Читать книгу: «Три бабушки спасли меня от смерти»

Пока погода прекрасная,

Не знаю, сколько так продержится,

Но я не боюсь бурь,

Потому что учусь вести мой корабль.

Луиза Мэй Олкотт

강하고 아름다운 할머니가 되고 싶어

Copyright © 2025 by Kim Seul-gi

All rights reserved.

Russian translation rights arranged with Clayhouse Inc. through EYA (Eric Yang Agency).

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: pikepicture, cuttlefish84 / Shutterstock / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Ванюкова Д.А., перевод на русский язык, 2025

© Бортник В.О., обложка, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посланницы загробного мира, пришедшие меня спасти

На одной руке женщина держала ребенка, а другой взялась за ручку входной двери. В ее пронзительном взгляде смешались усталость и раздражение. Малыш, которому, похоже, еще не исполнилось даже года, захныкал.

– Вы что, не видели надпись: «Не звонить, спит ребенок»? И я же по домофону уже сказала, что ничего не заказывала. Зачем вы опять спрашиваете?

Я наклонила голову, чтобы получше рассмотреть чек, приклеенный к пакету. Из-за тусклого освещения в коридоре пришлось приподнять затянутый темной пленкой визор. Быстро пробежав глазами по крупно написанным фломастером цифрам, я со щелчком опустила его обратно и как можно тише сказала:

– Никакой ошибки. Квартира 501.

Избегать любых действий, которые выдали бы во мне девушку, вошло в привычку. Иначе люди начинают смотреть свысока, а порой жалеть. Ни то ни другое не приносит удовольствия, а порой бывает просто опасно. Женщина снова оглядела меня с ног до головы, тяжело вздохнула и уже чуть спокойнее сказала:

– Послушайте, разве квартира 501 есть только в нашем доме?

– Простите.

Я не чувствовала ни капли вины, но извинилась, чтобы не злить ее еще сильнее. Единственный оставшийся у меня после всех прожитых лет навык. Женщина метнула сердитый взгляд и стала закрывать дверь. Решив, что заказчик просто ошибся адресом, я развернулась и пошла вниз по лестнице, когда вдруг позади раздался крик:

– Подождите!

Испугавшись резкого тона, ребенок заплакал, и женщина, пытаясь его успокоить, начала обеими руками его покачивать. Выражение ее лица было совершенно иным, чем несколько секунд назад. Придерживая плечом дверь, она просунула в коридор ногу и, изящно изогнув стопу, словно балерина, кончиком тапка указала куда-то в сторону.

– Сами видите, в какой я ситуации… Если уж вы все равно спускаетесь, там, у входа, стоит мусорный бак. Выбросьте это, пожалуйста.

Ребенок вырывался и захлебывался слезами. Женщина поспешила захлопнуть дверь. Щелкнул замок. Извинения всегда легко становятся разменной монетой. И женщина из квартиры 501 явно знала, как подгадать момент и предложить выгодную сделку.

Уже неделю стояла ужасная жара – температура не спадала даже ночью. В шлеме было ужасно душно, а по телу ручьями стекал пот, будто по дороге я попала под дождь. Подняв визор, я сделала глубокий вдох. Теплый и тягучий, как желе, воздух забился в ноздри.

Мне вовсе не хотелось выполнять просьбу женщины. Просто стало любопытно: как живет человек, который отказывается от еды и спокойно вручает вонючие мусорные пакеты незнакомцам. Сняв правую перчатку и сунув ее в карман жилета, я подняла полупрозрачный мешочек со сгнившими, похожими на рвоту пищевыми отходами.

Я собиралась лишь взглянуть и тут же поставить его обратно, но узел вдруг развязался. Пакет шлепнулся на пол и лопнул.

– …Черт.

Отвратительный запах мгновенно заполнил весь коридор. Последние остатки самообладания меня покинули, и я, поправив шлем, аккуратно поставила пакет с курицей перед дверью. Отрегулировав камеру, чтобы номер квартиры было четко видно, я сделала фото.

– Я просто выполняю свою работу.

Щелк.

Пакет с едой и мусор оказались на одном снимке. Я загрузила фотографию в приложение и нажала «Доставка завершена».

* * *

– Корейские свиные ножки и крем-суп том-ям – в Ёсандон!

Было уже далеко за полночь. Сотрудник ресторана вынес мне тяжелый бумажный пакет. Сквозь зияющую щель в упаковке доносился приятный аромат масла и необычных специй. Этот корейско-тайско-французский фьюжн-ресторан представлял собой уникальное заведение, работающее допоздна и ставшее известным благодаря сарафанному радио в социальных сетях.

– Эх, если бы все заказы были такие, я бы не оказалась в подобной ситуации.

С учетом ночной надбавки стоимость доставки была вдвое выше средней. Пункт назначения – Ёсандон, парк у набережной Ханган. Я поставила пакет в задний кофр и завела мотоцикл, который загремел так, будто вот-вот заглохнет, но все же тронулся.

Тр-тр-тр.

Глубокой ночью в парке было меньше людей, чем обычно. На расстеленных под фонарями ковриках сидело, размахивая мини-вентиляторами и отгоняя насекомых, несколько парочек. Я припарковала мотоцикл у входа и пошла туда, где, как было написано в «Примечаниях к заказу», ждал клиент.

– Что за день сегодня такой… Вон тот фургон вроде бы… Зачем вызывать курьера в такое глухое место, когда рядом есть нормальная зона доставки.

Под мостом Само, куда не доставал свет уличных фонарей, стоял белый фургон с заглушенным двигателем. В столь темном месте могло произойти что угодно, поэтому я невольно оглянулась. Фигуры людей, сидевших в ярко освещенном парке, казались маленькими. Издалека доносился тихий смех.

Щелк. Ж-ж-ж. Врум.

Мотор фургона ожил, вспыхнули фары. И я почувствовала себя актрисой на темной сцене в лучах единственного прожектора. Щурясь от яркого света, подошла ближе. Окно с плотной тонировкой приоткрылось. Внутри, кажется, сидело несколько человек, но из-за темноты я не смогла их разглядеть. Вдруг в щель просунулась рука в кожаной перчатке. Отдав пакет и пожелав приятного аппетита, я собиралась вернуться к мотоциклу, когда с водительского сиденья раздался голос:

– Ты.

Я несколько раз проверила адрес и точно не ошиблась. Значит, опять попросят выбросить мусор? Внутри закипала злость, и мне хотелось поскорее уйти, но тело не слушалось. От того, как грозно прозвучало это «ты», я застыла, будто парализованная, а потом, отбросив гордость, словно кроткий ягненок или, скорее, испуганный козленок, дрожащим голосом ответила:

– Да?

– Жить надоело?

Если скажу, что да, – убьют прямо здесь? Кто вообще заказывает ночью свиные ножки и крем-суп том-ям из самого популярного в соцсетях ресторана? Несколько секунд, которые показались мне годами, протекли вместе с рекой под мостом Само.

– Да, я хочу умереть.

Тело дрожало от страха, но губы, будто отдельный организм, выплюнули это мое давнее, искреннее желание.

Я не хотела жить дальше и стареть в бедности, прожевывая дни, словно несвежий хлеб. Слишком долго и близко я наблюдала за этим ужасом.

Неужели они и вправду способны меня убить?

Я заглянула в фургон, тускло освещенный фарами. С заднего сиденья донеслись приглушенные голоса и шорох. Похоже, кто-то доставал из пакета еду. Несмотря на кромешную тьму, водитель был в темных очках и черной маске, поэтому ни его возраст, ни пол определить я не смогла. В полной тишине окно поднялось, и фургон медленно тронулся с места, скрывшись за мостом. Я открыла приложение и нажала «Передано лично клиенту». Под плотно надвинутым шлемом по шее стекали крупные капли пота.

* * *

Когда я покупала этот похожий на развалюху мотоцикл, то думала, что он по крайней мере, проживет дольше меня. А, может, все наоборот: это я слишком задержалась на этом свете. После той странной поездки к мосту Само и подозрительной доставки людям в фургоне мотоцикл больше не хотел трогаться с места. Почти полчаса я с ним провозилась, пытаясь завести, но потом просто со злости пнула ногой:

– Все, довольно. С меня хватит!

От парка до дома идти час, но мне пришлось толкать тяжелый мотоцикл, поэтому дорога заняла почти в два раза больше времени. Взмокнув от пота, я добралась до старого магазина канцтоваров с наполовину отвалившейся вывеской, который отмечал начало зоны реновации района Конхёндон. Здесь я жила.

Серая строительная сетка, натянутая вдоль зданий перед сносом, недавно поглотила и мой дом. Но я все равно всегда с легкостью его находила: 170 детских или 130 взрослых шагов от магазина, и вот я уже стою точно перед входной дверью. Обливаясь потом, я с трудом стянула с себя шлем. Отросшие до плеч волосы липли к лицу и раздражали. Я припарковала мотоцикл на привычном месте и, на всякий случай, попробовала снова завести – бесполезно. Он, словно моя покойная бабушка, оставался неподвижным.

Я протиснулась в щель между полотнищами и, задыхаясь, поднялась по лестнице – никак не привыкну к физическим нагрузкам. На пятом этаже дома была крохотная дверь. Сильно согнувшись, чтобы в нее пролезть, я вышла на крышу, прошла вдоль низкого, едва доходящего до колен парапета и с силой потянула алюминиевую дверь за котельной, оказавшись в небольшой комнате, заросшей старыми вещами, словно плющом. В это темное, похожее на могилу место, не провели ни газа, ни электричества, но, к счастью, была вода. В тусклом свете, пробивающемся сквозь окно ванной, я приняла душ. Сначала смыла жару, затем запахи и, наконец, стерла все услышанные за сегодня слова.

Я легла на расстеленное посреди комнаты одеяло. Стоило повернуться, как во влажном воздухе распространялся знакомый запах умершей год назад бабушки. Он был настолько ярким, что казалось, будто она все еще где-то здесь, в темной комнате, готовая вот-вот обрушить на меня поток оскорблений.

– Ведьма, всю кровь из меня выпила.

– Бабушка, как ты можешь такое говорить? В 16 лет я бросила школу, чтобы зарабатывать на еду и лекарства. Благодаря мне ты все еще жива.

– Непутевая девка! Поэтому мать тебя и бросила.

То, что мама ушла из семьи, а бабушка старела, – как оказалось, моя вина.

Не раз я думала: лучше быть совсем одной, как Чона или Тхэсу, поэтому каждый день про себя молилась. Пожалуйста, отпусти меня. Позволь сбежать из этого грязного, тесного дома с бесконечной лестницей. Может, поэтому и случилось то, что случилось? Без предупреждения, прямо на этом самом одеяле, на котором я сейчас лежала, бабушка закрыла глаза навсегда. Это случилось утром, после того как я всего одну ночь провела у Чоны.

Обрела ли я долгожданную свободу? Я считала, что без бабушки смогу заняться всем чем угодно, но реальность оказалась иной. Я застряла в месте, пропитанном запахом мертвого тела, который никак не выветривается. С каждым днем силы покидали меня.

Тогда я поняла.

Моя жизнь – это всего лишь пожелтевшее хлопчатобумажное одеяло.

И решила.

Что не позволю себе состариться. В жизни, где я ничего не контролировала, хотя бы смерть выберу себе сама.

* * *

План:

– Место: Греция, остров Закинф, пляж Навайо.

– Время: как только соберу минимальную сумму.

Жизнь оказалась трудной, а смерть, как я думала, поддается моей воле. Определиться с местом было несложно. Пляж Навайо на греческом острове Закинф. Когда-то давно о нем в разговоре о том, где бы мы хотели умереть, с огоньком в глазах упомянула Чона:

– Райское место.

Если бы я могла провести последние дни своей жизни на этом прекрасном пляже в первый и единственный раз, то это наверняка придало бы немного смысла и ценности моему жалкому существованию.

Мотоцикл, относительно чистый для своего возраста, я могла бы отремонтировать и продать за примерно половину стоимости билета в один конец, и я тут же включила телефон, чтобы разместить объявление в приложении.

«Срочно продаю мотоцикл для курьера. Полностью готов к работе. Двигатель и колеса в хорошем состоянии».

Теперь нужно добавить четкую фотографию. Я открыла галерею и принялась листать снимки – от самых свежих к старым: пакет с жареной курицей перед потертой, ржавой железной дверью, салат и смузи перед квартирой с современным электронным замком, пицца у старого подъезда с бежевым окошком. Альбом был заполнен фотографиями, подтверждающими выполнение доставки, – плотно завязанные пакеты и закрытые двери.

После долгих поисков я наконец нашла снимок, на котором мотоцикл выглядел менее потрепанным – фотография на память, которую я сделала в тот день, когда купила его по совету Тхэсу и начала работать курьером. Это был мой день, но на снимок попали только Чона в коротких шортах на мотоцикле и приобнявший ее Тхэсу, который второй рукой показывал знак пис.

– Убить бы вас обоих, а потом отправиться в ад – вот это было бы справедливо.

Я открыла фоторедактор и вырезала голову Тхэсу, а на лицо Чоны приклеила стикер в форме кучи дерьма. К объявлению о продаже подержанного мотоцикла я прикрепила снимок с Тхэсу без головы и Чоны с какашкой на лице.

«Мотоцикл активно и без проблем использовался. Возврат не предусмотрен, так как я больше не собираюсь заниматься доставкой».

Но можно ли вернуть прожитую впустую жизнь? Получить компенсацию за поломанную судьбу. Как бы я ни старалась и ни боролась, так и не нашла путь в светлое будущее, все глубже погружаясь на дно. Меня мучил голод. Я потянула за дверцу холодильника, который уже давно перестал работать. Расправленный резиновый уплотнитель издал влажный, липкий звук. Изнутри потянуло затхлостью. По спине скатилась капля пота. Мне ужасно захотелось холодной, сладкой газировки, такой, чтобы обжигала язык. Пусть я и понимала, что, сколько дверцу ни открывай, в холодильнике все равно не появится ничего нового, но упорно продолжала это делать.

Только недавно меня посетило осознание, что холодильник, в котором волшебным образом всегда оказывается еда, – это не для таких, как я. Тогда, дожидаясь заказа за столиком напротив магазина, я пила «Милкис», а рядом громко разговаривали два студента:

– Блин, меньше чем за неделю я потратил карманные деньги на месяц.

– Так найди работу.

– Мама против. Она скорее даст мне еще, чем разрешит. Ладно, с сегодняшнего дня ем только дома.

– То, что в универе можно делать все, что захочешь, – вранье. Иначе мы бы сейчас не перебивались баночным пивом.

– Ага, вот именно.

Они горько усмехнулись и чокнулись. С характерной мелодией на экране телефона вспыхнуло уведомление: доставка на 2200 вон. Но я этого даже не заметила – задумалась о том, насколько сильно чужая повседневная жизнь отличается от моей. Они возвращаются в родительские дома, недовольные, но уверенные, что холодильник полон еды, белье постирано, а кровать застелена. Я посмотрела на их дорогую одежду и сумки, а затем осторожно провела рукой по своей черной от грязи куртке с дырой на рукаве, которая казалась бездонной воронкой, слишком глубокой, чтобы ее можно было просто зашить.

Билет в Грецию ускользнул от меня, и мечта о смерти отдалилась на 8500 километров. Пока я спала, кто-то украл мой мотоцикл, оставив лишь порванную покрышку, старый чехол и изорванное сиденье. Наверняка приняли за металлолом и увезли на свалку.

Кипя от злости, я пнула покрышку, как вдруг пришло сообщение от приложения доставки. Уведомление об отказе в выплате с указанием таких причин, как фальсификация статуса выполнения заказа и вычет компенсации в связи с запросом клиента на возврат, а внизу красными цифрами сумма с минусом.

– Еще, и еще, и еще. Всегда все уходит в минус. Может, стоит сменить имя? Я даже не топчусь на месте, а постоянно откатываюсь назад.

Я стояла на крыше старого дома. Под ногами здания в зоне реновации района Конхёндон, затянутые строительной сеткой, стремительно ветшали. Наклонись я еще чуть-чуть, то могла бы спрыгнуть и оказаться ближе к смерти, чем когда-либо. Резкий порыв ветра толкнул меня в спину. Я покачнулась и рухнула на пол, жадно хватая ртом воздух.

– Черт… чуть не сдохла.

Крепко ухватившись обеими руками за низкий парапет, я снова посмотрела вниз. По телу разлилось то самое щекочущее ощущение, когда хочется в туалет.

– Я умру, но не так, а на своих условиях.

Естественная смерть.

Пусть я уже не доберусь до райского греческого пляжа, но хотя бы умру так, как хочу сама. Я называю это естественной смертью – осознанный отказ продолжать существовать. Не жизнь покидает меня, а я отрекаюсь от нее. И для этого мне не нужно никаких денег – просто лечь на влажное одеяло и ждать.

Я открыла алюминиевую дверь, чьи ржавые петли издали гротескный смех, и вошла в комнату. Переоделась в самую чистую одежду, которая у меня была – белую блузку с рюшами и джинсы, в которых я ходила на первое свидание с Тхэсу. Стало еще жарче, но мне было все равно. Словно ложась в гроб, я зарылась под влажные одеяла, пропитанные запахом бабушки.

Тр-тр-тр.

Я проснулась ранним утром оттого, что кто-то рубил последнее оставшееся старое дерево. Даже живя в районе под снос, я так и не смогла привыкнуть к звукам разрушений. Нервы натянулись до предела. Почему я чувствую себя такой ничтожной перед лицом смерти, хотя знаю о ее неизбежности. Может, потому что все-таки боюсь?

Я достала телефон. Осталось около девяти процентов заряда.

«Чона. Спасибо сказать не могу, но когда-то мы были семьей. Прощай. Я ухожу».

Нажав кнопку «отправить», я открыла соцсети. Ничего так не помогало забыть о страхе, одиночестве, сырой и мрачной реальности, в которой я просто старела, становясь пустой оболочкой, как этот яркий, шумный и полный жизни мир.

Пока внимание было поглощено радостными и веселыми моментами из жизни гламурных людей разных национальностей, тех, кого словно связывал друг с другом один и тот же танец в рамках какого-то нового «челленджа», легко было поверить, что еще чуть-чуть и я стану гораздо ближе к их роскошной жизни с экрана, забуду о жалком существовании, которое была вынуждена влачить сейчас. Я была готова утонуть в этой галлюцинации и, словно зависимая, цеплялась за бесконечный поток сменяющихся видео.

«Морские игуаны: вы просто офигеете, если увидите их вживую».

Я ткнула на ролик с кричащим превью. Это оказался короткий фрагмент из документального фильм «Друзья Галапагосских островов: Морские игуаны» с нелепой озвучкой и детскими комментариями.

«Давайте все дружно посмотрим на морскую игуану! Черная, прочная, словно скала, кожа! Огромный хвост, который помогает ей плавать 10 минут без остановки. Настоящий монстр. На вид игуана похожа на хищного динозавра, но она питается водорослями, обгладывая камни во время отлива. М-м-м-м. Вкуснятина. А стоит ей оказаться на суше, как – апчхи! Нет, игуана не простыла, она просто избавляется от соленой воды в носу».

Алгоритмы предлагали мне все новые и новые вирусные видео. Когда бездумно наблюдаешь за бесконечным потоком информации, в какой-то момент мозг будто перегорает и – бах – ты проваливаешься в сон.

В тот день мне приснилось, что я брожу по берегу одного из вулканических островов Галапагосского архипелага. Радость от встречи с морем и исполнения мечты оказалась мимолетной – я заметила, что мои ноги были не человеческими. Неужели я превратилась в морскую игуану? Подойдя к лужице морской воды между острых скал, я взглянула в отражение: гибкое тело, покрытая чешуей кожа, острые когти и худой хвост. Ни силы, ни выносливости. Я не была способна ни жить под водой, ни грызть водоросли – самая обычная, никчемная игуана. Я раскрыла пасть и попыталась закричать: «Помогите!» – но меня никто не услышал.

* * *

С раннего утра и до позднего вечера на улице стоял непрерывный гул. Казалось, будто где-то ломают целый склон или сверху падают огромные железные плиты. Слышались ругань рабочих и глухое рычание тяжелых машин, наверное, самосвалов. А я не выходила из комнаты и просто лежала, внимательно прислушиваясь к этим звукам.

Примерно через 10 дней тело начало вести себя как сломанный холодильник со сбитым термостатом: меня то бросало в жар, то трясло от холода. В периоды, когда сознание хоть немного прояснялось, я гадала по пятнам на потолке. Иногда вспоминала лица людей, с которыми давно потеряла связь, мысленно приклеивая их туда же, словно светящиеся звезды. Они говорили, что сделают «все ради меня», а потом просто использовали. Интересно, счастливы ли они теперь.

Стоило неконтролируемой ярости подняться откуда-то со дна, как я вздрагивала, словно снова отчаянно хотела жить. Если бы не эта липкая, непреодолимая апатия, я, наверное, выбила бы дверь и вылезла наружу. Иногда сон и реальность сталкивались и сплетались в яркие галлюцинации.

Повернувшись, я увидела рядом с собой обезглавленное тело Тхэсу и измазанную в липких экскрементах Чону. Оба выглядели так, будто им было невообразимо хорошо. Значит, моя смерть стала для них настоящим благословением. Три брошенных шестнадцатилетних подростка, которые обрели друг в друге семью. Хотя, может, только я одна так думала. Настоящей семьи у меня никогда не было, но даже я понимаю: те, кого так называют, не появляются с улыбками на лицах, когда ты тихо умираешь. Я мечтала рассказать им все, что скрывала, когда мы встретимся вновь, но, как и в тот раз, не смогла выдавить из себя ни слова, беззвучно хлопая ртом, как золотая рыбка.

– Хогу¹, тебе так повезло, что ты мало ешь. Не нужно сидеть на диетах, чтобы сбросить лишние килограммы, – заговорила Чона и повернулась ко мне. Она никогда не звала меня по имени.

Я считала, что уже мертва, но внутри закипал гнев. Открыв пересохший рот, я смогла выдавить:

– За…

– Что? Хогу, повтори, я не расслышала.

– Заткнись. Думаешь, я худею специально?

Безголовый Тэхсу тоже повернулся в мою сторону. Я вздрогнула, но он, как ни в чем не бывало, вступился за нее:

– Хогу, неужели ты не понимаешь, что Чона о тебе заботится!

Да уж. Вечно я «ничего не понимаю», «все не так воспринимаю» и «вечно перевираю». Спорить не имело смысла, поэтому я лишь мотнула головой. Призраки Тхэсу и Чоны расплылись и растворились.

Прошло еще несколько дней. Чувствительность в руках и ногах притупилась, а кожа высохла и, казалось, вот-вот лопнет. Постоянно находясь на грани бодрствования и сна, я видела редкие, преувеличенно счастливые воспоминания: прогулки с Тхэсу под ручку, как мы втроем впервые орали песни в караоке или отмечали покупку подержанного мотоцикла. А следом приходило чувство ожидания: дошло ли мое последнее сообщение, которое я отправила за миг до того, как разрядился телефон? Ответила ли Чона? Неужели я жду не смерти, а ее? Глаза защипало, хотя слезные железы давно высохли.

Бум!

Раздался взрыв, словно рядом рванул динамит. Неужели мой дом сносят? Нет. Тогда это уже не будет естественной смертью. Я спокойно ждала следующего взрыва. Но наступила странная, натянутая тишина.

Топ, топ.

Раздался звук тяжелых шагов, будто кто-то вошел в дом.

Шорох голосов. Такой близкий и одновременно далекий.

Несколько человек что-то обсуждали совсем рядом. Может, у меня опять начались галлюцинации? Я колебалась: стоит ли открыть глаза и встретиться лицом к лицу со своими последними мгновениями или не смотреть вовсе. Последний выбор, который дался мне неожиданно легко. Не хочу видеть собственные переломанные конечности среди завалов. Я решила собрать оставшиеся силы и сомкнуть веки.

– Кан Хаго!

Незнакомый голос проник в угасающее сознание. Не Хогу, а Хаго – мое настоящее имя. По крайне мере это точно не Тхэсу и не Чона.

* * *

– Еще дышит.

Слова оказались правдой – я все еще дышала. С трудом приподняв тяжелые веки, я медленно обвела глазами комнату. Единственным источником света были тусклые лучи, пробивающиеся сквозь щели в строительной сетке на фасаде. Если это не очередная галлюцинация, значит, в комнате действительно кто-то стоит. Не одно, а целых три подозрительных существа, что отбрасывают тени, более темные, чем сама тьма. И прятаться они не собирались.

Я слышала шорох их одежды и топот торопливых шагов.

«…Двое, трое».

Одна фигура встала почти вплотную ко мне, двое других – чуть поодаль. Может быть, строители пришли провести контрольный осмотр перед сносом? И нашли умирающую меня. Теперь, когда смерть казалась так близко, мне хотелось знать, если Бог существует, почему он вмешался только сейчас?

Но когда я наконец разглядела гостей, то почувствовала странное облегчение. Они напоминали Чону и Тхэсу, а значит, тоже были видениями. В тусклом свете, льющемся из окна, их волосы блестели серебром, точно остро наточенный стальной меч. Слишком нереально.

Лица как у женщин лет 75, но тела… Мне казалось, что, работая в доставке, я видела самых разных людей, мужчин и женщин, молодых и старых, но с подобным я столкнулась впервые. Широкие плечи, массивный, будто они проглотили бочку, торс. Шея, плечи, спина, ноги – все сплошные каменные мышцы. Выпирающие сухожилия напоминали металлические канаты, а кожа – толстые, прочные стальные пластины.

– Кан Хаго! – снова позвал твердый, ясный голос. Он не был похож ни на одну из моих галлюцинаций. Слишком яркий, чтобы быть иллюзией.

– Хорошо, что успели. Хаго, идем. Живо.

Куда? Хотя галлюцинации и раньше говорили со мной, они никогда не предлагали мне что-то сделать или куда-то пойти. Кроме того, сколько бы я ни всматривалась, эти лица были мне незнакомы. Если это галлюцинация, созданная моим подсознанием, отчего она ощущается настолько чужой?

«Так вот оно что… это жнецы. Они пришли за мной».

Странно, что я никогда не думала, что это будет происходить именно так. Каждый умирает лишь однажды, поэтому реальных «отзывов», как в приложении доставки, не существовало. Все, что я знала о смерти, оказалось выдумкой живых. А, значит, жнецы вполне могли выглядеть как мускулистые бабушки-бодибилдеры. Меня внезапно охватила уверенность: наконец-то я умру. Тяжелые веки сами опустились.

Свист и хлопок!

Я резко распахнула глаза. Левую щеку жгло. Меня только что ударили. Получить пощечину перед смертью? Что это было? Я уставилась на жнеца. У нее на голове красовалась спортивная повязка с огромным вышитым логотипом Nike аккурат посередине, а сверху торчала тонкая черная нитка. Зачем перед лицом смерти я обращаю внимание на подобные мелочи? Я чуть было не рассмеялась, но слова жнеца заглушили мой смех.

– Приди в себя.

«Разве, чтобы попасть в загробный мир, не надо, наоборот, потерять сознание?»

Словно прочитав мои мысли, жнец высоко подняла огромную ладонь. Следующий удар мог бы оторвать мне голову.

– Так… это сын Мёнхи? Похож, да. Выглядит точь-в-точь как она в молодости.

Одна из двух жнецов у входа раздраженно фыркнула:

– Какой сын! Ты ослепла, что ли? Это же девчонка. Хоть и худая, как доска, но видно, что девчонка. Я же говорила, что у Мёнхи не сын, а дочь. И вообще, какая разница, когда мы чуть не опоздали из-за тебя.

«Мёнхи… Ким Мёнхи».

Имя, которое всегда было со мной. Помню, как в начальной школе пыталась вписать его взрослым почерком в графу «мать». Тогда бабушка сорвалась на крик и рассказала мне об адресованном ей письме, начинавшемся со слов «Маме», которое положили мне на живот, пока я спала. Открыв конверт и не обнаружив там денег, она разорвала его, но запомнила фразу «хочу начать новую жизнь среди хороших людей». Бабушка сделала вывод, что «дочурка подалась в секту».

– Твое имя Кан Хаго, а твою мать зовут Ким Мёнхи, верно?

Последняя проверка перед тем, как отправить меня в загробный мир? Я с трудом кивнула. И в тот же миг мое тело мягко взмыло в воздух, чуть не врезавшись в заплесневелый потолок, потом перевернулось, и я увидела пожелтевший линолеум на полу. Жнец перекинула меня через твердое и теплое, словно нагретый солнцем камень, плечо, лежать на котором оказалось удивительно удобно.

– Кильчжа, собери ее вещи.

Одна из оставшихся у двери бабушек аккуратно сняла короткие резиновые сапоги и переступила порог. Другая же, воинственно скрестив руки на груди, продолжила неподвижно стоять и ворчать:

– С ума сойти. Дом вот-вот снесут, а она разувается.

– Пока тут живут люди, ходить в уличной обуви я не буду. Пусть в комнате и царит некоторый беспорядок, девочка открыла глаза и все видит.

Я встретилась взглядом с жнецом, которую, видимо, звали Кильчжа, и мне показалось, что она даже улыбнулась. Кильчжа была ниже ростом, чем та, что несла меня, но тоже состояла сплошь из стальных мышц, а ее глубоко посаженные глаза светились в темноте. Она молниеносно метнулась к шкафу, нашла пустой рюкзак и просто сгребла в него все, что попалось под руку: почти пустой флакончик лосьона, который каждый раз приходилось встряхивать, чтобы получить несколько капель, просроченную карту, пачку бумажных извещений и уведомлений о задолженностях. Я думала, что на тот свет берут только деньги на проезд, а не старый лосьон и квитанции.

На плече у жнеца я впервые за долгое время вышла из комнаты. Мысли путались, сознание угасало, и происходящее виделось отдельными фрагментами: мы спускаемся по узкой винтовой лестнице, а вот уже чужая приоткрытая дверь на другом этаже, потом белый фургон с ослепительно ярко мигающими фарами.

«Мост Само… Белый фургон… Свиные ножки…»

Дверь со скрипом отъехала в сторону, и меня швырнули на заднее сиденье. Я лежала, уткнувшись носом в сиденье, вдыхая насыщенный запах кожи, и думала:

«Жнец на белом коне… Нет, трио жнецов в белом фургоне. И они даже прихватили вещи, которыми я пользовалась при жизни…»

С уверенностью, что в следующий раз очнусь уже в загробном мире, я закрыла глаза. На это ушли последние силы. Полоска зрения сузилась, превратилась в тонкую нить, и мир погас. В вязкой, густой тьме, похожей на космос, я погрузилась в тяжелый, как смерть, сон.

Жизнь так сладка, что сводит зубы!

Ослепительный солнечный свет бил по глазам. Наморщив лоб, я приподняла веки. Как телевизор со старым кинескопом, который долго думает, прежде чем загореться, пейзаж передо мной медленно обретал четкость.

Море. Это точно было оно. Горизонт разделял небо и воду, на поверхности которой чернели крошечные точки далеких кораблей. Спокойное море, словно огромное озеро, мерцало синевой, напоминая безоблачное небо, будто кто-то протер его сухим полотенцем.

Считается, что после смерти человек на маленькой лодке переправляется через реку Самдочхон², или Иордан. Вранье. Я пересекла целое море на круизном лайнере. Если бы знала заранее, не стала бы заморачиваться с поездкой в Грецию.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Я закрыла глаза и прислушалась. Печальное прошлое. Ненавистные лица и больные воспоминания осадком поднимались со дна, но их сразу же смывали набегавшие волны. Внутри расцвело странное чувство безмятежности. Будто даже мое затхлое, влажное сердце высохло под лучами теплого солнца.

– Как хорошо быть мертвой.

Вслушиваясь в шум прибоя, я закрыла глаза и стала напевать под нос какую-то песенку. Потянуло в сон. Но умиротворение длилось недолго. Вскоре меня охватила странная тревога, и голова наполнилась далеко не романтичными мыслями.

Кто сказал, что судно, идущее в загробный мир, причалит к берегам рая?

Быстро прикинув, я поняла, что шансов оказаться в аду у меня, мягко говоря, значительно больше. Разыгравшееся воображение уже нарисовало мерзкую картину: вот я подхожу к пылающему костру, а вышедшая меня встречать бабушка, даже глазом не моргнув, ябедничает надсмотрщику: «Эту-то надо наказать построже, при жизни она кровь из людей пила!»

– Нет!

Я попыталась вскочить – не вышло, пришлось барахтаться несколько секунд, прежде чем удалось сесть. Немного кружилась голова, но в остальном я чувствовала себя нормально. Хотя, с другой стороны… у мертвых вообще может кружиться голова? Теплые доски пола ласкали босые ступни. Я пошевелила пальцами ног. Ощущения были пугающе реальными. Значит, смерть все же отличается от снов и галлюцинаций.

Я лежала на диване, стоявшем вплотную к панорамному окну. Одеяло наполовину сползло, а на столике рядом кто-то оставил пустую тарелку и стакан с водой. Осмотрев комнату, я поняла, что кроме меня в ней никого не было, поэтому, опираясь на спинку дивана, встала.

– Похоже, я все-таки попала на круизный лайнер в загробном мире.

Вдоль окон были выставлены диваны и столики. Я находилась не на корабле, а в здании, расположенном так близко к воде, что, казалось, оно плывет. Я прижала ладонь к согретому полуденным солнцем стеклу и долго смотрела на открывающийся вид: разбивающиеся о берег белой пеной волны, сверкающий песок, окружавшие деревню изумрудные горы, которые подходили к самому берегу, и несколько похожих на грибы домов с разноцветными крышами. Развернувшись, я внимательно осмотрела интерьер помещения. Хотя кое-где и виднелись следы современного ремонта, здание несло на себе отпечаток долгой истории. С виду это был обычный дом, но с разбросанными повсюду столами, диванами и деревянными стульями разных цветов и форм. Он напоминал скорее мастерскую или клуб. Я протянула руку и провела кончиками пальцев по гладкой и ровной, как застывшая карамель, столешнице, стирая мелкую пыль.

Побродив по первому этажу, я остановилась у лестницы на второй. И, заметив наверху приоткрытую синюю дверь, решила подняться. Пары ступенек хватило, чтобы я начала задыхаться, поэтому пришлось несколько раз останавливаться, чтобы передохнуть.

Со второго этажа через панорамные окна тоже открывался отличный вид на море, но пространство оказалось разделено на гостиную, кухню, две спальни и ванную. Почти обычная квартира. На телевизоре, обеденном столе и кроватях белели покрывала от пыли. Холодильник тихо, но уверенно гудел, словно доказывая всем сомневающимся, что еще работает.

Я шагала из одной комнаты в другую, поднимая облачка пыли, пока мое внимание не привлекла стена, целиком обклеенная большими и маленькими фотографиями. Взгляд зацепился за групповой снимок на фоне плаката «71-й спортивный фестиваль в Кучжольчхори».

– Спортивный фестиваль? И эти бабушки?

С фотографии на меня смотрели коренастые, невероятно накаченные женщины в спортивных костюмах. Они просто показывали жест «пис», но мышцы на их плечах вздулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Я протерла глаза, повнимательнее всмотрелась в лица и увидела знакомую повязку Nike на голове одной из бабушек. Той самой, что перекинула меня через плечо и небрежно закинула в белый фургон.

– Значит, все-таки я не умерла… Хотя кто сказал, что на том свете нет домов. Но этот, похоже, принадлежит кому-то другому.

Хозяйка быстро нашлась на фотографиях – совершенно обычная женщина средних лет, которую я вполне могла видеть, доставляя еду. Снимки были разными: от старых черно-белых до, казалось бы, относительно недавних цветных, запечатлевших моменты повседневной жизни: виды моря и гор, встречи с друзьями на первом этаже дома, игры с нелепо коротконогой собакой. Я точно видела эту женщину впервые, но ее лицо казалось странно знакомым. Вдруг на первом этаже раздался звон – чистый и легкий.

Дзинь!

Послышались звуки торопливых шагов по лестнице, синяя дверь на втором этаже распахнулась, и, отбрасывая тень на весь дом, в проеме возникла массивная фигура. Жнец или по крайней мере бабушка с фотографии. Еще крупнее, чем в моих смутных воспоминаниях. Она и без того выглядела невероятно внушительно, но от вида висевших на ее поясе молотка и аккумуляторной дрели с острым сверлом мне стало не по себе.

Постукивая обрезком деревянного бруса по полу, она медленно приблизилась ко мне. Ее темно-серый комбинезон был покрыт грязью, а шаги сопровождались звяканьем холодного металла, от чего у меня по коже пробежал холодок. Не успела я опомниться, как она просунула руки мне под мышки и без труда подняла в воздух. Осторожно повертела, осмотрела, будто проверяя товар, и аккуратно поставила обратно.

– П-простите, – я по привычке извинилась.

«Простите» обычно говорит не тот, кто виноват, а тот, у кого нет ни денег, чтобы уладить ситуацию мирным путем, ни способной его выгородить и защитить семьи или славы. Единственная дешевая страховка, благодаря которой такие, как я, могут избежать неприятных последствий.

Однако бабушка только хмуро прищурилась. Интуиция подсказывала, что надо срочно еще раз извиниться, но уже более старательно и искренне.

– Простите, что расхаживала по чужому дому без спроса. Этого больше не повторится… Еще раз прошу прощения, – бормоча извинения, я согнулась почти пополам, а потом взглянула на жнеца, пытаясь оценить ее реакцию. Бабушка в недоумении склонила голову и быстро спросила:

– Интересный у тебя способ пожелать доброго утра.

– Что?

– Здесь не принято извиняться по утрам. Или ты действительно успела что-то натворить? За что постоянно просишь прощения? Ты же только-только очнулась.

Мне нечего было ей ответить. И я чуть было за это снова не извинилась. Зажав рот обеими руками, чтобы не ляпнуть лишнего, я рассматривала фигуру передо мной.

За исключением лица, ничто в ней не соответствовало стереотипному образу бабушки. Рост чуть больше метра девяноста. Тугие, выпуклые мышцы, похожие на пышные булочки, перекатывались под облегающей спортивной майкой. А ноги в свободных шортах были похожи на непоколебимые колонны. Настоящий образец силы, выходящей за грани возраста и пола. На загорелом предплечье красовалась крупная татуировка цветущей розы, лепестки которой с каждым движением руки колыхались, словно живые.

Я несколько раз встряхнула головой, пытаясь развеять иллюзию, но ощущения были слишком яркими и четкими. Казалось, единственное объяснение происходящему – то, что я умерла и попала на тот свет.

– Значит… я все-таки умерла, да?

– Почти.

– Ну да, конечно, умерла… Что? Почти?

– Ага, почти. Мы спасли тебя от неминуемой смерти.

– То есть я жива?

– Ты до сих не в себе, что ли?

Бессмысленные слова сыпались одно за другим, словно мы разговаривали на разных языках и никак не могли понять друг друга. Каждый раз, когда бабушка наклоняла голову вбок, ее длинные серебристые волосы, туго стянутые резинкой, мягко колыхались, будто конский хвост.

– Подождите-ка. То есть это не загробный мир?

– Обидно, что очнулась живой в какой-то глуши, а не на том свете?

– Когда я смогу вернуться домой?

– Никогда.

Меня словно охватило странное чувство. В доме было нестерпимо жарко, но по рукам пробежали мурашки. Я вспомнила новость, которую читала, пока ждала заказ в ресторане: людей, которых никто не будет искать, похищали и увозили на остров, превращая в рабов. Те, кому удалось выбраться из этого адского места, потом рассказывали, что им там не давали даже умереть спокойно. Тогда это показалось мне далекой, чужой историей, и я только цокнула языком. Теперь же по шее струился холодный пот.

Иного объяснения, кроме как похищение, не находилось. Кусочки пазла встали на свои места. Трое жнецов, или, точнее, бабушек-похитительниц, нашли меня в предсмертном состоянии на чердаке дома. И более того, они упомянули имя моей матери, а значит, возможно, являлись профессионалами в поиске людей, чье исчезновение останется незамеченным.

Обессиленная я рухнула на пол, сложила руки и начала молиться вслух, отчаянно надеясь, что у какого-нибудь бога найдется время и он услышит меня.

– О Господи! Зачем ты сделал меня рабом и низверг в настоящий ад на Земле? Разве я многого просила – просто спокойно умереть!

Я отчаянно пыталась достучаться до какого угодно божества, но краем глаза все же взглянула на похитительницу. Некоторое время она молчала, а потом разразилась оглушительным смехом. Настолько гулким, будто мы находились в тысячелетней пещере.

– Раб? Аха-ха-ха! Ра-а-б? Аха-ха-ха!

Я не понимала, что такого смешного сказала, но бабушка, не переставая, смеялась. Когда она подняла край футболки, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы, я увидела рельефный пресс. Наконец похитительница успокоилась и сказала:

– Тебе некуда возвращаться. Дом, где ты жила, уже снесли экскаваторами и бульдозерами. Еще день, и тебя бы просто перемололо в пыль.

– Значит, теперь я ни жива и ни мертва. Просто запертая здесь рабыня.

– Это дом Мёнхи.

– Кого?

– Твоей матери, Ким Мёнхи. Ты хоть имя-то ее помнишь?

– А, вы про ту Ким Мёнхи.

– Ту? Смотри-ка поосторожнее в выражениях. Она твоя мать.

– То, что она родила меня, еще не делает ее моей матерью. У меня нет матери. Не было и не будет. Ей ведь тоже, наверное, было удобно думать, что у нее нет ребенка. Так всем проще.

– Что ж, ты права. Матери у тебя и вправду больше нет. Мёнхи умерла три месяца назад.

Лица бабушки-похитительницы впервые коснулась печаль. А я… я никогда не забывала это имя, но и ничего не почувствовала, когда услышала его. Свет, календарь, часы, кран, пульт, ножницы, мама, Ким Мёнхи. Просто слово, одно из многих.

– Хорошо, допустим, она умерла. Но почему я жива и оказалась здесь?

– Мы не собирались тащить тебя в эту глушь. Просто решили сообщить о смерти матери, не ожидая увидеть валяющейся среди развалин. Боялись, что ты умрешь… Мы ведь ради тебя…

– Ради меня? Если бы вы действительно думали обо мне, то просто оставили бы умирать.

Могу с уверенностью заявить, что еще ни один человек, который утверждал, что делает что-то «ради меня», по-настоящему обо мне не думал. Эти слова послужили спусковым крючком, выпустившим на свободу долго сдерживаемые обиду и гнев. Я говорила без остановки, не обращая внимание на то, как постепенно бледнеет лицо бабушки:

– Госпожа Ким Мёнхи совершила ошибку, родив меня. Ей не следовало этого делать. Не все люди живут счастливо. Разве я могла хоть что-то контролировать? Хоть чем-то распоряжаться? Единственное, чего я хотела, – умереть на своих условиях. И у меня почти получилось. Но пришли вы…

Шлеп!

Не успела я договорить, как тяжелая, как крышка от чугунного котла, ладонь врезалась мне в спину, выбивая воздух из легких. Удар был настолько сильным, что мне показалось, будто внутри что-то разорвалось. Когда я наконец смогла вздохнуть, спину пронзила острая боль.

– Так хотела умереть, что, даже теряя сознание, до последней капли вылизала тарелку супа?

Я совершенно не помнила, чтобы что-то ела. Пульсирующая боль в спине заставила согнуться пополам.

– Перестань нести чушь. Пойдем. Раз уж очнулась, нужно поесть как следует. В спешке мы бросили тебя на первом этаже, а теперь пора браться за уборку на втором – здесь ты и будешь жить. Уф, только посмотри, сколько пыли!

Отмахиваясь от чего-то невидимого, она открыла синюю дверь и легко спустилась по лестнице. Ее похожие на перевернутые сердечки икры перекатывались под кожей, как у тренированного борца. В животе громко заурчало. Я потрогала рукой спину – кожу продолжало невыносимо жечь. Меня передернуло, словно выброшенную на сушу рыбу.

– Тебе сейчас больно, неприятно и обидно. А значит, ты жива. Что застыла? Спускайся давай, – донесся голос бабушки с первого этажа. Я стояла перед синей дверью, глядя на крутую деревянную лестницу. Если упаду отсюда, то, может, повезет и я наконец умру? В голове всплыли истории тех, кто выжил и был вынужден влачить свою жалкую жизнь дальше. Теперь я их прекрасно понимала.

Дзинь.

Распахнулась входная дверь. Бабушка-похитительница уже вышла на улицу, но вдруг вернулась, будто вспомнив о чем-то очень важном, и крикнула:

– Ах да! Меня зовут Ёнчхун! Ван Ёнчхун!

* * *

В найденные в шкафу шлепки хлынул не просто горячий, а раскаленный песок, идти по которому было невозможно. Стоило мне вытащить и отряхнуть ногу, как тут же накатывала новая волна. Настоящий ад. Над головой – ослепительное солнце, под ногами – буквально кипящая лава. Кто-то вроде меня вполне мог бы зажариться здесь заживо.

Я оглянулась на двухэтажный дом, где провела прошлую ночь. Огромные стеклянные стены, выходящие к морю, подобно рубке круизного лайнера, сверкали и отражали свет. Вокруг обширного двора тянулась низкая каменная изгородь. Вся постройка походила на корабль с открытой палубой, готовый в любую минуту отплыть в море. Неудивительно, что, очнувшись, я подумала, что нахожусь на судне, пересекающем океан.

Прыгая по песку, я потеряла одну шлепку, поэтому пришлось остановиться и откапывать ее руками. Бабушка Ёнчхун, которая шла впереди, присела на корточки, притворяясь, что завязывает шнурки, но на самом деле просто ждала меня. Когда я наконец нагнала ее, она медленно выпрямилась, потянулась, как кошка, и показала рукой вдаль:

– Вон там – ресторан морепродуктов Кильчжа. Летом они подают фантастический мульхве³ с кальмаром.

«Ага, такой же фантастический, как моя жизнь…» – подумала я, вытирая пот со лба и не давая мыслям выплеснуться наружу.

– Добро пожаловать. Как приятно видеть, что ты пришла в себя и потихоньку набираешься сил.

– Знакомься, это О Кильчжа, хозяйка заведения. Помнишь, она со мной тебя забирала?

Посреди просторного дворика ресторана, представлявшего собой невысокое одноэтажное здание, стояла огромная деревянная разделочная колода. А перед ней – та самая мускулистая Кильчжа в фартуке из блестящей фиолетовой клеенки. Она ловко разделывала кальмара широким ножом с вздернутым кончиком лезвия, деревянная рукоять которого блестела, словно свидетельствуя о долгих годах службы.

Ёнчхун распахнула раздвижную дверь и уверенно прошла внутрь, села у окна, откуда открывался вид на двор.

– Лучшее место.

Я быстро поняла почему. Кильчжа подняла тяжелую деревянную крышку с аквариума и голыми руками схватила извивающегося осьминога. Тот выпустил струю воды, и в воздухе образовалась маленькая радуга. В лучах полуденного солнца сверкнуло лезвие.

Так-так. Под волнующий ритм стучащего о разделочную доску ножа Кильчжа буквально танцевала. Сильными руками она ловко складывала блестящее, полупрозрачное мясо горкой. Настоящее шоу. Шоу разделки кальмара, если так можно выразиться. Я даже не заметила, как зааплодировала.

– Кильчжа, а где твой зять и внучка?

– Сегодня у Сокчэ выходной, поэтому утром они уехали в город повеселиться. Кстати, Хаго, вы с ней ровесницы, так что, может, потом подружитесь, – ответила она, выкладывая на тарелку свежезарезанного кальмара и унося на его кухню.

Через минуту на столе стояли две большие металлические миски с прохладным мульхве. Кильчжа протянула мне ложку с выгравированным на ручке корнем женьшеня.

– Мёнхи любила мульхве. Тебе тоже должно понравиться.

А мне-то какое дело, что любила Ким Мёнхи? Насколько я знаю, вкусовые предпочтения по наследству не передаются.

Живот громко заурчал. Ёнчхун сделала вид, что ничего не услышала, лишь краем глаза взглянула на меня и продолжила молча есть. Я сжала ложку и нахмурилась. Единственная доступная сейчас форма протеста – голодовка. Неизвестные женщины похитили меня, увезли в глушь и заставляют жить. А теперь еще кормят блюдом, которое любила госпожа Ким Мёнхи. Видимо, о правах и свободах человека в этой приморской деревушке никогда не слышали.

Вопреки желанию поскорее вернуться в город и умереть на своих условиях, я не могла оторвать взгляд от мульхве. Вместе со льдом в миске таяла и моя решимость уморить себя голодом. Красноватый холодный бульон, тонко нарезанные морковь и огурцы, капуста и острый перец, аккуратно разложенные, словно лепестки цветка, ломтики морского ушка и прозрачные комочки кальмара, похожие на шарики мороженого.

В животе заурчало еще громче, и, подчиняясь этому сигналу, рука сама потянулась к миске. Не успела я опомниться, как ложка достигла дна, зачерпывая рис, овощи и осьминога. Рот распахнулся, словно автоматическая дверь, и идеальное сочетание ингредиентов расцвело на языке вкусом моря.

Ёнчхун, уже съевшая половину своей порции, обеспокоенно спросила:

– Что с тобой? Почему плачешь?

А я и правда плакала. По лицу, как из сломанного крана, потекли слезы и сопли. Мне не было больно или обидно оттого, что я не смогла умереть, или страшно перед этими крепкими бабушками. Просто… слишком вкусно. Настолько, что внутри я буквально кричала: «Это лучшее блюдо, что я ела за свои 33 года!» Восторг, заставивший забыть о прошлом и настоящем. Если бы мне предложили всю оставшуюся жизнь ловить кальмаров и есть лишь мульхве, я бы согласилась. С радостью.

– Гляди-ка, а я думала, ты одними хлебными крошками питаешься, – засмеялась Ёнчхун. – А я говорила, Кильчжа фантастически готовит. Представь, умереть, так ни разу и не попробовав ее вкуснейший мульхве. Ради таких блюд стоит жить. И жить долго.

Я, размазывая слезы по лицу, доела все до последней капли. И тут снаружи донесся рев мотора. В окно я увидела, как во двор влетел ярко-оранжевый спорткар. Машина резко остановилась, поднимая облако пыли. Дверь взметнулась вверх, как крыло, и из салона вышла пожилая женщина с седыми волосами, заплетенными в две толстые косы, в одну из которых было воткнуто что-то длинное и острое, ярко сверкающее при каждом шаге бабушки.

– Кильчжа! Мульхве.

– Син Вончжу! Сколько раз говорила – паркуйся ровно! И с каких пор ты разбрасываешься приказами в моем ресторане?

Мягкое лицо Кильчжи потемнело. Но Вончжу это не волновало: цокая начищенными кожаными туфлями на низком каблуке, она прошла внутрь.

– Кильчжа и Вончжу – злейшие враги, – прошептала Ёнчхун, наклонившись ко мне. – Когда они рядом, держись подальше.

– А что это у нее в волосах?

– Игла.

– Настоящая?

– Вончжу владеет ателье «Модерн гёрл» у подножия горы. Вся одежда в деревне проходит через ее руки, поэтому она в любой момент готова что-то зашить. Но не думай, что только одежду.

– А что еще?

– Ну, скажем, рот.

– Рот?

Кильчжа без лишних церемоний поставила перед Вончжу миску – никакого шоу с разделкой кальмаров, просто достала заранее нарезанное мясо из холодильника. В воздухе повисло напряжение.

Вончжу сняла солнцезащитные очки и обвела меня взглядом с ног до головы. Я вдруг осознала, насколько нелепо выгляжу в старых шлепках на голые ноги.

– Она мне не нравится. Ёнчхун, ты же просто нашла бездомную, которая чем-то внешне на нее похожа.

Несправедливо. Я ведь не просила никого меня спасать. Просто спокойно ждала смерти у себя в комнате. А они меня похитили, накормили неописуемо вкусными мульхве с кальмаром и теперь заставляют жить. Но вслух всего этого я не сказала, лишь следила за длинной иглой, сверкающей между кос.

Кильчжа взяла острый нож и спросила:

– Поговаривают, ты купила новую машину?

– А тебе что, не терпится снова проколоть мне колеса?

– А почему бы и нет?

Вончжу вытащила из волос длинную, размером с ладонь иглу. Блеснул острый кончик. Не в силах больше терпеть препирательства Ёнчхун встала между ними:

– Прекратите, обе! – рявкнула она.

– Вончжу, чудо, что ты до сих пор жива с твоим-то грязным ртом. А ты, Ёнчхун, даже не смей ее защищать. Ты же слышала, что она сказала про Хаго.

– А я разве не права? Кильчжа, ты же на людях разыгрываешь из себя святую, а потом на меня с ножом кидаешься!

– Лучше засунь свою иглу обратно в башку и ешь. Кильчжа, ты тоже положи нож. Вам обеим скоро 80 стукнет, а ведете себя как подростки.

Между иглой и ножом буквально проскакивали искры. Стычка двух китов. И еще один, более крупный и грозный, пытается их остановить. А я креветка между ними⁴. Нет, скорее планктон недостойный внимания.

– Где я? Кто я? – тихо пробормотала я, но, похоже, ответить было некому.

Вместо этого где-то вдали, крича, пронеслась похожая на скумбрию чайка. Пена взлетала белыми клочьями, волны разбивались о берег, откатывались прочь и, собрав силы, снова бросались вперед, чтобы рассыпаться вновь.

* * *

Было уже далеко за полночь. На деревню опустилась кромешная тьма, которая поглотила даже некогда сияющее синее море. В комнате стояла звенящая тишина. Лишь иногда через окно доносился мягкий шорох волн, с шипением скользящих по песку.

Я сняла телефон с зарядки и включила его. Батарея разрядилась уже несколько недель назад. На черном экране вспыхнул логотип производителя, и появились знакомые обои.

Динь-динь-динь-динь-динь.

Словно сигнал тревоги, тишину прорезали оповещения. Будто плотину прорвало – одно за другим посыпались сообщения: напоминания о просроченных займах от микрофинансовых компаний, уведомления об ограничении на доставку, предупреждения от юридической фирмы о возможном судебном разбирательстве. Проверив даты, я обнаружила, что некоторые пришли всего несколько часов назад.

Я думала, что когда умру, то и мой мир тоже рухнет. Но нет, он продолжал существовать, как ни в чем не бывало. Даже если бы мне удалось умереть, долги и невыполненные обязательства скитались бы по земле, как неупокоенные призраки.

Почтовый ящик социальных сетей выглядел еще хуже: сотни непрочитанных сообщений от незнакомцев. Я открыла одно, потом другое, третье. Голова начала кружиться. Люди, которых я никогда не знала, писали: «Покойся с миром».

Они обращались ко мне.

«Дорогая Чона, твоя подруга теперь там, где нет боли».

Что случилось с моим аккаунтом на двадцать подписчиков? Даже если бы я действительно умерла в своей комнате, как кто-то мог об этом узнать?

Я зашла на страницу Чоны, и первое, что увидела, была фотография белой хризантемы на черном фоне. Дальше – снимок, как она сидит у окна в какой-то квартире, а потом – лежит в больнице под капельницей.

«В память о моей давней подруге Кан Хаго. Я провожу дни в бесконечной печали. Не могу ни есть, ни спать. Тело не выдержало, и в конце концов я попала в больницу. Прости, что не проводила тебя в последний путь. А все, кто ждет доставки запатентованной пищевой добавки, пожалуйста, потерпите немного, пока моя скорбь не утихнет!»

Я открыла нашу с ней переписку. Чона так и не ответила на мое последнее сообщение – то самое прощальное, где я сообщала, что ухожу далекое-далеко. А я ведь почти поверила, что ее неуемный аппетит, из-за которого она худела исключительно на таблетках, исчез от искренней скорби.

Я увеличила второе фото из памятного поста. Снимок был так сильно отретуширован, что все, кроме самой Чоны, расплывалось в дымке, словно мираж. Но пейзаж за окном был мне до боли знаком – перекресток Севон, восьмиполосная трасса, развалины снесенных зданий. Это ведь зона реновации района Конхёндон. Чона прекрасно знала, что я там жила. Значит, нарочно поселилась напротив, чтобы смотреть, как рушится мой дом? Делала фотографии на фоне катастрофы, пока…

– Это уже ни в какие ворота! – вскипела я и, не выдержав, яростно забила ногами по полу.

Если бы я и вправду умерла, то, наверное, выползла бы сейчас из могилы. Опять дело в ее «пищевых добавках». Ей нужна была трагедия, повод, подходящий момент. Например, моя смерть. Хотя кого я обманываю. Чона всегда была такой – прикрывала ложь сияющей улыбкой. Я верила, что именно поэтому мы и можем быть «настоящей семьей». Ведь для меня открытая неприязнь лучше скрытой. Кто-то однажды сказал, что я цепляюсь за Чону, потому что не знаю, что такое настоящая любовь. Наверное, так и есть. Но тогда для меня это и было высшим проявлением привязанности. Дружбы.

«Публикация понравилась Син Тхэсу».

– Да что ж ты за идиот, Тхэсу! Как можно ставить лайк под новостью о чьей-то смерти? – вырвалось у меня.

Пост собрал сотни «сердечек».

– Ну что тут скажешь, – усмехнулась я, – настоящий всеобщий траур. Столько людей опечалены моей смертью, что тебе, бабушка, такое даже и не снилось.

Я плюхнулась на диван и расхохоталось от бессилия. Потом мой взгляд упал на фотографию госпожи Ким Мёнхи на стене.

– Эй, а на ваших похоронах сколько присутствовало человек?

Она не ответила, лишь продолжила смотреть с непроницаемым выражением лица. А живому мертвецу вроде меня только и оставалось, что бормотать себе под нос.

Я снова взяла телефон и написала Чоне:

«К сожалению, я не умерла. Так что немедленно удали траурный пост».

Ответ пришел мгновенно, будто она ждала моего сообщения:

«Где ты? Я волновалась! Твой дом снесли, а ты неделями не появляешься в соцсетях. Вот я и решила, что ты умерла!»

«Волновалась, да? А почему тогда не ответила на сообщение?»

«Я тебя слишком хорошо знаю. Ты уже не в первый раз говоришь такое».

«Ты правда переживала и грустила?»

«Конечно! Потерять такого близкого человека, как ты, – страшно. Но, понимаешь, я ведь отметила твой аккаунт в том посте, поэтому, пока закупка добавок не закрыта, не выкладывай ничего, ладно? И, пожалуйста, поставь статус «офлайн». Представь, как мне будет неловко, если все узнают, что ты жива».

* * *

– Сперва нужно вернуться в город. Здесь у меня умереть не получится.

Вопреки моей решимости, покинуть деревню оказалось нелегко. Несколько особенно трудолюбивых и крепких бабушек вставали ни свет ни заря и, надев футболки с надписью «Команда по бегу Кучжольчхори», выходили заниматься спортом. От их криков у меня сердце выпрыгивало из груди. А днем становилось еще хуже. Возделывающие землю жители махали мне острыми, как нож, тяпками, словно угрожая. Живые камеры наблюдения с горящими глазами. А стоило мне оказаться во дворе, как по деревне прокатывались ликующие возгласы.

Я в очередной раз открыла приложение с картой на телефоне. В других районах дороги и здания отображались четко, но именно там, где находилась я, не было видно ни улиц, ни домов, ни даже названия деревни. В сером пятне на карте, настоящей мертвой зоне, мигала, отмечая мое местоположение, одинокая красная точка. Ясно лишь одно: деревня стояла в кольце гор, а открытой оставалась только та сторона, что выходила к морю. Я снова и снова меняла масштаб спутниковой карты и наконец заметила небольшую темную расщелину на окраине, похожую на тоннель. Вероятно, единственный выезд из деревни.

– Доберусь хотя бы до него. А там и карта прогрузится.

Я подошла к окну. Осторожно раздвинула плотно задернутые шторы и выглянула наружу. Свет редких фонарей выхватывал из непроглядной тьмы вымощенные дорожки, которые, вероятно, вели к другим домам. Нельзя, чтобы меня увидели. В лучшем случае отчитают, в худшем – навсегда потеряю шанс выбраться.

Я зло уставилась на фотографию госпожи Ким Мёнхи, словно взбунтовавшийся подросток на строгого родителя. Затем принялась метаться по комнатам, складывая в рюкзак все самое необходимое: полотенца, верхнюю одежду, перочинный нож, фонарик, щипчики для ногтей.

– Это не кража. Я забираю то, что мне задолжали. Вместо подарков на дни рождения, Рождество и карманных денег, которые нормальные родители давали бы мне каждую неделю.

В обставленном антикварной мебелью кабинете две стены от пола до потолка оказались заняты толщиной с кирпич книгами с названиями вроде «Всемирная история лекарственных трав» и «Растения Кореи», которым место было скорее на стройке.

Я сняла белую ткань с массивного письменного стола, достаточно широкого, чтобы на него могла улечься взрослая женщина. Начала открывать один ящик за другим и в последнем обнаружила пачку наличных. Деньги, деньги, деньги… Я жила в нищете, сочиняя и распевая песни о деньгах, и много работала, но никогда не держала в руках такую большую сумму. Хотелось схватить их и засунуть в рюкзак, но я не могла себя заставить и только смотрела. В доме никого не было, но я все равно огляделась по сторонам.

– Госпожа Ким Мёнхи, одолжите мне денег на дорогу домой. Если встретимся на том свете, верну.

Я вытащила меньше 10 купюр по 10 тысяч вон и небрежно сунула в рюкзак. Нацепила темно-зеленую бейсболку, которая, кажется, тоже принадлежала хозяйке дома, и спустилась на первый этаж. Осторожно открыла дверь. Маленький колокольчик в форме кольца для коровы чисто и прозрачно зазвенел, словно понимая мои чувства.

На ощупь я пробралась по заросшей тропинке. Думала, часа хватит, чтобы дойти до тоннеля, но прошло уже три. Хотя я и отправилась в путь без плана, но и представить себе не могла, что в итоге заблужусь. Тьма вокруг сгущалась, а дорога все тянулась вперед. Я была ужасно голодна, и ноги сводило от усталости.

Больше полугода я жила в подлежащем сносу доме без электричества и считала, что привыкла к темноте. Но здесь она была иной. Зловещей. Казалось, из нее на меня смотрят сотни глаз. Уханье совы. Шелест листьев, похожий на аплодисменты. Летом жара не спадала даже ночью, и после короткой прогулки по лбу ручьем стекал пот, а руки покрылись мурашками.

Сколько прошло времени? Насекомые стихли, а звезды начали бледнеть, и небо на востоке приобретало голубоватый оттенок. Деревья, скалы и грунтовая дорога будто уснули. Когда посветлело, я немного расслабилась. Сняла рюкзак, села на большой камень и растерла ноющие икры.

Хруст, хруст.

Рядом кто-то пробежал. Я обернулась и обнаружила, что рюкзак исчез, а между кустов промелькнул пушистый зад с хвостом.

– А ну отдай!

На протяжении всей жизни меня обворовывали. И я не могла позволить, чтобы и здесь у меня что-то отняли. Ноги были стерты в кровь ночными блужданиями, но я стиснула зубы и похромала за собакой. Узкая тропинка между невысокими деревьями, спуск, усеянный острыми камнями, подъем и снова спуск. Расстояние между мной и ней не сокращалось, но и не увеличивалось, будто она просто играла. Но я не думала ни о чем, кроме рюкзака, продолжая бежать сквозь траву по узким тропам, отмахиваясь от мошкары и не отрывая взгляда от земли.

– Да что ж это такое.

Обливаясь потом и на грани обморока, я добралась до точки старта – дома госпожи Ким Мёнхи. В течение нескольких часов я шла вглубь материка, а теперь снова оказалась лицом к лицу с морем. За горизонтом, словно одна из старательных старушек Кучжольчхори, поднималось солнце, окрашивая воду в золотистый цвет, отчего она становилась похожей на чай.

Кошмар!

Воришка бросил пыльный рюкзак у входной двери, а сам сбежал. Я едва шевелилась, но все же подползла и проверила содержимое. Все на месте. Сил на злость уже не осталось. Тело налилось ватной тяжестью, и я протяжно зевнула.

– Ладно. Сначала вздремну, а потом разработаю новый план.

С трудом переставляя ноги, я толкнула дверь.

Дзынь.

Кажется, кто-то только что позвал меня по имени. Но, списав это на банальную усталость и недосып, я зашла в дом.

Интерлюдия

Ранним утром команда из деревни Кучжольчхори в составе из шести человек, включая Ёнчхун и Кильчжу, уже бежала по прибрежной дороге. Под ритмичные выкрики «раз-два, раз-два!» они двигались с удивительной выправкой. Бегуньи гордились тем, что во время пробежек не только укрепляют собственное здоровье, но и патрулируют деревню. За стеклами спортивных очков поблескивали их зоркие глаза. Первая в колонне, Ёнчхун, заметила Хаго и остановилась, чтобы ее окликнуть. Но та, не обернувшись, подняла с земли рюкзак и вошла в дом.

– Наверное, не услышала, – сказала Ёнчхун, возвращаясь в строй.

Кильчжа, потягиваясь, заметила:

– Она еще не совсем пришла в себя. Не стоило ей вообще выходить на пробежку в такую рань. Я за нее волнуюсь.

– Ух-ух-ух! Видно, решила потренироваться, чтобы набраться сил, но постеснялась бегать с нами. Старушки из Кучжольчхори дадут фору молодым. Молодец девчонка, горжусь! – как ни в чем не бывало ответила Ёнчхун, высоко поднимая колени.

– Да, если пошла в Мёнхи, то все делает от души. Дома, наверное, и поесть нечего. Надо бы Сокчэ сказать, пусть принесет мульхве.

– Точно! – кивнула Ёнчхун. – Я тоже вчера кое-что приготовила. Ладно, давай ускоримся немного. Ух-ух-ух!

* * *

Из-за переутомления я спала как убитая, а проснувшись, почувствовала себя разваливающейся машиной, чьи механизмы скрипели без смазки. Ноги распухли, на ступнях появились волдыри. Быть живой означало испытывать боль, отекать и уставать до изнеможения. Почему, черт возьми, люди так легко раздают советы вроде «просто живи дальше»?

Я схватила рюкзак, с которым спала в обнимку, и вышла во двор, чтобы отряхнуть его. Следы лап на переднем кармане пришлось оттирать смоченным слюной пальцем.

Хотелось есть. Я медленно направилась на кухню, размышляя, что, хоть госпожа Ким Мёнхи и умерла несколько месяцев назад, в доме явно кто-то жил, а значит, должно было остаться что-нибудь съедобное. Конечно, я была готова разочароваться. Даже если холодильник окажется пустым, не расстроюсь. Ведь в своей комнате я тоже по нескольку раз на день открывала выключенный холодильник, будто от этого там чудом появится еда. Я сильно потянула за ручку. Дверца открылась, и меня окатило прохладой.

– Что это такое?

Обернутая в пищевую пленку миска мульхве с кальмаром, свежие овощи, крупный картофель, аккуратно выложенные рядами, словно карандаши в пачке, бланшированный осьминог и ставрида, круглые, пахнущие чем-то сладким булочки с неизвестной начинкой. Холодильник был доверху набит едой. А рядом с ним стоял здоровенный деревянный брусок, на котором гроздями росли грибы шиитаке – явно результат работы нескольких человек.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть содержимое холодильника внимательнее, как вдруг на ногу упало что-то тяжелое. Грязная морковка. Если бы не ярко-оранжевый цвет, я бы решила, что это огромная редиска. Отряхнув землю, я отнесла ее к раковине, тщательно вымыла и откусила большой кусок. Рот наполнила незнакомая сладость. В городе у овощей совершенно другой вкус. Продолжая хрустеть морковкой, я осторожно, двумя руками вытащила из холодильника миску мульхве и села за столик с лучшим видом на море. Осторожно взяла ложку, зачерпнула суп, на поверхности которого поблескивал лед, и поднесла ко рту. Глаза вновь защипало.

– Я чуть не умерла, не попробовав что-то настолько вкусное. Несправедливо. Подло.

Дзынь.

Когда я допила остатки бульона прямо из миски, в дом вошла бабушка Ёнчхун, сегодня одетая в еще более яркий спортивный костюм.

– Хотела сказать, чтобы ты поела как следует, а ты, гляжу, и без моих советов справилась. Отлично. Доела? Тогда пошли. Мы опоздаем.

Идти? Куда? Я чуть не поперхнулась супом от неожиданности. Ёнчхун же принялась делать растяжку:

– Ух, ух!

Она дышала ровно, как профессиональный спортсмен, и двигалась с безупречной точностью. Мощные мышцы на ее руках и ногах подрагивали, будто живые существа с собственными органами дыхания.

– Мне нужно куда-то идти?

Неужели настал час выходить в море на судне для ловли кальмаров? Госпожа Ким Мёнхи тоже этим занималась?

– Конечно!

Так я и думала. Если не удастся сбежать, придется тяжело работать. Удивительно, что Ёнчхун настолько откровенно и спокойно отвечала на мои вопросы. Эти бабки явно или психопатки, или сектантки. Прежде чем подчиниться, я решила уточнить главное:

– Там… можно будет есть сырых кальмаров?

– Хаго, а у тебя аппетит будь здоров. Я рада! Но боюсь, на этот раз без кальмаров.

Плохо. На рыболовецкой лодке и без кальмаров. Последняя крупица надежды исчезла. «Надо было бежать», – винила себя я, сожалея о прошлом.

– Собирайся скорее.

– Мне нужно немного времени морально подготовиться…

– Подготовиться? Ты ведь только смотреть будешь.

– Что? Здесь есть другие рабы?

– Опять ты за свое. Перестань болтать глупости. Сегодня в деревне важное событие – спортивный фестиваль! И если не поторопимся, все хорошие места займут.

– Фестиваль?

И правда, кажется, когда я выходила во двор вытряхнуть рюкзак, то слышала пение где-то вдалеке. Но при чем тут я? Словно прочитав мои мысли, бабушка добавила:

– Да, большой ежегодный фестиваль Кучжольчхори, на который ты обязана пойти, раз уж теперь тут живешь.

Закончив выполнять упражнения на растяжку, она выпрямилась, похлопала ладонями по голой коже бедер, пару раз высоко подняла колени и, подойдя к зеркалу у двери, поправила повязку на лбу.

– Чего сидишь? Подъем!

От ее голоса у меня, словно у маленького зверька, застывшего перед хищником, волосы встали дыбом. Если не встану, она меня сожрет. Поэтому я схватила рюкзак – на случай, если появится возможность сбежать, – и поспешила за Ёнчхун.

Дзинь. Колокольчик звякнул, когда бабушка толкнула дверь.

Дзинь. Еще раз, когда я вышла следом.

Дзинь. В третий раз уже тише прозвенел колокольчик, оставаясь позади.

Я хотела обернуться, но Ёнчхун потянула меня за руку. Наверное, просто ветер качнул незапертую дверь.

Мы шли, оставив море за спиной, петляя по узким улочкам. Ёнчхун шагала уверенно, ни секунды не колеблясь. Я, прихрамывая, едва поспевала за ней. Далекий звук фанфар постепенно становился все отчетливее и громче.

* * *

Примерно через 20 минут бабушка Ёнчхун свернула на узкую тропинку, по обеим сторонам которой стояли деревья и росла густая трава. Звуки фанфар смешались с гулом человеческих голосов.

– Это гора Нынмансан, сердце Кучжольчхори. Отсюда мы стартуем во время пробежек.

Я шла следом, не ожидая увидеть ничего особенного. Ну что из себя обычно представляют деревенские спортивные соревнования – игры в ют⁵ или чегичаги⁶. Но тут передо мной возникло неожиданно массивное сооружение.

– Что это?

Посреди леса, на широкой зеленой равнине, возвышался грандиозный стадион Кучжольчхори. Построенный из камня, своей массивностью и величественностью он напоминал древние руины.