Читать книгу: «Кристина»
Stephen King
CHRISTINE
Серия «Темная башня»
Перевод с английского Е. Романовой
Серийное оформление А. Кудрявцева
Художник В. Лебедева
Фото автора на обложке: Shane Leonard
Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Lotts Agency и Andrew Nurnberg.
© Stephen King, 1983
Школа перевода В. Баканова, 2014
© Издание на русском языке AST Publishers, 2019
* * *
Посвящается Жоржу Ромеро и Крису Форресту Ромеро.
И еще – Бергу
Предисловие автора
Авторами песен, процитированных в этой книге, я указал певцов (или музыкальные ансамбли), которые их исполняли. Это может обидеть пуристов, склонных считать, что текст песни принадлежит его автору, а не исполнителю. «Вы бы еще сказали, что романы Марка Твена написал Хэл Холбрук!» – возмутятся такие пуристы. Я не соглашусь. В мире поп-музыки, как пел Мик Джаггер, «важен певец, а не песня». Но я благодарен всем: и певцам, и авторам песен – особенно Чаку Берри, Брюсу Спрингстину, Брайану Уилсону… и Джану Берри из «Джан энд Дин». Ему-то удалось вернуться с Виража Мертвецов. Получить разрешение на использование текстов песен в книге – непростая задача, и я хочу поблагодарить людей, помогавших мне вспоминать слова и договариваться с правообладателями. Это: Дейв Марш, музыкальный критик и историк рок-музыки; Джеймс Фойри, он же Могучий Джон Маршалл, что отжигает на волне WACZ; его брат Пэт Фойри, который крутит золотое старье на радиостанции Портленда; Дебби Геллер, Патрисия Даннинг и Пит Бэтчелдер. Спасибо, ребята, пусть ваши пластинки никогда не погнутся от времени.
С.К.
Пролог
Может сложиться обманчивое впечатление, что это любовная драма, история любовного треугольника: Арни Каннингема, Ли Кэбот и, разумеется, Кристины. Но надо понимать: Кристина была в этом треугольнике главной. Она стала первой любовью Арни. Первой и единственной, насколько я могу судить с высоты своего огромного жизненного опыта (мне недавно стукнуло аж двадцать два). Поэтому я предпочитаю называть случившееся трагедией.
Мы с Арни выросли в одном квартале и учились в одних и тех же школах, начальной и средней. Думаю, именно благодаря мне Арни тогда не сожрали живьем. В школе я был крупным парнем, капитаном бейсбольной и футбольной команд, да еще неплохим пловцом – отстаивал честь школы на всяких соревнованиях по плаванию. Понятное дело, это теперь никого не интересует: через пять лет после выпускного одноклассники мне даже пива не поставят. Но именно моими стараниями Арни тогда не убили. Его третировали, его унижали, но не убили.
Он был рохля, понимаете? В каждой школе есть хотя бы парочка таких доходяг, это прямо закон. Один парень, одна девчонка. Эдакие козлы отпущения. Все, кому не лень, вымещают на них свою злость. Паршивый день? Завалил контрольную? Повздорил с предками, и тебя заперли на все выходные дома? Не проблема. Просто найди себе какого-нибудь неудачника, крадущегося по школьным коридорам, точно заключенный перед отбоем, и всыпь ему. Иногда этих бедняг в самом деле убивают, во всех смыслах, кроме буквального; иногда они находят способ выжить. У Арни был я. Потом – Кристина. И только потом появилась Ли.
Я просто хотел, чтобы вы это понимали.
Арни родился аутсайдером. Его не любили крутые парни, потому что он был хлюпик: пять футов десять дюймов ростом, сорок фунтов весом, вечно потный да еще в ботинках-дезертах. Его не любили школьные интеллектуалы (сами по себе аутсайдеры в таком городке, как Либертивилль), потому что в нем не было ничего особенного, ничего эдакого. Вообще-то мозгов у Арни хватало, но он никак не мог найти им применение… если не считать автомеханики. По этой части ему не было равных. Арни знал подход к автомобилям – руки у него росли из нужного места. Но родители понять этого не могли: оба преподавали в Университете Хорликса и ни за какие коврижки не отдали бы в техникум сына, набравшего чуть ли не максимальный балл в тесте Стэнфорда – Бине. Арни еще повезло: они хотя бы разрешили ему взять спецкурс по автомеханике. Ну и скандал был… Нарки его тоже не любили: он ничего не употреблял. И мачо в подвернутых джинсах, ценители «Лаки страйка», не жаловали Арни, потому что он не бухал и запросто мог разреветься от пощечины.
Ах да, девчонки тоже над ним потешались. Гормоны устроили настоящую революцию в его организме: Арни с ног до головы был покрыт прыщами. Он умывался по пять раз на дню, принимал душ двадцать пять раз в неделю и перепробовал все существующие кремы и снадобья. Ничего не помогало. Рожа Арни напоминала пиццу, и всем было ясно, что от прыщей неминуемо останутся глубокие шрамы и рытвины.
А мне он все равно нравился. У него было необычное чувство юмора и пытливый ум. Именно Арни в детстве показал мне, как построить муравьиную ферму, и мы все лето наблюдали за этими маленькими паршивцами, завороженные их трудолюбием и абсолютной серьезностью. Именно Арни предложил однажды тайком выбраться из дома, набрать лошадиного навоза в конюшне и подложить его под дурацкую пластмассовую лошадь, что стояла на лужайке у местного мотеля. Арни первым освоил шахматы. И покер. Научил меня набирать максимальное количество очков в скрэббл. Дождливыми днями я первым делом вспоминал про него (пока не влюбился – если это можно так назвать. Она была из группы поддержки, и я просто шалел от ее тела, но Арни считал, что ума и души в ней столько же, сколько в пластинке Шона Кэссиди. Я не возражал.). Арни всегда знал, чем заняться в плохую погоду. По одному этому признаку легко опознать настоящих одиночек: в дождливый день у них непременно найдется интересное занятие. И к ним всегда можно забежать на часок. Они всегда дома. Всегда, черт подери.
Зато я научил его плавать. Мы вместе тренировались, и я заставлял его есть зеленые овощи, чтобы на этих несчастных костях наросло хоть немного мяса. Летом перед последним учебным годом в средней школе Либертивилля я пристроил Арни на дорожные работы, из-за чего нам обоим пришлось поскандалить с его предками: они готовы были устраивать пикеты в поддержку калифорнийских фермеров и каких-нибудь сталеваров, но им внушала ужас мысль о том, что их одаренный сын (получивший едва ли не высший бал за тест Стэнфорда – Бине, помните?) запачкает руки и обгорит на солнце.
Ближе к концу летних каникул Арни увидел Кристину – и влюбился. Мы были вместе в тот день, ехали домой с работы, и я все помню в мельчайших подробностях: если надо, готов подтвердить свои показания на небесном суде. Арни влюбился по уши. Все это было бы смешно, если б не было так грустно – а потом еще и очень страшно. Скверно, одним словом.
Все пошло наперекосяк почти сразу. И очень скоро полетело к чертям.
Часть первая
Деннис – песенки о машинах
1. Первое свидание
Эй, глянь-ка,
Вон там, у тротуара,
Стоит авто, каких на свете больше нет.
Я все отдал бы за кабриолет!..
Смотри, так и глядит на нас,
Вот это тачка – первый класс!
Эдди Кокран
– О боже! – вдруг завопил мой друг Арни Каннингем.
– Что такое? – спросил я.
Он смотрел назад, вытаращив глаза, разинув рот и выкрутив шею практически на сто восемьдесят градусов, точно она у него была на шарнире.
– Тормози, Деннис! Разворачивайся!
– Да что с то…
– Едем обратно, я хочу еще разок на нее взглянуть.
Внезапно я все понял.
– Да ты чего? Это же…
– Разворачивайся! – Он почти кричал.
Я тормознул, подумав, что Арни меня разыгрывает – он иногда выкидывал такие фокусы. Не тут-то было. Он влюбился, причем по самые уши.
Выглядела она хуже некуда, и я до сих пор не могу взять в толк, что он в ней нашел. Лобовое стекло слева покрывала паутина трещин, сзади на кузове – огромная вмятина с облупившейся краской, вокруг которой расползлось безобразное пятно ржавчины. Задний бампер свернут к чертовой матери, крышка багажника открыта, сиденья спереди и сзади кто-то исполосовал ножом. Одно колесо спустило. На остальных резина стерта до корда. Под двигателем – темная лужица масла.
Арни влюбился в «плимут-фьюри» 1958 года выпуска, модель с удлиненным кузовом и большими плавниками. На правой – не разбитой – части лобового стекла висела поблекшая табличка с надписью: «ПРОДАЕТСЯ».
– Только взгляни на ее линии, Деннис! – прошептал Арни.
Он бегал вокруг машины как одержимый, потные волосы развевались на ветру. Он дернул ручку задней двери, и та с пронзительным скрипом отворилась.
– Арни, ты прикалываешься, да? Или у тебя солнечный удар? Умоляю, скажи, что ты просто перегрелся. Я отвезу тебя домой, суну под кондиционер, и мы забудем про это недоразумение, договорились? – Уже тогда я не очень надеялся его вразумить. Арни обладал отменным чувством юмора, но сейчас на его лице не было ни намека на улыбку – только безумный восторг, который мне сразу не понравился.
Он не удостоил меня ответом. Из открытой двери пахнуло маслом и каким-то жутким гнильем. Этого Арни тоже как будто не заметил. Он забрался внутрь и сел на исполосованное, выцветшее сиденье. Двадцать лет назад оно было красное. Теперь – едва розовое.
Я выдрал из сиденья клочок набивки, рассмотрел и сдул его.
– По этой машине как будто русские прошли. По пути на Берлин.
Арни наконец меня заметил.
– Ну да… да… и что? Я ее починю. Красавица будет! Вот увидишь, Деннис! Произведение искусства!
– Ну-ка, ну-ка! Вы что тут творите, ребятки?
На нас смотрел старикашка лет семидесяти. Может, немногим моложе. Вид у него был угрюмый и жалкий: волосы – то, что от них осталось, – висели длинными седыми лохмами, на облысевшей макушке цвел псориаз.
На нем были зеленые стариковские штаны и кеды, вместо рубашки или хотя бы майки – какая-то обмотка, смахивающая на женский корсет. Когда он подошел ближе, я разглядел, что это в самом деле корсет, только не женский, а поддерживающий, для больной спины. Судя по виду, последний раз его меняли примерно тогда, когда умер Линдон Джонсон.
– Чего вам тут надо, а? – надсадным и пронзительным голосом повторил он.
– Сэр, это ваша машина? – спросил Арни. Нашел что спросить. Чья же еще? «Плимут» стоял на заросшей лужайке типового дома послевоенной застройки, из которого к нам вышел старикан. Лужайка была в ужасном состоянии, но по сравнению с «плимутом» прямо-таки цвела и пахла.
– Допустим, что с того?
– Я… – Арни сглотнул. – Я хочу ее купить.
Глаза старикана сверкнули, злобная хмурая мина осветилась изнутри каким-то тайным огнем, а губы исказила плотоядная усмешка, сменившаяся широкой торжествующей улыбкой. В тот самый миг, ручаюсь, в тот самый миг мое нутро свернулось в ледяной узел, и я едва поборол желание дать Арни по башке, вырубить его и утащить прочь. Нет, не радостный огонь в стариковских глазах меня напугал, а то, что скрывалось за этим огнем.
– Так бы сразу и сказали! – Старик протянул Арни руку, и тот ее пожал. – Моя фамилия Лебэй. Роланд Д. Лебэй. Военный в отставке.
– Арни Каннингем.
Мне он только махнул: ясное дело, ему нужен был мой приятель, а я ему на фиг не сдался. К чему церемонии, Арни мог бы сразу вручить Лебэю свой бумажник.
– Сколько? – спросил он и тут же добавил: – За такую красавицу никаких денег не жалко.
В душе я даже не вздохнул – застонал. К бумажнику только что присоединилась чековая книжка.
На секунду улыбка Лебэя чуть померкла, а глаза подозрительно сощурились. Он, видно, решил, что его разыгрывают. Внимательно осмотрев восхищенную рожу Арни на предмет злого умысла, он ничего такого не обнаружил и задал абсолютно безупречный вопрос:
– Сынок, у тебя раньше была машина?
– У него «Мустанг-Мач-2», – встрял я. – Предки купили. Коробка «хёрст», наддув, асфальт плавит даже на первой передаче. Зверюга…
– Нет, – тихо произнес Арни. – Я только этой весной права получил.
Лебэй бросил на меня хитрый взгляд, а затем переключил все внимание на главную жертву. Он положил обе руки на поясницу и потянулся. Нас обдало запахом кислого пота.
– В армии мне повредили спину, – сказал старикан. – Инвалидом сделали. От врачей никакого толку. Если кто вас спросит, куда катится наш мир и почему, отвечайте: всему виной врачи, коммуняки и ниггеры-радикалы. Коммуняки – самое большое зло, но врачи от них почти не отстают. А если вас спросят, кто вам это сказал, можете смело назвать мое имя. Роланд Д. Лебэй, так точно, сэр!
Он зачарованно погладил обшарпанный капот «плимута».
– Это моя самая любимая машина, лучше у меня никогда не было. Купил ее в сентябре пятьдесят седьмого. В ту пору новые коллекционные автомобили выходили на рынок в сентябре. Летом производители дразнили народ фотографиями машин под белыми чехлами, так что все с ума сходили от любопытства. Теперь уж не то. – Его голос буквально сочился презрением к нынешним временам. – Она была новая. А пахла как!.. Нет на свете запаха приятнее, чем запах новой машины. – Он задумался. – Ну, после женской киски.
Я посмотрел на Арни, изо всех сил прикусывая себе щеки, чтобы не расхохотаться. Арни бросил на меня все тот же восхищенно-завороженный взгляд. Старикан нас как будто не замечал, он улетел на другую планету.
– Я тридцать четыре года носил хаки, – сообщил нам Лебэй, все еще поглаживая капот машины. – Ушел в армию в тысяча девятьсот двадцать третьем, когда мне было шестнадцать. Жрал пыль в Техасе и гонял вошек размером с лобстеров в борделях Ногалса. Во Вторую мировую я видел солдат, у которых кишки через уши вылезали. Это было во Франции. Ей-богу, через уши. Можешь такое представить, сынок?
– Да, сэр. – Вряд ли Арни вообще слышал околесицу, которую нес Лебэй. Он неловко переминался с ноги на ногу, словно очень хотел в туалет. – Так я насчет машины…
– В университете небось учишься? – вдруг рявкнул Лебэй. – В Хорликсе?
– Нет, сэр, я учусь в средней школе Либертивилля.
– Хорошо, – мрачно ответил старик. – Держись подальше от университетов. Там сплошные ниггеролюбы, которых хлебом не корми, позволь только отдать кому-нибудь Панамский канал. «Лаборатория идей», ага! Лаборатория мудей, вот они кто.
Он окинул любовным взглядом свою развалюху со спущенным колесом и проржавленной краской, тающей под летним солнцем.
– Спину я повредил в пятьдесят седьмом, – продолжил он. – Армия уже тогда разваливалась на части. Я вовремя свалил. Вернулся в Либертивилль, работал на прокатном стане. Жил в свое удовольствие. А потом пошел в салон Нормана Кобба на Мэйн-стрит – там теперь кегельбан – и заказал вот эту самую машину. Говорю, хочу модель следующего года, да выкрасьте ее в два цвета: красный и белый. Как зверь, что ревет у нее под капотом. Они и выкрасили. Когда я ее получил, на счетчике было всего шесть миль. Ей-богу.
Он сплюнул.
Я украдкой поглядел через плечо Арни на счетчик. Сквозь мутное стекло я разглядел страшные цифры: 97 432 мили. И шесть десятых. Иисус бы заплакал.
– Если вы так любите свою машину, почему продаете?
Он смерил меня мутным и довольно жутким взглядом.
– Ты поумничать пришел, сынок?
Я не ответил, но и глаз не отвел.
Поиграв со мной в гляделки несколько секунд (Арни, ничего не замечая, с любовью поглаживал задние «плавники»), Лебэй наконец выдавил:
– Водить больше не могу. Спина совсем ни к черту стала. Да и глаза тоже.
Тут до меня вроде бы дошло. Судя по датам, которые старик называл, ему сейчас было за семьдесят. А в семьдесят лет все водители обязаны продлевать права и проходить медицинскую комиссию – в частности, проверять зрение. Лебэй то ли не прошел проверку, то ли вообще побоялся идти к врачу. И в том, и в другом случае результат был один: чтобы не унижаться, Лебэй выставил своего драгоценного коня на продажу. После чего он стремительно пришел в негодность.
– Сколько вы за нее просите? – повторил Арни свой вопрос. О да, ему не терпелось расстаться с денежками.
Лебэй поглядел на небо, словно прикидывал, пойдет ли дождь. Затем вновь посмотрел на Арни и одарил его широкой «доброй» улыбкой, которая, на мой взгляд, мало чем отличалась от прежней, коварной и торжествующей.
– Я просил три сотни, но ты малый неплохой. Тебе отдам за двести пятьдесят.
– Ох, господи!.. – выдохнул я.
Лебэй чувствовал свою жертву и прекрасно знал, как вогнать между нами клин. Не вчера с сеновозки свалился, как говорил мой дедушка.
– Ладно, мое дело предложить, – проворчал он. – Не хотите – как хотите. У меня сериал начинается. «На пороге ночи». Никогда его не пропускаю. Приятно было поболтать, мальчики, бывайте.
В глазах Арни вспыхнули такая боль и ярость, что я невольно попятился. Он догнал старика и схватил его за руку. Они поговорили. Я ничего не слышал, но отлично все представлял: гордость Лебэя была уязвлена, Арни искренне раскаивался. Старик просто не мог слушать оскорбления в адрес своей драгоценной машины, в которой он провел столько чудесных минут. Арни его хорошо понимал. Мало-помалу старик начал смягчаться. И вновь я почувствовал какой-то неизъяснимый ужас… Лебэй был как ледяной ноябрьский ветер, вдруг обретший разум. Лучше описать свои чувства я все равно не смогу.
– Если он скажет хоть слово, я умываю руки, – буркнул старик и погрозил мне мозолистым пальцем.
– Он ничего не скажет, обещаю, – поспешно ответил Арни. – Так сколько просите? Триста?
– Именно…
– Двести пятьдесят, если быть точнее, – громко заявил я.
Арни в ужасе уставился на меня, затем перевел взгляд на Лебэя. Тот решил не испытывать судьбу. Рыбка была уже на крючке.
– Двести пятьдесят, так и быть, – благосклонно сказал он и вновь посмотрел на меня. Я почувствовал, что мы пришли к некоему соглашению: он не переваривал меня, а я не переваривал его.
К моему стремительно растущему ужасу, Арни достал бумажник и начал отсчитывать деньги. Воцарилась тишина. Лебэй смотрел на Арни, я смотрел на соседского мальчишку, выделывающего смертельные трюки на скейтборде цвета зеленой блевотины. Где-то залаяла собака. Мимо прошли две восьмиклассницы: они весело хихикали и прижимали к юной груди библиотечные книжки. У меня осталась единственная надежда: жалованье мы должны были получить только завтра. За двадцать четыре часа Арни, глядишь, и опомнится. Он начал напоминать мне мистера Жабба из Жаббз-холла.
Я оглянулся: Арни и Лебэй с грустью смотрели на две купюры по пять долларов и шесть – по одному. Больше в бумажнике, по всей видимости, ничего не было.
– Можно я вам чек выпишу? – спросил Арни.
Лебэй лишь сухо улыбнулся.
– Хороший чек! – затараторил Арни. – Обналичите без проблем, клянусь!
Он говорил правду. Мы все лето работали у братьев Карсон, строили расширение автомагистрали I-376, про которое питсбуржцы говорят, что достроят его ко второму пришествию. Однако нам было грех жаловаться: многие наши ровесники трудились за жалкие гроши либо вообще не нашли работу на лето. Мы же делали неплохие деньги, иногда даже брали сверхурочные. Брэд Джеффрис, наш бригадир, сначала не очень-то хотел брать на работу такого хлюпика, как Арни Каннингем, но в конечном счете решил, что ему пригодится регулировщик; девчонка, которую он взял на эту должность, залетела и выскочила замуж. Арни начал с малого, но постепенно заслужил доверие Джеффриса, и тот стал доверять ему работу посложнее, а летнее солнце даже немного подсушило Арни прыщи. Все-таки хорошая штука – ультрафиолет.
– Не сомневаюсь, сынок, – сказал Лебэй, – но мне нужны наличные. Ты же понимаешь.
Не знаю, понял ли его Арни, зато я прекрасно понял: в случае если по дороге домой кляча окончательно отбросит копыта, остановить выплату по чеку ничего не стоит.
– Да вы позвоните в банк! – В голосе Арни уже слышалось отчаяние.
– Не позвоню, – возразил Лебэй, почесывая подмышку над корсетом. – Уже почти половина шестого. Банк давно закрыт.
– Тогда возьмите задаток! – Арни протянул ему шестнадцать долларов.
Вид у него был прямо-таки безумный. Вам не верится, что взрослый парень, которому скоро разрешили бы голосовать на выборах, так помешался на старой развалюхе – причем в считаные минуты? Я и сам не мог в это поверить. Зато Роланд Д. Лебэй ничему не удивлялся: тогда я решил, что он всякое повидал за свою долгую жизнь. Лишь много позже мне пришло в голову, что его странная уверенность имела другой источник. Как бы то ни было, если в его жилах когда-то и текло молоко сострадания и доброты, оно давным-давно створожилось.
– Меньше десяти процентов не возьму, – отрезал Лебэй. Рыбка была уже на крючке, оставалось только вытащить ее из воды. – За двадцать пять долларов я, так и быть, придержу машину до завтра.
– Деннис, – взмолился Арни, – одолжи мне девять баксов!
У меня с собой была двадцатка, а идти я вечером никуда не собирался. Рытье канав и таскание мешков с песком помогали поддерживать форму – осенью я бы без всякого труда вернулся к тренировкам, – зато не благоприятствовали личной жизни. В последнее время я даже перестал осаждать свою болельщицу. Я был богат, но одинок.
– Иди сюда, поговорим, – сказал я.
Лебэй нахмурился, однако тут даже дураку было ясно, что исход сделки теперь зависел от меня, нравилось ему это или нет. Седые лохмы развевались на ветру. Одну руку он держал на капоте своего «плимута».
Мы с Арни вернулись к моей машине, припаркованной на обочине, – «дастеру» 75-го года. Я обнял друга за плечи. Почему-то у меня перед глазами стояла картинка из далекого детства: нам лет по шесть, за окном льет дождь, а мы смотрим мультики по древнему черно-белому телику и рисуем цветными карандашами из помятой жестяной банки. От этого воспоминания мне стало грустно и немного страшно. Порой я склоняюсь к мысли, что шесть лет – самая лучшая пора в жизни человека (поэтому, наверное, и длится она около 7,2 секунды).
– У тебя есть деньги, Деннис? Я завтра же верну!
– Есть. Но что ты творишь, Арни? Этот старик – инвалид, ради всего святого! Ему деньги ни к чему, а ты – не благотворительный фонд.
– В смысле?
– Да он над тобой издевается! Просто ради собственного удовольствия! Если бы он отвез эту тачку к Дарнеллу на запчасти, тот бы ему и пятидесяти баксов не дал. Это ж ведро, а не машина!
– Ничего подобного. – Если не считать россыпи красных угрей на лице, внешность у Арни была самая обыкновенная. Но я убежден, что Господь каждого наделяет хотя бы одной привлекательной чертой. У Арни это были глаза. Обычно они прятались за очками в толстой оправе, но сами по себе они были необычного и благородного серого цвета – как тучи пасмурным августовским днем. Когда происходило что-нибудь интересное, взгляд у Арни становился пытливый и глубокий, однако сейчас он был отрешенный и мечтательный. – Она красавица.
– Пусть старик ее хотя бы заведет! И загляни под капот. Вон сколько масла накапало. Может, двигатель треснул? И вообще…
– Ты мне дашь денег или нет? – Арни пристально посмотрел на меня. И я сдался. Вытащил бумажник и отсчитал девять долларов.
– Спасибо, Деннис.
– Это тебе на похороны, дружище…
Он пропустил мои слова мимо ушей, сложил вместе две стопки банкнот и вернулся к Лебэю. Тот послюнил палец и внимательно пересчитал задаток.
– Она простоит здесь сутки. А потом ничего не обещаю, – сказал он.
– Хорошо, сэр!
– Пойду в дом, напишу расписку. Как, говоришь, тебя звать, солдат?
Арни улыбнулся.
– Каннингем. Арнольд Каннингем.
Лебэй хмыкнул и пошел по своей запущенной лужайке к дому. Входная дверь была старомодная, с комбинированным алюминиевым профилем и вырезанной по центру буквой – в данном случае «Л».
Дверь громко захлопнулась за стариком.
– Странный дедуля, Арни. Нутром чую, что-то тут…
Но Арни меня не слушал. Он сидел за рулем своей машины с глупым и радостным выражением лица.
Я обошел развалюху и нашел рычажок для открывания капота: тот поднялся с громким ржавым скрипом, напоминающим звуковые эффекты в фильмах ужасов. Вниз посыпались хлопья ржавого металла. Аккумулятор был старинный, «Олстейт», а клеммы так густо покрылись зелеными хлопьями, что невозможно было понять, где «плюс», а где «минус». Я потянул за воздушный фильтр и уставился на четырехкамерный карбюратор – черный, как шахта.
Закрыв капот, я вернулся к Арни: тот поглаживал приборную доску и спидометр, размеченный до невообразимых 120 м/ч. Ну когда машины развивали такую бешеную скорость?
– Арни, двигатель, похоже, треснул. Эта развалюха скоро сдохнет, правда. Если тебе так нужна машина, за двести пятьдесят баксов мы найдем что-нибудь поприличнее. Намного приличнее.
– Ей двадцать лет, – сказал он. – Ты в курсе, что двадцатилетний автомобиль официально признается раритетным?
– Да на свалке за гаражом Дарнелла полным-полно таких раритетов!
– Деннис…
Дверь снова хлопнула. Лебэй возвращался. Уговоры были бессмысленны, никакие доводы разума Арни не воспринимал; пусть я не самый чувствительный и наблюдательный человек на свете, но очевидные сигналы понять могу. Мой друг твердо решил купить эту машину, и я при всем желании не смог бы его отговорить. Никто бы не смог.
Лебэй эффектно вручил ему расписку. Паучья надпись, выведенная слегка дрожащей рукой, гласила: «Получил от Арни Каннингема 25 долларов в качестве задатка за Кристину, «плимут-фьюри» 1958 года». Ниже стояла его подпись.
– Что это еще за Кристина? – спросил я, решив, что неправильно разобрал какое-то слово.
Лебэй поджал губы и немного втянул голову в плечи, словно подумал, что над ним будут смеяться… или провоцируя меня на насмешку.
– Кристина – так ее зовут.
– Кристина… – повторил Арни. – Мне нравится. А тебе, Деннис?
Так, теперь они придумали треклятой развалюхе имя! Это уж слишком…
– А, Деннис? Нравится?
– Нет, – ответил я. – Если хочешь дать ей имя, назови Бедой.
Он обиделся, но мне было уже все равно. Я ушел к своей машине и стал ждать его там, жалея, что не поехал домой другой дорогой.
2. Первая ссора
Просто скажи ребятам и не ной:
«Кататься некогда мне со шпаной!»
(Тыц-тыдыц!)
А ну-ка – цыц!
«Коастерс»
Я подвез Арни до дома и зашел вместе с ним на кухню – выпить молока и съесть кусок торта. Очень скоро я пожалел об этом своем решении.
Арни жил на Лавровой улице в тихом спальном районе на западе Либертивилля. Вообще-то почти весь Либертивилль представляет собой тихий спальный район, причем вовсе не фешенебельный, как соседний Фокс-Чепел (там все дома – особняки вроде тех, что показывали в сериале «Коломбо»). Однако и на Монровилль – с его бесконечными торговыми центрами, дисконтами, складами и порномагазинами – он не похож. Нет здесь и заводов, только жилые дома для сотрудников и студентов местного университета. Словом, интеллигентский район.
Всю дорогу до дома Арни молчал и думал; я пытался его разговорить – бесполезно. На мой вопрос о том, что он будет делать с машиной, Арни ответил просто: «Починю» – и сразу погрузился в молчание.
Что ж, способности у него были, это я не отрицаю. Он умел обращаться с инструментами, умел слушать, умел работать с проводами. Руки у него были чуткие и ловкие – правда, в присутствии других людей, особенно девушек, они становились неуклюжими и беспокойными, норовя ушибиться о косяк, залезть в карманы или – хуже всего – добраться до лица и бегать по выжженной пустыне щек, подбородка и лба, привлекая к ним внимание.
Арни действительно мог починить развалюху, однако тем летом он зарабатывал себе на университет. Автомобиля у него никогда не было, и он вряд ли представлял, как старые машины умеют сосать деньги. Это настоящие вампиры, ей-богу. Конечно, за работу ему платить бы не пришлось, но одни запчасти стоили бы ему целое состояние.
Все это я сказал вслух, только Арни меня не слушал. Все было бесполезно. Взгляд у него был по-прежнему мечтательный и отрешенный. О чем он думал? Понятия не имею.
Родители оказались дома: Регина собирала очередной дурацкий пазл (примерно шесть тысяч шестеренок и гаек на белом фоне – я бы сошел с ума уже через пятнадцать минут), а Майкл слушал музыку в гостиной.
Почти сразу я начал проклинать себя за то, что позарился на торт с молоком. Арни сообщил родителям новость, показал расписку… И грянул гром.
Следует понимать, что Майкл и Регина были преподавателями до мозга костей. Твори добро и спасай жизни, такая у них была установка. Это означало, что они без конца устраивали пикеты: в начале 60-х – в поддержку расовой интеграции, затем против войны во Вьетнаме, потом был Никсон и вопросы расового равноправия в школах (они могли часами цитировать судебное заключение по делу Ральфа Бакке, пока ты не засыпал), жестокое обращение с детьми, полицейский произвол… И еще они очень любили говорить. Почти так же, как протестовать. Они могли всю ночь напролет беседовать о космической программе, дискутировать об образовательной реформе, проводить семинары об альтернативных видах топлива – в общем, чесать языками по любому поводу. Оба бог знает сколько часов провели на всевозможных горячих линиях – для жертв изнасилования, наркоманов, сбежавших из дома детей… Ах да, и не забудьте про старую добрую «Позвони и живи», где любой самоубийца всегда может услышать ласковое: «Не надо, дружище, у тебя еще остались важные дела на космическом корабле под названием «Земля». Двадцать или тридцать лет преподавания в университете – и ваш речевой аппарат будет готов к работе по первому сигналу, совсем как собаки Павлова, начинающие истекать слюной при звуке колокольчика. Возможно, вы даже будете получать от этого удовольствие.
Регине (они настояли, чтобы я называл их обоих по имени) было сорок пять, и она обладала удивительной, холодной, полуаристократической красотой – то есть умудрялась выглядеть благородно даже в синих джинсах, из которых почти не вылезала. Специализировалась она на английском, но, разумеется, когда преподаешь в университете, этого недостаточно (все равно что на вопрос, откуда ты родом, ответить: «Из Америки»). Она отточила и откалибровала свою специальность до такой степени, что ее можно было сравнить с меткой на экране радара. Регина занималась ранними английскими поэтами и написала диссертацию о Роберте Геррике.
Майкл преподавал историю. Вид у него был скорбный и меланхоличный, совсем как музыка, которую он слушал на своем магнитофоне, однако я бы не сказал, что он всегда грустил. Порой я сравнивал его с Ринго Старром (когда битлы впервые приехали в США, один репортер спросил его, всегда ли он такой грустный. Ринго ответил: «Нет, у меня просто лицо такое»). Вот и у Майкла было такое лицо. Тонкое, худое, очки в толстой оправе… Словом, он напоминал карикатурного профессора – причем шарж был отнюдь не дружеский. Волосы недавно начали редеть, и еще он отпускал чахлую козлиную бородку.
– Привет, Арни, – поздоровалась Регина, когда мы вошли. – Привет, Деннис.
Больше мы в тот день ничего приятного от нее не услышали.
Получив по стакану молока и тарелке с тортом, мы уселись за стол. В духовке готовился ужин, и, должен сказать, пах он прямо-таки отвратительно. Регина и Майкл некоторое время назад увлеклись вегетарианством, и сегодня, похоже, она решила испечь запеканку из морской капусты или что-то в этом духе. Только бы меня не пригласили ужинать…
Музыка в гостиной замолкла, и в кухню вошел Майкл. На нем были шорты – обрезанные джинсы, – и выглядел он так, словно только что похоронил лучшего друга.
– Опаздываете, мальчики. Что-то случилось?
Он открыл холодильник и принялся искать в нем что-нибудь съестное. Похоже, запеканка из морской капусты его тоже не манила.
– Я купил машину, – сказал Арни, отрезая себе еще кусочек торта.
– Что ты сделал?! – тут же донесся крик его матери из соседней комнаты.
Она резко встала и ударилась бедром о ломберный столик, на котором собирала пазл. За звуком удара последовал тихий стук осыпающихся на пол деталей. В этот самый миг я пожалел, что не поехал сразу домой.
Майкл Каннингем пристально смотрел на сына, зажав зеленое яблоко в одной руке и картонку с простым йогуртом в другой.
– Шутишь?
Почему-то я только сейчас заметил, что его бородка – которую он носил с 1970-го – изрядно поседела.
– Арни, это ведь шутка, да? Скажи, что это шутка.
Вошла Регина – высокая, элегантная и сердитая. Ей хватило одного внимательного взгляда на Арни, чтобы понять: он не шутит.
– Ты не мог купить машину. Что ты несешь? Тебе семнадцать лет!
Арни медленно перевел взгляд с отца, стоявшего у холодильника, на мать в дверном проеме. На его лице появилось упрямое и решительное выражение, которое я видел первый раз в жизни. Если бы он почаще делал такое лицо в школе, ребята из мастерской вряд ли стали бы его донимать.
– Ошибаешься, – возразил он. – Очень даже мог. Кредит мне не дадут, но за наличные купить можно что угодно. Разумеется, чтобы ее зарегистрировать, мне понадобится ваше разрешение.
Предки смотрели на него с удивлением, тревогой и – когда я это заметил, внутри у меня все оборвалось – растущим гневом. Несмотря на свои либеральные взгляды и любовь к фермерам, обиженным женам, юным матерям-одиночкам и всем прочим, Арни они держали в ежовых рукавицах. А он и не сопротивлялся.
– Не вижу ни единого повода, чтобы разговаривать с матерью таким тоном, – сказал Майкл. Он убрал йогурт, оставил себе яблоко и закрыл холодильник. – Ты еще слишком мал, чтобы иметь машину.
– У Денниса же есть! – выпалил Арни.
– Ой! Слушайте! Поздно-то как! – встрял я. – Мне пора домой. Ужасно опаздываю!..
– Мы с родителями Денниса можем иметь разные взгляды на воспитание детей, – процедила Регина Каннингем. Никогда не слышал, чтобы у нее был такой ледяной голос. Никогда. – Прежде чем принимать подобные решения, ты должен был посоветоваться с роди…
– Посоветоваться! – взорвался Арни. От ярости он разлил молоко, а на его шее вспухли синие вены.
Регина попятилась, разинув рот. Готов поспорить, маленький гадкий утенок еще ни разу не повышал на нее голоса. Майкл тоже был потрясен. Они начинали понимать то, что я уже осознал: по каким-то неведомым причинам Арни очень сильно захотел эту машину, именно эту. И помоги Господи тому, кто встанет у него на пути.
– Посоветоваться! Да я всю жизнь советуюсь с вами по любому поводу! А вы сразу устраиваете голосование семейного комитета и всегда голосуете против! Вас двое, я один! Но на сей раз никаких заседаний не будет. Я купил машину и… и точка!
– Я тебе покажу точку, – произнесла Регина, сжав губы в тонкую ниточку.
Ее красота перестала быть полуаристократической: нет, теперь перед нами стояла королева английская, в джинсах и простой рубашке. Майкл на некоторое время вообще пропал с картины. У него был такой удрученный и ошарашенный вид, что мне стало искренне его жаль. Он-то в отличие от меня никуда отсюда не денется, домой не поедет – он уже дома. Прямо перед ним разгоралась схватка между старым и молодым гвардейцем, которая могла закончиться лишь зверским убийством. Регина была к этому готова, даже если Майкл – нет. Но я смотреть на это не желал. Встал и пошел к выходу.
– Как ты мог такое допустить? – вопросила Регина. Она смотрела на меня с такой злобой и высокомерием, словно мы никогда вместе не смеялись, не пекли пироги и не ходили в походы. – Деннис, ты меня разочаровал.
Ее слова задели меня за живое. Мама Арни мне всегда нравилась, но доверять я ей не доверял – после одного случая, когда нам было лет по восемь.
Мы с Арни поехали на великах в город – хотели успеть на дневной сеанс в местном кинотеатре. По дороге обратно Арни едва не налетел на собаку, выкрутил руль и упал с велосипеда, довольно серьезно разодрав ногу. Я усадил его на свой велик и привез домой, а потом Регина отвезла сына в травмпункт, где врач наложил несколько швов. И вдруг, когда все уже закончилось и было ясно, что ничего страшного с Арни не случилось, Регина вдруг устроила мне взбучку: отчитала по полной программе, не скупясь на крепкие выражения. Когда она договорила, я весь дрожал и едва не плакал – ясно дело, мне было всего восемь лет, да и день выдался тяжелый, столько кровищи… Дословно я ее речь не помню, но неприятный осадок в душе остался. Сперва она упрекнула меня в том, что я плохо приглядывал за Арни – хотя мы были почти ровесники и приглядывать за ним в мои обязанности не входило, – а потом заявила (ну, или я сам сделал такой вывод), что лучше бы ногу повредил я.
Вот и сейчас было что-то вроде этого – «Деннис, это ты недоглядел!» – и тут уж я сам разозлился. Мой гнев лишь отчасти можно объяснить недоверием к Регине. В детстве (будем откровенны, семнадцать лет – это последний рубеж детства) ты всегда на стороне детей. В тебе живет безотчетная и твердая вера в то, что рано или поздно придется сесть в бульдозер и снести несколько перегородок, не то родители с удовольствием продержат тебя в детском манеже до конца жизни.
Я разозлился, но виду не подал.
– Ничего я не допускал. Он захотел машину – он ее купил. – Случись все иначе, я бы сообщил им, что Арни лишь внес задаток. Но теперь я и сам заартачился. – Между прочим, я пытался его отговорить.
– Значит, плохо пытался.
С тем же успехом Регина могла сказать: «Хорош пудрить мне мозги, я знаю, что вы в сговоре!» Щеки у нее покраснели, из глаз только что не летели искры. Она всеми силами пыталась сделать так, чтобы я вновь почувствовал себя восьмилетним мальчиком – и надо признать, у нее неплохо получалось. Но я не уступал.
– Знаете, если хорошенько подумать, ничего страшного не случилось. Он купил ее за двести пятьдесят долларов, поэтому…
– Двести пятьдесят долларов! – встрял Майкл. – Это какую же машину вы купили за двести пятьдесят долларов? – От его душевных метаний – или это лучше назвать просто шоком, вызванным неожиданным бунтом сына-тихони? – не осталось и следа. Цена автомобиля его добила. Он смотрел на своего сына с нескрываемым презрением, которое изрядно меня покоробило. Когда-нибудь я и сам хочу обзавестись детьми; если это случится, надеюсь, такого выражения лица в моем репертуаре не будет.
Я все твердил про себя: «Спокойно, спокойно, не кипятись, это не твоя война, возьми себя в руки»… но съеденный пять минут назад кусок торта лежал у меня в животе огромным липким комком, а самого меня то и дело бросало в жар. Каннингемы с детства были моей второй семьей, поэтому я, сам того не желая, испытывал все неприятные симптомы семейного скандала.
– Зато сколько он узнает о машинах, пока починит эту старушку, – сказал я и вдруг почувствовал себя каким-то жутким двойником Лебэя. – А работы там много… она еще не скоро сможет пройти техосмотр. – (Если вообще когда-нибудь сможет.) – Считайте, это хобби…
– Я считаю, что это безумие, – отрезала Регина.
Мне захотелось встать и уйти. Если бы страсти в комнате не накалились до такого предела, я бы, наверное, даже счел всю ситуацию смешной. Вот нелепость: я теперь защищаю ржавую развалюху, хотя сам же отговаривал Арни ее покупать.
– Как скажете, – пробормотал я. – Только меня не надо в это впутывать. Я поехал домой.
– Вот и славно, – рявкнула Регина.
– Хватит, – равнодушно промолвил Арни и встал. – Пошли все в жопу, я сваливаю.
Регина охнула, а Майкл часто заморгал, словно ему влепили пощечину.
– Что ты сказал?! – выдавила она. – Да как ты…
– Не понимаю, из-за чего вы так расстроились, – жутким невозмутимым тоном проговорил Арни. – Но сидеть тут и слушать ваш безумный треп я не собираюсь. Вы хотели, чтобы я пошел на подготовительные курсы в университет? Я пошел. – Он взглянул на свою мать. – Вместо рок-группы отдали меня в шахматный клуб – я не возражал. Каким-то чудом я за семнадцать лет ни разу не опозорил вас перед бридж-клубом и не угодил за решетку.
Родители смотрели на Арни в таком потрясении, словно с ними внезапно заговорили кухонные стены.
Арни обвел их странным, опасным взглядом.
– Говорю вам, эта машина – моя. Больше мне ничего не нужно.
– Арни, но страховка… – начал Майкл.
– Прекрати! – заорала на него Регина.
Она не желала обсуждать такие частности – это был бы первый шаг на пути к примирению, а ей хотелось подавить бунт силой – быстро, раз и навсегда. Иногда взрослые внушают детям странное, непонятное отвращение. Именно это со мной и произошло в тот момент – и поверьте, легче мне не стало. Когда Регина заорала на мужа, я увидел в ней обыкновенную бабу, вульгарную и напуганную, – а поскольку я ее любил, зрелище это мне не понравилось.
Однако я по-прежнему стоял в дверях, мечтая сбежать и одновременно завороженный происходящим: на моих глазах разгорался полноценный крупномасштабный скандал, чего на моей памяти в семье Каннингем ни разу не случалось. Десять баллов по шкале Рихтера, ей-богу.
– Деннис, мы бы хотели обсудить это в семейном кругу, – мрачно произнесла Регина.
– Понимаю. Но разве вы не видите, вы делаете из мухи слона? Эта машина… Регина, Майкл, вы бы ее только видели… да эта развалюха до тридцати миль разгоняется полчаса! Если она вообще на ходу…
– Деннис! Уходи!
И я ушел.
Когда я забирался в свой «дастер», из дома вышел и Арни – видимо, его угроза уйти из дома не была пустой. Следом выскочили его предки, причем не просто разъяренные – встревоженные. Я отчасти понимал их чувства. С ясного неба на них вдруг обрушился могучий циклон.
Я завел двигатель и задом выехал на тихую улицу. Как много всего случилось за последние два часа. Когда мы уезжали с работы, я был ужасно голоден и готов съесть что угодно (включая запеканку из морской капусты). Но теперь меня так мутило, что есть было глупо: все равно внутри не удержится.
Пока я отъезжал от дома, они втроем стояли возле двухместного гаража (внутри уютно устроились «порш» Майкла и «вольво» Регины). Помню, как я с досадой и ехидством подумал: «У них-то есть машины. А для сына жалко».
Потом меня посетили другие мысли. «Ну все, сейчас они его забьют, а Лебэю достанутся двадцать пять долларов. И этот несчастный «плимут» простоит на его лужайке еще тысячу лет». Родители Арни поступали так и раньше. Потому что он был рохля. Даже они это знали. Умный парень – если пробиться сквозь броню стеснительности и недоверия, – забавный, заботливый и вообще… славный, более подходящего слова не могу придумать.
Славный, но рохля.
Родители знали это так же хорошо, как и хулиганы из школьной мастерской, которые дразнили Арни на переменах и били ему очки.
Они знали, что их сын – рохля, и без труда бы его сломали.
Так я подумал. Но ошибся.
3. На следующее утро
Отец мне сказал: «Сынок,
Лучше приставь мне к виску пистолет,
Если не бросишь водить этот драндулет».
Чарли Райан
В 6.30 утра я немного покатался вокруг дома Каннингемов и остановился возле тротуара. Заходить внутрь у меня никакого желания не было, даже если предки Арни еще спали: уж слишком тяжелая и неприятная атмосфера царила у них на кухне, и я бы при всем желании не смог бы запихнуть в себя привычный пончик с кофе.
Арни не выходил целых пять минут, и я уже начал подозревать, что он сбежал из дому. Наконец задняя дверь отворилась, и он зашагал мне навстречу: пакет с обедом бил его по ноге.
Он сел в машину, захлопнул дверь и сказал:
– Поехали, Дживс!
Так он всегда здоровался со мной, если был в хорошем настроении.
Я поехал, настороженно косясь на друга и раздумывая, как бы начать беседу, но потом решил, что пусть сам начинает… Если ему вообще есть что сказать.
Большую часть пути он молчал, мы почти успели доехать до работы, тишину нарушало только радио – местная станция, крутившая рок и соул. Арни отрешенно отбивал ногой ритмы.
Наконец он вымолвил:
– Слушай, старик, ты извини, что вчера так получилось.
– Да брось, ерунда.
– Тебе когда-нибудь приходило в голову, – вдруг завелся он, – что родители – сами еще дети, пока собственные отпрыски не затащат их во взрослую жизнь? Причем силой.
Я помотал головой.
– А мне вот пришло. – Мы подъезжали к участку магистрали, на котором велись дорожные работы. До трейлера «Карсонов» было уже рукой подать. Дорога в этот час еще пустовала. Небо – нежного персикового цвета. – И еще я думаю, что родители всегда пытаются убить своих детей.
– Какое меткое и здравое наблюдение, – съязвил я. – Моим предкам только дай волю: сразу прибьют. По ночам мама подкрадывается ко мне с подушкой и кладет ее мне на лицо. А позавчера папа пытался заколоть нас с сестрой отверткой. – Я шутил, разумеется, но невольно подумал о Майкле и Регине: как бы они отнеслись к нашему трепу?
– Знаю, звучит немного бредово, – невозмутимо продолжал Арни, – но ты сам посуди, многое поначалу звучит бредово. Зависть к пенису. Эдипов комплекс. Туринская плащаница.
– Все равно чушь собачья! – отрезал я. – Ты просто поругался с предками, вот и все.
– Не думаю, – задумчиво проговорил Арни. – Конечно, они сами не отдают себе в этом отчета. А знаешь, в чем причина?
– Слушаю тебя внимательно.
– Потому что после рождения ребенка до тебя наконец доходит, что рано или поздно ты сам умрешь. Ты видишь в нем собственный надгробный памятник.
– Знаешь что, Арни?..
– Что?
– Фигня это все, – сказал я, и мы оба рассмеялись.
– Не хотел тебя обидеть, – примирительно сказал Арни.
Мы въехали на парковку и, заглушив двигатель, посидели минуту в салоне.
– Я пригрозил им, что уйду с университетских курсов. И сразу же запишусь в техникум.
В техникумах давали такое же образование, как в колониях для малолетних преступников, только преступники жили не дома. У них было свое общежитие, так сказать.
– Арни, – начал я, не зная, как его вразумить. Меня до сих пор потряхивало при мысли о том, как стремительно разгорелся этот скандал, да еще на ровном месте. – Ты же еще несовершеннолетний. Твой учебный план подписывают родители…
– Да, конечно, – согласился Арни и натянуто улыбнулся. В холодных лучах рассветного солнца он выглядел одновременно старше и намного, намного младше… как циничный ребенок. – Они имеют право отменить мой учебный план на следующий год и навязать мне собственный. При желании предки могут отправить меня на курсы домоводства или кройки и шитья. Закон им это позволяет. Но никакой закон не заставит меня учиться и сдавать экзамены.
Только тут мне стало ясно, на что он готов пойти – и уже пошел. Но как, как эта ржавая развалюха могла в считаные часы стать для него дороже родителей? Этот вопрос вскоре начал преследовать меня в разных формах и проявлениях – как свежая боль утраты. Арни не шутил, когда заявил родителям, что оставит себе машину. Он ударил их по самому больному месту – туда, где жили все их надежды и ожидания, причем атака была мастерски беспощадной. Откуда что взялось? Подозреваю, более мягкий подход не подействовал бы на Регину, но все же сам факт, что Арни оказался на такое способен, меня удивил. Не просто удивил – напугал до смерти. Если он проведет целый год в техникуме, об университете можно забыть. Майкл и Регина этого бы не допустили.
– И что, они просто… сдались? – Времени до начала рабочего дня оставалось впритык, но я должен был все выяснить.
– Не просто. Я пообещал им, что найду для Кристины гараж и не повезу ее на техосмотр без их разрешения.
– Ты надеешься его получить?
Арни одарил меня мрачной улыбкой – одновременно уверенной и зловещей. Так должен улыбаться бульдозерист перед тем, как снести самый сложный участок забора.
– Получу, – ответил он. – Когда надо будет, получу.
И знаете что? Я ему поверил.
4. Арни женится
Я помню тот день,
Когда выбрал ее среди всех прочих колымаг,
И сразу сказал:
«Она – призовой скакун, а не ишак!»
«Бич Бойз»
В тот вечер мы могли взять два часа сверхурочных, но отказались. Получили чеки и сразу поехали их обналичивать в либертивилльский филиал Сберегательного банка Питсбурга. Вернее, я-то большую часть денег сбросил на сберегательный счет, пятьдесят долларов перевел на чековую книжку (я казался себе на удивление взрослым уже потому, что обладал ею, – впрочем, это ощущение быстро теряет новизну), а наличными взял только двадцатку.
Арни снял все наличные, какие у него были.
– Вот. – Он протянул мне десять баксов.
– Нет уж, оставь себе. Скоро у тебя каждый пенни будет на счету. Эта развалюха быстро тебя разорит.
– Возьми, пожалуйста. Я не люблю быть должником, Деннис.
– Да я серьезно, оставь себе.
– Возьми! – не унимался он.
Ну я и взял. Правда, доллар сдачи ему все-таки впихнул, как он ни артачился.
По дороге к Лебэю Арни разошелся: включил радио на полную громкость и весело отстукивал ритмы то на собственных коленках, то на приборной доске. Заиграла песня «Грязный белый мальчик» группы «Форейнер».
– История моей жизни, дружище, – сказал я, и он громко расхохотался.
Арни вел себя как человек, у которого жена вот-вот родит ребенка. В конце концов до меня дошло, почему он так нервничает: боится, как бы Лебэй не успел продать тачку другому покупателю.
– Арни, успокойся. Она никуда не денется.
– Да я спокоен, спокоен. – Он одарил меня широченной и насквозь фальшивой улыбкой. В тот день лицо у него «цвело» как никогда, и я стал гадать (не в первый и не в последний раз), каково это – быть Арни Каннингемом и жить с этим лицом, сочащимся гноем каждую секунду, каждую минуту жизни…
– Тогда хорош потеть и ерзать! Дыру на штанах протрешь.
– Не протру, – ответил Арни и снова забарабанил по приборной доске, просто чтобы показать, какой он веселый и беззаботный.
За «Грязным белым мальчиком» включили песню той же группы «Герои музыкальных автоматов». То была пятница, и на FM-104 крутили «Блок рока». Когда я вспоминаю тот год – последний учебный год в школе, – мне иногда кажется, что он весь был сложен из этих блоков рока… а еще из постепенно набирающего силу сверхъестественного ужаса.
– Что в ней такого? – спросил я. – Что ты нашел в этой машине?
Арни долго сидел молча, разглядывая Либертивилль-авеню, а потом вдруг выключил радио быстрым щелчком, задушив «Форейнер» на полуслове.
– Не знаю точно, – ответил он. – Может быть, дело в том, что я впервые в жизни – с тех пор как мне стукнуло одиннадцать и у меня появились первые прыщи, – я увидел нечто настолько безобразное и отвратительное, даже хуже меня. Ты это хотел услышать? Такой ответ укладывается в рамки удобного, знакомого и понятного?
– Да брось ты! Это я, Деннис, помнишь меня?
– Помню, – отозвался он. – И мы все еще друзья, верно?
– Насколько мне известно, да. Но при чем тут…
– Значит, мы не должны друг другу врать – в этом суть любой дружбы, если я правильно понимаю. Так что признаюсь: это не пустой треп. Я знаю, как ко мне относятся люди. Чем-то я их отталкиваю, сам того не желая. Понимаешь?
Я неохотно кивнул. Как сказал Арни, мы – друзья, поэтому должны быть предельно честны друг с другом.
Он тоже кивнул – как ни в чем не бывало.
– Остальные… и даже ты, Деннис, вы не всегда понимаете, что это значит. Уроды по-другому смотрят на мир. Нам сложнее шутить, сложнее даже просто оставаться в своем уме.
– Хорошо, это я могу понять. Но…
– Нет, – тихо перебил меня Арни, – тебе этого не понять. Ты только думаешь, что понимаешь, а на самом деле нет. Я тебе нравлюсь, Деннис, поэтому…
– Я тебя люблю, и ты это знаешь.
– Может быть. И я очень ценю твою дружбу. Если это действительно так, ты заметил, что за безобразной личиной, за моими прыщами и глупым лицом кроется что-то еще…
– У тебя не глупое лицо, Арни. Немного извращенское, но не глупое.
– Иди в жопу, Деннис, – с улыбкой сказал он. – В общем, и эта машина такая же. В ней есть какая-то потайная жизнь… Я ее разглядел, вот и все.
– Правда?
– Да, Деннис. Правда.
Я повернул на Мэйн-стрит. До дома Лебэя оставалось всего ничего, и мне вдруг пришла в голову мерзкая мысль. А вдруг отец Арни взял с собой какого-нибудь приятеля или студента, приехал к Лебэю и выкупил у него машину? Да, беспринципно, да, нечестно, но Майкл Каннингем не понаслышке знал о коварстве и хитроумии. Все-таки он специализировался на военной истории.
– Я увидел эту тачку и вдруг ощутил такое притяжение… Сам себе не могу объяснить. Но…
Арни умолк, его серые глаза мечтательно смотрели на дорогу.
– Я понял, что смогу ее преобразить.
– В смысле, починить?
– Ну, не совсем. Чинишь столы, стулья, всякое такое. Газонокосилки. И обычные машины.
Может, Арни заметил, как я приподнял брови. Как бы то ни было, он рассмеялся – робко и как бы оправдываясь.
– Да, знаю, как это звучит. Мне самому не нравится. Но ты мой друг, Деннис, а значит, я должен быть предельно честен с тобой. Мне кажется, Кристина – необычная машина. Сам не знаю почему.
Я уже открыл рот и, наверное, ляпнул бы какую-нибудь несусветную чушь, о которой бы потом горько жалел, – про здравый смысл, дальновидность или даже синдром навязчивых состояний. Но тут мы свернули на улицу Лебэя.
Арни резко втянул воздух, точно ему дали под дых.
На лужайке перед домом старика красовался участок газона еще более желтого и облезлого, чем остальной. У дальнего конца этого мерзкого клочка виднелось болезненное темное пятно – там, где масло впиталось в землю и погубило всю растительность. Зрелище было настолько омерзительное, что мне невольно подумалось: если смотреть слишком долго, можно ослепнуть.
На этом облезлом клочке земли еще вчера стоял «плимут» 58-го года.
Земля никуда не делась, а вот «плимут» пропал.
– Арни, – сказал я, торопливо паркуясь возле тротуара. – Успокойся, не действуй сгоряча, ради бога!
Он не обратил на мои слова никакого внимания. Подозреваю, он вообще меня не услышал. На его побледневшей мертвенной коже пылали багровые прыщи. Он распахнул дверь пассажирского сиденья и выскочил из салона, не дожидаясь, пока машина полностью остановится.
– Арни…
– Это все мой папаша! – в гневе и растерянности проговорил он. – За милю чую проделки этого гада…
И Арни рванул по лужайке к дому Лебэя.
Я вышел из машины и поспешил следом, думая, когда же это все закончится. Арни только что назвал своего отца гадом! Я ушам своим не верил.
Он занес кулак над дверью, и в тот же миг она отворилась. На пороге стоял Роланд Д. Лебэй. Сегодня он соизволил накинуть на корсет рубашку.
Старик одарил взбешенного Арни елейной корыстолюбивой улыбочкой.
– Здравствуй, сынок, – сказал он.
– Где она?! – завопил Арни. – Мы же договорились! Вы расписку дали!
– Спокойно, – ответил Лебэй и посмотрел на меня: я стоял на нижней ступеньке крыльца, засунув руки в карманы. – Что стряслось с твоим другом, сынок?
– Машины нет на месте, вот что с ним стряслось.
– Кто ее купил?! – проорал Арни.
Я никогда не видел его таким злым. Будь у него пушка, не сомневаюсь, он приставил бы ее к виску Лебэя. Я был просто в шоке – и в восхищении. На моих глазах пушистый кролик вдруг превратился в хищника. Я даже на секунду предположил, что у него развилась опухоль мозга, прости господи.
– Кто ее купил? – спокойно повторил Лебэй. – Да пока никто, сынок. Ты внес задаток, вот я и загнал ее в гараж. Чтобы поставить запасную шину и поменять масло. – Он просиял и одарил нас обоих великодушной улыбкой.
– Да вы просто молодец, – сказал я.
Арни недоверчиво посмотрел на него, затем покосился на жалкий одноместный гараж. С домом его соединял крытый проход, тоже видавший виды.
– Кроме того, я не хотел, чтобы она мозолила глаза окружающим. Вдруг бы еще кто позарился? Раз или два какие-то хулиганы бросили в нее камень. О да, соседи мне достались отменные, из БК.
– Это еще что такое?
– Бригада козлов, сынок.
Он окинул зловещим снайперским взглядом противоположную сторону улицы: аккуратные машины соседей, уже вернувшихся с работы, детей, играющих в пятнашки, и людей, попивающих пиво на своих террасах в только что наступившей вечерней прохладе.
– Хотел бы я знать, кто бросил этот камень, – тихо проговорил он. – Очень бы хотел.
Арни откашлялся.
– Простите, что вспылил.
– Ничего! – вновь просиял Лебэй. – Мне нравится, когда человек может постоять за свою собственность. Или почти свою. Деньги принес?
– Принес.
– Ну, тогда милости прошу в дом. Проходите оба. Я перепишу ее на твое имя, и мы пропустим по стаканчику.
– Нет, спасибо. Я лучше тут подожду.
– Как угодно, сынок, – сказал Лебэй и… подмигнул. По сей день я понятия не имею, что это значило. Они вошли в дом, дверь закрылась. Рыбка сидела в садке и ждала, когда ее выпотрошат.
Окончательно упав духом, я прошел по крытому проходу к гаражу и дернул ручку. Дверь легко отворилась и выпустила изнутри знакомую вонь: масла, заплесневелой обивки, спертого летнего зноя.
Вдоль одной стены выстроились грабли и прочие садовые инструменты. У другой лежал старинный шланг, велосипедный насос и древний мешок с клюшками для гольфа. В центре, носом вперед, стояла машина Арни, Кристина. Она была длиной в целую милю, а ведь сегодня даже «кадиллаки» выглядят приземистыми и сплюснутыми. Свет упал на паутину трещин в лобовом стекле и превратил его в мутную ртуть. Какой-то хулиган швырнул камень, как сказал Лебэй, – а может, пьяный ветеран возвращался домой после того, как всю ночь опрокидывал «ершей» и травил военные байки о сражении в Арденнах или на холме Порк-Чоп. Вот это были времена… можно было посмотреть на Европу, Тихий океан и таинственный Восток сквозь прицел базуки. Кто знает… Да и какая разница? В любом случае найти такое лобовое стекло будет непросто.
И недешево.
«Ох, Арни, – подумал я. – Ну ты и влип».
Спущенная шина, которую Лебэй снял, стояла возле стены. Я присел на корточки и заглянул под машину: там уже начинало образовываться свежее масляное пятно, черное на фоне коричневого призрака старого пятна, за долгие годы впитавшегося в бетонный пол. Легче мне не стало. Выходит, двигатель все-таки треснул.
Я обошел машину со стороны водителя и уже схватился за ручку, когда увидел в дальнем углу гаража бочку для мусора. Сверху лежала большая пластиковая канистра, и над ободом бочки виднелись буквы «САПФ».
Я застонал. Да, масло старикан точно поменял. Молодец какой. Старое у него кончилось, и он влил в тачку несколько кварт моторного масла «Сапфир». Такое продается в «Мамонт-марте» по три с половиной доллара за пять галлонов. Роланд Д. Лебэй был просто душка. Сама щедрость!
Я открыл дверь и сел за руль. Здесь запах гаража уже не казался таким тяжелым, насквозь пропитанным затхлостью и разложением. Рулевое колесо у Кристины было широкое и красное – колесо с претензией. И с характером. Я еще раз осмотрел удивительный спидометр, размеченный не до 70 или 80, а до 120 м/ч. И никаких тебе снизу километров мелким красным шрифтом. Когда эта крошка сошла с конвейера, идея о переходе на метрическую систему еще никому не приходила в голову. Ни намека на крупную красную отметку «55». Тогда бензин стоил 29,9 доллара за галлон, а то и меньше – если в твоем городе шла война за самую низкую цену. Нефтяные эмбарго и ограничение скорости до 55 м/ч начали вводить только спустя пятнадцать лет.
«Хорошие были времена», – подумал я и не сдержал улыбки. Сунув руку в нишу слева от сиденья, я нащупал небольшой рычаг, который позволял отодвигать сиденье и регулировать его высоту (если он еще работал).
– Надо же, сколько наворотов, – с издевкой пробормотал я.
В машине был кондиционер (уж он-то точно не работал), круиз-контроль и большое кнопочное радио с кучей хромированных деталей – только AM, разумеется. В 1958 году FM-диапазон представлял собой пустыню.
Я прикоснулся к колесу, и тут что-то случилось.
Даже сегодня, тщательно обдумав все произошедшее, я не вполне понимаю, что это было. Видение? Может быть… На миг мне показалось, что порванная обивка исчезла: сиденья были целые и приятно пахли винилом. Или натуральной кожей? Потертости на руле тоже пропали, и хром красиво мерцал в вечернем свете, падающем сквозь открытую дверь.
«Прокатимся, малыш? – словно бы зашептала Кристина в жаркой тишине гаража. – Прокатимся с ветерком!»
На секунду изменилось все вокруг: исчезла безобразная паутина трещин на лобовом стекле, и даже облезлая, пожелтевшая и заросшая сорняками лужайка перед домом Лебэя стала ярко-зеленая и аккуратная. Тротуар недавно отремонтировали – нигде ни трещинки. На противоположной стороне дороги я увидел (вернее, он мне почудился) «кадиллак» 57-го года. Благородный автомобиль был темно-зеленого цвета, без единого ржавого пятнышка, с гангстерскими белобокими покрышками и почти зеркальными дисками. «Кадиллак» размером с яхту… Ну да, а что? Бензин только что из крана не течет.
«Прокатимся, малыш? Прокатимся с ветерком…»
Конечно, почему нет? Можно выехать из гаража и отправиться в город, к старой школе, которую еще не снесли, – она сгорит только через шесть лет, в 1964-м. Включу радио и, может, услышу «Мэйбелин» в исполнении Чака Берри или «Проснись, крошка Сюзи» братьев Эверли, а то и Робина Люка, распевающего «Милую Сюзи». Потом заеду…
В этот миг я очнулся и выскочил из машины как ошпаренный. Дверь открылась с адским скрипом, и в спешке я ссадил руку о стену гаража. Захлопнув дверь (даже трогать ее было страшно), я несколько секунд молча пялился на «плимут», который, если не произойдет чуда, вот-вот станет собственностью моего друга Арни. Потер ушибленный локоть. Сердце колотилось как ненормальное.
Ничего. Ни новой обивки, ни блестящего хрома на приборной доске. Лишь царапины, вмятины, ржавчина, выбитая фара (вчера я ее не заметил) и погнутая антенна. Да еще пыльная затхлая вонь старой машины.
Тогда я понял, что новый автомобиль Арни мне не нравится.
Я вышел из гаража, то и дело оглядываясь – сам не знаю почему, поворачиваться спиной к Кристине мне не хотелось. Знаю, звучит глупо, но я ничего не мог с собой поделать. Всякий раз я видел лишь древний разбитый «плимут» с помятой ржавой решеткой и талоном техосмотра, истекшим еще в июне 1976-го – давным-давно.
Арни и Лебэй вышли из дома. Мой друг нес клочок белой бумаги – договор купли-продажи на авто, как я понял. Руки Лебэя были пусты: денежки он уже припрятал.
– Надеюсь, она тебе понравится, – говорил Лебэй. Он показался мне сутенером, который только что благополучно впарил проститутку неопытному мальчишке. Меня охватило отвращение: эта лысая черепушка с псориазными пятнами, потный корсет… Фу, мерзость! – Я в этом даже уверен. Со временем ты оценишь ее по достоинству.
Его заплывшие гноем глаза поймали мой взгляд, а затем снова метнулись к Арни.
– Со временем, – повторил он.
– Я тоже в этом не сомневаюсь, сэр, – отрешенно проговорил мой друг. Он двинулся к гаражу, как лунатик, и уставился на свою машину.
– Ключи внутри, – сказал Лебэй. – Тебе придется забрать ее сегодня же… Понимаешь?
– А она заведется?
– Для меня вчера завелась, – Лебэй посмотрел на горизонт, а затем добавил тоном человека, уже ни за что не отвечавшего: – У твоего приятеля наверняка найдутся стартер-кабели, да ведь?
Что ж, у меня в багажнике в самом деле лежали кабели для «прикуривания», но мне не понравилось, как Лебэй это сказал. Потому что… я тихо вздохнул. Буду честен: я не хотел иметь никаких дел с развалюхой Арни, но при этом понимал, что меня потихоньку затягивает в их отношения.
Арни не принимал никакого участия в нашем разговоре. Он забрался в машину. Косые лучи вечернего солнца падали теперь прямо на нее, и в них я увидел облачко пыли, поднявшееся от сиденья, когда Арни сел за руль. Я машинально отряхнул джинсы. Минуту-другую Арни просто сидел, положив руки на руль, и я вновь ощутил подступающую тревогу. Машина словно бы проглотила его живьем. Я велел себе не дурить и не вести себя как тупая семиклассница.
Затем Арни чуть подался вперед, и двигатель закряхтел. Я обернулся и бросил на Лебэя злобный укоризненный взгляд, но тот вновь разглядывал небо, словно пытаясь определить, будет ли сегодня дождь.
Конечно, она не заведется! Мой «дастер» был в неплохой форме, но до него я успел покататься на подержанных драндулетах (отремонтированных драндулетах, таких ржавых ведер, как Кристина, у меня никогда не было). Холодными зимними утрами я не раз слышал этот звук: медленное уставшее кряхтенье, означавшее, что аккумулятор вот-вот сдохнет.
Рурр-рурр-рурр… рурр… рурр… рурррр…
– Не мучайся, Арни, – сказал я. – Она не заведется.
Он даже головы не поднял, все поворачивал и поворачивал ключ в замке зажигания. Мотор мучительно кряхтел и урчал.
Я подошел к Лебэю.
– Ненадолго же вы ее завели. Аккумулятор даже зарядиться не успел!
Лебэй обратил на меня свои желтеющие слезящиеся глаза, ничего не ответил и вновь стал разглядывать небо.
– А может, она и вовсе не завелась? Может, вы попросили приятелей закатить ее в гараж? Хотя вряд ли у такого мерзкого старикана могут быть приятели…
Он посмотрел на меня.
– Сынок, ты еще ничего не понимаешь. У тебя молоко на губах не обсохло. Вот повоюешь с мое…
– Да пошел ты! – выплюнул я и зашагал к гаражу, где Арни все еще пытался завести машину. С тем же успехом он мог пытаться выпить Атлантический океан через соломинку или полететь на воздушном шаре на Марс, подумал я.
Рурр……… рурр…………………….рурр.
Скоро этот старинный ржавый аккумулятор исторгнет из себя последний чих и рев. Тогда мы услышим самый скорбный из всех автомобильных звуков, какой обычно можно услышать на размытых дорогах и заброшенных трассах: глухой стерильный щелчок реле стартера, а следом – предсмертный хрип.
Я открыл дверь со стороны водителя.
– Сейчас принесу кабели.
Арни поднял голову.
– Для меня она заведется, вот увидишь.
Мои губы растянулись в широкой неубедительной улыбке.
– Все равно принесу – на всякий случай.
– Как хочешь, – равнодушно проговорил Арни, а потом тихим, едва слышным голосом обратился к машине: – Ну же, Кристина, давай!
В этот самый миг у меня в голове снова зазвучал тот голос: «Прокатимся, малыш? Прокатимся с ветерком!»
Арни вновь повернул ключ. Я ожидал услышать щелчок и предсмертный хрип, а услышал неторопливый рокот заведенного двигателя. Он поработал несколько секунд, набирая обороты, и снова заглох. Арни опять повернул ключ. Двигатель взревел, а потом грянул такой выхлоп, словно в гараже разорвалась граната. Я подскочил на месте. Арни даже ухом не повел. Он полностью ушел в свой мир.
В подобных случаях я бы уже выругался на машину: «Давай же, сучка» – работает почти всегда, «Поехали, сволочь!» – тоже имеет свои преимущества, а иногда достаточно и громкого энергичного: «Дьявол!» Большинство моих приятелей поступили бы на моем месте точно так же; наверное, это переходит от отца к сыну.
От матери обычно достаются разумные и практичные советы: если подстригать ногти на ногах хотя бы дважды в месяц, носки не будут так быстро дырявиться; брось это, мало ли где оно валялось; ешь морковь, она полезная. От отца же мы наследуем все магическое: талисманы, волшебные слова. Если машина не заводится, обругай ее… и обязательно как бабу. Если вернуться в прошлое поколений эдак на семь, вы наверняка обнаружите там предка, ругающего на чем свет стоит сволочного осла, вставшего на мосту где-нибудь в Суссексе или Праге.
Но Арни не стал ругать машину. Он лишь нежно бормотал: «Ну же, куколка, что скажешь?»
Еще один поворот ключа. Двигатель поартачился, снова раздался выхлоп, а потом машина завелась. Звук был ужасный, как будто четыре из восьми поршней взяли выходной, но мотор работал. Я не верил своим ушам, но стоять рядом с Арни и обсуждать это мне не хотелось. Гараж стремительно наполнялся голубым дымом и выхлопными газами. Я вышел на улицу.
– Все-таки завелась, а? – сказал Лебэй. – Тебе даже не придется рисковать своим драгоценным аккумулятором. – Он сплюнул.
Я не нашел что ответить. Сказать по правде, мне было немного стыдно.
Машина медленно выехала из гаража – до такой степени длинная, что я не знал, плакать или смеяться. Длиннющая. Казалось, это какой-то обман зрения. Арни за рулем этой громадины выглядел совсем крошечным.
Он опустил стекло и подозвал меня к себе. Нам пришлось перекрикивать ревущий двигатель; то была еще одна особенность новой девушки моего лучшего друга – громкий рокочущий голос. Надо как можно скорее поставить новый глушитель, подумал я, если там еще есть на что его ставить – кроме вороха ржавых кружев. Арни сидел за рулем, а у меня в голове работал маленький бухгалтер: запчасти встанут не меньше чем в шестьсот долларов, и это без замены лобового стекла. Одному Богу известно, сколько будет стоить новое.
– Я отвезу ее к Дарнеллу! – завопил Арни. – Видел вчера в газете его объявление: за двадцать долларов в неделю можно держать там машину!
– Арни, это слишком дорого! – прокричал я в ответ.
Очередной грабеж средь бела дня. Упомянутый им гараж находился рядом с четырехакровой автомобильной свалкой, носившей гордое название «Подержанные автозапчасти Дарнелла». Я там бывал: один раз добыл восстановленный карбюратор для «меркьюри», моей первой машины, а недавно купил стартер для «дастера». Уилл Дарнелл был мерзкий боров, который без конца бухал и курил длинные вонючие сигары, хотя все знали, что у него астма. Он не скрывал своей ненависти ко всем юным автовладельцам Либертивилля, но она не мешала ему обдирать их как липку.
– Знаю! – крикнул Арни сквозь рев мотора. – Но я только на пару недель, пока не найду место подешевле! Я не могу отвезти Кристину домой в таком состоянии, предки дерьмом изойдут!
Арни был прав. Я открыл рот, чтобы в последний раз попытаться его урезонить, пока это безумие не вышло из-под контроля окончательно, но передумал. Дело сделано, ничего уже не поделаешь. К тому же мне не хотелось больше перекрикивать рев глушителя и дышать токсичными выхлопными газами.
– Ладно. Я поеду за тобой.
– Заметано, – улыбнулся Арни. – Я поеду по Уолнат-стрит и Бейзин-драйв. Не хочу выезжать на оживленные улицы.
– Понял.
– Спасибо, Деннис!
Он снова перевел рычаг автоматической коробки «гидраматик» в положение «D», и «плимут» рванул вперед на два фута, после чего едва не заглох. Арни слегка газанул, Кристина издала мерзкий звук и поползла по дорожке на улицу. Когда Арни надавил на тормоз, сзади загорелась только одна фара. Мой внутренний бухгалтер безжалостно добавил к смете еще пять долларов.
Арни выкрутил руль налево и оказался на улице. То, что осталось от глушителя, ржаво царапнуло по колдобине. Арни надавил на газ, и машина взревела, точно беглый участник демонстрационных гонок в Филли-Плейнс. Жители соседних домов с любопытством наблюдали за происходящим.
Ревя и клокоча, Кристина покатилась по улице со скоростью около десяти миль в час, то и дело выпуская облачка вонючего голубого дыма, которые медленно растворялись в сладком августовском воздухе.
Через сорок ярдов, у знака остановки, она заглохла. Мимо промчался мальчишка на велосипеде. До меня долетел его наглый хриплый крик: «Отправьте ее на свалку, мистер!»
Из окна показался сжатый кулак Арни. В следующий миг он поднял средний палец в неприличном жесте. Я никогда не видел, чтобы Арни кому-нибудь показывал средний палец.
Завыл стартер, мотор почихал и завелся. На сей раз из выхлопной трубы раздалась целая канонада выстрелов: казалось, прямо средь бела дня на Лавровой улице кто-то открыл огонь из пулемета. Я застонал.
Очень скоро кто-нибудь пожалуется копам на нарушение общественного порядка, и те оштрафуют Арни за управление транспортным средством, не зарегистрированным в установленном порядке и не прошедшим техосмотра – да еще за нарушение порядка в придачу. Вряд ли это разрядит обстановку в семье Каннингем.
Раздался последний выхлоп – эхо его пронеслось по улице, как ударная волна после взрыва мины, – и «плимут» свернул на Мартин-стрит, по которой можно было добраться до Уолнат-стрит. В заходящем солнце красный побитый автомобиль на миг вспыхнул золотом, а затем скрылся из виду. Я успел заметить только локоть Арни, вальяжно торчавший из окна.
Я повернулся к Лебэю – у меня внутри опять все кипело, и я хотел задать ему жару. Ей-богу, на душе у меня кошки скребли. Но от увиденного я обомлел.
Роланд Д. Лебэй плакал.
Это было ужасно, нелепо, абсурдно, но прежде всего – жалко. Когда мне было девять, мы завели кота по имени Капитан Мясоед, и его сбил почтовый грузовик. Мы повезли его к ветеринару – ехали медленно, потому что мама плакала и плохо видела дорогу, – а я сидел на заднем сиденье с Капитаном Мясоедом и все твердил ему, что ветеринар его спасет, все будет хорошо, хотя даже девятилетний тупица вроде меня отлично понимал, что хорошо Капитану Мясоеду уже никогда не будет, потому что кишки у него вылезли наружу, из попы текла кровь, а в переноске и на шерстке засыхало дерьмо: он умирал. Я хотел погладить кота, и он меня укусил, прямо в чувствительное место между большим и указательным пальцем. Боль была сильная, но больше всего меня мучила жалость. С тех пор я ничего подобного не испытывал. Не подумайте, я не жалуюсь; такие чувства людям не стоит испытывать часто. Переборщишь с этим – и сам не заметишь, как загремишь в психушку.
Лебэй стоял на облезлой лужайке, неподалеку от того места, где машинное масло выжгло все живое. Он достал свой огромный стариковский носовой платок и вытирал им глаза. Слезы жирно блестели на его щеках – больше похожие на пот, чем на настоящие слезы. Кадык под дряблой кожей на шее ходил ходуном.
Я отвернулся, чтобы не смотреть, как он плачет, и уставился прямо в открытые ворота его одноместного гаража. Раньше он казался забитым до отказа – не столько хламом, сколько древней громадиной со спаренными фарами, панорамным лобовым стеклом и капотом длиной в акр. Теперь же весь хлам вдоль стен лишь подчеркивал пустоту гаража: он зиял чернотой, как беззубый рот.
Смотреть на это было почти так же неприятно, как и на плачущего Лебэя. Но, когда я вновь обернулся на старикана, тот уже взял себя в руки, перестал лить слезы и спрятал платок в задний карман. Лицо у него по-прежнему было бледное и безрадостное.
– Что ж, – просипел он, – вот я от нее и избавился, сынок.
– Мистер Лебэй, – сказал я, – у меня только одно желание: чтобы мой друг скоро мог сказать то же самое. Если б вы знали, в какие неприятности он влип из-за вашего корыта…
– Проваливай, – перебил меня старик. – Все блеешь и блеешь, как тупая овца. Только и слышу от тебя: бее, бее, беее. Приятель твой поумнее будет. Лучше езжай к нему и помоги.
Я зашагал по лужайке к своей машине. Оставаться в компании Лебэя даже лишнюю секунду мне не хотелось.
– Бее-беее-беее! – заорал он вдогонку, отчего мне сразу пришла в голову строчка из песни «Янгбладс»: «Одну ноту знаю я». – Ничего ты не понимаешь!
Я сел в машину и уехал. Оглянулся я лишь один раз, когда поворачивал на Мартин-стрит: Лебэй все еще стоял на лужайке, солнце блестело на его лысеющей макушке.
Как выяснилось, он был прав.
Я еще ничего не знал и не понимал.
Бесплатный фрагмент закончился.
