный подвал.Я видел его взгляд который говорил мне, что меня ждет позже. Что за этой чертой начинается территория ошибки, за которую я должен буду заплатить. И именно он ответил на мой главный вопрос. Тот самый, что пульсировал под ребрами каждый раз, когда Анна касалась моей руки своей теплой ладонью.Она.

Это все из-за нее. Я хочу ее забрать. Пока мать не решила, что тонкие кости Анны идеально подходят для ритуального ножа. Я хочу оберегать ее. Держать так же, как Отец держит свой посох — уверенно, никому не позволяя приблизиться. Она должна смеяться там, где нет запаха страха.

Но эйфория разбивалась о холодный камень реальности. Мне некуда было пойти с ней. У меня не было своего места. Мой угол в бараке пропитан слезами, а их общий дом пахнет смертью. Мы не можем прятаться вечно между корнями деревьев, ведь скоро пойдут дожди. А я не хочу чтобы она замерзла.

И с каждым разом, с каждой нашей тайной встречей, глядя ей в глаза я осознал. Однажды я сам построю для нее дом. Место, в котором она будет еще счастливее, чем сейчас, потому что ей больше никогда не придется отпрашиваться у своего отца поиграть со мной, а мне больше не придется волноваться дойдет ли она до дома.

Я хочу ее.

Я не стану таким, каким меня хотят видеть родители. Да, я делаю вид, что такой, чтобы не вызывать подозрений, но когда придет время, я обязательно позову с собой Анну, чтобы встретить свой новый рассвет.

Я буду оберегать ее.

Я смотрю на то, как она смеется, пока бабочка целует ее лицо. Буду оберегать ее, чтобы она никогда не увидела того, чего видел я, но а пока я смотрю за тем, чтобы она не зашла далеко от дома. Жду, когда стану большим.

Глава 16

Элиас

Правая рука снова заныла. Старая травма, которую так и не смогли до конца залечить даже их хваленые настойки. Я медленно разминаю шею, сидя в глубоком кожаном кресле. Звенящая тишина давит на перепонки.

Я устал. Господи, как же я чудовищно, до темноты в глазах устал носить эту маску последние десять лет. Мои плечи ссутулились под весом ее безумия, которое она принимает за святость. Каждое утро мне приходится надевать этот черный тяжелый балахон, ткань просто душит меня, впитывая запах моего собственного пота. Мне приходится говорить низким, вибрирующим голосом, опускать веки, чтобы скрыть бесконечную, выжженную пустоту во взгляде. Но когда дверь закрывается и она уходит молиться своим нарисованным звездам, я падаю здесь, позволяя костям болеть по-настоящему.

Она думает, что я — он. Тот самый Элиас, которого она запомнила тогда. Безликий голос требующий абсолютного послушания. Она не понимает, что тот мальчик со свистком никогда не умирал. Он просто надел мантию, чтобы выжить.

— Отец, сегодня вода в купели была холоднее обычного, — говорит она, опускаясь на колени прямо на холодный паркет перед моим креслом. Ее голос звучит ровно, почти благоговейно, но пальцы нервно теребят край платья. — Вы чувствуете? Оно недовольно моей верой.

Мое сердце совершает болезненный кульбит.

— Вода такая, какой должна быть, дитя, — отвечаю я, и собственный голос кажется мне чужим, пропущенным через фильтры. Я протягиваю руку сквозь решетку своего трона и касаюсь ее волос. Они отросли ниже лопаток, тяжелые, цвета горького шоколада. Те самые волосы, которые я обещал защищать еще тогда. Кожа под моими пальцами теплая, живая. Пульс бьется часто-часто. Моя девочка. Моя бедная, сломанная птичка.

Любовь к ней давно перестала быть чем-то светлым. Она проросла сквозь меня темными, жесткими корнями старого дуба, разрывая внутренности. Я люблю ее настолько сильно, что готов держать этот нож у ее горла вечно, если это единственный способ не дать другим его вонзить. Я построил для нее идеальный дом. И я буду с нетерпением ждать ее возвращения.

Что касается дома... Стены здесь толстые, они не пропускают звуки извне. Ни ветра, ни криков птиц, ни шума проезжающих машин того мира, где нас ищут. Только наше дыхание. Дерево пропитано специальными маслами, оно глушит шаги, делая пространство похожим на склеп — место абсолютной безопасности, где ничто внешнее больше не сможет причинить ей боль. Здесь нет зеркал, в которых она могла бы увидеть свое истощенное лицо, зато есть сотни свечей, отражающихся в полированном обсидиане пола. Она видит в этом величие культа. Я вижу лишь попытку помочь вернуть ее воспоминания.

— Ты смотришь на меня так, будто я могу рассыпаться, — шепчет она, наконец поднимая голову. На секунду в ее глазах проскальзывает что-то человеческое, затравленное. Та самая маленькая Анна, которая боялась пауков. — Разве Пророку позволено жалеть свою паству?

Я наклоняюсь ниже, чувствуя аромат ее кожи — смесь мыла, которым я мою ее и едва уловимого запаха клубничного шампуня из ее детства.

— Жалеют слабых, Анна, — говорю я, вкладывая в каждое слово всю тяжесть своей отцовской, мужской, отчаянной любви. — А я тебя берегу. Закрой глаза. Представь океан. Представь как вода касается твоих ног, а ты улыбаешься и поднимаешь голову к солнцу. Однажды тебе станет легче. А я буду рядом.

После этих слов она заметно пошатнулась в испуге. Черт, это было лишним, а я уж подумал, что она начинает оттаивать ко мне. Всего секунду назад ее плечи под тяжелой тканью балахона казались мягче, спина перестала напоминать натянутую струну. Я протянул руку к ней, чтобы успокоить ее, но она дернулась так, словно мои пальцы обожгли ее.

Она тут же взяла себя в руки — слишком быстро для обычного человека. Выпрямилась, опустила веки, пряча этот секундный животный ужас. Лицо снова стало гладкой фарфоровой маской послушницы. Но я знаю каждую микро мимику этого лица. Страх Анны пахнет сбитым дыханием; его не скрыть за благочестием.

Она улыбалась так сладко своей улыбкой, когда я напомнил ей про море. Уголки губ дрогнули и поползли вверх, обнажая зубы, но глаза остались пустыми. Она думает, что играет роль ради спасения Сары, но на самом деле эта маска давно приросла к ней второй кожей.

Я вспомнил о воде. Когда-то давно она любила залазить на меня, обхватывая руками шею так крепко, что становилось трудно дышать. Ей нужно было, чтобы я мог катать ее под водой в нашем старом пруду, пока легкие не начинало жечь огнем. Мы были детьми. А потом, она счастливая, показывала мне ракушки — обычные речные беззубки, которые она называла «золотом русалок». Сжимала их в кулачке так сильно, что острые края резали ее ладонь до крови, но она все равно протягивала их мне как величайшую драгоценность. Я не отпускал ее, пока не был убежден, что ее кожа больше не обременена этим грязным цветом.

Я смотрю на эту вымученную, сладкую улыбку и понимаю: если настоящий океан однажды придет за ней по-настоящему, я запру небо на замок, лишь бы капли дождя не коснулись ее волос. Мой личный, рукотворный конец света начнется ровно в ту секунду, когда кто-то попытается забрать у меня мою Анну. Даже если сама Анна будет умолять меня отпустить ее.

Недолго думая я решил, что пора перестать играть по ее правилам как бы это ни звучало. Я хочу вернуть свою девочку.

— Я хочу кое-что показать тебе.

Глава 17

Анна

Показать мне? — эхом отдалось в висках. В голове проносились страшные картины, одна чудовищнее другой: от темных пятен, похожих на кровь, до вещей, которым я не могла подобрать названия. Каждая мысль била по нервам, заставляя желудок сжиматься. Но ноги все равно шли вперед — будто принадлежали кому-то другому.

Я думала о том, что это может быть, пока мы шли по темно освещенному коридору. Рассматривала пространство с любопытством, хотя каждая деталь только усиливала тревогу. Казалось, мы больше не находились в общине — здесь все было иначе, тише, тяжелее. Дом по-прежнему был неуютным. На стенах висели картины. Девушка — красивая, темноволосая, улыбающаяся — была пугающе похожа на меня. И от этой схожести становилось не приятно, а страшно: будто кто-то заранее подготовил мой портрет. А может это я все придумала. Все нереально. Так я подумала когда мы вышли из старого дома на улицу.

Я почувствовала мягкую траву под босыми ногами и все еще не могла поверить, что все это не сон. Руки сами тянулись вниз, чтобы убедиться, что я действительно здесь стою — что эти травинки настоящие. Солнце неприятно жгло кожу, и от этого жара становилось даже страшнее: во сне не бывает такой колючей, настоящей боли. Глаза щурились, когда я повернулась, и на секунду мир расплылся в слепящем свете. А потом он прояснился — и я увидела рядом с собой мальчика. Знакомого мальчика из моих снов. Он улыбнулся неуверенно, будто сам не знал, стоит ли мне показывать свои эмоции, и протянул мне руку — так осторожно, словно боялся, что я растаю от одного прикосновения.

Но я не боялась. Моя рука подалась вперед — легко, без раздумий, и пальцы сомкнулись вокруг его маленькой ладони. Я доверяла ему. Это ощущение было таким естественным, будто мы и правда были знакомы всю жизнь. Его ладонь была теплой, чуть шершавой, настоящей. А улыбка становилась все увереннее — в ней больше не было той неловкости, что была в первые секунды. И от этой перемены мои уголки губ сами потянулись вверх, медленно, будто пробуя улыбку заново. На секунду весь мир сжался до этого простого движения — двух рук и двух взглядов, наконец-то совпавших.

Он резко подался вперед и потянул меня за собой. Я едва успевала переставлять ноги, спотыкаясь о кочки, но не отпуская его руку. Он бежал так быстро, будто от этой скорости зависело что-то важное — будто если мы замедлимся хоть на секунду, этот островок света исчезнет. Легкий смешок вырвался из моего горла и вдруг стал чем-то большим — радостным, свободным, почти детским. И вместе с ним пришло странное чувство: я снова была той пятнадцатилетней девочкой в желтом платье, которая бежала играть с другом, пока отец возился в саду. Тогда она не знала страхов, только ветер в волосах и уверенность, что все будет хорошо. Пока он держал меня за руку, я могла позволить себе быть той девочкой.

Под ногами были знакомые маргаритки. Их головки весело плясали на ветру — такие беспечные, такие родные, что на секунду все остальное переставало иметь значение. Будто они узнали меня, а я… я не сразу узнала.

Сначала увидела только цветы, и сердце подпрыгнуло от радости, а потом взгляд скользнул дальше — и радость осела где-то в груди, не успев расцвести. Дверь была оторвана от петель и призывно, почти насмешливо, покачивалась на ветру. Лейка исчезла с крыльца. Казалось, в доме никто не жил. Но кто-то явно старался поддерживать его в жилом состоянии: трава у крыльца была ровно подстрижена, а на перилах лежала свежая щепка — будто кто-то совсем недавно что-то чинил. Кто-то ухаживал за домом. Слеза начали скапливаться в глазах грозясь выйти наружу.

Я совсем забыла о мальчике, но остро ощущала его тепло — оно шло по коже, разгоняя мурашки от вида пустого дома. Это тепло было единственным, что казалось настоящим.

— Не плачь, — спокойно сказал он, будто видел слезы, которых я еще не пролила. — Иначе рискуешь не получить то, зачем я тебя сюда привел.

Его слова ударили не грубостью, а своей уверенностью — как будто у него был план, а я просто должна была ему доверять. Я нахмурилась и в недоумении взглянула на него. Как он может так спокойно распоряжаться моими чувствами? Но вместо злости внутри поднималось другое — жгучее любопытство. Оно было сильнее обиды, сильнее страха перед тем, что ждало за оторванной дверью.

— Что я должна получить? — прошептала я. Он не ответил, только крепче сжал мою ладонь и шагнул вперед, словно этим движением обещал: «я не отпущу»