Читать книгу: «Протокол "Улей"»
ПРОЛОГ. Фиолетовый кокон
Тьма вокруг была густой, почти осязаемой, как остывающий кисель. Воздух пах мокрой землёй, прелой листвой и чем-то металлическим — так пахнет страх, когда он каплями проступает на висках.
Я шла, почти втираясь плечом в холодную шершавую стену какого-то бесконечного, слепого здания. Справа от меня тянулась глухая полоса кустов. Их голые ветки задевали лицо, оставляя резкие хлёсткие царапины, но я не чувствовала боли. Всё моё существование сейчас сузилось до одной-единственной точки — до свёртка, который я прижимала к груди.
Мне доверили его. Любой ценой. Спрятать, сберечь, исчезнуть.
Он был тяжёлым и пугающе неподвижным. Под плотной тканью не угадывалось ни единого движения, ни ровного вздоха, которые бывают у спящих детей. Мысль о том, что я несу мертвеца, ледяной иглой сидела в подсознании, но размышлять об этом было некогда. Паника, тёплая и удушливая, подступала к горлу, и я силой загоняла её обратно. «Главное — найти укрытие. Сейчас важно только это».
Впереди, в серой дымке, послышались голоса. Грубые, хриплые, уверенные. Четкие шаги тяжёлых армейских ботинок дрожью отдавали в подошвы моих кроссовок.
— Органы контроля, — пронеслось в голове, хотя я понятия не имела, кто они и что это за контроль. Офицеры. Полиция порядка. Те, от кого нет спасения, если тебя поймают со свёртком.
Сердце сделало бешеный кувырок и застряло где-то в гортани. Кусты казались слишком куцыми, просветы между ветками — огромными. Мне нужно было место, где темнее всего. Туда, где мрак скроет нас обоих.
Шаги приближались. Я рванулась к ближайшему нагромождению ветвей, рухнула на колени, едва не взвыв от удара о какой-то корень, и сжалась в комок. Сверху я натянула фиолетовое флисовое покрывало, в которое была укутана сама. Зажмурилась. Если накрыть голову, если уткнуться носом в сырую землю и не дышать, мир, возможно, забудет о моем существовании. Фиолетовое в темноте станет чёрным. Тьма поглотит нас.
Я замерла, считая удары собственного пульса. Раз. Два. Три...
Мир взорвался светом.
Это произошло мгновенно, без предупреждения. Тьма рассеялась, уступив место режущему, белому, стерильному сиянию, от которого даже сквозь закрытые веки полыхнуло красным. Накатила резкая тошнота, потому что земля под моими коленями… поехала.
Пространство вокруг пришло в движение со странным, утробным скрежетом металлического механизма. Куст исчез. Земля исчезла.
Я лежала, распластавшись, на жесткой деревянной поверхности — огромном грузовом палете. Моё убежище превратилось в тележку, которую кто-то неспешно вёз вперед.
Ужас сковал мышцы. Я не смела пошевелиться, понимая, насколько нелепо и очевидно выгляжу сейчас. На ярко освещённой, пустой платформе лежит человек, накрытый фиолетовым пледом, из-под которого неопрятными прядями выбиваются тёмные волосы. Моё присутствие здесь было кричащим. Меня невозможно было не заметить.
Я осторожно, едва заметным движением, приоткрыла один глаз. Сквозь спутанные волосы и щель в покрывале я увидела человека в глухой темно-серой форме. Офицер. Он мерно шагал вперед, толкая перед собой платформу. Вокруг простиралось гигантское, гулкое, абсолютно пустое пространство — ни стен, ни мебели, только этот слепящий белый свет, заливающий всё до горизонта.
И самое жуткое: он знал, что я здесь. И те, другие, чьи шаги я слышала секунду назад, тоже знали. Но они шли мимо. Они везли меня, притворяясь, что платформы пуста. Это было изощрённое, молчаливое единодушие, от которого хотелось кричать. Нас не замечали специально. Нас везли туда, где правила игры изменятся.
В горле скопился крик, я открыла рот, чтобы глотнуть воздуха…
Я резко открыла глаза и села на кровати.
В груди пружиной ходил тяжёлый, липкий страх, сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Лоб был влажным. Я судорожно вздохнула, оглядывая привычные очертания спальни. На соседней крошечной тахте тихо, мирно посапывала дочь, а рядом со мной ровно дышал муж. За окном занимался бледный, прохладный рассвет.
— Господи, это просто сон... — прошептала я.
Напряжение отпускало медленно, неохотно. Вместе с ним приходило глухое, тупое облегчение, смешанное с лёгким раздражением на собственное подсознание. Конечно, сон. Наш мозг — странный режиссёр. Только в сновидении куст может за секунду превратиться в грузовую тележку, а глухая ночь — в стерильный павильон. Никакой логики, никаких связок. Абсурдная смесь из обрывков вечерних новостей, старых тревог и усталости.
Я подошла к окну, набросив на плечи халат, и посмотрела на засыпаемый первыми жёлтыми листьями двор. Страх уходил, но внизу живота остался странный, тяжёлый осадок. Как будто подсознание попыталось переварить что-то, что я упорно замечать не хотела.
Я до сих пор слишком отчётливо помнила вес этого непонятного свёртка в своих руках. Эту удушающую атмосферу контроля, от которой негде спрятаться, и давящую необходимость быть тише травы, не привлекать внимания, раствориться в темноте.
Мозг уже начал стирать детали, как он всегда делает после пробуждения, но чувство надвигающейся, вполне реальной жизненной катастрофы осталось. Как будто этот бред в фиолетовом покрывале был не просто кошмаром, а предупреждением. Эхом того, что уже незаметно происходило в моей настоящей жизни, прямо за порогом этой неуютной квартиры.
ГЛАВА 1. Улей
Каждый день в Улье начинался одинаково — со звука шагов по линолеуму. Этот шаркающий, тяжелый звук сотен чужих ног проникал сквозь тонкую дверь нашей комнаты на восьмом этаже задолго до того, как срабатывал будильник.
Улей. Так это место звали все, от забитых комендантов до последнего маргинала. Огромное десятиэтажное здание, выстроенное в лучших традициях жесткого социального реализма: только функциональность, только серая геометрия и бесконечные, тянущиеся в никуда коридоры. Здесь не было места уюту. Ничего лишнего, ничего приятного глазу. В каждой крошечной комнатушке, рассчитанной максимум на двоих, ютилось по четыре-пять человек. Никто не жил один. По крайней мере, никто из тех, с кем мы делили этот этаж на равных.
Мой муж, Илья, сегодня ушел раньше — его смена в архивном секторе на пятом этаже начиналась на рассвете. Он перебирал тонны бумаг, старых отчетов и оцифровывал их, пытаясь быть максимально полезным Администрации, чтобы у них не возникло повода переселить нас ниже. Наша дочь, Натка, еще спала, свернувшись калачиком под тонким одеялом.
Я поправила воротник простого серого платья и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. На сегодня у меня была четкая и нервная задача: спуститься в центральный холл пятого этажа, выстоять очередь в окошко Администрации и получить квартальные талоны на медикаменты и спецпайки для всего нашего крыла. Я была кем-то вроде старшей по распределению на этаже. Работа бумажная, долгая и неблагодарная: сначала нужно выбить эти бланки внизу, а потом до самой ночи сидеть над списками жильцов, сверять карточки и раздавать талоны соседям. Ошибиться нельзя. Обделишь кого-то из маргиналов хотя бы на один талон — и тебе перережут глотку в темном углу.
Воздух в коридоре восьмого этажа был натянут, как струна. Здесь всегда пахло прогорклым маслом, дешевым табаком и застарелой злостью. Восьмой и седьмой этажи были проклятым местом, «полигоном». Именно здесь Администрация устроила самый дикий замес: половину комнат занимали такие семьи, как наша — благополучные, интеллигентные, растерянные, — а вторую половину...
Мимо меня, едва не задев плечом, прошел высокий мужчина в засаленной майке. Лицо отекшее, бугристое, глаза налиты глухой, беспричинной яростью. Он даже не посмотрел на меня, но я спиной почувствовала, как он поджал губы. Еле сдерживается. Им всем нужен был только повод. Малейший знак, неверный взгляд, слишком громкий вздох — и эта лавина агрессии сорвется, превращаясь в очередную драку, поножовщину или показательное наказание со стороны Охраны.
Как мы здесь оказались? Этот вопрос я задавала себе каждую ночь, глядя в потолок.
Внешний мир за стенами Улья жил своей обычной, сытой жизнью. Там горели витрины, люди покупали машины и строили планы. Но если ты оступался — система перемалывала тебя. Два года назад Илья взял огромный, неподъемный кредит на операцию своей маме, но спасти её не удалось, а долг повис на нас удушающей петлей. Коллекторы, суды, угроза остаться на улице с маленьким ребенком... И тогда нам предложили «альтернативу». Государственная социальная программа экспериментального расселения. Контракт на три года. Мы живем здесь, работаем на благо комплекса, а по истечении срока все наши долги аннулируются. Мы согласились, не зная, что Администрация намеренно заселяет наши этажи полярными группами: чистыми, интеллигентными семьями вроде нашей и агрессивными, неблагополучными преступниками, досрочно освобожденными по той же программе. Словно кто-то наверху проводил чудовищный эксперимент, проверяя: через сколько дней или месяцев мы сломаемся? Через сколько времени мы станем такими же, как эти изможденные мужчины в коридорах?
Правда, в отличие от бывших зэков, нам — специалистам — разрешалось по пропускам покидать здание для работы в городе или редких покупок. Моя тётя Лида, жившая в комнате напротив, тоже часто выезжала в город по делам своего швейного цеха. Собственно, только так здесь и можно было не сойти с ума — зная, что за тяжелыми дверями Улья все еще существует нормальная жизнь.
Я спустилась на пятый этаж. Центральный холл Улья встретил меня оглушительным гулом. Огромное пространство, залитое хирургической, слепящей белизной стен, буквально кишело людьми. На полу — твердый, белый кафель, глухо отражающий сотни шагов. Люди сновали туда-сюда: кто-то толкался у пропускных турникетов, возвращаясь из города, кто-то спорил у доски объявлений.
И среди этого бесконечного движения то и дело мелькали они — мужчины с тяжелыми, изможденными лицами, в засаленных куртках или майках. Они стояли группами у глухих колонн, сидели на корточках вдоль стен, провожая прохожих долгими, оценивающими взглядами. От них веяло такой осязаемой, удушающей опасностью, что к горлу подступала тошнота. Атмосфера гнетущая, тревожная и натянутая, как струна. Все вокруг делали вид, что всё в порядке, но каждый житель этого места ежесекундно выбирал слова и траекторию шага. Это было негласное правило Улья: если тебя заметят, если ты выделишься из толпы — тебя спровоцируют на конфликт и накажут.
Страх привычно сковал мой затылок. Но я не позволила ни единому мускулу на лице дрогнуть. Я привыкла. Мы все здесь научились носить каменные маски.
В этой геометрии коридоров и этажей была своя, извращенная иерархия. В самом низу, на первых четырех этажах, копошился «Ресурс» — люди, обслуживающие потребности общежития, например, котельные и кухни. Пятый и шестой занимала сама Администрация и Охрана. Девятый этаж повыше нас был прибежищем «теней» — тех, кто уже сломался под давлением эксперимента, тихих алкоголиков и безумцев, которые ни на что не реагировали.
А на самом верху, на десятом, была аномалия. Аутсайдеры. Бывший технический этаж, мансарда, до которой Администрации почему-то не было дела — то ли из-за перебоев с коммуникациями, то ли потому, что они выпали из программы наблюдения. Мы сами знали о нем лишь по слухам: что там люди умудрились остаться людьми. Они создали свою коммуну, где делились едой и пели песни под гитару. Но для нас, жителей карательного восьмого этажа, десятый пока казался другой планетой. Недосягаемой и чужой.
Я глубоко вдохнула пахнущий хлоркой воздух холла и встала в очередь к окошку Администрации, стараясь слиться с белизной стен. Контроль над ситуацией — это все, что у меня осталось. И я собиралась удерживать его до последнего.
ГЛАВА 2. Секреты восьмого этажа
Тяжелая коробка с талонами приятно давила на руки — этот груз означал, что на сегодня моя обязательная миссия внизу выполнена. Но теперь предстояло самое сложное: подняться обратно на восьмой и донести этот ценный груз в целости.
Лифт в Улье, разумеется, не работал. Точнее, им пользовалась только Охрана для перевозки грузов или показательных «рейдов». Обычные жильцы месили ногами ступени узких, пахнущих сыростью лестничных пролетов. И чем выше я поднималась, тем сильнее менялся воздух. Стерильная белизна первого этажа смывалась, уступая место обшарпанным стенам, покрытым слоями грязи и циничных надписей.
На границе седьмого этажа я невольно замедлила шаг, стараясь ступать как можно тише. Здесь начинался «полигон». На седьмом и восьмом этажах Администрация, которую из жильцов никто никогда не видел в лицо, устроила своеобразный буфер. Половину местного контингента составляли так называемые «инструменты» руководства — стукачи, каратели, штатные провокаторы и откровенные маргиналы, готовые за лишнюю пайку или сигареты выполнить любое устное поручение Охраны. Именно их руками здесь творился хаос.
Из конца коридора седьмого этажа донеслись глухие удары, звон разбитого стекла и надрывный, хриплый мужской крик, который тут же оборвался сочным шлепком. Какая-то возня. Опять.
Я замерла у стены, крепче прижав к себе коробку с талонами. Мимо меня, тяжело дыша, пробежали двое парней в камуфляжных брюках с восьмого этажа — местные «шестерки» коменданта. На ходу один из них наматывал на кулак толстую кожаную цепь. Они даже не повернули головы в мою сторону, торопясь принять участие в очередной расправе или дележке. На этих двух этажах постоянно кто-то ссорился, дрался, люди пропадали без вести, а по утрам Охрана лениво вытаскивала из коридоров тех, кто «не пережил ночь». Администрация сознательно поддерживала этот градус жестокости, стравливая людей и наблюдая за результатом.
Выждав пару секунд, пока стихнут шаги, я быстрым шагом преодолела оставшийся пролет и скользнула в длинный коридор своего восьмого этажа. Добравшись до нашей комнаты, я заперла дверь на три оборота, шумно выдохнула и опустила коробку на колченогий деревянный стол. Мое рабочее место. Ближайшие несколько часов я проведу здесь, зарывшись в списки жильцов.
Не успела я разложить первую стопку карточек, как в дверь деликатно, но настойчиво постучали. Особый ритм — три коротких, один длинный.
Я отперла замок. На пороге стояла тётя Лида, и один её вид в этих серых стенах казался каким-то сюрреализмом.
Лида была старше меня всего на десять лет. В свои сорок она умудрялась выглядеть так, словно Улей был для неё не полутюрьмой, а затянувшимся отпуском. Она была потрясающим специалистом, швеей от Бога, за что Администрация быстро сделала её заведующей швейного цеха при комплексе. Отсюда и поблажки, и отдельный пропуск в город, и возможность регулярно обновлять свой идеальный, неоново-яркий блонд.
— Привет, кисуль! — Лида вспорхнула в комнату, обдав меня ароматом приторно-сладких духов, которые она явно достала контрабандой из внешнего мира. — Натка еще спит? Какая же ты бледненькая, Кир. Ну нельзя же так, вся в этих бумагах зарылась!
Она крутанулась перед зеркалом, поправляя воротник приталенного пальто. На её лице сияла открытая, абсолютно неуместная здесь улыбка, а в голосе звенел привычный флиртующий тон. Я сощурилась, в сотый раз пытаясь понять: она действительно ничего не боится из-за своей инфантильной, почти детской слепоты, или эта легкомысленность — её способ маскировки, броня против окружающего безумия?
— Лида, тише, — шикнула я, покосившись на тахту, на которой спала дочь. — Ты куда так вырядилась? Опять в город?
— В город, дорогая, в город! — она заговорщицки подмигнула мне, приглушив голос, но не растеряв восторга. — У меня там, между прочим, свидание. Кира, ты бы его видела... Такой молодой, видный, обходительный! Глаза — ух, искры летят. И так слушает меня, как будто я королева. Настоящий мужчина, а не эти наши... изможденные тени из коридора.
Я почувствовала, как внутри шевельнулось смутное, пока еще неоформленное беспокойство. Подобные романы «снаружи» для жителей Улья редко заканчивались чем-то хорошим.
— Лида, будь осторожнее, ладно? — я нахмурилась, укладывая бланки талонов ровными рядами. — Ты же знаешь правила. Меньше трепли языком о том, где ты живешь и кем работаешь. Наш этаж — не место для романтических историй.
Лида легкомысленно отмахнулась, весело звякнув браслетами на запястье.
— Ой, брось свою вечную паранойю! Он совершенно из другого круга. Думаю, скоро я приглашу его к нам в гости, пусть посмотрит, как мы тут устроились. Швейный цех покажем, Администрация мне разрешит, я узнавала. Ладно, побежала я, а то опоздаю на автобус!
Она чмокнула меня в щеку и выпорхнула за дверь, оставив после себя шлейф сладких духов и звенящую, тревожную тишину.
Я медленно опустила руку с бланками. Внутри, прямо под рёбрами, осело тяжёлое предчувствие. Мужчины в жизни Лиды никогда не отличались благоразумием — собственно, именно слепая верность одному из них и притащила её в эту бетонную ловушку.
Её покойный муж Олег когда-то казался незыблемой скалой: ведущий инженер-технолог на крупном станкостроительном заводе, перспективный специалист. Их прежняя, «внешняя» жизнь вообще не давала поводов для беспокойства, пока Олег не сломался. Стресс и вечное давление на работе он принялся глушить алкоголем. Этот тихий, бытовой алкоголизм пугающе быстро перерос в уродливую зависимость, которая сожрала человека целиком. Олег изменился до неузнаваемости: начал вести себя агрессивно по отношению к Лиде, спускал все семейные сбережения на выпивку и неделями пропускал смены.
Специалистом он был действительно хорошим, поэтому руководство долго закрывало на всё глаза и не увольняло его сразу. Сначала Олега просто понизили до рядового мастера ремонтного цеха. Но это не стало для него уроком — он упрямо продолжал жить в своём собственном, залитом спиртом мире.
Итог оказался закономерным: полное разорение, глухая стена негатива со стороны коллег и начальства, долги и несчастная, затравленная жена. Именно в этот момент в их разваливающуюся жизнь мягко вмешалась Корпорация. Представители предложили ведомственную альтернативу — общественное жильё, за которое не нужно платить, а лишь работать на благо «города» на той должности, которую подберут на месте.
Это сейчас, пройдя через распределение, мы знаем, что эта работа — рабство исключительно на благо самой Корпорации. Но тогда, на самом дне долговой ямы, Олег воспринял это предложение как возможность и шанс начать всё сначала. Лида переехала вместе с ним. При всей своей напускной легкомысленности она была женщиной редкой, жертвенной доброты и искренне любила мужа, просто не смогла его бросить в такой тяжёлой ситуации.
Вот только Улей его не спас. Олег погиб в пьяной драке всего через месяц после заселения. А Лиду назад, во внешний мир, никто уже не отпустил — суровый контракт с Корпорацией подразумевал строгий срок обязательной отработки. Обязанности по этой кабале были прописаны как у Олега, так и у неё самой, и смерть супруга ничего не аннулировала. Ей пришлось остаться наедине со своим швейным цехом.
Всё это случилось за полгода до того, как в эти коридоры заселили нас с Ильёй.
И вот теперь, спустя два с половиной года после смерти мужа, Лида снова заговорила о каком-то новом парне. На этот раз — как будто по-настоящему всерьёз. До этого я регулярно слышала от неё про мелких ухажёров, нелепые знаки внимания и мимолётный флирт в коридорах. Но на свидание она пошла впервые. Я смотрела на ровные ряды бланков на столе, и тревожилась, совершенно не зная, к чему может привести эта внезапная оттепель в её одинокой жизни.
ГЛАВА 3. Оазис для аутсайдеров
К вечеру восьмой этаж окончательно превратился в ад. За тонкими стенами нашей комнаты то и дело взрывались пьяные крики, хлопали двери, а из вентиляции тянуло гарью. Илья прислал короткую записку через соседа: в архиве проверка, он застрянет на пятом этаже минимум до полуночи.
Я сидела над списками талонов, чувствуя, как от постоянного напряжения начинает раскалываться голова. Натка, уставшая сидеть в четырех стенах, уныло возила деталькой сломанного конструктора по полу. На её худеньких плечах была накинута старенькая курточка — к вечеру отопление на «полигоне» традиционно отключили, и комната стремительно выстужалась.
— Мам, мне скучно. И холодно, — тихо произнесла она, заглядывая мне в глаза.
Оставлять Натку здесь, в этой удушающей атмосфере страха и злости, больше не было сил. И тогда я вспомнила слухи, которые шепотом передавали друг другу благополучные семьи нашего крыла. Десятый этаж. Особенное место. Туда никто не ходил из Охраны, Администрации не было до него дела, а местные обитатели жили какой-то своей, совершенно безумной по меркам Улья коммуной.
— Собирайся, маленькая, — я решительно поднялась со стула. — Мы кое-куда сходим.
Мы вышли на лестничную клетку. Чем выше мы поднимались, тем тише становилось. Проклятый восьмой остался внизу, заплеванный и серый девятый этаж встретил нас глухими дверями и редкими тенями местных пропойцев. Но на переходе между девятым и десятым пролеты стали совсем узкими, а воздух внезапно потеплел.
На верхней площадке, прямо на ступеньках, сидели двое мальчишек. У меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил ком.
— Макс? Никитка?.. — прошептала я.
Это были сыновья наших бывших соседей по восьмому этажу. Полгода назад их отца забили в очередной коридорной пьяной разборке, а мать через неделю «наказала» Охрана за какую-то нелепую провинность — кажется, она слишком громко плакала и мешала коменданту спать. Её увели, и больше никто её не видел. Мальчики просто испарились из поля зрения, и мы на этаже со страхом думали, что их тоже «утилизировали».
Кудрявый Макс, которому едва исполнилось двенадцать, открыто и тепло улыбнулся.
— Здравствуйте, тетя Кира! — звонко поздоровался он, порывисто поднялся и крепко, по-детски обнял меня за талию, уткнувшись носом в мое пальто.
Десятилетний Никитка тоже приветливо кивнул, улыбаясь во весь рот. От них пахло древесным дымом и уютом. Они были живы. Они не пропали. Я ласково потрепала Макса по плечу, чувствуя, как по щеке ползет непрошеная слеза. На десятом этаже их приняли как своих.
— Идите наверх, там тепло, — подмигнул Никитка.
Я толкнула тяжелую дверь десятого этажа, и мы с Наткой замерли на пороге.
Это была настоящая мансарда под самой крышей, полностью лишенная казенной стерильности нижних уровней. Здесь было темно, но полумрак казался не зловещим, а обволакивающим, убаюкивающим. Повсюду горели теплые источники света: старые торшеры с тканевыми абажурами, расставленные по углам, и толстые восковые свечи на столах. Обои со стен давно содрали, обнажив грубую, темную фактуру старого кирпича, а голый бетонный пол без какого-либо покрытия был до блеска вычищен. Кое-где на нем лежали разноцветные вязаные коврики — явно сделанные руками местных жителей. Под наклонным потолком чернели пара крохотных окошек-иллюминаторов, сквозь которые проглядывало глубокое, свободное ночное небо.
Вдоль стен стояли разномастные диваны, уютно накрытые лоскутными одеялами и пушистыми пледами. Вокруг царил живой, творческий беспорядок, но от него веяло домом.
Прямо посередине этажа, ломая геометрию пространства, зияла квадратная, идеально ровная яма — заброшенная шахта лифта. По самому её краю шла небольшая деревянная изгородь. Возле неё, лицом к пустоте, сидели несколько местных жителей. Они просунули ноги под нижнюю перекладину, свесив их в черную прорезь шахты, и расслабленно опирались грудью на деревянные перила, негромко общаясь и лениво потягивая что-то из кружек.
Натка, завороженная этой картиной, тут же вырвала свою руку из моей. Прежде чем я успела сообразить, она подбежала к яме, ловко, по примеру взрослых, уселась на самый край, пропустила ноги в пустоту и легла животом на изгородь, заглядывая вниз, в темноту.
У меня внутри все похолодело. Сердце сделало бешеный кувырок и ёкнуло где-то в горле от подсознательного страха.
— Наташа, осторожно! — выдохнула я, шагая к ней.
Один из сидевших у ямы мужчин, широкоплечий, с проседью в бороде, даже не оборачиваясь, мягко придержал Натку за плечо рукой и повернулся ко мне:
— Не бойтесь, мамочка. Изгородь крепкая, мы её на совесть закрепили. Пусть сидит, навалившись, тут у нас у всех ноги чешутся в бездну поболтать.
К нам уже шла женщина лет пятидесяти — в теплом вязаном кардигане, с удивительно спокойными, лучистыми глазами. Рядом с ней шел её муж, невысокий подтянутый мужчина с добрыми морщинками вокруг глаз. Это были Вера и Семен — местная семейная пара, о которой на нижних этажах говорили с придыханием. Своих детей у них не было, и они превратили эту мансарду в убежище для всех, кто нуждался в защите.
— Добро пожаловать, Кира, — тихо и ласково сказала Вера, протягивая мне кружку с горячим травяным чаем. — Мы вас давно ждали. Ваши соседи рассказывали, какая у вас замечательная семья.
Я приняла кружку, чувствуя, как тепло приятно обжигает замерзшие пальцы. Семен приветливо, ободряюще мне кивнул.
— Вера, Семен... Я на лестнице встретила Макса и Никитку, — я сглотнула подступивший к горлу ком, кивнув в сторону двери. — Их родителей на нашем этаже... В общем, мы думали, мальчиков больше нет.
Семен тяжело вздохнул и скрестил руки на груди.
— Охрана пыталась забрать их в спецприемник Администрации на пятом этаже, — его голос звучал низко и глухо. — Но наши ребята успели перехватить пацанов на лестнице. Теперь они здесь. Спят в тепле, сыты. Мальчишки хорошие, смышленые. Мы их в обиду не дадим.
Я опустилась на свободный диван, кутаясь в лоскутное одеяло, Вера и Семен присели напротив.
— Но как? — я удивленно посмотрела на них, а потом перевела взгляд на темные окна под крышей. — Как вышло, что вас здесь никто не трогает? Сюда не поднимается Охрана, Администрация словно в упор вас не видит. На седьмом и восьмом этажах людей убивают за неверное слово, а у вас... коммуна. Свобода.
Вера горько усмехнулась, бережно оправляя полы кардигана.
— А они думают, что мы живём в каморке три на три метра и сторожим их трубы, Кира. Официально этого этажа для жильцов нет, это технический чердак. Нас привезли в Улей пять лет назад, в одну из первых волн. Семен сразу попал в ремонтную бригаду, пахал за троих. И когда на верхних ярусах начались вечные проблемы с вентиляцией и протечками кровли, он сам пришёл к Администрации. Предложил: «Автоматика наверху не справляется, гонять туда дежурного мастера снизу каждый раз долго. Выделите нам с женой там угол, мы будем присматривать за магистралями круглосуточно». Начальству было плевать. Нам просто сменили в базе номера комнат, поставив отметку: «Технический пост». На экранах Охрана видит только нашу официальную каморку у входа. Но они не знают, что за её задней стеной Семен вручную вскрыл огромные заброшенные площади чердака, замуровал лишние проходы и по сантиметру отвоевал это пространство.
— Но как же вода? Ресурсы? — спросила я, осматривая комнату. — На одних пайках Корпорации здесь не выжить. И вещи… эти книги, цветы. Откуда они?
