Читать книгу: «Месть Клитемнестры»

Name: Месть Клитемнестры
Author: Сьюзен С. Уилсон
ISBN: 978-5-389-31277-7

Сьюзен С. Уилсон

Шрифт:

Посвящается Жаклин. Мы пережили столько счастливых моментов, с головой погрузившись в магию Греции

И правило это незыблемо: коль падают на землю капли крови, знать, дальше будет только больше.
Эсхил. Плакальщицы

Susan C. Wilson

CLYTEMNESTRA'S BIND

Originally published in the United Kingdom by Neem Tree Press Limited 2023

Настоящее издание выходит с разрешения Randle Editorial & Literary Consultancy и The Van Lear Agency LLC.

Карта выполнена Татьяной Гамзиной-Бахтий

Издательство Иностранка^®

* * *

Часть первая

Глава 1

Порой я слышу в коридорах дворца плач убитых детей. Однажды я сказала об этом мужу. Но он ответил, что это подвывают лисицы на склоне под стенами цитадели да визжат свиньи. Он не любит, когда ему напоминают о преступлениях, совершенных членами его семьи. Однако убиенные дети молят о справедливости. Я слышу их всхлипывания и шепот и строю планы.

Мой муж ведет войну в чужих землях. Как это естественно – править вместо него, а не прислушиваться из тени к тому, как он вершит наши судьбы. Я отпраздную возвращение мужа. Но его в трапезной зале не будет.

Возвращение в родные стены… С него началась череда преступлений его семьи, оно же и положит им конец.

* * *

Отец моего мужа, Атрей, замыслил злодеяние, с которого и начались все наши беды. За долгие годы это преступление прочно укоренилось в моем сознании, будто я сама присутствовала при нем. Я слышала эту историю от Фиеста, Атреева брата. Он рассказывал ее вновь и вновь в часы пьяной бессонницы, а также когда кричал и ходил во сне. Фиест и Атрей связали себя узами взаимной ненависти, и Фиест считал их неразрывными. Источником их вражды стал, конечно же, микенский трон. В таких обстоятельствах неудивительно, что Фиеста охватило дурное предчувствие, когда Атрей вдруг пригласил его после изгнания в Микены на пир в знак примирения. Но кто не рискует, тот не выигрывает.

Место действия: зал во дворце Атрея. В очаге потрескивает огонь. Помимо этого не слышно ни звука – нет ни певцов, ни акробатов, ни гостей на празднике в честь возвращения Фиеста, только суровый хозяин восседает на своем месте, да за отдельным столом – мальчики. Один – восьми безрадостных зим от роду, а второй, съежившийся от страха, – шести.

Губы Атрея искривляются в редко появляющейся у него улыбке.

– Наполни чашу моему брату.

Раб поднимает крышку трехногого котла, выпуская запах варева, чем-то напоминающий свиной, и несет дымящуюся чашу Фиесту.

Фиест прикладывает край чаши к губам и заливает в себя похлебку. Непонятное варево с плавающими на поверхности кружочками жира обжигает ему пищевод. Он отрыгивает и выносит свой вердикт:

– Отвратительно. Но с тех пор, как ты отправил меня в изгнание, я знавал вещи и похуже больного живота.

Улыбка не озаряет глаз Атрея.

– Довольно ссор, Фиест. Наша семья воссоединилась и стала крепче, чем когда-либо. Я тут думал: может, ты перестанешь рваться на мой трон, если я поставлю тебя во главе войска? Будешь владеть вторыми по величине землями после моих.

Фиест чешет затылок, пожимает плечами.

– Надо подумать. Похлебки не отведаешь, Атрей? А твое потомство? Судя по виду твоего младшего, он привык к двойным порциям, а то и к тройным и дочиста вылизывает котел.

Младший мальчик встает и спешит к очагу с пустой чашей.

– Сядь, жадный ты паскудыш! – гаркает на него Атрей. – Поешь, когда я скажу.

Мальчонка, весь пунцовый, тащится обратно за стол. Брат тычком локтя в ребра заставляет его перестать шмыгать носом.

Пир, совсем не похожий на пир, продолжается. Атрей посасывает пропитанный оливковым маслом хлеб, и его сыновья делают то же самое. Оба мальчика и оба мужчины разом поднимают взгляды на балкон, откуда до них доносится звук шагов и шуршание многоярусных юбок, напоминающих оперенье летящей птицы.

– Аэропа, шпионишь, сука, – ревет Атрей, и птица – его царица-жена – отшатывается назад. – Спускайся сюда и покажи моему брату свое гостеприимство, коим ты прославилась. Я уверен, что он по нему соскучился.

В ожидании, пока царица спустится по ступеням, Атрей с Фиестом пристально смотрят друг на друга. Кажется, проходит целая вечность к тому моменту, как алый занавес в дверном проеме распахивается и Аэропа в сопровождении вооруженного стражника входит в зал. Младший мальчик вскакивает с места и тонким голоском приветствует мать; старший из братьев хватает ребенка за руку и рывком усаживает обратно на стул. Стражник ставит за детский стол третий стул, и царица садится на него. Она сидит, опустив голову. На царице традиционный лиф, оставляющий открытой грудь – женский дар вскармливания. Но надетая под него тонкая рубашка оскорбляет похотливый взгляд Фиеста.

– Титьки она нынче прикрывает, – замечает Атрей. – Я бы заставил ее спрятать под вуалью еще и лукавое лицо, если бы оно не выдавало ее секретов. Ладно, Аэропа, неужели не поприветствуешь Фиеста? Ты бы, без сомнений, была приветливее, оставь я тебя с ним наедине.

Царица лепечет:

– Атрей, почему бы тебе не попросить аэда¹ спеть?

– Женщина, почему бы тебе не съесть чего-нибудь? Возможно, ты станешь мне приятнее, если твои кости хоть немного обрастут мясом. Что, Фиест, как тебе нравится моя жена?

– Просто говори уже, что собирался, – вместо ответа просит Фиест.

– Ох, не только мне придется что-то говорить сегодня. Тебе ведь всегда хотелось иметь то, что было моим по праву, верно, Фиест?

– Если ты имеешь в виду трон Микен, то он никогда не был твоим по праву рождения.

– Нет! – кулак Атрея с силой обрушивается на стол. – Я получил его благодаря своим заслугам. Микенцы хотели видеть на троне меня, а не тебя. Наш племянник имел глупость, уходя на войну, назвать своими правопреемниками нас обоих. Если бы мы правили совместно, то разорвали бы его царство напополам.

– На троне может уместиться только одна задница, – соглашается Фиест.

– После того как он был убит, его сторонники умоляли меня править единолично. Мы оба были чужаками в Микенах, но о тебе микенцы знали только, что ты есть. Поэтому, в этом не сомневайся, они всегда останутся верны мне. У них преданные сердца настоящих мужчин. – Атрей опорожняет кубок, выплескивая остатки в лицо жены.

Аэропа сидит, не шелохнувшись и не издав ни звука. Затем она встает и стряхивает капли с лифа. Ее младший сын начинает хныкать. Старший покусывает ломоть хлеба.

– Разве я разрешал тебе уйти? – орет Атрей, и царица падает обратно на стул. – Это ты его взяла. Шлюха! Я знаю, что ты сделала.

Он подает резкий жест рабу, чтобы тот наполнил чашу Фиеста. Фиест заставляет себя проглотить еще похлебки. Она остро приправлена. Возможно, чтобы скрыть несвежесть мяса. Но его внутренности напрягаются не поэтому. Его брат каким-то образом все-таки узнал правду.

– Это ты украла золотое руно, – обвиняет Атрей Аэропу. Ее взгляд прикован к его сжимающимся и разжимающимся пальцам. – Ты отдала его Фиесту, чтобы он надел его в день моей коронации. Из-за твоего предательства микенцы решили, что боги выбрали его, а не меня. Мы провели в изгнании долгие годы, пока мне не удалось вернуть себе трон и отправить его в изгнание. Ты что же, думала, что он отберет и тебя, а потом сделает своей царицей? Бестолковая сука. А что, Фиест, хорошо с ней покувыркался до того, как выставил вон?

Ногтем большого пальца Фиест достает застрявший между зубами кусочек хряща и смахивает его жадно кружащему по залу псу.

– Да вроде бы.

Беззвучные слезы катятся по щекам Аэропы и капают в вино. Свойственная женщинам ошибка – вообразить, что любовник должен полюбить ее в ответ, и уверовать в то, что он избавит ее от постылого супружеского долга. Некоторые женщины видят лишь то, чего сами страстно желают, возводят башни на восковом фундаменте.

– О ее распутстве мне рассказал писец, когда я застал его самого за тем, что он пытался залезть ей под юбки, – говорит Атрей. – Он видел, как вы возлежали тогда, давно, на скамье в ее тронном зале. Небось, думал, что эти запоздалые сведения его спасут. Я отрезал ему член и смотрел, как он истекает кровью во дворе.

– Нельзя обвинять человека только за попытку, – говорит Фиест.

На шее у Атрея вздуваются вены.

– Обвинять? Да если бы я знал, насколько далеко ты зашел в своем предательстве, то убил бы тебя, как только вернул себе трон, а не позволял прелюбодействовать с чужими женами в изгнании.

– Никуда я не заходил, – возражает Фиест. – Но довольно уже, хватит со мной заигрывать. Верни мне копье, и мы решим все по-мужски. Или я ухожу. Радушие твоей жены всегда доставляет мне удовольствие, но я могу согреть и другие постели.

Улыбка наконец озаряет глаза Атрея.

– Правда? Подумываешь навестить парочку старых любовниц, поглядеть на каких-нибудь беспризорных сосунков? Я всегда говорю, что мужчина должен знать своих детей. Хотя сегодня ты своих не узнал.

Фиест, хмурясь, смотрит на сидящих подле матери мальчиков. У старшего тускловатые рыже-каштановые волосы Атрея и смуглое лицо. Младший светлее – чечевица с творогом. Сам Фиест темный, как египтянин.

– Это твои отродья, Атрей.

– Агамемнон и Менелай? Никаких сомнений. Ладно, убирайся, Фиест, и похлебки прихвати.

До того как Фиест успевает дать брату презрительный отпор, его хватает стражник с мечом в руке. Фиест решает оказать сопротивление, хотя в изгнании выжил именно благодаря тому, что не действовал сгоряча. Охранник ведет его к стоящему над очагом котлу. Раб поднимает крышку. В затылок Фиесту упирается холодный бронзовый клинок, заставляя наклониться. Пар обжигает ему глаза. Его щеки раздуваются от странного, будто знакомого запаха. Фиест вглядывается сквозь клубящийся пар, издает дикий рык и падает назад, зажав рот.

Головы его сыновей приобрели янтарный оттенок. Их волосы колышутся в бурлящем бульоне, подобно щупальцам. В них путаются три пары отрубленных кистей. Они подпрыгивают в кипятке возле детских лиц, будто игриво указывая на миловидные губки и щечку с ямочкой.

Фиест схватывается со стражником в борьбе, кричит и осыпает его ударами. Он думает, что умрет сегодня вечером, что будет даже рад смерти, если только сначала прикончит брата. Атрей приговорил их обоих, устроил так, что они стали противны богам. Он начертил кровавый круг, охвативший целые поколения, круг вечного разрушения. Отцы обречены мстить за убитых сыновей, сыновья – за убитых отцов, братья будут убивать братьев, а племянники – дядьев, и так будет продолжаться бесконечно.

Когда мужчины ввергают семью в саморазрушение, женщины обязаны найти способ снять проклятие.

Глава 2

У Фиеста был еще один сын, зачатый от крестьянки в тот период, когда он снова скитался в изгнании после убийства невинных детей. Этот мальчик, Тантал, и стал моим мужем.

Мы поженились, когда Танталу было пятнадцать, а я была на три года старше его. К тому времени Фиест вернулся в Микены во главе наемной армии и окончательно сверг Атрея с его отделанного слоновой костью трона. Мои родители знали о вражде братьев, но не о том жутком ужине. Поскольку теперь Атрей был уже мертв, мне удалось преодолеть их возражения против этого брачного союза. Микены были слишком лакомым кусочком, чтобы отказаться.

Дурные предчувствия появились, только когда я забеременела.

Как любая молодая мать, я ужасно боялась, как бы что-нибудь не произошло с моим малышом. Завистливая душа могла лишить его жизни, пока он спал в колыбели. Бог мог ниспослать ему болезнь в наказание за совершенный мною по незнанию проступок. Я сомневалась в своих материнских способностях, несмотря на то что нянчилась с двоюродными братьями и сестрами, племянниками и рано ушедшими из жизни родными братьями. Больше всего я боялась безжалостных родственников в семье, где моему сыну довелось родиться.

Несмотря на то что празднества в честь его рождения прошли благополучно, я не находила себе места, пока Тантал с сыном на руках трижды не обошел вокруг очага на церемонии имянаречения. Духи, которые рыщут повсюду в поисках безымянных младенцев, теперь улетели, отчаявшись заполучить легкую добычу. Но даже когда Тантал вернул сына в мои протянутые руки, я не была уверена, что нам удастся его уберечь.

– Маленькому надо поспать, – сказала нянька, после того как гости вручили свои именинные подарки.

Я сделала вид, что не расслышала. Прижав ребенка к себе, я шагнула в толпу топтавшихся в зале сторонников – людей, принадлежавших к местной знати и некогда преданных Атрею, но теперь подчинившихся совместной власти Фиеста и Тантала. Они толклись поблизости, а повара и мясники готовились возле очага к пиру в честь имянаречения.

Тантал коснулся раскрасневшейся щечки сына.

– Ему плохо от этой жары и дыма. Нужно отправить его в детскую, любовь моя.

Конечно, он был прав. Нянька протянула руки, чтобы забрать ребенка, и я, ощутив укол ревности и сожаления, отдала его. Нас разделили впервые с тех пор, как он через муки и кровь вышел из моего тела. Ему было семь дней от роду.

Сторонники с венками парами сидели за маленькими круглыми столами, расставленными по залу. Они ели мясо и фрукты с той же неохотой, что и участвовали во всех предыдущих обрядах. Сейчас, в окружении этих людей, мне как никогда не хватало родителей. Мои мать с отцом не поехали в Микены на празднование. Отец сломал на охоте ногу, а мама еще не оправилась от очередного выкидыша.

– Попробуй кальмара, он прекрасен, – предложил Тантал, ободряюще мне улыбаясь.

Слуга поставил на стол фаршированного кальмара. Я выпрямила спину и внутренне собралась. Мои родители ждали бы от меня, что я ничем не выдам своего страха и буду вести себя царственно. Я не должна думать о мертвых детях, не должна представлять себе, как они рыдают в коридорах дворца. Я не должна думать о царевичах-воителях в изгнании: Агамемноне, Менелае и их сводном брате – трех молодых мужчинах, спасшихся во время взятия Микен Фиестом. О них, я в этом не сомневалась, думала не только я, носящая во чреве ребенка.

Отец Тантала ухватил за зад проходившую мимо молоденькую флейтистку.

– Скажи музыкантам, чтобы утихомирили свое мычание, красотка, – он угрюмо улыбался рассредоточившимся по украшенному цветами залу сторонникам. – Ну же, дамы! От ваших взглядов вода стынет. Мне кажется, я знаю почему.

Я сжала под столом руку Тантала. Неужто даже Фиесту не достанет прямоты и грубости высказать вслух то, о чем, вероятно, думаем мы все? В день имянаречения моего сына он не стал бы заявлять, что мой ребенок не единственный претендент на трон.

Фиест выпятил подбородок, и его черная борода встопорщилась:

– Размышляете о сыновьях гончара, художника и подтиралы, верно, дамы? Атрей был рогоносцем. Его сыновья могли быть от кого угодно. А Тантал настоящий царевич, и теперь у него самого появился наследник Микен.

– И царица тоже, чтобы править нами, – высказался один из сторонников.

Фиест пристально и сердито посмотрел на меня.

– Малышка Клитемнестра? Мой трон будет безраздельно принадлежать только моему сыну, и даже понюхать подушку, на которой он сидит, не посмеет ни одна девка с костлявой задницей. Скоро он научится воздавать ей ремнем за ее заблуждения.

– Если позволите, – произнесла я, не обращая внимания на начавшие пылать щеки, – боги даруют мужчинам власть, а женщинам – сыновей. Мое единственное стремление – вырастить ребенка, который стал бы мудрым правителем в этом государстве.

– Хорошо сказано, – согласился Тантал.

– Достаточно сказано, – Фиест швырнул на пол обглоданную кость, из-за чего псы с рыком вцепились друг в друга. – Так что теперь, дамы, больше никаких хмурых взглядов. Никакого перешептывания в коридорах, где, как вы думаете, нет моих ушей. Служите мне преданно, и у вас никогда не будет недостатка в землях или ренте, ваши кладовые будут переполнены. Атрей никогда не был так щедр, – он грохнул своим кубком по столу. – Что случилось с музыкой? Приведите танцовщиц!

Но даже кувыркающиеся женщины в коротких, как у мужчин, юбках не могли поднять настроения присутствующим в зале. Сторонники разговаривали так тихо и неразборчиво, что я почти не разбирала слов, кроме упомянутых раз или два имен Атреевых сыновей.

Фиест становился все пьянее. Его затуманенный взгляд то и дело возвращался к треножнику с парящим котлом в центре просторного зала, затем он усаживал себе на колени одну или двух танцовщиц и снова опорожнял кубок. На его лбу блестели бисеринки пота.

Я шепнула Танталу:

– Идем в нашу спальню, – скорее бы отгородиться дверью от этих людей.

Фиест пьяно тянул какую-то песню и ласкал бедро нубийской танцовщицы. В этот момент мы подошли к его столу, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

– Это кто? – Фиест уставился своими налитыми кровью глазами на Тантала, будто наполовину ослепнув. – Который из них?

– Отец, это я, – ответил Тантал.

Нубийка успела отскочить в сторону, а Фиест сгреб моего мужа в свирепые объятия и заколотил сжатыми кулаками по его спине.

– Терпеть не могу твое смазливое личико, – произнес он и оттолкнул сына от себя.

Тантал обратил ко мне взгляд, полный скорби. Он намекал на то, что сегодняшней ночью мы услышим из спальни Фиеста его рев; кошмары вернутся.

Сегодня ночью во дворце будут кричать мертвые дети.

* * *

Мы вышли в широкий вестибюль с прохладным расписным полом. Ночь приглушила яркие краски настенных фресок. Обитая бронзой дверь была отворена настежь, и, пропустив нас, стражники откинули алый занавес, чтобы в зале стало не так душно.

После жара дымного очага я с удовольствием вдохнула несущий в себе успокоение воздух. Тантал приобнял меня за плечи и прижался щекой к моей щеке. Если Фиест наблюдал за нами из зала, то утром нам будет не избежать его насмешек. Но я все равно прильнула к Танталу, и мы пошли наверх.

Фиест настоял на том, чтобы наша спальня граничила с его. Нам приходилось терпеть не только его игрища с рабынями. Он нередко врывался к нам вполне осознанно, но при этом будто бы застряв в своих кошмарах. Наутро после таких ночей мы никогда не рассказывали ему о том, что он долгие часы проплакал, как младенец, в объятиях сына.

В моей груди разрасталась тоска.

– Мне надо посмотреть, как там Ифит.

Тантал потащил меня на кровать.

– Не сейчас, любовь моя. Ты только разбудишь его няню.

– Но это мой ребенок.

В ответ на мой раздраженный тон он улыбнулся:

– И самый везучий на свете, потому что у него такая мама.

Муж коснулся моих волос, которые я начала отращивать со времен девичества, когда они еще были обриты. Он вытащил гребешки и шпильки, с помощью которых служанки создали на моей голове иллюзию послушных женственных кудрей, и от того, как их кончики щекотали мне шею, я снова ощутила себя девчонкой.

Мы слишком устали, чтобы раздеваться, и легли прямо в праздничных одеждах – Тантал в длинной тунике, а я в многоярусных юбках и кофточке с коротким рукавом. Еще совсем недавно моя мать руководила нашими свадебными торжествами, а мы стыдливо изучали друг друга, одновременно познавая себя в первые брачные ночи. После того как Мать Тейя благословила мое чрево, мы стали бояться навредить цветущему семени. А теперь, в нашу первую ночь после моего освобождения от бремени, все мое тело начало нестерпимо ныть от одной только мысли о том, чтобы предаться любви с Танталом.

Его пальцы скользили вверх и вниз по моей руке, и вдруг его прикосновения сделались отвлеченными, как у Фиеста с танцовщицами.

– Мне страшно, Клитемнестра.

Я застыла. Мой спокойный муж редко чувствовал приближение опасности.

– Почему?

– Отец. Я не в силах ему помочь.

Я могла бы его успокоить – чем повредила бы моя ложь? Но никто не в силах избавить Фиеста от его прошлого.

– Ох, Тантал. И как тебя угораздило родиться в такой семье?

В первую брачную ночь мне открылась степень порочности моих новых родственников. Сбежав со свадебного торжества, Тантал собрался с духом и развязал мой пояс. И тут к нам в спальню с воем ворвался его отец. Мне казалось, я прождала целую вечность, брошенная и потрясенная, пока мой муж провожал пришедшего во сне Фиеста обратно в постель.

Когда мы снова улеглись в объятия друг друга, желание пропало, и мы проговорили, зябко прижимаясь друг к другу, до самого утра. Тогда Тантал впервые рассказал мне о том нечестивом ужине и долгих годах, которые Фиест провел, собирая армию для взятия Микен. Атрей пал не от Фиестова копья, но все же пал, и Фиест послал за Танталом, чтобы уберечь его от изгнанных сыновей Атрея.

И теперь мы произвели на свет еще одного ребенка в этой семье.

– Мы будем оберегать Ифита, – сказал Тантал, разглядев мои мысли, словно они были фресками на стене. – Мы будем править Микенами вместе, ты и я, даже если сторонники этого не одобрят. Из нас двоих получится замечательный царь.

Его слова меня взволновали. Тантал был так юн и улыбался мне своими доверчивыми темными глазами. Он был мне как любимый брат и дорогой сердцу питомец. Как разумно поступил Фиест, вспомнив о нем спустя четырнадцать лет. Фиест рассчитывал на то, что молодость и скромность Тантала помогут ему обезоружить сторонников. На то же рассчитывала и я.

Мой муж так и уснул, держа меня за руку и переплетя свои пальцы с моими. Мне было видно, как на его безбородых щеках трепещут ресницы. Где-то во дворце завизжала женщина и засмеялся мужчина – сторонники развлекались с рабынями, по мере того как над дворцом сгущалась ночь. В остальном все было тихо, только посапывал во сне Тантал.

Я встала с кровати и укрыла плечи мужа. Какое тяжкое бремя несли эти плечи! Мальчику, которому еще не исполнилось и шестнадцати и который воспитывался матерью в пастушьей семье, выпало на долю защищать государство и нашего беспомощного ребенка от кружащих стервятников. Мы исполним этот долг вместе.

По щекочущим ступни мягким коврам я подошла к окну и села. Сквозь узкий проем виднелся пик Арахны – более высокой из двух гор, стоявших по обе стороны от акрополя и известных под общим названием Лоно Матери.

– Матерь Тейя, – прошептала я, – не обнимай пока никого из своих детей.

Порывистый ветер овевал поросший кустарником склон. Где-то за пределами крепости из темноты раздался вопль, высокий и протяжный, будто потусторонний. Он прозвучал трижды. Лисицы или Матерь Тейя плачут по своим детям.

Трое убитых сыновей Фиеста, непогребенные и неупокоившиеся. Трое сыновей Атрея, в свою очередь жаждущие отмщения за свои беды. Это должно наконец закончиться. Я должна остановить колесо возмездия, вбив отлитый из воска клин. Фиест мог бы начать глумиться надо мной за такое проявление честолюбия, «царь с красивыми грудями». Лучше бы ему называть меня матерью сына.

Бросив последний взгляд на мирно спящего мужа, я прошла через спальню и открыла дверь. Ифита я бы не побеспокоила. Мне просто нужно было услышать его дыхание, увидеть его сонное личико, выглядывающее из пеленок. Коснуться его губок нежнейшим поцелуем.

Стражники редко проходили по верхним этажам дворца, но сегодня они неслышно скользили по коридорам, настороженные, словно ласки. Необходимая мера предосторожности, подумала я, – благодаря щедрости Фиеста в отношении вина между гостями, оставшимися ночевать во дворце на время празднеств, уже вспыхнуло несколько драк.

Фиест, несмотря на мои протесты, настоял на том, чтобы устроить комнату Ифита в дальнем конце жилых помещений, чтобы плачущий младенец не будил его среди ночи. Из жалости к Фиесту я не стала возражать. По пути к детской мне время от времени встречались сторонники в малиновых плащах, хотя большинство из них сегодня должны были спать в зале. Лица некоторых были мне знакомы; кое-кто из них избегал смотреть на меня. Я никого не замечала и постаралась отогнать от себя воспоминания о грубости Фиеста, проявленной им на глазах у этих людей на празднике имянаречения.

Один сторонник, шедший опустив голову, чуть не врезался в меня. Встретившись с моим взглядом, он моментально отвел глаза, в которых проскользнуло что-то неясное, и пробормотал:

– Прошу прощения.

Я прошла мимо. Я была царицей Микен, а также дочерью царя. Этим людям могло быть не по нраву новое правило, но боги дозволили. Смертные должны принимать волю бессмертных.

– К вашим услугам, дамочка, ой, то есть царица, – со смешком произнес другой сторонник, встретившийся дальше по коридору. Он угоднически покивал.

Донесшийся из зала взрыв хохота заглушил мой упрек. На балконе над очагом я собиралась ускорить шаг. Теперь же я вышла из скрывавшей меня тени у стены и остановилась возле перил, как когда-то Аэропа в день того ужасного пира. Я вгляделась в происходящее в зале через тонкую пелену дыма над вечно горевшим очагом.

Столы были опрокинуты. На полу валялась растоптанная пища. У прикрытого занавесом входа столпились сторонники. Еще больше их окружило Фиеста. Они скандировали его имя и толкали друг друга, чтобы лучше разглядеть. Фиест держал над головой огромный серебряный рог и пьяно балансировал на одной ноге. Вместо того чтобы совершить возлияние богам, он направил содержимое священного рога себе в рот. Похоже, он не понимал, что делает. Его качало, как гнилое дерево, и завалиться ему не давали постоянно хватавшие и поддерживающие его руки сторонников.

Почувствовав болезненный укол жалости, я отвернулась. И это царь? Ну хотя бы спать сегодня будет крепко, потому что на сновидения у него не останется сил.

Больше до самой детской мне никто не встретился. Возле двери стояли двое стражников и, склонив головы друг к другу, перешептывались: «…Богами… покинуты…» При моем приближении их головы вскинулись, а глаза бестолково заморгали. Без единого слова они тихо растворились в коридоре.

В любом другом случае я велела бы им остановиться, объясниться и выказать мне почтение. Но сейчас я распахнула дверь, смазанную смолой для отпугивания злых духов. Привыкать к темноте комнаты не требовалось. Я могла бы дойти до колыбели даже с завязанными глазами.

Спеленатый Ифит лежал неподвижно. Внутри у меня все сжалось. Я коснулась его щечки, и мой вздох почти заглушил его сонное воркование. Мои страхи улетучились, как вино из кубка Фиеста.

В своей постели простонала и пошевелилась няня Ифита.

– Спи, спи, – сказала я ей.

Придвинув скамью к колыбельке, я села полюбоваться своим малышом. Было ли во всем мире, даже среди богов, существо прекраснее? Но подобные мысли гневят бессмертных, и от них следует отказаться.

– Гадкий мальчик, – произнесла я, хотя сама не смогла сдержать улыбки, поскольку, конечно же, так не думала.

Мне очень хотелось распеленать Ифита. Во время коротких часов бодрствования он уже пытался вытащить из пеленок ручки, когда видел мое лицо или слышал позвякивание моих украшений. То, что он мог узнавать меня так рано, говорило о блестящем уме. А то, как он разглядывал висящее у меня на шее и качающееся на шнурке кольцо с печатью, предрекало его врожденную способность чувствовать власть. На этом кольце – свадебном подарке Тантала – были выгравированы заступницы Микен: львицы-близнецы Матери Тейи. Они стояли по обе стороны от алтаря, над которым свернулась змея, символизирующая мое перерождение в мужнином доме.

Я подняла руку, чтобы пощупать золотое кольцо. Мои пальцы коснулись кожи. По-видимому, шнурок развязался, когда я лежала рядом с Танталом.

В коридоре закричала женщина.

Я вскочила на ноги и подхватила Ифита. Няня скатилась с кровати и потянулась к ребенку.

Я отвернулась от нее.

– Иди посмотри, что происходит.

Она приоткрыла дверь.

– Это сторонники. Со служанкой. Мне кажется, они собираются… собираются…

Я с отвращением распахнула дверь и поспешно вышла в коридор, нянька последовала за мной.

– Немедленно отпустите ее!

Трое сторонников, пытавшихся затащить в спальню извивающуюся рабыню, замерли на месте. Один из них ухмыльнулся и произнес:

– Да просто решили немного развлечься.

Непочтительность обращения поразила меня.

– Ты что, пьян, раз позволяешь себе говорить со мной подобным образом?

В этот момент Ифит решил разразиться громким плачем.

– Дай своему ребенку сиську, женщина, – брякнул сторонник, – если не хочешь пойти с нами.

Его сообщник пристально посмотрел в темный коридор.

– Панов уд! Пора уже.

Раздался звук шагов – к нам кто-то приближался. Прежде чем я успела разглядеть, кто идет, сторонники бросили свою жертву. Тот, что очень грубо разговаривал со мной, схватил меня за плечо и впихнул в детскую. Он захлопнул дверь у меня за спиной как раз в тот момент, когда няня хотела ринуться за мной следом. Я услышала, как кто-то ударил ее, раздался глухой удар об пол.

Ифит голосил во все горло. Я прижала его к себе слишком крепко и хорошо это понимала, но мои мускулы свело. В коридоре открывались и захлопывались двери. Был слышен скрежет мечей.

В себя меня привел рык какого-то мужчины. Я положила Ифита в колыбель и придвинула к двери нянькину кровать. Она была слишком легкой, чтобы послужить преградой, – всего лишь натянутая на деревянную раму воловья кожа. Я в отчаянии оглядела комнату. Какая еще есть мебель? Стол. Скамейка на трех ножках. Я водрузила их на кровать, поверх перевернутого стола взвалила сундук, а рядом с ним поставила колыбель.

– Папа придет, – прошептала я своему ревущему в колыбельке ребенку. Я прижала его к груди. – Дедушка придет.

Я представила себе Фиеста в зале, как он в окружении толпы сторонников покачивается на одной ноге и поглощает предназначенное для богов вино. В этом посягательстве не было ничего неожиданного: сторонники планировали бунт. Я представила себе мужа, просыпающегося в нашей кровати, мальчика-пастушка Тантала, ни разу в жизни не бывавшего в бою. Ох, только бы они не причинили ему вреда! Пусть свергнут Фиеста и оставят на троне одного только Тантала.

– Папа придет, – рыдание застряло у меня в горле.

Что-то ударило в дверь. Дерево треснуло, кровать отбросило. Снаружи донеслось приглушенное ругательство.

Я отскочила назад, спрятав Ифита между собой и стеной.

Еще один удар. Отлетела скамья. Она откатилась к нам. Третий. Дверь раскололась. Колыбель, сундук и стол с грохотом рухнули на пол.

В комнату ворвался мужчина. Даже в тусклом свете ламп, проникавшем из коридора, было видно, что его лицо и латы блестят от крови. В несколько больших шагов он подошел ко мне.

– Тантал? – услышала я собственный голос.

– Мертв, – его мускулистые руки протянулись ко мне. Он оторвал от моей груди Ифита. Его голос, заглушаемый моими воплями, прозвучал хрипло. – У меня не было выбора.

Не было выбора. Время и мое сердце остановились.

Он взял моего малыша за спеленутые ножки. Ифит задохнулся в неистовых рыданиях. Я бросилась на мужчину. Он, наверное, был из гранита. Каменной ладонью он толкнул меня в лицо и швырнул на пол.

– Отвернись, – велел незнакомец.

Он замахнулся моим ребенком, будто тот был метательным снарядом, а несокрушимая стена – бескрайним, пустым небом. Я попыталась встать. Руки и ноги не слушались, я повалилась вперед.

Не стану описывать звук, который я услышала потом, хотя во сне я постоянно слышу его снова и снова. А дальше остались только женские крики, мои.

Глава 3

Я лежала в незнакомой мне кровати; должно быть, кто-то отнес меня сюда. Ночь прошла, а возможно, две или три. Я свернулась калачиком. Быть может, у меня получится свернуться так плотно, что я исчезну и никто и никогда меня не дозовется.

И каждый раз раздавался голос какой-то женщины:

– Поешьте чего-нибудь. Выпейте. Вам надо сесть.

Время от времени, мои губы смачивались вином, а в рот совали ячневую кашу. Я позволяла ей стекать по подбородку.

– Говорят, вы были благоразумной дамой, – настаивал голос, – так соберитесь с силами.

«Оставьте меня в воспоминаниях о моем ребенке, – беззвучно ответила я этому голосу. – Оставьте меня с моими кошмарами».

Однажды порыв ветра колыхнул покрывало на кровати, и дверь комнаты открылась. Заговорил какой-то мужчина, резко и быстро. Был ли это стражник, раб или сын Атрея, мне было все равно, хотя последнему я должна была бы вырвать сердце. Я, конечно же, понимала, что мой мир разрушили именно они, сыновья Атрея.

Он спрашивал, готова ли я.

– Дайте мне еще несколько дней, – ответила женщина ласковее, чем обращалась ко мне, – пожалуйста.

– Чем быстрее мы с этим закончим, тем лучше, – огрызнулся мужчина.

А в другой раз я услышала, как Тантал шепчет мне на ухо: «Отвернись». Чьи-то пальцы погладили мою руку. Я открыла глаза и увидела, как надо мной ритмично двигается убийца моего ребенка в окровавленных латах. «Гименей, о Гименей», – запел хор детских голосов. Я отвернулась и заплакала.

– Фу ты, госпожа. От слез никогда не было толку, – произнесла женщина. – Пора идти мыться.

– Уберите его от меня, – рыдала я. – Я чувствую его запах.

Она сгребла меня в охапку, деловито, как мать, но без подобающей нежности. До этого момента я так ни разу и не видела эту женщину. Она была чуть старше меня, с узким лицом, узкими бедрами, и все у нее было узким, а лицо было не добрым и не злым. Она взяла с прикроватного столика килик², приставила его край мне ко рту и приподняла подбородок, заставив проглотить кислое вино. Отломив несколько кусочков пирога с тмином, она пропихнула их мне в рот.

– Так сойдет, – сказала она. Обхватив за плечи, она повела меня к стоявшей в центре комнаты глиняной ванне и опустила в прохладную воду.

Мне должно было быть стыдно от такой слабости; моя реакция была неестественной – я не думала о том, что должна жить и совершить возмездие. Согнув колени, я заскользила спиной по гладкой поверхности ванны, пока лицо не оказалось под водой. Женщина подтянула меня выше, просунув руки мне под мышки. Я снова соскользнула вниз. Она вытащила меня. Я соскользнула.

Так и продолжалось, пока она не попыталась вытащить меня из ванны. Я напряглась и сделалась как каменная – это легко, – и тогда она выбежала в коридор. Ее крики стихли, когда моя голова погрузилась под воду, и вода залилась мне в рот и ноздри.

Тело отказалось мне повиноваться, а может, боги хотели, чтобы я жила, потому что горло перехватило. Я могла только плакать от бессилия, и слезы мои были столь же бесполезны, как капли дождя в Эгейском море.

Какой-то человек, вовсе не бог, вытащил меня из ванны и, как ребенка, отнес обратно на кровать. У него были широко раскрытые голубые глаза и похожее на полную луну лицо; я посмотрела на него со всей своей ненавистью к этому миру. Он заморгал и опустил взгляд на мой голый живот. Щеки его сделались ярче золотисто-рыжих волос. Он отвернулся.

– Она поправится? – спросил мужчина.

– Должна, – ответила женщина. – Господин, разве вы не…

– Ой, прошу меня извинить! Надо идти, – мясистая спина мужчины напряглась, как будто он собирался снова на меня взглянуть. – Если вы в порядке, госпожа.

У меня в горле забулькал смех, тело затряслось, и он поспешил уйти. Выходя из комнаты, он споткнулся, зацепившись мыском. Все стало пугающе понятно, будто я вылупилась из кокона, из удушающей темноты. Я знала, кто этот человек и что меня ждало сегодня.

– Я в порядке! – хрипло выкрикнула я, хотя к этому моменту он, возможно, был уже внизу и успел наполовину пересечь двор. – А ты струсил! – Я встала, и с меня закапала вода. – Это ведь плохо, Елена? Мой жених увидел меня обнаженной.

Женщина уставилась на меня.

– Меня зовут не Елена, а Гармония. Идемте, я вытру и смажу вас.

Я вытянула руки, чтобы она смогла протереть их тканью.

– Глупые игры ни к чему, сестренка, не сегодня. Поторопись и одень меня. И пообещай, что не будешь строить ему глазки во время свадебного торжества.

Она молча вытерла меня.

Я придержала волосы, пока она втирала душистое масло мне в шею и плечи.

– Должна признать, я надеялась, что Тантал окажется симпатичным, но мы, женщины, должны любить своих мужей независимо от этого. Ох, мне правда хочется, чтобы ты поехала со мной в Микены.

Она подвела меня к столу, уставленному шкатулками из слоновой кости. Я коснулась одной из этих маленьких коробочек и отдернула руку.

– Откуда это все?

– Из вашей прежней спальни. Садитесь, госпожа.

Она, конечно, лгала. Мама сочла бы такие шкатулки чересчур экстравагантными для незамужней девушки. Я опустилась на скамью и закрыла глаза, пока открывались и закрывались крышки этих шкатулок, выпуская резкий запах пудр и красок. Кисть трепетала на моем лице, грудях и руках. Я не понимала, сплю я или нет. Если бы эта… эта особа, которая, похоже, все-таки была не Елена и которая назвала себя Гармонией, не останавливала свою работу, чтобы поддержать меня за плечи, я могла бы свалиться со скамьи.

В какой-то момент она заколола мне волосы и подняла на ноги. Она спрятала мои ноги под тяжелыми юбками и продела мои руки через рукава кофточки. Тело мое было ватным, неподатливым. Она водрузила мне на голову венок из цветущего мирта.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась стайка служанок – некоторые смутно знакомые, остальные совсем чужие.

– Вы принесли украшения? – спросила у них женщина.

Служанка протянула ларец и подняла крышку, чтобы женщина вытащила несколько предметов. Я стояла неподвижно, как наряжаемый жрицей идол – отрешенная, равнодушная, – пока женщина не повесила мне на шею золотое кольцо с печаткой. Я схватила кольцо, провела пальцем по вырезанному изображению печати. Две львицы по бокам, передние лапы на алтаре… свернувшаяся змея – символ перерождения… перерождения в доме мужа. В доме Фиеста.

Тантал, красивый мальчик-пастух, подарил мне эту фамильную ценность в день нашей свадьбы, чтобы подтвердить ею власть царицы Микен.

Я вдавила печать себе в грудь и пожелала, чтобы Матерь Тейя засвидетельствовала клеймо вдовы, у которой убили ребенка. «Помести моих любимых в свое сердце, Хозяйка черной земли. Не оставляй их смерть безнаказанной. Отомсти за них, Матушка. Отомсти за меня».

Но львицы Матери Тейи были больше, чем просто символом моей власти. Они охраняли цитадель, какой бы правитель ею ни правил.

Моя рука опустилась. Женщина, Гармония, взяла меня за нее и повела в коридор. За нами пошли и служанки.

* * *

Стражники совершали обходы жилой части дворца, как делали это в ту ночь, когда я ушла от своего спящего мужа проведать ребенка. На один душераздирающий миг я подумала, уж не повернул ли Зевс время вспять, чтобы даровать нам второй шанс. Некоторые люди говорят, он изменил ход солнца ради Атрея, когда Фиест захватил власть в первый раз. Другие же это отрицают и заявляют, что с неба капала кровь. Но боги редко берут на себя такие хлопоты ради сложностей, возникших у смертных.

Мы спустились вниз, к примыкающему к залу портику, и я вспомнила, как мы с Танталом шли в здесь в противоположном направлении после торжества в честь имянаречения нашего ребенка. Я до сих пор ощущала тепло его руки у себя на плече, слышала едва уловимый аромат розового масла. Но прекрасный Тантал сгинул, став всего лишь тенью, призраком. Его больше не было. И не было Ифита, который был мне дороже воздуха в легких.

Я вырвала руку у Гармонии и бросилась бегом мимо пары стражников, стоявших на портике возле кроваво-красных колонн. За ними во дворе солнце сияло так ярко, что я приняла куски белой материи на полу с ярким орнаментом за игру света. Позже я узнала, что несколько преданных сторонников сражались за нас в ночь резни и их кровь еще предстояло оттереть с пола. Но большинством погибших защитников оказались рабы: мужчины, женщины и маленькие дети, вооруженные палками.

Я остановилась возле алтаря заступницы Афины – копии того, что стоял во дворе у моего отца. Эту копию я заказала, когда только приехала в Микены. В алтаре имелось три ниши с низкими колоннами, вокруг которых любил обвиваться змей Агатодемон – наше материальное проявление доброго духа домашнего очага. И он был там: спал в тени центральной ниши.

– Заступница не покинула меня, – прошептала я. – Агатодемон меня не оставил. – Однако эти заступники не уберегли нас в ночь кровопролития.

Гармония взяла меня за руку ласково, но твердо и повела в сторону зала. Я обернулась через плечо. Блестящая голова змея повернулась в моем направлении, глаза его открылись, и я подумала, что мои заступники всё же помнят обо мне.

Двум прислонившимся к колоннам портика стражникам было интереснее строить глазки моим служанкам, нежели выяснять, имеется ли у нас разрешение на проход в мужское святилище. Бронзовую дверь в вестибюль украшали гирлянды, оставшиеся еще с празднования дня рождения Ифита. Неужели ни у кого не возникло мысли снять их? Один из стражников открыл дверь. Я заходила в зал с таким ощущением, будто падаю в пасть зверя.

– Для чего вы привели меня сюда? – спросила я Гармонию и сама удивилась тому, что слова вообще слетают с моих губ.

Она безжизненно ответила:

– Потому что так велел царь.

Царь. Меня словно чем-то ударили, словно резко разбудили ото сна. Фиест выжил? Но такого быть не могло. В Микенах новый царь. Волк, шакал, детоубийца. Неужели я по-прежнему оставалась царицей?

– Ничего не бойтесь, – сказала Гармония, и ее слова впервые прозвучали скорее как ободрение, чем как приказ.

Сжав ее руку, я шагнула в дым и жар зала. Столы были накрыты к пиру, как в прошлый раз. Куски мяса жарились на вертелах в пляшущем пламени над центральным очагом, между большими и маленькими котлами на треногах. Аромат съестного мешался с вонью, источаемой толпой плотно сидящих за столами сторонников. Они нещадно потели в своих малиновых накидках с белыми кистями.

Гармония подвела меня к помосту, где на троне восседал мужчина; на его коленях лежал золотой микенский скипетр. У меня подкосились ноги.

Кто-то из сторонников подставил руки и подхватил меня.

«Убийца Ифита, отрывающий моего ребенка от груди».

Сторонник сжимал мои руки с растопыренными, скрюченными пальцами, а вокруг засуетились служанки. Гармония обхватила меня за спину, и я оперлась на нее.

– Он убил моего малютку, – прошептала я.

Но она продолжала вести меня к нему, к чудовищу на троне. На нем уже не было окровавленных лат. По его волосатой груди тянулись бусы из золота и сердолика и ниспадали на бело-пурпурную юбку. Лоб его венчала золотая диадема. Тяжелые браслеты из каких-то драгоценных металлов обвивали его мускулистые плечи, те самые, что напряглись тогда, чтобы выхватить у меня ребенка. Он сидел с каменным лицом и вертел кольцо на пальце – видимо, доспехи для него были привычнее побрякушек.

Тишину нарушил взволнованный голос:

– Слушайте меня, благородные микенцы. В отсутствие отца этой госпожи – то есть Тиндарея, сына Эбала, – Агамемнон и я выступаем в качестве ее родственников и попечителей. Иными словами, мы, Агамемнон Атреид и Менелай Атреид, приходимся ей родственниками посредством ее злополучного брака, заключенного ею с нашим двоюродным братом Танталом, сыном Фиеста.

Агамемнон, сын Атрея, уничтоживший мою семью, сердито и с вызовом оглядел зал со своего трона. Никто не поднял глаз и не посмел встретиться с ним взглядом.

Я заставила себя переключить внимание на стоявшего рядом с помостом Менелая – человека, вытащившего меня из ванны. Наши взгляды встретились, он дрогнул, но на этот раз не отвернулся.

– Мне тяжело напоминать вам об этом, но мои дядя и двоюродный брат были узурпаторами, – произнес Менелай. – Предателями семьи. Они навлекли гнев богов на себя и на своих… свое… – он опустил голову и сглотнул, сдерживая отрыжку, – потомство. Из-за нечестивых боги вершат правосудие. Благочестивые, плачьте и повинуйтесь.

– И теперь нечестивцы лежат непогребенными. Корм для птиц, – добавил Агамемнон, – урок для всех.

– Царица, – тихо обратился ко мне Менелай, – вы в порядке?

Меня так трясло, что Гармония не удержала мою руку. Я с трудом завела эту руку за спину и зажала ее не желающими слушаться пальцами второй руки. Мои чувства были в большей мере заметны сторонникам, чем сыновьям Атрея.

Ифит, Тантал и Фиест лежали непогребенными, и Мать Тейя не могла принять их к себе. Застряли где-то между миром живых и мертвых.

Мой голос прозвучал будто из могилы, приготовленной для моих мертвых, но пустой:

– В порядке… попечитель.

Менелай поморщился, но продолжил:

– Мы намереваемся взять эту женщину, нашу родственницу, под защиту. Посему я, будучи ее попечи… ее родственником, предлагаю руку Клитемнестры, дочери Тиндарея, Агамемнону, сыну Атрея. Да подарит она нашему дому прекрасных сыновей.

Я рухнула на пол. Я бы закричала, но голос изменил мне. Сквозь квохтанье служанок я услышала слова Агамемнона:

– Видите? Она подчиняется.

Я попыталась встать. Ноги не держали.

Он добавил:

– Я тоже изъявляю согласие.

Менелай ломким голосом произнес:

– Начнем же свадебный пир.

Служанки вместе с Гармонией не то оттащили, не то отнесли меня к свободному столу возле очага и усадили на стул с высокой спинкой. Агамемнон подошел и опустился на стул напротив. Он щелкнул пальцами, приказывая рабу обслужить его. Стоящая позади меня Гармония придерживала меня за плечи. Она поднесла к моим губам килик. Возможно, в вино, которое она давала мне раньше, тоже было что-то подсыпано. Мои веки опустились еще прежде, чем шум голосов заполнил зал. Я закрыла лицо руками, локти уперлись в стол.

«Гипнос, дающий сон, избавь меня от последнего обряда этого издевательства. Ты не смилостивился во время свадебного жертвоприношения и не дал мне уйти под воду во время принятия ванны. Так избавь меня от брачного ложа и последующего возрождения».

Глава 4

Агамемнон не пришел ко мне ни в первую брачную ночь, ни в последующие. Я лежала, погребенная под своим горем, лишенная свободы во тьме могильных стен. Мои мертвые собрались возле меня. Я чувствовала их прикосновения, слышала их дыхание, шепот, лепет и плач. Они не могли понять своего странного непогребенного существования. Они не понимали, что мертвы.

Гармония омывала меня в кровати. Она заставляла меня глотать вино и говорила о женском долге и испытаниях. Я лежала молча и неподвижно, будто меня вырезал скульптор. Сколько так минуло времени, я не могла сказать. В какой-то момент мне показалось, что Гармония попыталась меня о чем-то предупредить. Агамемнон? Да, Агамемнон – он терял терпение. Он надеялся. Он не мог откладывать посещение своей жены вечно. Его жены.

Я ужасно боялась, что он войдет и увидит меня обнаженной, и поэтому стала позволять Гармонии одевать себя. Каждое утро я возвращалась в кровать полностью одетая, завернувшись не в простыни, а в воспоминания о Танталовых объятиях и молочном запахе Ифита.

Когда тело начинало болеть, я перебиралась из кровати на стул. Гармония уговаривала меня выпить вина с медом, чтобы смягчить охрипшее горло. Время от времени я притрагивалась к какому-нибудь блюду. Но не могла проглотить больше одного кусочка.

Однажды я задала неожиданный для себя вопрос:

– А на улице светит солнце?

Гармония резко отвернулась от окна. Она ответила сдержанным тоном:

– Постоянно. Жрецы приносят жертвы Зевсу и просят дождя.

Меня охватило страстное желание погулять по цитадели, пройтись по тем местам, где когда-то мы гуляли с Танталом. Каждое утро мы, взявшись за руки, бродили по террасам до тех пор, пока солнце не загоняло нас под гулкие колоннады дворцового двора.

Гармония угадала мои мысли.

– Если желаете подышать воздухом, я поговорю с царем.

Царице требуется разрешение на то, чтобы оставить свои покои? Но я была царицей Агамемнона, и, конечно, мне оно требовалось.

– Он хочет убедиться, что вы достаточно окрепли, – пояснила Гармония.

Он хочет убедиться, что я не представляю для него опасности. Хитрый, подозрительный Агамемнон. Я едва не расхохоталась над нелепостью своего положения. Я была женщиной, к тому же молодой и одинокой. Даже отец не пришел мне на выручку. Мужчины из моей родной Лаконии не могли тягаться могуществом с моими врагами здесь, в Микенах.

Тот день тянулся дольше остальных. Мысли постоянно уносили меня из заточения к знакомым дорожкам, которые я знала, как свои теперь четко проступающие на тыльной стороне ладоней кости. Разум вел меня по мощенным булыжником пандусам, мимо домов знати, советников и богов. Он нес меня через ворота Святых Львиц далеко за стены крепости, огромная высота которых когда-то вселяла в меня уверенность. Я видела себя крупинкой на склонах пика Арахны и Священной горы, неистово ищущей своих мертвых, чтобы присыпать их тела землей, сделать жертвенные возлияния – либации, совершить обряды, которые помогут упокоиться их неприкаянным, истерзанным духам.

Я встала и подошла к окну, возле которого стояла Гармония. Обратившись к безоблачному небу, я принесла безмолвную клятву: я покину свою тюрьму, но только по собственному хитрому умыслу. Не с разрешения человека, убившего моего ребенка.

– Ты не знаешь, почему он не продал меня в рабство? – спросила я.

– Царь? Но зачем, госпожа?

С ясного неба Зевса мой взгляд опустился на пик Арахны и обширные выжженные солнцем владения двух щедрых и ужасных цариц: Матери Тейи и ее дочери, чье имя не произносят вслух, – Той, что правит во чреве Матери.

– Победитель женится на царице и усиливает свои притязания на территорию. Мы, женщины, обладаем столь малым, но можем дать очень многое.

Гармония ждала, что я скажу что-нибудь еще, о чем она, несомненно, собиралась доложить своему хозяину. Так пусть услышит то, что нужно.

– Женщины дают царства и царей, – произнесла я, – отвергнет ли мое лоно семя Агамемнона или даст ему жизнь, он хочет быть уверен, что никакой мой сын не свергнет его с трона Тантала. Но для некоторых людей кровные узы не препятствие, и скипетры могут вырываться из алчных рук теми, у кого кулаки посильней.

Гармония изучала меня взглядом. Больше я ничего не сказала, и тогда она открыла дверь. За ней ждал стражник.

– День идет своим чередом, – сказала она. – Мне распорядиться, чтобы на ужин приготовили что-нибудь особенное, пока буду внизу?

Я снова уставилась в окно.

* * *

Складывалось такое впечатление, что Гармонии поручили развязать мне язык, уговорить принимать пищу и не дать себе навредить. Достичь успеха в этой роли ей мешал недостаток харизмы, но ее глаза и уши мало что упускали, а память никогда не изменяла. Она была глиняной табличкой, готовой для письма палочкой, а я, признаюсь, получала некоторое удовольствие от игры в писца. Едва уловимые признаки послушания с моей стороны побуждали ее дольше оставлять меня одну, давая мне возможность обдумать план побега. Стражник всегда оставался у двери.

В одно утро Гармония неслышно вернулась в мои покои, и ее голос вырвал меня из задумчивости. Я расхаживала вокруг стола, в центре которого стояла ваза из горного хрусталя. В состоянии легкого шока я осознала, что размышляла над тем, расколет ли эта ваза человеческий череп, если ударить с силой.

– Конечно же, с охраной, – говорила она. – Госпожа, вы ведь хотите пойти сегодня на улицу?

На улицу. Сегодня. В мгновенье ока все мои планы побега показались мне глупым способом отвлечься от своего горя. У меня было видение: я, как птица, устроилась на суку дуба под стенами дворца и увидела нас с Танталом. Мы сидели на траве под сенью дуба, укрывавшего нас от солнца. Он протянул мне инжир, и я впилась в него зубами. Мы засмеялись, как дети, какими мы и были еще совсем недавно. Я снова увидела нас обоих уже в образе гордых богов: опоясывающего Землю морями Посейдона и Матери Тейи – владычицы Черной Земли. Мы танцевали под воротами Святых Львиц, направляясь к Священной горе.

Как я могла пойти по нашим следам и позволить стражникам Агамемнона осквернить те дорогие мне места и те воспоминания?

– Вам нужно двигаться, – сказала Гармония. – Сила вам понадобится.

Моя ладонь сомкнулась, заключив в себе кольцо с печатью, свернувшуюся над алтарем змею. Поколебавшись всего миг, я прошла через покои и открыла дверь.

* * *

Сначала я мучительно ощущала присутствие Гармонии и двоих шедших по пятам охранников. Заметны ли им мои неуверенные шаги и то, как я ослабла от недостатка пищи и физической нагрузки? Но вскоре воспоминания унесли меня обратно в те безмятежные дни, когда я была еще невестой Тантала. Еще так недавно я шла по этим самым коридорам под руку с Танталом, стараясь идти уверенно, а в моем большом животе рос малыш. Лодыжки отекли и стали большими, а сердце и того больше. Оно было полно надежд.

Я чуть замешкалась в переднем дворике, примыкавшем к главному дворцовому входу с двойной колоннадой, и обратила лицо к Зевсову ясному небу. Воздух был кристально чист, как прозрачные воды источника Персеи, что бил поблизости, к востоку от цитадели. Но после первого же глотка вернулась горечь. Со мной рядом должен был идти мой юный муж, в моих руках должен был лежать ребенок. Может, боги наказывали меня за гордыню и честолюбие? По воздуху пронесся воробей – маленький посланник нашего небесного отца Зевса. Он сел на алтарь Зевса, склонил головку набок и глядел на меня, моргая своими умными черными глазками. Какое послание принес он мне, было непонятно. Я пошла дальше.

В цитадели невозможно остаться совсем одной, даже если тебя не сопровождают охрана и шпионы. По служебным поручениям спешили администраторы и сторонники; часовые патрулировали дорожки и боевые ходы; рабы богов, как свободные, так и плененные, выполняли свои обязанности в священной части крепости. Лишь внешняя стена Круга Предков позволяет немного уединиться, и она-то и станет моим сегодняшним убежищем. В Кругу я буду умолять предков заступиться за меня перед двумя Царицами: Матерью Тейей и ее единственной дочерью, Госпожой, получающей многих, чтобы сжалились над моими непогребенными мертвыми.

Топот ног моих стражей неотступно следовал за мной по пятам все время, что я шла по главному пандусу нижнего акрополя. На входе в Круг я так неожиданно остановилась, что Гармония успела преодолеть половину пути по трем массивным плитам порога и только потом встала.

Я с силой ударила рукой по отделанному ракушечником дверному косяку.

– Разве я дух? Вы думаете, я смогу сбежать, просочившись сквозь глухую стену? Оставьте меня в покое.

– У нас приказ не оставлять вас, – ответил один из охранников.

– Здесь нет другого выхода, – возразила я. – Подождете снаружи. Имейте уважение к святому месту.

Я вошла в Круг, и шаги стражников захрустели за моей спиной на осколках костей какого-то давнего захоронения. Я с негодованием обернулась. Боковым зрением я заметила, как из-за надгробной плиты возникла человеческая фигура. Брат Агамемнона, рыжеволосый Менелай. Человек, отдавший меня убийце моего ребенка на издевательской свадьбе.

– Все хорошо, ребята. Здесь я присмотрю за царицей, – сказал он.

Охранники бестолково хлопали глазами, уставившись на каменную стену, будто прикидывая, возможно ли ее проковырять ногтями или пробить обутыми в сандалии ногами. Гармония кивнула, и они вышли из Круга. Одна часть моего сознания хотела броситься за ними, а другая – разодрать в клочья белые щеки Менелая.

Младший Атреид с преувеличенным вниманием изучал вырезанные на надгробиях надписи. Он водил своим пухлым пальцем по концентрическим узорам, кивал и хмыкал, как иностранный посол, старающийся угодить царскому советнику. Я вытащила из волос серебряную шпильку и положила возле надгробия усопшей царицы. Опустив ладони в знак причастия, я вытянула руки и постаралась не обращать внимания на присутствие Менелая. Производимые им негромкие звуки действовали мне на нервы.

– Сколько народу вы убили в ту ночь? – спросила я.

Он уставился на меня, разинув рот, как проткнутая копьем рыбина.

– Это ты убил Тантала? – я была поражена не меньше его, поскольку до этого момента не задумывалась над тем, кто именно отнял жизнь у моего мужа. Сотню, а то и больше раз я воображала себе некоего безликого захватчика, стоящего над его кроватью. – По крайней мере я знаю, что Ифита убил не ты.

Менелай обрел способность говорить:

– Мой двоюродный брат погиб во время поединка – благороднейшая смерть для молодого человека.

Я сжала висящее на шее кольцо с печатью. Лучшая доля, чем у его ребенка.

– Он… Он…

– Он был храбр до конца. Агамемнон велел доставить его в зал невредимым, и там они взялись за копья. Это был честный бой, достойный настоящих воинов.

Агамемнон. Где-то в глубине души я именно так и полагала, что это он убил всех, кого я любила.

– Неопытный юноша и главнокомандующий – это ты называешь честным поединком? – задала я вопрос.

Менелай что-то пробормотал и снова принялся изображать заинтересованность могилами.

– Я спросила, это ли был честный бой?

Он согнулся, чтобы рассмотреть приношение по обету. Его губы шевелились в попытке что-то ответить.

– Убийцы! – мое обвинение пронеслось через разделяющее нас пространство. – Убийцы, расправляющиеся с родственниками, с детьми! Сыновья убивающего родственников и детей отца. Вы все убийцы!

Сама не понимая как, я внезапно оказалась рядом с ним. Мои пальцы скребли его луноподобное лицо. В моей руке остался клок его волос. Я плюнула на них, швырнула на землю и растоптала. Из моего горла вырывались отборные проклятия, произносимые чужим голосом. Мои кулаки колотили его в грудь.

А он все это время не предпринимал ничего. Он просто стоял там, опустив голову, и ждал.

Когда моя ярость сменилась рыданиями, он потрепал меня по руке. Поколебавшись некоторое время, он заключил меня в объятия.

– Полно, госпожа. Все будет хорошо, вот увидите. Все будет хорошо. Тише, тише. Вы будете… – он отодвинул меня от себя. – Вы улыбаетесь?

Не просто улыбаюсь. Смеюсь сквозь слезы. Все будет хорошо – он в самом деле в это верил. Все будет хорошо!

– Вы очень давно не покидали своих покоев, – сказал Менелай. – Вы устали. Позвольте, я отведу вас обратно во дворец.

– Нет, – я сжала его руку – руку человека, проложившего себе путь в мой мир с помощью копья и меча, человека, чей брат убил моих мужа и ребенка, того, кто отдал меня этому брату, но, несмотря на все это, я обнаружила, что не чувствую ненависти к Менелаю Атреиду. Скорее, чувство горечи, ибо он заслуживал смерти.

Я отпустила его, и мы оба смотрели, как на его коже исчезают отпечатки моих пальцев.

Он сказал:

– Мне так жаль, что вы страдаете. Мы никогда этого не хотели.

– А Ифит, как насчет его страданий?

Менелай вздохнул.

– Что бы я ни сказал, вашу боль это не облегчит. Трон по праву принадлежит моему брату.

– Трон принадлежит сильнейшему?

– Да, – в его голосе не было ни намека на торжество.

– В вашем случае это иллюзия. Агамемнон убил твоих же сородичей. Над вашим родом сгустились сумерки. Ты запятнаешься, если не отомстишь за своих родных, и запятнаешься, если отомстишь. Боги тебя дважды прокляли. Ты погиб, Менелай.

– Будет то, что должно быть, – устало ответил он. – Для того чтобы соблюсти один закон, порой приходится нарушить другой. Неправильный выбор не ошибка. Ошибка – это отсутствие какого-либо выбора.

– Загадка?

– Мой отец получил трон благодаря сторонникам. Фиест дважды оспорил их выбор и поплатился за свое высокомерие, пав от их рук в зале собственного дворца. Боги терпеть не могут братоубийства, это правда, но они также не терпят нарушение порядка и гордыню. Это мой долг – помочь Агамемнону вернуть трон.

– Какой обременительный долг – захватить самую богатую цитадель в Ахее! – Мои слова прозвучали неискренне. Какой царевич-воин не стал бы сражаться за то, что считает своим по праву, дарованному богами?

Слова Менелая тоже прозвучали фальшиво, только он в них хотя бы верил:

– Да, боги жалеют Агамемнона. Это ужасное бремя – сожалеть обо всем, понимая, что все равно сделал бы то же самое. Пусть боги и люди не оставят вас в этом безнадежном положении.

– Моим единственным выбором всегда будет семья.

Он коснулся моей руки.

– Вы не хотели оказаться в своем теперешнем положении, я понимаю, но боги допустили это. Порядок должен быть восстановлен, и теперь наш род наконец обретет мир. Больше не нужно проливать кровь.

– Ты думаешь, все на этом закончится? Разве мой сын не достоин возмездия? И Тантал тоже. Даже пьяный Фиест, которого зарезали в зале, когда он жадно глотал вино из священного рога.

Лоб Менелая нахмурился.

– Что вы сможете поделать? Используйте свое положение с наибольшей выгодой для себя. Смертные не должны противиться воле богов. Не нужно чахнуть от горя.

Были моменты, когда такое было возможно, но теперь у меня не было намерения сходить в могилу, обливаясь слезами. Агамемнон убил всех мужчин, которые были способны отомстить за моих мертвых. Но их кровь все равно требовала справедливости.

А что, если я погибну во время свершения мести?

– Будет то, что должно быть, – ответила я.

– Если вам не важна собственная жизнь, – сказал Менелай, – подумайте хотя бы о том, чего желал бы для вас Тантал. Я слышал, он был благородным юношей. Его отец сбил его с пути истинного.

– Я никогда не забуду его доброты. Он чтил и живых, и мертвых.

– Я рад, что он был добр к вам. На кого еще положиться женщине в трудную минуту, как не на мужа или царя?

– Она полагается на богов.

Но бессмертные не всегда обременяют себя заботами смертных. Менелай напомнил мне, насколько я одинока. У меня не было ни одного друга, кто мог бы помочь мне осуществить то, что я должна была сделать. Никто не замолвил бы обо мне словечка, если бы мои руки обагрила кровь.

Да будет так.

Я вышла из Круга.

Часовые возле ворот Святых Львиц закрывали украшенные бронзовым орнаментом створки и запирали их огромной перекладиной. Возле алтаря Матери Тейи стоял человек и совершал благодарственное подношение из сосновых шишек. На нем была грубая дорожная туника, копья при нем не было. На плечевом ремне висел меч с запоминающейся золотой рукоятью в виде держащих лезвие орлиных когтей.

Я подняла взгляд выше, прямо в лицо мужчины, и в моей груди запульсировала тупая боль. Смуглая кожа. Темные глаза. Ниспадающие на плечи вьющиеся волосы. Горе заставляет нас видеть тени любимых, которых мы лишились, в чужих лицах. Видеть наших мертвых детей в каждом новорожденном. Слышать зов родителей из другой жизни.

Но этому мужчине не хватало живой улыбки Тантала. Он был выше и возрастом ближе к моему. Его взгляд скользнул по моему платью, чуть остановившись на моем кольце с печатью.

– Вы из дворца, – заметил он. – Вы не царица Клитемнестра?

Из Круга Предков появился Менелай. Он поднял руку в приветствии и, сияя улыбкой, зашагал навстречу незнакомцу.

– Овна во славу Гермеса, покровителя странников, за то, что привел тебя домой! Добро пожаловать!

Мужчина коротко обнялся с Менелаем и сразу отступил.

– Я рад, что оказался дома.

– У меня теплеет на сердце оттого, что вижу тебя, – Менелай стиснул плечо незнакомца. – Два года – и ни одного посланца.

– Нечего было сообщать.

Рука Менелая опустилась. Потом, вспомнив об учтивости, он взял меня за локоть и подставил мое запястье незнакомцу. Тот, как полагается, его пожал.

– Прости, Эгисф, я не представил. Это Клитемнестра – дочь царя Тиндарея из Лакедемона. Госпожа, это мой брат.

Значит, это был приемный сын Атрея, третья голова химеры, но была ли она львиной, козлиной или змеиной, я пока определить не смогла. Но в нем хотя бы не текла кровь этого рода.

Я слышала от Тантала историю о происхождении этого человека, а он, в свою очередь, узнал ее от сторонников. Поскольку Эгисф был здоровым младенцем, его оставили у ворот дворца. Атрей мог бы позволить природе взять свое, что стало бы естественным исходом для беззащитного малыша, или дать вырастить ребенка рабам, чтобы потом он служил во дворце. Но молодая царица, заменившая Аэропу, сжалилась над ним. Будучи в прошлом жрицей владычицы Афины, она объявила, что ее богиня желает, чтобы Атрей вырастил этого ребенка как собственного сына. Проницательный царь, несомненно, усмотрел в этом возможность загладить нанесенные беззащитным былые обиды и согласился.

– Приветствую, Эгисф. Далеко ли вы путешествовали? – спросила я.

– Да, – он плавно удалился, направившись к низкому и широкому пандусу, соединявшему нижнюю и верхнюю террасы цитадели.

Менелай поморщился в знак извинения. Он подставил мне локоть, и мы пошли следом за его невоспитанным сводным братом, с трудом поспевая за его широким шагом. Эгисф не отвечал, когда Менелай нарушал тишину своими вкрадчивыми любезностями, и сжал челюсти, когда Менелай начал что-то неловко напевать.

Поднявшись наверх, Эгисф не пошел вдоль стены дворца к парадному проходу – пропилону, а направился к ближайшей церемониальной лестнице, ведущей прямо в переднюю часть главного двора. Он не обратил никакого внимания на стражников у подножия лестницы и на площадке, прижавших к груди копья в знак приветствия. В передней части двора он резко остановился и уставился на главный двор так, будто ждал, что древние стены и колоннады за два года его отсутствия претерпели какие-то изменения.

Менелай тяжело осел на каменную скамью.

– Помойся и поешь, брат, – пропыхтел он. – А когда освежишься, мы послушаем о твоих приключениях.

– Вы не были в изгнании вместе со своими братьями, когда Фиест занял трон? – поинтересовалась я у Эгисфа.

– Я не сторонник, – ответил он.

Я не смогла сдержать на губах улыбки. В отличие от Менелая, который пошел бы за Агамемноном хоть во чрево Пифона, этот был не настолько ему предан.

– Я с удовольствием послушаю о ваших похождениях в чужих странах, – сказала я.

Эгисф продолжал пристально всматриваться во двор.

– Сомневаюсь, что вас пустят в зал, чтобы об этом послушать.

– Сомневаюсь, что я туда зайду, – не говоря больше ни слова, я отправилась к себе в тронный зал, окна которого выходили на переднюю часть двора.

До меня донесся голос Менелая:

– Прислать к вам служанку? Или вы хотите побыть одна? – Я прошагала по шафраново-желтому полу уже половину пути и не удостоила его ответом.

В тронном зале время будто остановилось, словно событий последних недель вовсе не было, однако там присутствовало ощущение заброшенности. Столы, оштукатуренные скамьи и маленький алтарь Двум Царицам покрывал слой пыли. Нарисованные Матерь Тейя и ее ужасная дочь бесстрастно взирали с малиновой стены напротив трона на поклоняющуюся женщину с нерешительным выражением лица. Она тянулась к Двум Царицам не столько с почтением, сколько в попытке выбрать между Матерью Тейей, Госпожой, дающей жизнь, и ее дочерью, Получающей многих. Мой собственный выбор был очевиден, но путь к цели еще не открылся, будто его тоже покрывала лежащая вокруг пыль.

Я взяла с трона подушку и выбила ее. В последний раз на ней сидела другая женщина, царица, которая училась быть царицей. Не тщеславие заставило меня пренебречь домашним хозяйством, в отличие от воспользовавшихся моим отсутствием служанок. Но как непривычно было находиться в тронном зале, не слыша их болтовни, каким стерильным казался воздух без их перебивающих друг друга ароматов. Обычно они работали на ткацких станках или сидели на скамьях вдоль стен и вышивали, играли в угадайку или в бабки. Их младшие дети запускали волчки или носились друг за другом; их старшие дочери чесали шерсть. Все это было так славно и скучно, что я часто мечтала оказаться где-нибудь в другом месте. Чего бы я не отдала сейчас ради того, чтобы услышать заливистый детский смех, который прогнал бы засевший во мне холод.

Не знаю, сколько я просидела так, пялясь на стены и почти не моргая. В какой-то момент мешанина цветов на гобеленах посерела. В зал вошел раб с факелом. Он зажег напольные светильники по обе стороны от двери. Я велела ему не подходить ближе. Одна в темноте я ждала знака, ощущения, откровения, как не имеющей друзей женщине победить и сразить безжалостного главнокомандующего войска.

«Знак, Матерь Тейя, дай мне знак».

Ничего. В конце концов я встала, чувствуя онемение в теле и разуме.

Он заговорил очень тихо, даже не испугав меня:

– Царица.

В проеме двери стоял Эгисф. Танцующее пламя светильника отбрасывало на его лицо свет и тень.

Я снова села.

– Что вам нужно?

– Вы спрашивали о моих иноземных похождениях.

– Я проявила вежливость. Именно так поступают хорошо воспитанные люди. Но сейчас мне нужно думать о другом.

Он сделал шаг вперед.

– Поэты говорят, что чужие проблемы могут отвлечь от собственных, хотя бы на то время, что займет рассказ о них.

Я остановила его, подняв руку.

– Мне не нужно отвлекаться, хотя, возможно, мне следует быть благодарной за внимание, которое проявляют ко мне братья Агамемнона. Большая честь со стороны узурпаторов.

Выражение его лица чуть помрачнело.

– Я ничего не узурпировал.

– Верно, вы поздно пришли, но сейчас вы здесь, чтобы потребовать своего. Сначала победитель, потом дипломат. Кто вы такой? Шпион?

Он переместился к стоявшей возле двери скамье и положил на нее снятые с пояса меч с орлиными когтями и кинжал. Сам он сел рядом со своим оружием, не обращая внимания на пыль, пачкающую его свежую белую тунику.

– Если бы я собирался шпионить, – возразил он, – я бы составил мнение о вас еще в Кругу Предков, а вы увидели бы меня впервые только сейчас.

– Что ж, как бы то ни было, мы уже знакомы. Разве вы не должны проводить время со сводными братьями после долгой разлуки, или вы всегда так холодно встречаете объятия Менелая?

– У нас не близкие отношения.

– Тогда, может, у вас найдется больше времени для Агамемнона? С царских колен падают крошки.

Смуглая кожа Эгисфа в полумраке потемнела еще больше.

– Вы считаете меня жадной до объедков гончей, что вертится вокруг стола?

– Волком, если вы переняли хоть что-то от представителей дома Атрея.

Эгисф встал, пристегнул свой меч к поясу и подошел к трону.

– Вы думаете, что знаете очень многое, не так ли? Девчонка, которая всего-то ничего как оторвалась от материнских юбок.

Я подняла руки, ожидая, что он, все же будучи достойным сыном своей приемной семьи, меня ударит.

– Вы не видели того, что видела я! У вас от груди не отрывали ребенка.

Мы оба умолкли. В моих ушах стучала кровь.

Наконец он сказал:

– Так вот как это произошло?

Теперь он собирался влезть в мою беду, мое единственное убежище? Неужели на свете нет ничего, что не запятнали бы эти сыновья Атрея? Я процедила:

– Убирайтесь.

Его лицо стало суровым, как жесткие льняные маски для священных танцев.

– Как пожелаете, только позвольте перед этим дать вам совет. Агамемнон сказал, что женился на вас. Вам стоило бы осознать, в чем заключается ваш долг. Богини и крестьянки могут горевать бесконечно – их не связывают никакие ограничения. Но вы-то царица. Очнитесь и ведите себя как подобает.

Его слова поразили меня, но он еще не закончил.

– Отправляйтесь к мужу. Он в бывших покоях Атрея. Ваша прежняя жизнь закончилась. Вы, конечно же, любили сына – любая мать любила бы, – но ему было всего несколько дней от роду. Большинству женщин приходится терять своих детей. Начните сначала. Агамемнон даст вам еще детей.

Меня затрясло. Я не могла поднять руку, чтобы ударить его или заставить язык повернуться и ответить.

Закончив свое послание, он с мрачным лицом повернулся и вышел из зала.

Я ждала, пока успокоится сердцебиение. Поняв, что ноги уже не подогнутся, я встала и побрела к двери. На скамье, где сидел Эгисф, я заметила что-то блестящее. Сердце снова заколотилось. Он оставил свой кинжал.

Глава 5

Я была как жених в первую брачную ночь.

Идя по залитому лунным светом двору, я не сомневалась, что каждый часовой на посту должен чувствовать у меня под юбками привязанный поясом к ноге бронзовый клинок. Я старалась держаться подальше от колоннад, ярко освещенных дрожащими факелами, чтобы охранники не заметили на моем лице румянца и невиданного ранее блеска в глазах.

С помощью своего кинжала я доведу наш брак с Агамемноном до завершения, и результатом станет не новая жизнь, а смерть.

А когда его тело будет лежать бездыханным, что тогда? Вонзить клинок в себя? Или торжествовать? Выйти к людям и совершить благодарственные жертвоприношения? В знак большой благодарности.

Нет, праздновать не придется. На крики царя в спальню ворвутся его охранники, оттащат меня от убиенного и сбросят, всю перепачканную в его крови, со стен цитадели. Я была готова умереть, я была бы рада смерти. Только бы они оставили меня непогребенной на склоне горы, чтобы я смогла отыскать духов своих мертвых.

Я понимала, что Агамемнон, раз уж он хочет наследников, не сможет откладывать свое посещение моих покоев вечно, но те, кого я потеряла, не будут ждать больше ни дня. Они требовали справедливости. Тантал, нежный царь-пастушок, которого выволокли из постели и убили в его же зале. Ифит, которому не суждено было пролепетать своих милых словечек, отучиться от моей груди, сжать в кулачке свой первый деревянный меч, вырезанный отцовской рукой. Даже Фиест не заслужил такой ужасной смерти. На мгновенье я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Я не должна сейчас плакать. Поплачу позже, если останусь в живых.

Ко мне подошел охранник.

– Вам больно, госпожа?

Я пощупала бедро под складчатыми юбками, будучи наполовину уверенной в том, что пальцы окажутся мокрыми от крови. В темноте ткань казалась черной, как сажа.

– Ослабла от недостатка движения, вот и все, – ответила я.

– Помочь вам подняться по лестнице?

Меня позабавила мысль о том, что предатель – а эти люди все были предателями – может проводить меня к месту убийства своего царя. Но этот страж не заслуживал особого наказания. Не стоило тратить на него время.

– Совсем не обязательно, – ответила я.

Он поморщился и тихо отошел в сторону.

Я старалась идти естественно и миновала охрану на портике возле входа в зал. Сердце стучало в ушах, когда я свернула в боковой проход и направилась вверх по лестнице. Казалось, я бесконечно долго иду по длинной галерее гобеленов, где в прошлой жизни просиживала со своими девушками возле домашнего очага в прохладную погоду. Я шла выше, начав подниматься по ступеням второго пролета. Наверх, в жилую часть. Мне почти не верилось, что моя цель была так близка.

Стражников больше не встречалось, и я наконец оказалась в покоях, где когда-то во сне кричал Фиест по своим убитым мальчикам, а в соседней спальне увидел свой последний сон его уцелевший сын. Они тащили Тантала мимо того места, где я стояла, по коридорам, где только что проходила, на верную смерть от рук Агамемнона. Сердце мое немного успокоилось, эйфория отступила.

Еще удар, и она вернулась снова. Стоявший у дверей спальни стражник произнес:

– Вы ошиблись поворотом, госпожа.

Мой голос, казалось, исходил откуда-то снаружи, будто за меня говорила моя богиня:

– Разве это не спальня моего мужа?

– Он вас не ждет.

– Так доложите обо мне.

Стражник выставил перед собой копье, будто безоружная женщина стала бы прорываться мимо него силой. Бронзовый кинжал гнал меня вперед, прижимаясь к моему бедру с настойчивостью любовника. Но в моей голове прозвучал шепот заступницы Афины, предупреждавший: шанс всего один. Агамемнон не оставит в живых несостоявшегося палача.

– Царь говорит, его нельзя беспокоить, – сообщил охранник. – Вам придется уйти.

Его бесстрастное лицо не дрогнуло даже тогда, когда из-за двери послышались громкие судорожные вздохи, по-девичьи высокие. Даже когда они участились и к ним присоединилось мужское кряхтение.

Мое лицо вспыхнуло. Похоже, у рабынь появился новый хозяин, не хуже сатира Фиеста. Я выдавила из себя холодную улыбку. Внутри у меня все сжалось в комок.

– Очень хорошо. Сегодня он может остаться с этой шлюхой. Передайте ему, что завтра его ложе с ним разделит его царица.

– Я не могу ему ничего приказать, но не сомневайтесь, что слова ваши я ему повторю.

Я подавила в себе тошнотворное чувство досады и повернулась. Собрав все свое достоинство, я выпрямила спину и пошла по коридору обратно.

Глава 6

Следующим вечером дорогу в спальню Агамемнона мне снова преградил тот же стражник. Я приходила со своим кинжалом каждые несколько ночей; но каждый раз кто-нибудь из охранников разворачивал меня, будто я вообще ничего собой не представляла, их хозяин мог драть очередную шлюшку, а его жена не могла прервать его удовольствие. Фиест мог бы гордиться таким племянником, если бы только этот самый племянник его не убил.

Но мое время придет, в этом я не сомневалась. Агамемнон начинал мне доверять. Теперь я уже свободно расхаживала по дворцу, и меня не сопровождали ни Гармония, ни отряд стражников. Время от времени я встречала в коридорах братьев Агамемнона. Эгисф ускользал, как тень, а торопившийся по поручениям узурпатора Менелай всегда останавливался и справлялся о моем здоровье. Он мог бы оказаться ценным союзником – возможно, добиться для меня аудиенции у Агамемнона, – но меня раздражало его смущение. Я постоянно умудрялась заставить его бежать от меня в смятении. Разумнее всего, решила я, будет положиться только на себя.

И у меня родился план действий. В одно утро я встала еще затемно и обернулась блестящей юбкой, украшенной рядами золотистых круглых пластинок. К этой юбке я надела лиф с обнажавшим грудь вырезом, а на талию повязала широкий пояс. На предплечья, соски и ступни я нанесла алую пасту из толченых жуков кошенили. Лицо я припудрила свинцовой пудрой, глаза подкрасила малахитом и углем. В довершение я завила свои темные волосы, заколола шпильками с драгоценными камнями, оставив несколько прядей ниспадать свободно. Внимательно изучив себя под разными углами в отражении бронзового зеркала, я вышла из своей комнаты.

В освещенных приглушенным светом коридорах появлялись рабы, словно выбегающие из своих укрытий ящерицы. Они зажигали масляные лампы и подметали полы, протирали балюстрады и полировали пчелиным воском деревянные опоры. Их хозяин сейчас должен быть один у себя в зале, сидеть, уставившись на огонь в очаге. В спальне Агамемнон проводил мало времени; если верить сплетням моих дам, он получал удовольствие быстро и с кем бы ни пожелал и вставал задолго до рассвета. Наверное, во сне его, как и Фиеста, преследовали призраки. Возможно, его сны были пронизаны воплями эриний – демонов возмездия. Видел ли он в часы бодрствования в мельтешащем пламени очага своих жертв? Порхали ли они, как тени, под галереей?

С трона ему было видно три стороны галереи, но на четвертой можно было слушать, оставаясь незамеченной. И я проскользнула над ним. Сердце билось, как бешеное, однако мне было на удивление легко. Когда настанет момент раскрыть себя, я не должна позволить Агамемнону парализовать себя взглядом, как случилось в спальне Ифита или во время нашего фиктивного бракосочетания. Я появлюсь перед ним в наряде царицы, накрашенная, как богиня или проститутка. Кого бы он ни пожелал – царицу, богиню, шлюху, – я буду ею, пока мы не окажемся в его покоях. Потом я стану женой и матерью его жертв.

Его голос прогремел в тишине:

– Что, охотник из тебя так себе?

На моей спине выступил холодный пот. В горле пересохло.

– Ты можешь поправить тут, пока настоящие мужчины будут протыкать копьем кабана, – продолжил он. – Или ты предпочитаешь прясть шерсть с придворными дамами царицы? Я слышал, что моя жена проводит не много времени за женскими занятиями. Вы могли бы поменяться с ней юбками.

Я прислонилась к стене, чтобы ручейки пота перестали скатываться под тканью лифа. Я снова позволила ему нагнать на себя страха, как случилось уже дважды.

Ему ответил Эгисф – еще одному плохо спится?

– Ей не до шитья и ткачества. Она горюет, Агамемнон.

– Уже которую неделю.

– Да, зациклена на своих бедах в том виде, как они ей представляются. Она не лошадь, которую ты можешь взять и просто объездить.

– Она далеко не первая женщина, на которую предъявил права воин, повергший ее семью. И сколько там призовых копий дают за положение жены и царицы? Я был более чем щедр, а она платит мне тем, что ведет себя, как тоскующая по мертвому хозяину сука. Хотя вроде уже меньше, – Агамемнон невесело усмехнулся. – Она шлялась под дверью моей спальни. Женщинам нужны мужья куда больше, чем любому мужчине женщина.

– Правда? – спросил Эгисф.

– Правда, и я ей не доверяю. Но я могу быть терпеливым. Чему я научился в изгнании, так это терпению. Пока ты таскался по склонам гор, сношался с козами и распевал гимны луне, законный царь Микен объездил вдоль и поперек всю Ахею, склоняя людей на свою сторону и обучая воинскому искусству крестьян, которые не могут отличить один конец копья от другого. Я всеми фибрами души желал поскорее отправиться домой и взять то, что принадлежит мне по праву. Но я выжидал своего часа, ждал подходящего момента, чтобы нанести удар, и время нанести удар настало, – с помоста разнесся звук шагов; показался затылок Агамемнона, – прямо в горло жирному секачу. Ладно, ты участвуешь в охоте или мы, мужчины, отправляемся без тебя?

– Я с вами. Никому другому кабана не добыть.

– Продолжай болтать в том же духе, и, возможно, начнешь мне нравиться, – положив руку на плечо Эгисфа, Агамемнон повел сводного брата к выходу из зала.

Как только они ушли, я снова смогла вздохнуть. Агамемнону опять удалось обойти мою засаду. Ничего. Кровь мужчины бурлит сильнее всего, когда он возвращается с охоты, добыв новые клыки для боевого шлема, а дворцовые женщины толпятся вокруг него, восхищаясь его храбростью и доблестью.

Я отправилась во двор.

В лучах восходящего солнца ждали сторонники в грубых охотничьих туниках и льняных поножах. У их ног вертелись охотничьи псы. Агамемнон проигнорировал, когда я подняла руку, приветствуя его. Он продолжал свой негромкий разговор с Эгисфом, чей взгляд то и дело скользил по мне. По сигналу Агамемнона отряд охотников, сопровождаемый ревуще-лающей какофонией, пронесся мимо меня.

Мужчина остался только один. До этого момента я и не замечала Менелая.

– Ты не охотишься? – спросила я.

Он застенчиво улыбнулся.

– Агамемнон попросил меня остаться на тот случай, если вам что-нибудь понадобится.

Я улыбнулась ему в ответ. Мудрая заступница Афина подсказала мне план.

– Как благоразумно! Ты можешь кое-что сделать, чтобы меня приободрить. Мне так тоскливо здесь, в этом дворце. Покатай меня на колеснице.

– Не думаю, что Агамемнон…

Я положила ладонь ему на локоть.

– Ты и не представляешь, насколько уныла моя жизнь. Я постоянно думаю о своей боли, о том, что было и ушло. Мне очень хочется увидеть, как продолжается жизнь, – я посмотрела на него умоляюще. – Она ведь продолжается, Менелай? Разве царь не желает, чтобы я увидела и поверила в это? И я могла бы перехватить Агамемнона, когда он будет возвращаться со своими трофеями, и убедиться в том, что он пойдет ко мне, а не к одной из тех шлюх, что его обслуживают.

Менелай почесал переносицу костяшками пальцев.

– Да… да, мне кажется, вы правы. Хорошо, если вы действительно считаете, что это вам поможет, подождите здесь; я переговорю с конюхом.

* * *

Атрей раздвинул стены акрополя и построил во внутреннем дворе за воротами Святых Львиц алтарь Матери Тейи – нишу из известняка во имя богини, чрево которой породило все земное изобилие. Здесь молящиеся и путники оставляли свои подношения в виде цветов, фруктов, пучков пшеницы и статуэток, изображавшие их самих, львов, свиней и змей.

– Дай мне свой нож, – велела я Менелаю, когда наша колесница загрохотала по направлению к алтарю.

Он посмотрел на меня и нахмурился.

– Волосы, – пояснила я, потянув себя за свисавший поверх головной повязки локон.

Он подъехал к святилищу. Вместо того чтобы дать мне нож, он сам отрезал несколько прядей и положил их в мою ладонь. Я бросила темные кудри в слабое пламя в священной нише, и резкий серный запах смешался с благовониями. Развернув ладони вниз, я заключила с Матерью Тейей договор, который заставил бы Менелая содрогнуться, произнеси я его вслух.

На стенах алтаря заколыхались тени, словно мои беззвучные слова нарушили покой духов глины и клятвенных сущностей.

Я закончила обряд, и Менелай направил лошадей к воротам Святых Львиц. У него не было нужды делать подношение Матери или просить ее помощи. Ему не снаряжаться в долгий и полный неизвестностей путь или на опасную охоту. Он не был чужаком во враждебном государстве.

Рельефные скульптуры Матушкиных львиц-защитниц, положивших передние лапы на алтари, стояли на верхней перемычке ворот. Между алтарями поднимался столб с символом правящего дома, рода Атрея. Черные стеатитовые головы львиц, сидящие на известняковых телах, казалось, сердито рычали вслед нашей удаляющейся колеснице. Я отвернулась и стала смотреть вперед.

* * *

В дальнейшем наш путь лежал вдоль узкого гребня, известного под названием хребет Крона. Он изгибался вдоль древних и недавних могильных курганов за крепостными стенами. Горячий воздух плясал, слегка пошевеливая мои юбки. Над головой в ослепительном небе щебетали птицы, пронзительнее, чем обычно, но от этого было только приятнее, будто они подбадривали меня сверху. На некоторое время мой разум очистился от всего, что уже случилось, и того, чему было суждено произойти. Я забыла о человеке, стоящем рядом со мной, и о том чудовище, с которым мне предстояло схлестнуться в борьбе, и подумала о своей сестре Елене. Я вспомнила, как мы с ней катались с рассвета до заката по холмам и по долине реки Эвротас, как она дулась на меня, свою старшую сестру, за то, что я не давала ей поводья; потом ей на глаза попадался симпатичный зайчик или птичка, и она уже снова смеялась. Может, вырвать поводья у Менелая и рвануть обратно в Лакедемон, к своим родным, к жизни?

– Вон там! Что она делает днем? – Менелай показал на мелькнувший и исчезнувший в логове пушистый хвост. – Что бы это значило?

«Лисицы на склоне. Плач убитых детей».

Я вцепилась в поручень колесницы.

– Думаю, это предзнаменование. В некотором роде.

Менелай, по-видимому, не посчитал его дурным. Со страстью писца к сводам пергаментов он продолжал болтать всяческие пустяки о пикирующих птицах и мечущихся в воздухе насекомых. Обращал мое внимание на растения, которые, по его разумению, могли мне понравиться: элегантный шпорник, душистый гелиотроп с развернутыми к солнцу соцветиями. Он показал мне пустой ствол древнего дуба – его тайное логово в детстве. Я поймала себя на том, что представляю себе Менелая мальчишкой: застенчивым и любопытным, лучше чувствующим себя на лоне природе, чем в окружении друзей и мужчин. В конце концов его словесный поток иссяк. Когда мы возвращались к цитадели, он напевал какой-то немелодичный мотив.

Впереди замаячил самый внушительный могильный холм – изготовленный по специальному заказу памятник высокомерию. Несколько дней подряд я наблюдала с крепостных стен за тем, как рабы расчищали землю и щебень в дромосе – проходе, ведущем к входу в гробницу. Это могло означать только одно: погребальную камеру готовили к новому захоронению. Сперва я посмела надеяться, что Агамемнон делал мне свадебный подарок – похороны моих мужа и ребенка, но потом Гармония сообщила, что это планируются вторые похороны для Атрея. Агамемнон подозревал, что Фиест, похоронив брата после их последней схватки, сэкономил на погребальных предметах обихода, с которыми Атрей должен был отправиться в загробный мир.

Если бы Агамемнон со мной разговаривал, я могла бы рассказать ему о хвастовстве Фиеста оружием, драгоценностями и скотом, которыми он снабдил Атрея. Фиест был слишком проницателен для того, чтобы подать плохой пример в чем-то, касающемся царского захоронения. Жаль, что его убийце подобные угрызения совести были неведомы. Где-то на поросших кустарником склонах Священной горы или пика Арахны лежали непогребенные останки Фиеста и Тантала. Маленькое тельце моего ребенка уже давно должны были растащить лисы, не оставив от него и следа.

Менелай перестал петь.

– Царица?

– Останови колесницу, – вскричала я. – Просто останови.

Он выставил руку, пытаясь подхватить меня за локоть, когда я вывалилась из еще движущейся колесницы. Ему не удалось меня удержать, и я покатилась назад. Обожженная земля и колючая трава не смягчили моего падения. Я подняла мокрые глаза на могилу Атрея.

Менелай остановил лошадей и выпрыгнул из колесницы. Он присел на колени рядом со мной.

– Вы поранились?

Он поддержал меня, и я поднялась, опираясь на поцарапанные ладони. Я освободилась от его рук. У меня было только мое горе; я не могла позволить, чтобы мне мешал человек, чей брат и стал причиной этого горя. Я сделала несколько шагов по дромосу, хромая и радуясь тени, которую отбрасывали стены, поднимавшиеся на склоне насыпи. Яркая погребальная камера с покрытием из красного, зеленого и белого кварца расплывалась от слез. Такая огромная могила. Так мало, кому дозволено лежать в ней.

Между двумя массивными полуколоннами из зеленого мрамора по обе стороны от украшенной бронзовым орнаментом двери стояли двое часовых. Они угрожающе наставили на меня копья, а потом испуганно поприветствовали. Дверь, которую они охраняли, была настолько высокой, что в нее прошел бы даже титан, но за ней лежал человек. Рядом с Атреем лежала его вторая жена, бывшая жрица Пелопия – единственная известная дочь Фиеста. Брак Пелопии с ее дядей гарантировал, что у нее не родится сын, который мог бы отомстить за трех убитых братьев их убийце. Ее замужество, так же как и мое, во многом служило одной цели.

Я остановилась на некотором расстоянии от погребальной камеры. Неразумно приближаться к мертвым без подношений.

– Где покоится ваша мать? – спросила я у Менелая, следовавшего за мной на почтительном расстоянии. Однажды я спросила об этом у Фиеста, но он не знал ни где похоронили его бывшую возлюбленную, царицу Аэропу, ни даже как она умерла.

– Госпожа, я бы не хотел говорить о ней, – тихо сказал Менелай.

– Как ты не понимаешь?! – вскинулась я, приходя в ярость от его телячьей покорности. – С какой стати они не несут наказания, те, кто оскверняет наших мертвых? Может, она похоронена как нищенка? Или не похоронена вовсе? Агамемнон приговорил твоих двоюродных братьев и дядю к той же участи.

Лицо Менелая посуровело.

– Не ждите от меня жалости к Фиесту. Это из-за него кости моей матери лежат непогребенными неизвестно где. Он не хвастался вам тем, как соблазнил ее, как убедил украсть у отца царское руно?

Он понял все еще прежде, чем я успела сменить выражение лица. Весь дворец, от банщиц до высших сановников, слышали, как Фиест похвалялся уловкой, к которой прибег ради получения трона. В день коронации Атрея Фиест уговорил брата и сторонников поклясться самой страшной и нерушимой клятвой – когда каждый стоит на окровавленных кусках мяса зарезанной лошади – считать обладателя священного руна законным царем. Все с радостью поклялись, веруя в то, что Фиест наконец-то уступил притязаниям Атрея. Но на следующий день Атрей встал раньше всей знати, хранитель золотого руна открыл сундук из кедрового дерева, чтобы достать священное одеяние… а там было пусто. Фиест, еще обливающийся потом после обрядового танца, сорвал с себя длинный плащ, и под ним обнаружилась мокрая овечья шкура, отливающая золотом.

– Фиест украл трон, но отец не стал мстить, – сказал Менелай. – Даже когда сторонники снова привели отца на царствование, после того как солнце изменило свой ход, все, что он сделал, это отправил Фиеста в изгнание. А потом он узнал, что предатель обольстил мою мать и она отдала Фиесту руно, и эти новости вызвали у него приступ… безумия, – Менелай пристально смотрел на изображение, вырезанное на дверной перемычке гробницы: двух быков, замерших в полупрыжке в вечной схватке. – Фиест возлагает вину на всех, кого сам использовал или очернил. На своих сыновей. На моего отца. И на мою мать – мою бедную, бедную мать.

Он затих и стоял так неподвижно во мраке гробницы, что я уже заволновалась, не следует ли вернуть его к реальности прикосновением.

– Это был приступ безумия, – произнес он наконец. – И отец заставил нас… смотреть.

– На тех убитых мальчиков, сыновей Фиеста? Вы присутствовали на том жутком ужине?

– На мать. Он заставил нас смотреть на мать.

Слова слетали с его губ, ужасная семейная тайна. Атрею было мало той жестокой мести Фиесту. Я слушала рассказ Менелая, остолбенев, и сочувствовала ему.

– В конце того ужасного ужина стражники вышвырнули Фиеста из дворца, а мать сидела и рыдала. Отец подошел к ней и намотал ее волосы на руку. «Ну-ну», – сказал он. Он велел ей встать, и она старалась подчиняться, действительно старалась. Но она спотыкалась, как после побоев. Она бы падала, если бы отец ее не держал, намотав на кулак волосы. Он выволок ее из зала. И ее крики, ее крики…

Он слышал их теперь, несмолкаемые крики мертвой.

– Я бы тоже не устоял на ногах, но отец велел нам идти за ним. Агамемнон не давал мне упасть. Отец повел нас наверх в красную ванную. От воды в ванне шел пар. Там, наверное, был кипяток. «Смотрите, как мы воздаем нашим врагам, – сказал отец. – Ваша мать мылась в этой ванне, перед тем как пойти к любовнику». Он толкнул ее. Юбки опутали ее ноги, как сети. Она упала со ступеней в воду.

– Менелай, тебе не обязательно…

– Агамемнон зажал мою голову ладонями, заставляя смотреть. «Ему не оставили выбора», – шептал он снова и снова, прижав губы к моему уху. Я почти не слышал его из-за своих криков. Я думал, у меня сломается шея от попыток освободиться из сжимающих мои виски рук. Отец весь лоснился, как Посейдон. Он проклинал меня за трусость, но не мог ничего со мной сделать, потому что был слишком занят тем, что удерживал под водой мать. Она барахталась и извивалась; а потом, через некоторое время перестала бороться. Агамемнон отпустил меня. Он прижал меня к своей груди. «Отвернись, – сказал он, – я посмотрю за нас обоих». Потом отец встал возле нас, потирая пальцы. «Уведи этого слабака, – пропыхтел он. – Наказание ему придумаю позже».

– Он тебя наказал? – в ужасе вскричала я.

– Нет, он наказал Агамемнона. Он часто так поступал с ним за мои ошибки, чтобы мы стали сильными. Если я плакал, отец бил его даже сильнее, чем меня. Но когда он выпорол его на следующее утро, я не плакал. Я не чувствовал ничего, и думаю, что Агамемнон тоже. Это онемение долго не проходило. Больше мы никогда не заговаривали о нашей матери.

Однако со мной он заговорил.

– Ох, Менелай.

И после сегодняшнего дня его онемение вернется, Менелай будет скорбеть. Не я выковала клинок, который мужчины в его семье передавали из одной окровавленной руки в другую, будто священный факел на эстафете, но в свою очередь получу его в свое распоряжение и я. Если все они верили, что у них не было выбора в том, как поступить, то у меня возможность выбирать еще меньше. Должна ли я предать измученных духов своих мертвых, взывающих к справедливости? Должна ли мать отказаться от своего убитого сына, чего никогда не сделал бы отец? Кровь моих мертвых стоила гораздо больше трона или уязвленной гордости рогоносца.

Но осознавать, что я принесу еще больше горя благородному Менелаю, было в самом деле горько.

Он умолк, а я не смогла найти слов утешения. У меня из головы не выходила картина: двое мальчиков в ванной комнате смотрят, как топят их мать. И тут я поняла, что мои руки обхватывают спину Менелая, а его подбородок покоится на моем плече. Я не знала, как нам отодвинуться друг от друга, не придя при этом в смущение. Менелай вздохнул и шевельнулся, будто собираясь отступить. Он поправил подбородок. Его мягкая щека задрожала, прижавшись к моей.

Я сказала:

– Ни один ребенок не должен переносить такие страдания от рук жестоких мужчин.

Он в испуге отпрянул.

– Простите меня. Я не хотел… Я бы ни за что не…

Я взяла его руку и сжала с чувством бесполезного сочувствия.

* * *

Короткий путь до цитадели мы проделали в тягостной, но доверительной тишине. Я чувствовала к Менелаю большее расположение, чем могла бы предположить возможным, и была уверена, что он чувствовал то же. За его внешней кротостью скрывались достоинство и тихая сила. Я надеялась, что, когда все это закончится, он сможет обзавестись собственной семьей, более счастливой, и сможет править Микенами мудро и правильно. К тому времени он будет меня презирать. Он не станет совершать возлияний для насыщения моей тени. Зато моя казнь и бесплодное чрево разорвут круг мести. Правление Менелая принесет мир впервые в истории многих поколений. Он не воинственный человек.

Сзади на дороге послышался грохот колесниц.

– Остановись здесь, пусть проедут, – попросила я.

За облаком пыли возвращающихся охотников и лающих собак было не разглядеть. Я, почти не дыша, ждала, когда с нами поравняется первая колесница. Эгисф правил лошадьми, а Агамемнон стоял с ним рядом, держа за клыки голову молодого кабана. Его обветренное лицо с победоносным выражением заливал румянец.

– Господин, – поприветствовала я его, придав голосу почтительности. Мои пальцы чуть задержались у шеи – любимое движение моей сестры, с помощью которого она привлекала внимание мужчин.

Выражение лица Агамемнона оставалось каменным, даже когда моя рука опустилась от шеи к груди. Его торс напомнил мне смердящую, нечесаную и вымокшую под дождем дворнягу.

– Почему она не во дворце? – спросил он у Менелая.

– Мне стало грустно из-за того, что мой господин ко мне не приходит, – скромно ответила я. С отвращением.

Агамемнон вперил в меня пристальный взгляд. Я тут же осознала свою ошибку: мое откровение поставило его в неловкое положение перед его людьми. Охотники на ближайших колесницах изобразили полную глухоту. Эгисф с рассеянным видом похлопал по крупам своих возбужденных коней.

– Мужчина сам решает, когда идти к жене, а когда к кому-то еще, – ответил Агамемнон. – Будь там, где тебе положено быть, и я приду тогда, когда сочту нужным.

Его лошади, подстегиваемые Эгисфом, рванули вперед.

Пока мы дожидались, когда мимо проедет последняя колесница, Менелай успокаивающе и в то же время встревоженно улыбнулся мне. Я просияла в ответ. Мой промах оказался кстати. Я пристыдила Агамемнона, и теперь ему придется появиться в моих покоях.

* * *

Мы снова вернулись в окруженный стенами покоренный акрополь. Во дворце я распорядилась, чтобы служанки перенесли ванну в мои покои. Мне претило ходить в ванную комнату с красным полом, где умерла царица Аэропа.

Служанки искупали меня, натерли маслами, потом облачили в царскую пурпурную тунику и нанесли на лицо немного пудры. Как я начала подозревать, скромная жена придется Агамемнону больше по вкусу, чем размалеванная и сверкающая, какой он видел ее утром. От этой мысли меня чуть не вырвало.

Когда служанки закончили стелить на кровать свежие простыни и разложили дополнительные подушки, я отпустила их и стала рыться в сундуке со свернутыми в рулоны тканями. Моя рука нащупала льняной сверток. Я села на кровать и, страдая от онемения и боли во всем теле после падения с колесницы, принялась разворачивать бронзовый предмет. Кинжал Эгисфа. Я выбрала подушку попышнее, сунула кинжал под нее и стала дожидаться Агамемнона.

Я ждала и ждала, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре. Мне снова вспомнились два мальчика, ждавшие, когда захлебнется их мать. Благородный Менелай простил своего отца-убийцу так же, как теперь он прощал преступления Агамемнону, но меня он возненавидит за то, что я сделаю этой ночью. Избавить его от этой боли я не могла. Мой долг касался мертвых так же, как его – живых. Каждый из нас обязан был исполнить долг перед своей семьей, и долг был свят.

За узким окном невероятно долго сгущались сумерки. Серость сменилась чернотой, а Агамемнон все не шел. Мое ожидание уступило место отчаянию. Я упала на свою половину кровати и зарыдала, бесполезно сжимая под подушкой рукоять кинжала.

Однажды я уже ждала безуспешно исполнения супружеского долга, когда мы с Танталом приготовились подарить друг другу свою невинность в первую брачную ночь. Нам помешали Фиестовы ночные кошмары, но следующим вечером я помогла своему юному мужу снять тунику, а он в это время дрожащими пальцами развязывал шнурки, расстегивал застежки и вынимал шпильки. От прикосновения его губ по мне разлилось теплое чувство удовольствия. Он целовал мои шею и плечи, спросил, готова ли я, и мы неловко и нежно занялись любовью. Откуда нам было знать, что за нашими первыми объятиями так скоро последуют последние?

Я сморгнула слезы. Агамемнон не должен увидеть меня такой размякшей, если вообще придет.

В коридоре послышалась тяжелая поступь. Мое сердце замерло. Дверь распахнулась, и проем заполнило собой омерзительное тело Агамемнона. Его волосатая грудь над короткой юбкой блестела в свете настенных светильников от свежего масла. У меня внутри все сжалось, когда он подошел к кровати. Мускулы на его толстых ногах выпирали, как канаты. Плечи были широки, как у Посейдона.

«Атрей, лоснящийся, как Посейдон, топит в ванне Аэропу».

У меня закружилась голова, и я попыталась приподняться на локтях. Хватило бы мне сил нанести удар, когда сверху на меня обрушивается такая туша?

– Лежи смирно, – приказал он.

Он сжал мои плечи, и я ощутила вкус желчи. Его торс нависал надо мной в такой близости, что мои глаза никак не могли сфокусироваться на какой-нибудь точке на его теле, где бы мускулы не защищали его внутренности, подобно латам.

Он потянул за узелки на моем поясе.

– Сними это.

– Тогда слезь с меня!

Я тут же пожалела о своем грубом тоне. Поднявшись, я повернулась к нему спиной и разделась. Царивший в спальне полумрак помог скрыть синяки и царапины от моего падения. Когда я стояла уже раздетой, он схватил меня за плечо и повернул к себе лицом. Я прикрыла руками пах, и он одобрительно кивнул.

Его бычья шея – я ударю сюда. А если он заметит летящий клинок? Один шанс. У меня был только один шанс.

Он щупал и тыкал меня, будто выбирал куски мяса на жертвенном пиру. Когда он швырнул меня обратно на кровать, я не смогла удержаться от того, чтобы не свернуться и не отскочить. Его это, кажется, никак не задело. Думаю, он даже улыбнулся. Его вес рухнул на меня, пригвоздив мои руки к бокам, и это помешало ему раздвинуть коленом мои бедра. Он сместился на локоть, поднял мою ногу и воткнулся в меня.

Я закричала. Закинув руку назад, я попыталась нащупать под подушкой кинжал. Он схватил меня за предплечье и с силой прижал его к боку.

– Не строй из себя потаскуху. Мне нравится, когда ты скромная.

Напрягаясь при каждом толчке, я ждала, когда он полностью переключится на получение удовольствия. Моя рука скользнула наверх. Он схватил меня за запястья и прижал их к моим плечам, не сбиваясь с ритма.

Стараясь не обращать внимания на боль внутри, я сосредоточилась на том, чтобы высвободить одну руку. Я дотянулась до подушки. Он шлепнул меня по лицу и заложил мои руки под себя.

В конце концов его тело выгнулось, и хватка ослабла. Мои руки занемели, и их будто кололи бесчисленные иголки. Едва переводя дух и сдерживая подступившие слезы, я смотрела, как он шагает прочь из спальни.

Глава 7

Дважды в день я ложилась в глиняную ванну у себя в спальне, но все равно ощущала себя грязной. Меня бросало в пот в холодной воде, как только из коридора доносился звук чьих-нибудь шагов. Пугливые, как заслышавшие собачий лай олени, служанки уклонялись от помощи мне. И коль скоро я никому не доверяла, одно только бесстрастное присутствие Гармонии, как ни странно, и служило мне поддержкой. В скором времени она стала единственной служанкой, осмеливавшейся мыть и одевать меня, и единственной, кого я терпела рядом.

Вскоре после повторных похорон Атрея, на которых мне велели присутствовать, она сообщила мне новость: Агамемнон с Менелаем уехали.

– Где же они? – спросила я, хотя мало что вызывало во мне меньший интерес, чем местонахождение Агамемнона. Потом, уже поспешнее, я добавила: – Когда они вернутся?

– Со мной они об этом уж точно не откровенничают, – ответила Гармония, повязывая мне расшитый пояс поверх юбок. – Я знаю только, что вам нужно выйти подышать свежим воздухом, восстановить равновесие в теле. И уж наверняка в разуме.

Теперь, когда Агамемнон отсутствовал, меня не нужно было уговаривать покинуть комнату, в которой он прибег к исполнению супружеского долга в нашем омерзительном браке.

Во дворе под колоннадами бездельничали двое стражников, третий слонялся туда-сюда, а четвертый зевал, глядя в утреннее небо. Повар, жаривший на сковороде над жаровней лепешки, тоже обратил свое хмурое лицо к небесам. На расписной пол упало несколько капель дождя. На сковороде зашипело масло, и повар перевернул свои лепешки. Я уловила аромат подогретого меда, но он не пробудил во мне аппетит.

К моему огорчению, святилище Защитницы во дворе было не ухожено. Гармония убрала увядшие цветы и испорченные фрукты, а потом отправилась за свежими подношениями богине и блюдцем с молоком для Агатодемона. Змей выполз из своего убежища в алтаре. Скорее всего, он где-то лежал и грелся на солнышке подальше от непрестанно ходящих мимо стражников, но я его нигде не видела.

Ожидая возвращения Гармонии, я размышляла над тем, как провести день. Хорошо было бы съездить к травнице, старухе из города недалеко от акрополя. Приставленные ко мне женщины часто прибегали к ее снадобьям в тех случаях, о которых они не решались рассказывать заготовителям трав при дворе. Но такая поездка может привлечь внимание. Лучше обойтись без травницы и ее опасных лекарств, пока я точно не буду понимать, нужны они мне или нет. Вместо этого соберу женский круг у себя в тронном зале. Будем ткать и наслаждаться недолгим возвращением к приятной и скучной повседневности.

От мыслей меня отвлек шорох. На портике возле царского зала размотался и исчез из виду изящный кончик покрытого красными пятнами хвоста. Агатодемон. Между колоннами портика не было часовых. Один охранник дремал, сидя на скамье во дворе, а еще двое ели лепешки и трещали между собой, как прачки. Я незаметно шмыгнула между колонн, а потом и в открытую бронзовую дверь. В практически не освещенном вестибюле ко мне метнулась плоская голова Агатодемона. Глаза его блестели сверхъестественным светом, маня за собой. Змей скользнул под алый занавес.

Я отдернула занавес, и из-за него на меня вышел Эгисф; на его смуглом лице друг друга быстро сменили несколько разных выражений, и только потом его лицо приобрело вежливую мину.

– Хорошо выглядите, госпожа.

Я внутренне сжалась и оглядела пространство вокруг него, ожидая увидеть на троне восседающего, раздвинув ноги, Агамемнона. Зал оказался пуст.

– Вы вернулись? – поинтересовалась я.

– Я и не уезжал. Зачем вы в царском зале?

Правда о том, что меня завел сюда змей, прозвучала бы смехотворно.

– Не для того, чтобы посидеть на его троне. А что привело вас?

Эгисф поморщился.

– Полагаю, он рассказал вам о своих планах перед отъездом?

Эгисф, несомненно, понимал, что Агамемнон ничего подобного не сделал.

– Если и рассказывал, то я не слушала. Где он?

– В Лакедемоне, – хоть Эгисф говорил спокойно, с тем же успехом он мог бы меня ударить.

– Зачем… зачем он туда поехал?

Осторожно, будто обращаясь к ребенку на грани истерики, он объяснил:

– Уладить вопрос приданого с вашим отцом.

– Приданого? Оно переходит от моего первого замужества! Ему следовало бы уплатить моему отцу компенсацию, а не пересматривать приданое.

Эгисф оглянулся как раз вовремя и заметил скользнувшую между ножек пустого трона змею.

– Он оставил меня на страже Микен в свое отсутствие. Поэтому вы видите меня в этом зале. Вам что-нибудь нужно? Могу ли я что-нибудь для вас сделать?

– Только если вы готовы стать таким же вероломным братом, как Атрей или Фиест.

– Я не они. Послушайте, Клитемнестра, я понимаю, что начало получилось неважным. Я был с вами груб. Я вас не знал. И вернувшись в Микены после всего, что случилось… – его оправдательная речь оборвалась.

Я изучала его красивое настороженное лицо, и тут меня внезапно осенило мыслью: что, если они с Агамемноном сговорились, чтобы испытать меня с помощью кинжала?

– Вы одиноки, – он неловко пожал плечами. – По меньшей мере я могу быть вашим другом.

Предложение было столь же неожиданным, сколь нежеланным. Я бы скорее поверила волку в овечьей шкуре.

– Мне от вас ничего не нужно, – я вежливо кивнула и вернулась во двор, где меня ждала Гармония с молоком для Агатодемона.

* * *

Шли недели, и все это время Эгисф был наименьшей из моих забот. Мысль о кощунственном присутствии Агамемнона в маленьком дворце в лакедемонской цитадели, моем спокойном доме детства, была мне противна до тошноты. Я боялась за своих мягких родителей и симпатичную сестрицу. Я тревожилась за Лаконию, землю, где правил мой отец, за нашу плодородную равнину и богатую на урожай долину. Я надеялась только на то, что Менелай сможет обуздать ненасытные потребности Агамемнона.

Меня тревожило и кое-что еще. У меня никак не начиналось кровотечение.

Матерь Тейя часто избавляла меня от ежемесячных мучений. С меня хватало девичьих распрей с Еленой и долгих месяцев подготовки к свадьбе с Танталом. Перед моим отъездом в Микены мама заставила меня принести жертву Матери Тейе, чтобы регулы вернулись; говорят, что женщине нужен запас крови, чтобы питать семя мужа. Если бы я так и осталась бескровной и бесплодной, Ифиту не пришлось бы родиться, а мне сейчас бояться, что в моем чреве прорастает семя Агамемнона.

Гармония заметила отсутствие у меня кровотечения. К моему удивлению, она предложила сходить к травнице в нижнем городе. Мне было ясно, что практически она подразумевала, что я не готова носить ребенка Агамемнона ни морально, ни физически. Я была еще так молода, сказала она; придет время, и у меня появится еще очень много сыновей. К тому же было бы лучше получить совет у женщины, которая разбирается в женских хворях, а не у собирателей трав при дворце, больше занимавшихся ранами у мужчин, чем кровотечениями у женщин.

Может, она проверяла меня, собирая информацию для доноса? Какое это имело значение? Раз уж никто не собирался меня останавливать. Но было такое ощущение, что между нами появилась некая связь, понимание неведомой мужчинам реальности, какое может возникнуть только между женщинами.

Я велела ей раздобыть длинные плащи и крепкие сандалии, и мы отправились в путь.

* * *

У меня еще никогда не возникало надобности спускаться в город под стенами цитадели. Вид на него сверху был настолько знакомым, что я обращала на него не больше внимания, чем на циновку под ногами. С цитадели он напоминал скопление кукольных домиков, окруженных извилистой крепостной стеной. В моем понимании, хоть он и был густо населен, пройти его от одного конца до другого можно было на одном дыхании.

Как я обнаружила теперь, в реальности это оказался запутанный лабиринт многолюдных переулков. Наперебой стучали молотки. Из кузниц валил дым. От святилищ доносился аромат благовоний. Из мастерских исходила невыносимая вонь красителей и духов. Мы приподняли юбки, чтобы не испачкать их в навозе ревущего, хрюкающего и блеющего домашнего скота, прогоняемого мимо возчиками и пастухами. Городской люд спешил по своим делам или слонялся группами в заляпанных землей, красителем, жиром, сажей или кровью одеждах. Иные же были облачены в чистые одеяния рабов богов.

В нашу сторону устремлялись многие взгляды. Плащи у нас были слишком чистыми и слишком дорогими со всей этой тонкой вышивкой, а я не подумала о том, чтобы смыть с лица краску или снять украшения. Но, конечно же, закутанной в плащ меня никто бы не узнал после тех нескольких церемоний, в которых я успела принять участие до того, как Тантал убедил меня больше отдыхать во время беременности. Или, возможно, один-два человека могли мельком видеть меня во дворце, когда сдавали переписчикам оброк. Или, может, встречали меня в царском зале, когда я сидела рядом с Танталом и слушала петиции.

К моему облегчению, узкие переулки постепенно расширились, и толпа поредела. Нагромождение построек сменилось просторными домами с открывающимися на петлях ставнями. Гармония указала на столб, увенчанный бронзовой скульптурой присевшей на корточки женщины. Ее огромный живот был отполирован бесчисленным количеством рук. Скульптура стояла рядом с красивым двухэтажным домом из камня и глинобитного кирпича. Я потерла живот статуи на удачу. Гармония постучала в дверь.

Отворившая дверь служанка проницательным взглядом изучила наши плащи.

– Как мне доложить, кто пришел и зачем?

– Передайте вашей хозяйке… – из моей головы, как вылитое из чаши вино во время либации, улетучились и имя, и история, придуманные по дороге сюда. – Просто скажите ей, чтобы приняла нас, и побыстрее. Я расскажу о себе ей наедине.

Девушка пожала плечами. Она провела нас через дворик с алтарем в большие приемные покои, украшенные фресками на тему материнства. Центр комнаты занимала раскрашенная глиняная фигурка Повивальщицы, установленная на постаменте между двумя оштукатуренными скамьями. Плечи богини украшали золотые и бронзовые браслеты; шею ее обвивали тяжелые бусы из сердолика, янтаря и лазурита. Сделанные подношения, предположила я. Здешние посетители, целую вечность ожидающие приема, могли быть настолько встревожены, что расставались со своими украшениями.

– Ох, ну где же она? – я встала со скамьи, на которой мы сидели вместе с Гармонией, и принялась расхаживать по небольшой зоне ожидания.

– Все будет хорошо, – подбодрила меня Гармония и поглядела на богиню.

– Она ждет звона моих драгоценностей, – я потрясла браслетами.

В дверь просунулась голова служанки.

– Моя хозяйка сейчас вас примет.

Девушка провела нас в зал, украшенный фресками, изображавшими три стадии материнства: от танцующих у алтарей грациозных дев до кормящих своих детей матерей с налитыми грудями и тучных матрон, обучающих ткачеству внучек. Пол в зале был расписан неким подобием цветов и растений. Интересно, что из этих растений входило в состав дурманящих ароматов, исходящих от горелок и котелков, что дымили и парили по всему залу? Я уже почти пожалела, что не отправила Гармонию одну просто купить снадобье. Но мне не хотелось рисковать и принимать лекарство, ошибочно назначенное без осмотра.

Сама знахарка стояла возле стационарного очага в центре и что-то помешивала в трехногом котле. Ее губы растянулись в лисьей улыбке.

– Какая честь! Ах, да я бы где угодно узнала ваше благородное лицо. Если бы я только знала, что вы захотите воспользоваться моими услугами… Может так статься, что у вас прекрасные новости, благородная госпожа?

Я бросила взгляд на служанку.

– Ой, ей можно доверять, – заверила травница. – Для того я и плачу ей столь щедро из той малости, что имею сама. Ручаюсь, что все будет в высшей степени секретно, и я уверена, что такая госпожа, как вы, в случае необходимости поступила бы точно так же.

– Велите ей уйти, – сказала я.

Старуха щелкнула пальцами, и девушка выскользнула из зала. Травница оставила свой черпак, прислонив его к стенке котла, и вытерла руки о фартук.

– Меня зовут Эрифа, как вы уже, несомненно, знаете. Самая уважаемая из всех практикующих по своему призванию. Женщины благородного происхождения приезжают ко мне со всех концов. За годы моей обширной практики я помогала как царицам, так и простым людям – всем, кто в состоянии оплатить мои скромные издержки. Мои снадобья и амулеты произведут любой желаемый эффект, так же, впрочем, как и мои услуги, когда настанет радостный день. Коего вы, конечно же, ждете с нетерпением?

– Вы меня осмотрите, – сказала я, – подберете средство, которое поможет не дать разрастись семени у меня в животе, заклинание, чтобы средство точно сработало, и молитву, которой можно усилить заклинание. Никому об этом не рассказывайте, и я щедро вас отблагодарю.

Словоохотливая знахарка похлопала себя по выпирающему животу костлявой рукой.

– Идемте.

Мы прошли в боковую комнатку с двумя скамьями и покрытым бычьей шкурой ложем. На столах были разложены пугающие наборы инструментов и расставлены продолговатые сосуды с круглым дном всех возможных размеров. Они источали травяные ароматы, и на каждом имелось предупреждение о том, что содержимое ядовито.

– Я не жду непомерной платы, – сказала Эрифа. – Для меня честь просто обслужить вас. Заплатите просто столько, сколько, по вашему разумению, стоит мой безупречный опыт.

Я стиснула зубы, легла на ложе и подняла юбки.

– Как я уже сказала, заплачу щедро.

Женщина тыкала меня со всех сторон, задавая вопросы о моей предыдущей беременности и родах, моем здоровье и отношениях с Агамемноном. Наконец она выпрямилась, скрипя костлявыми конечностями.

– Твое чрево в самом деле оживилось. Семя быстро осело в матке, вряд ли выкидыш случится естественным образом. Самым верным средством было бы воздействовать прямо на ребенка, хотя доза моего чистящего снадобья подействует осторожнее. Это ценный эликсир из редчайших составляющих. Его формула передается мудрыми женщинами моего рода уже многие поколения.

У меня появилась новая надежда.

– Возможно ли… Может ли семя какое-то время дремать и не развиваться? Может быть, вся моя питающая кровь израсходовалась на Ифита, хотя все это время я носила близнецов? – Я была с Агамемноном всего раз. Наверняка я не относилась к числу тех женщин, чье злополучное чрево оживляется после каждого раза.

Травница соединила кончики пальцев и задумалась.

– Верно, мне известны случаи, когда роды надолго задерживались, и случались они даже у вдов, чьи мужья умерли за много лет до этого. Но с близнецами такого не было никогда. Во время родов неразвившееся семя выходит наружу вместе с рождающимся близнецом. Нет, это новое семя, госпожа. Судя по признакам, женское. Так что не нужно сильно сожалеть.

Мои надежды рассыпались в пух и прах.

– Тогда просто дайте мне снадобье.

– Ах, так ведь сначала мне нужно походить по равнине, чтобы найти нужные составляющие, а это время и навык. Вот почему моя работа так дорого стоит. Я ж вам не полынь горькую даю, чтобы побрызгать в ванну, – такое простецкое лечение не для вас. Когда зелье будет готово, я пришлю свою девочку за платой, а там уж и лечение подоспеет. Что снова возвращает меня к деликатному вопросу цены.

– Вы не получите и сущей безделицы, пока у меня не будет лекарства. Я заплачу столько, сколько стоит рулон шафрановой ткани с доставкой. Когда лекарство подействует, я пришлю саму ткань. И предупреждаю вас, ни при каких обстоятельствах не приходите во дворец лично и никому не рассказывайте о том, чем занимаетесь.

Старая карга сложила свои тощие руки на торчащем животе.

– Хорошо! Конечно, я бы ни за что не потребовала оплаты полной стоимости от своей царицы, даже если бы мне пришлось жевать корни асфодели из-за недостатка приличной пищи, которую я отдаю во дворец в качестве налога. Ну да пусть будет так. В конце концов, это для вашего же блага, – она выдавила из себя кислую улыбку и адресовала ее Гармонии, про которую я почти забыла. – Если народ во дворце узнает мою девочку, просто скажите, что снадобье понадобилось вашей служанке, вот и всё. Хотя если вам нужна еще одна доза для нее, мне придется взять с вас больше.

Руки Гармонии метнулись к животу.

Травница усмехнулась:

– Что ж, если раньше я сомневалась, то теперь уж нет.

Я резко повернулась к своей служанке.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Та склонила голову.

– Есть один молодой человек. Он меня любит, госпожа, и я его люблю. Он будет меня содержать.

Я вздохнула. Я ведь уже начала доверять Гармонии, по крайней мере немного. Беременность была некстати.

– Он желает на тебе жениться?

– Он не может, – призналась Гармония.

– Полагаю, ты сможешь жить у него, если его жене требуется служанка и она не слишком на тебя злится.

– Позвольте мне остаться с вами. Пожалуйста, госпожа. Ребенок не будет обузой. Я позабочусь о том, чтобы он был хорошо воспитан.

Я потрепала Гармонию по худому плечу. Мне было бы жаль лишиться такой расторопной служанки.

– Ладно, так и быть, хотя ты должна была сказать мне раньше.

– Разве вам своих забот мало? – ответила она. – Я смогу прислуживать вам до самых родов и вернусь к своим обязанностям, как только освобожусь от бремени.

Эрифа кивнула.

– Так и должно быть, раз уж она не даром ест свой хлеб. Но если вы ее любите и если цените ее здоровье, вам по меньшей мере может понадобиться амулет, который ее защитит. И заговор, – она вытянула костлявый палец и постучала по сосуду с мазью. – А если втирать ей в живот этот бальзам, то ребенок точно будет красивым и более ценным для вас, его владелицы.

– Оставьте ваши лекарства по завышенным ценам себе, – бросила я знахарке, пока Гармония помогала мне снова закутаться в плащ. – Пришлите лекарство через семь дней и не забудьте, что об этом никому нельзя говорить. До свидания, травница.

1.Аэд – древнегреческий эпический певец эпохи бесписьменной поэзии (IX–VIII вв. до н. э.). Аэды выступали на пирах, общественных празднествах, погребальных церемониях. Мелодичный речитатив сопровождался ими игрой на форминге, древнейшем струнном щипковом инструменте (Прим. ред.).

2.Неглубокая чаша на ножке с ручками по бокам. Из таких пили разбавленное вино. – Здесь и далее прим. перев.

Бесплатный фрагмент закончился.