Читать книгу: «Судный день»

Name: Судный день
Author: Стив Кавана
ISBN: 978-5-04-228688-9

Стив Кавана

Шрифт:

Steve Cavanagh

THE DEVIL’S ADVOCATE

* * *

Джону, Мэтту и Алану. За дружбу.

Пролог

Исправительное учреждение имени Уильяма Холмана, округ Эскамбия, Алабама

Рэндал Корн ждал этого момента долгих четыре года.

Он стоял в камере для исполнения смертных приговоров, скрестив руки на груди, и смотрел на стоящий посреди нее электрический стул. Этому угловатому сооружению было уже почти сто лет. Построенное из красного дерева, оно было выкрашено такой же ярко-желтой краской, какой наносят осевые линии на шоссе. Краску позаимствовали в дорожном управлении штата, расположенном неподалеку от пенитенциарного учреждения, поименованного в честь его бывшего начальника. Прозывали этот стул «Желтой мамашей».

Сто сорок девять человек, которые некогда сели на него, никогда уже больше не встали.

Электронные часы на стене показывали 23:45.

Время уже почти подошло. Выйдя из камеры с кирпичными стенами, Корн оказался в коридоре из шлакоблоков. Голых, шершавых, некрашеных. Дверь слева вела в комнату, из которой осуществлялось управление креслом, – пультовую. Не заходя туда, он направился прямиком в помещение в конце коридора, где лицом друг к другу располагались две скамьи. На одной сидел священник, на другой – команда исполнителей приговора. Задачей этих четверых сотрудников исправительного учреждения было доставить заключенного из камеры смертников к стулу и пристегнуть его ремнями – и все это менее чем за две минуты.

Корн махнул им рукой, и старший группы исполнителей кивнул в ответ. Священника Корн проигнорировал. За этими скамьями узенький коридор сворачивал налево. В самом конце его находилась маленькая зарешеченная камера, а внутри нее, сидя на койке и уставившись в телевизор, дожидался своей участи Дариус Робинсон. Он только что съел свой последний ужин – рубленый бифштекс в кляре с кукурузным хлебом, – запив его банкой «Пепси». Священник уже проводил его в последний путь. Голова и левая икра осужденного были начисто выбриты. Отделял Дариуса от «Желтой мамаши» теперь лишь один-единственный человек.

Звали его Коди Уоррен.

Коди находился в коридоре рядом с камерой, прижимая к уху трубку древнего телефона, прикрепленного к стене. Корн прекрасно знал, чем сейчас занят Коди. Тот оставался на связи с офисом губернатора, ожидая, пока вице-губернатор Крис Пэтчетт просмотрит бумаги, которые Коди отправил ему на предмет отсрочки исполнения приговора. Как адвокат защиты, уже не раз имевший дело со смертными приговорами в Алабаме, Коди был единственным человеком, способным убедить губернатора сохранить жизнь своему клиенту.

Корн стоял совершенно неподвижно – долговязый худощавый мужчина, отличающийся весьма скромной мускулатурой и полным отсутствием жира в теле. Хотя не то чтобы он не старался поддерживать себя в форме. Ел он совсем мало, и это было хорошо заметно. Его острыми выступающими скулами можно было бы нареза́ть мясо. И никаких возрастных морщин, даже намека на них. Некоторые говорили, что лицо у него словно у какой-то жутковатой фарфоровой куклы. Со своими темными волосами, расчесанными на косой пробор, и очками в металлической оправе, аккуратно и ровно сидящими на носу, выглядел он как куда более пожилой человек, который украл для себя у кого-то более молодое тело. Маленькие черные глаза Корна сидели прямо под нависающими над ними густыми бровями, как будто скрывающими его пристальный взгляд. Рот был просто темной прорезью на лице. При росте в шесть футов семь дюймов он вполне мог бы добиться успеха в спорте, если б избрал спортивную стезю, но вместо этого Корн всегда предпочитал сидеть дома, не показываясь на белый свет, – читать, учиться и размышлять. Словно старый паук, плетущий паутину, которую только он сам способен увидеть.

Дариус Робинсон, двадцати пяти лет от роду, был признан виновным в убийстве и приговорен к смертной казни еще четыре года назад. Все апелляционные возможности были вскоре исчерпаны. Жертвой этого преступления стал торговец подержанными автомобилями, убитый выстрелом в грудь во время ограбления. Торговца застрелил человек по фамилии Портер, забрав у него пять тысяч наличными. А Робинсон всего лишь привез Портера на демонстрационную площадку при дилерском центре и увез его оттуда после ограбления. Он утверждал, будто и знать не знал, что Портер вооружен, и всего лишь подвез его на эту площадку, чтобы тот мог забрать оттуда купленную машину. Сам Портер был застрелен полицией буквально через сутки после ограбления. Робинсон уверял присяжных, что у него не было при себе никакого оружия, что он даже не заходил на эту стоянку, что все это время находился в своей машине и понятия не имел, что Портер намеревался кого-то ограбить, пока не услышал выстрел. Он даже сказал, что Портер угрожал застрелить его самого, если он не увезет его с места преступления после ограбления.

В округе Санвилл это не имело значения. Рэндал Корн, окружной прокурор, сумел убедить присяжных, что Робинсон тоже участвовал в ограблении и знал, что Портер вооружен. Согласно законам о соучастии, этого было достаточно, чтобы отправить Робинсона в камеру смертников и обращаться с ним так, как будто это он сам произвел смертельный выстрел. Все казни в Алабаме проводятся в исправительном учреждении имени Холмана, в округе Эскамбия, соседнем с Санвиллом.

Корн знал, что, поскольку тем, кто на самом деле спустил курок, был Портер, всегда оставался очень хороший шанс на смягчение приговора.

Коди был старше Корна, и на лице у него отражался каждый год из его шестидесяти трех. Лоб прорезали глубокие морщины. Под глазами залегли «гусиные лапки», хотя глаза эти по-прежнему светились надеждой. Его костюмный пиджак и галстук валялись прямо на крашеном бетонном полу. Смахнув пот со лба и проведя рукой по своим седым волосам, Коди Уоррен вновь прижал трубку к уху. Он был хорошим адвокатом и практически не сомневался, что спасет жизнь Дариусу, пусть даже и не сумеет подарить ему свободу.

– Ну что там губернаторские – молчат пока? – спросил у него Корн.

Повернувшись к нему, Коди покачал головой, а затем бросил взгляд на часы. Без десяти минут полночь. Всего десять минут до того, как Дариус Робинсон сделает свои последние в жизни шаги к стулу. Телефон на стене был подсоединен напрямую к офису губернатора, но большинство адвокатов просто ждали возле него у моря погоды. Как и Коди, вслушиваясь в мертвую тишину в ожидании акта милосердия.

– Он обязательно смягчит мне приговор! Я это знаю! Я невиновен! – послышался пресекающийся голос. Обернувшись, Корн увидел Дариуса, который ухватился за железные прутья камеры смертников и чуть ли не приплясывал перед решеткой, нетерпеливо прикусив губу. По лицу у него ручьями струился пот, хотя в коридоре было прохладно. Ожидание телефонного звонка, от которого зависит, жить тебе дальше или умереть, способно разорвать человека на части, и Дариус выказывал все признаки сильного психического напряжения.

Вытащив из кармана пиджака сотовый телефон, Корн чиркнул пальцем по экрану, потыкал в него и поднес аппарат к уху.

– Вице-губернатор Пэтчетт? – произнес он. – Я здесь с Коди Уорреном и виновником торжества, мистером Робинсоном. Насколько я понимаю, мистер Уоррен по-прежнему ждет ответа от вашей епархии?

Слушания по делу об импичменте губернатора Алабамы были в самом разгаре, хотя и отложены в связи с тем, что губернатор взял отпуск по болезни и в настоящий момент поправлял здоровье в какой-то больнице в Арканзасе. Поскольку он находился за пределами штата, всеми делами ведал вице-губернатор.

Корн опять ткнул в экран, включив громкую связь, чтобы Коди и Дариус могли слышать разговор.

– Я все еще обдумываю решение на этот счет. Хотя хотелось бы сначала узнать ваше мнение, – ответил Пэтчетт.

– Конечно. Позвольте мне обсудить ситуацию с мистером Уорреном. Я пока что переведу вас в режим ожидания.

Уоррен бросил трубку на рычаг древнего настенного телефона. Он уже почти час не мог дозвониться до офиса губернатора, и Корн не без удовольствия дал ему понять, что может связаться с губернатором в любую минуту. Эта небольшая демонстрация силы вызвала у Корна приятное покалывание в животе.

– Послушайте, Корн… Он сыграл куда как меньшую роль в том ограблении, как ни крути. Он не заслуживает смерти, и вы это прекрасно знаете. Он еще совсем молодой человек. У него вся жизнь впереди, и я просто-таки убежден, что в один прекрасный день появятся новые свидетельства, которые очистят его имя. Пожалуйста, просто дайте ему шанс, – произнес Уоррен прерывающимся и уже готовым сорваться на крик голосом: он не покладая рук пытался спасти Дариуса Робинсона от «Желтой мамаши» вот уже пять дней подряд.

Выражение лица Корна оставалось бесстрастным. Этого пустого, кукольного лица. Он ничего не сказал в ответ, явно наслаждаясь видом того, как Уоррен, затаив дыхание, заглядывает ему в глаза, дожидаясь ответа, в поисках хоть какой-то надежды.

Никто не произнес ни слова. Никто не осмеливался даже вдохнуть воздуха. Корн мог стоять совершенно неподвижно, когда хотел, – еще одна черта, из-за которой он временами казался чем-то неодушевленным. Всех окутала зловещая тишина, полная вероятных перспектив и затаенного страха. И Корн наслаждался этой зловещей тишиной, как будто купался в мертвой воде.

А затем эта тишина была нарушена. Дариус резко втянул воздух сквозь зубы. Это напоминало тот мимолетный вакуум в космосе, когда ядро звезды разрушается, затягивая все в свою разбитую на куски сердцевину – прямо перед тем, как взорваться ослепительной вспышкой.

– Портер наставил на меня пистолет после ограбления! Если б я не увез его оттуда, он бы меня убил! Я не знал, что он собирался кого-то застрелить и ограбить. Клянусь, что не знал! – выкрикнул Дариус, и в каждом его слове сквозили страх и отчаяние.

– Я вам верю, – негромко произнес Корн.

– Вы… что? – изумленно спросил Уоррен.

– Я верю ему. Исполняющий обязанности губернатора поступит так, как я ему скажу. Я прямо сейчас опять к нему подключусь. Дайте мне секундочку, и скоро все закончится, – произнес Корн.

По щекам Дариуса Робинсона потекли слезы.

Плечи Коди Уоррена резко обмякли, как будто со спины у него только что сняли какой-то тяжеленный груз. Он поднял глаза к потолку, прошептал: «Слава небесам!» и закрыл глаза. Он только что спас жизнь этому молодому человеку. И в этот момент ничто не могло быть для него столь же сладостным, как это чувство облегчения.

Коди подошел к камере смертников, просунул руки сквозь решетку и обхватил своего клиента за щеки.

– Все будет хорошо, – шепнул он.

Корн большим пальцем нажал на экран своего мобильника.

– Губернатор, вы еще здесь?

– Здесь. Давайте не будем затягивать, Рэндал. Чего вы от меня хотите? Вообще-то я склонен смягчить приговор, основываясь на аргументах мистера Уоррена, но все-таки не пойду против своего окружного прокурора, если только у вас самого нет каких-либо веских аргументов. Что вы сами-то по этому поводу думаете?

Корн на шаг отступил, любуясь открывшейся перед ним сценой. Уоррен и Робинсон обнимали друг друга через прутья камеры. Теперь уже оба плакали.

– Я поговорил с мистером Уорреном. Он весьма убедителен. У него есть веские аргументы в пользу смягчения приговора Робинсону. Насколько я понимаю, вы тоже этого хотите. Нелегко отнять жизнь даже во имя правосудия, – произнес Корн в телефон.

Уоррен и Робинсон теперь улыбались сквозь слезы, смеялись. Необъятный, невообразимый страх, который сковывал их в течение нескольких недель, остался позади, и чувство облегчения тоже было всеобъемлющим.

– Но именно поэтому мы обязаны исполнить приговор по этому делу, – закончил Корн.

Уоррен первым осознал, что только что услышал. Голова у него резко повернулась, глаза нацелились на окружного прокурора.

– Присяжные признали мистера Робинсона виновным в убийстве и приговорили его к смертной казни. Мы проявим вопиющее неуважение к этим присяжным, а также к жертве мистера Робинсона, если оставим его в живых. Нет – по моему мнению, Дариус Робинсон должен сегодня же вечером расстаться с жизнью.

Уоррен двинулся было к Корну, но два охранника встали между ними, схватили Уоррена за руки и оттащили его назад.

– Как я уже сказал, Рэндал, я не собираюсь оспаривать ваше решение. Казнь состоится так, как это было запланировано. Ходатайство о помиловании осужденного отклоняется, – объявил Пэтчетт.

* * *

В течение нескольких недель, предшествовавших этому дню, сотрудники Департамента исполнения наказаний проводили подготовительные учения, уделяя все внимание тому, чтобы ремни были плотно затянуты, губка на голове приговоренного содержала достаточное количество соленого физиологического раствора, а все электроды надежно закреплены. Покончив со своими хорошо отработанными действиями менее чем за две минуты, они вышли из камеры исполнения смертных приговоров, оставив Робинсона пристегнутым ремнями к «Желтой мамаше» и с завязанными глазами.

Сама камера была относительно небольшой. Электрический стул располагался в самом центре этой комнаты с кирпичными стенами, перед большим смотровым окном. Пульт с рубильниками и измерительными приборами находился в отдельном помещении. Сквозь стеклянное окошко в двери этого помещения Корну и предстояло наблюдать за казнью.

Синяя тюремная роба Робинсона подверглась некоторой доработке. Левая штанина на ней была отрезана чуть выше колена. К икре осужденного был прикреплен электрод, смазанный токопроводящим гелем. Обе ноги были притянуты к стулу за лодыжки толстыми кожаными ремнями с яркими никелированными пряжками. Другие ремни перетягивали живот, грудь, руки и лоб. Губка, содержащая ровно три унции физиологического раствора, была уже надежно укреплена на электроде, высовывавшемся из того, что тут именовалось «шлемом», – колпака, который подаст в тело Корна бо́льшую часть тока. Если б в губке оказалось слишком много физиологического раствора, этот электрод закоротило бы. Если слишком мало, то у Дариуса могла загореться голова.

На тюремной робе заключенного темнели влажные пятна – под мышками и на груди. Одежда Робинсона просто-таки пропиталась потом. Даже крепко пристегнутый, он все равно дрожал, словно пистолет в руке у маленького ребенка.

При помощи рычага в пультовой подняли занавес в камере со стулом, открыв стеклянную стену и людей за ней. Полдюжины свидетелей. Никто из них не имел никакого отношения к торговцу подержанными автомобилями, убитому Портером. Нет, это были профессиональные свидетели и репортеры. Коди Уоррена там не было. Его вывели из здания. Корн мог видеть свидетелей, но они не могли видеть его – его смотровая панель была односторонней.

Осужденному было предложено произнести последнее слово.

– Я невиновен, и все они это знают!

Корн тоже это знал. Однако это его ничуть не заботило. Он не стал бы прокурором в штате, где до сих пор применяется смертная казнь, если б его заботили такие вещи, как вина и невиновность. Его привлекала система. Правосудие было просто плащом, который он надевал, чтобы скрыть свою истинную натуру.

Теперь воцарилась полная тишина. А затем он услышал глухой стук, с которым смертоносная аппаратура возродилась к жизни.

Через секунду Корн услышал что-то еще – низкое гудение, которое внезапно стало громче, когда левое плечо Робинсона резко дернулось, а затем ударилось о спинку стула.

«Желтая мамаша» начала прогонять свой первый цикл.

Через Робинсона теперь проходил электрический ток напряжением почти в две с половиной тысячи вольт. Глаза у Корна расширились, губы приоткрылись. Во рту появился металлический привкус. Воздух был до предела насыщен статическим электричеством.

Первые две секунды все выглядело так, будто какая-то невидимая сила прижала плечи Робинсона к спинке стула. Еще две секунды все его тело дико дергалось, словно в живот ему воткнули отбойный молоток. Этот первый разряд должен был вырубить его, остановить сердце.

Однако не сделал ни того, ни другого. Человеческий череп – неважный проводник тока.

Еще через пять секунд ток был отключен. При повторном включении напряжение было уже намного ниже – всего семьсот вольт. Таким оно должно было оставаться на протяжении еще тридцати секунд, а затем машина автоматически выключалась. Если Робинсон за это время не умрет, то весь процесс должен был повториться.

Корн стоял у смотрового окошка и все это время наблюдал за происходящим, не сводя глаз с Робинсона.

Так ни разу и не оторвав взгляд от человека на стуле.

Даже когда кожа у того начала дымиться. Даже когда ток сломал ему левую берцовую кость. Даже когда изо рта у него пошла кровавая пена.

Все это время Корну казалось, будто электрический ток течет по его собственным венам. Словно какая-то стихийная, первобытная сила переполняет его. Будучи окружным прокурором, он обладал властью над жизнью и смертью, держа их в своих длинных костлявых руках. И ему это нравилось. Он убил этого человека столь же верно, как если бы пустил ему пулю в лоб, и эта мысль опьяняла его. Застрелить или зарезать кого-то было для Корна чем-то совсем иным. Чем-то слишком уж звериным. Корн убивал, используя силу своего положения, свой разум и свое профессиональное мастерство. И это доставляло ему больше удовольствия, чем он когда-либо мог себе представить. Все это время он желал, чтобы Робинсон подольше оставался в живых, хотя бы еще немного…

Достаточно долго, чтобы как следует помучиться.

Когда дело было сделано, над «Желтой мамашей» поднялось облако дыма, и Корн невольно затаил дыхание.

Дариусу Робинсону потребовалось девять минут, чтобы умереть.

И в эти девять мучительных минут Рэндал Корн чувствовал себя по-настоящему живым.

Пять месяцев спустя. Скайлар Эдвардс

Укрывшись в углу кухни в баре Хогга, Скайлар Эдвардс двумя большими пальцами быстро набирала сообщение на своем телефоне. Щелчки, которые она слышала при каждом нажатии на экран, были всего лишь звуковыми эффектами, имитирующими тарахтение старой компьютерной клавиатуры, но даже эти звуки несли в себе гневное раздражение, которое она только что вложила в свой текст. Закончив набирать сообщение, Скайлар ткнула в «Отправить» и сунула телефон в карман джинсов, пока владелец бара не отправился ее искать.

Была уже почти полночь, кухня закрылась несколько часов назад, и шеф-повар, применить к которому этот титул можно было разве что с большой натяжкой, ушел вскоре после того, как вытер гриль грязной тряпкой. У нее не было никаких веских причин оставаться здесь, кроме как для того, чтобы на пять минут уединиться со своим телефоном. Ответ не должен был заставить долго себя ждать. Ее парень, Гэри Страуд, никогда не присылал длинных сообщений. Он предпочитал смайлики или гифки, чтобы скрыть ошибки при письме. Но у Скайлар не было времени ждать. Протиснувшись через двойные двери в коридор с туалетами, она через другую дверь прошла в бар.

Там осталось всего три посетителя. Местные, из Бакстауна. Из динамиков в углу бара все еще мягко наигрывал рок, но посетители не обращали на него внимания, дружно уставившись в телевизор.

– Слышь, Райан, можешь сделать погромче? – попросил крупный мужчина в конце стойки. Он просидел здесь почти весь вечер, покончив с едой, и пил газировку и имбирное пиво, разложив перед собой какие-то документы. Скайлар видела его здесь и раньше. Обычно он приходил, когда в баре было тихо, ковырялся со своими бумагами и смотрел какую-нибудь игру по телику. Не красавец, но сложен как бог и всегда оставлял хорошие чаевые.

– Конечно, Том, – отозвался Райан, ставя две полные кружки пива перед другими посетителями.

Ну да, точно – Том. Она знала, что он работает в офисе окружного прокурора. Видела его по телевизору, и как-то раз они даже обсуждали одно из его дел, около пяти месяцев назад. Дело человека, которого казнили в округе Эскамбия. Том помогал осудить этого человека. Он крайне неохотно говорил об этом – хотя, с другой стороны, Том вообще был не из особо разговорчивых. Райан Хогг, владелец бара, всегда относился к нему с подчеркнутым почтением.

Скайлар подняла взгляд на телевизор, когда Райан выключил стереосистему и прибавил громкость на плоском экране, висевшем на стене над баром. В новостях опять показывали нового губернатора, Пэтчетта, и речь опять шла про химический завод. «Я сделаю все возможное, только чтобы сохранить рабочие места в “Солант кемикалз”…»

– Они закрывают завод? – спросил Райан.

– Уже много лет грозятся, – отозвался Том. – Похоже, на сей раз все и вправду серьезно, если вмешался губернатор.

Скайлар начала собирать стаканы со столов, не отрываясь от телевизора. На этом заводе работал ее отец, Фрэнсис. Водителем тяжелого грузовика. Он проработал там уже двадцать лет и зарабатывал достаточно, чтобы помочь Скайлар с колледжем. Хоть умом ее господь не обидел, получить стипендию так и не удалось, и обучение оплачивал отец. Если он потеряет эту работу, ей наверняка придется бросить колледж. Как будто и без того мало поводов для беспокойства…

В кармане у нее зазвонил телефон. Отвернувшись от Райана, она вытащила его из джинсов. Райан Хогг был неплохим работодателем – платил чуть больше большинства остальных и не зарился на ее чаевые. И хотя никогда не говорил ничего неподобающего и, конечно же, никогда не распускал руки, иногда она замечала, как он украдкой посматривает на нее. Причем совсем не взглядом босса, желающего убедиться, не тратит ли его сотрудница время на переписку со своим парнем. Это был всего лишь взгляд, но от него у нее все равно слегка сводило живот.

Она открыла текстовое сообщение: смайлик в виде сердечка и «Давай скорей приезжай!!!» Сестра Гэри, Тори, в тот вечер созывала гостей, и он заклинал Скайлар сказаться больной, чтобы побыстрее свалить с работы. Она уже ответила ему, что ей нужно поработать, и он был недоволен этим. Подстрекал ее уйти пораньше и присоединиться к нему. Скайлар не хотелось давать Гэри ложную надежду. Она устала и была не особо в настроении веселиться. Он уже несколько дней твердил про эту вечеринку, и поэтому Скайлар написала Тори, спросив, будет ли еще продолжаться веселье, когда она закончит свою смену.

– Опять разговоры двумя пальцами? – спросил Энди.

Узнав его по голосу, она обернулась, чтобы улыбнуться ему. В руках у него было несколько грязных пивных стаканов. Пока она отвлеклась, он привел в порядок оставшиеся столы.

– В каком это смысле двумя пальцами? – спросила она.

– Когда вы с Гэри ссоритесь, ты набираешь текст сразу двумя большими пальцами. Иногда мне кажется, что ты вот-вот расколешь экран, так быстро колотишь по нему, – объяснил он.

Она тепло улыбнулась ему. Энди Дюбуа делал работу в баре Хогга намного более терпимой. Он был младше ее, хотя и совсем ненамного. В сентябре еще только должен был начать учебу в колледже. Умный парень, с добрым сердцем. Умней Скайлар, потому что получил полную стипендию. Она не обижалась на него, потому что для Энди это был единственный способ поступить в колледж. Он жил с одной только мамой. В Бакстауне было полным-полно белых представителей среднего класса вроде родителей Скайлар, которые вполне сводили концы с концами и даже имели возможность кое-что откладывать, в то время как на другом конце города обитали бедные семьи черных и иммигрантов, которым явно приходилось потяжелей, чем большинству остальных. Как только Скайлар окончит колледж, то уедет из этого городишки к чертовой матери. Она знала, что и Энди тоже, и что он и свою маму прихватит с собой.

Энди с улыбкой отвернулся и поставил грязные стаканы на стойку. Она увидела, что из заднего кармана его джинсов торчит какая-то истрепанная книжка в мягкой обложке. Если на работе у Энди выдавалась свободная минутка, он сразу же погружался в чтение. Мобильника у него не было. Скайлар подумала, что если б она сама проводила за чтением столько же времени, сколько Энди, вместо того чтобы пялиться в свой телефон, то, наверное, все-таки тоже получила бы стипендию. Однако это напомнило ей о том, что в следующем месяце можно будет обновить свой мобильник. А нынешний, устаревшей модели, отдать Энди, с кое-какой денежкой на счете.

Скайлар собрала последние стаканы, а Райан деликатно намекнул двум посетителям, сидевшим перед ним на барных стульях, что ему пора закрываться.

Это были крупные мужчины. Один высокий, другой среднего роста, но ручищи у обоих так и бугрились мускулами. Сразу видать, что копы. Оба в штатском, не при исполнении служебных обязанностей.

Высоким был помощник шерифа¹ Леонард. У него были рыжие волосы, усы и внушительная манера держаться. Особенно когда дело касалось Энди. Вторым был помощник шерифа Шипли, маленькие темные глазки которого словно улавливали свет под какими-то странными углами – как будто в глубине его глазных яблок то и дело вспыхивал яркий огонек. Он был не таким вспыльчивым и импульсивным, как Леонард, но Скайлар подозревала, что из этих двоих он более опасен.

Оба были постоянными посетителями и всегда устраивались на высоких табуретах прямо за стойкой, так что им не приходилось раскошеливаться на чаевые официантке. Своими барными чаевыми Райан не делился. Все, что давали за столами, предназначалось Скайлар и Энди, а любая зелень, которой шлепали о стойку, принадлежала ему.

– Эй, Скай, а твой старик по-прежнему работает на этом заводе? – спросил Леонард.

Он опять назвал ее Скай. Больше никто ее так не называл, но она все равно улыбнулась – как, впрочем, и всегда.

– Ну да, конечно, – отозвалась Скайлар.

– Многим теперь придется туго, – заметил Шипли, и они вернулись к своему разговору.

Когда Скайлар загрузила посудомоечную машину, Том собрал свои бумаги, расплатился по счету и направился к выходу. Райан начал выключать свет, и тут Шипли с Леонардом наконец-то поняли намек и тоже ушли. Скайлар и Энди прибрались в баре, а затем Райан сказал им, что они могут идти.

Вышли они вместе, примерно в половине первого, окунувшись в теплую атмосферу летнего вечера. Скайлар помахала Энди на прощание, когда тот двинулся домой пешком – путь ему предстоял неблизкий, – и тут гуднул ее телефон. Пришло текстовое сообщение.

Ответ от Тори: «Какое еще веселье?»

Запустив пальцы в волосы, Скайлар выругалась. Быстро сделав скриншот сообщения Тори, она уже собралась отправить его Гэри с комментарием «ЧЗХ? Ты соврал насчет вечеринки?», когда зазвонил ее телефон. Это была Тори. Скайлар ответила на звонок.

– Господи, прости! Пожалуйста, приезжай, я просто не сразу поняла, – сказала Тори, перекрикивая громкую рок-музыку на заднем плане.

– Что вообще за дела? Гэри уже пару недель прессует меня по поводу какой-то грандиозной вечеринки у тебя дома…

– Ну да, просто подгребай, – последовал ответ. Почему-то прозвучало это несколько нерешительно.

Скайлар дружила с Тори еще до того, как познакомилась с Гэри. Хорошо ее знала и могла понять, когда та чего-то недоговаривает.

– Что вообще происходит? Давай выкладывай, не то я сейчас позвоню Гэри и…

Тори оборвала ее:

– Я в баре у Бадди. Гэри у меня дома. Один. Скорей поезжай туда, и…

– Скажи мне, что, черт возьми, происходит, иначе я…

– Он купил кольцо! – выпалила Тори.

Рука Скайлар взлетела ко рту, когда она изумленно хватила ртом воздух, набрав его полные легкие, и задержала там, плотно сжав губы пальцами и как будто не смея выпустить наружу даже малую толику. На миг замерла, не отрывая пальцев от губ.

– Прости, я все испортила… – продолжала Тори. – Пожалуйста, просто сейчас же поезжай прямо туда. Он ждет, чтобы сделать тебе сюрприз. Так что сделай вид, будто ужасно удивлена, и не говори ему, что я тебе все рассказала.

– Просто не могу поверить, что он это сделал…

– Он планировал это уже несколько недель. Ровно пять лет прошло с тех пор, как вы с ним познакомились. В моем доме. Он хотел сделать тебе сюрприз.

Теперь в голосе Тори звучала теплота, и Скайлар почувствовала, как на глаза ей наворачиваются слезы, а радость разливается по всему телу, подступая к горлу. Оказывается, сегодня у них с Гэри годовщина – с момента их первого свидания… Она даже не помнила, когда они впервые встретились, но это было невероятно мило с его стороны, тем более что он пошел на такие хлопоты.

– Теперь мы с тобой станем сестрами, – сказала Скайлар. – Типа, по-настоящему.

– Это значит, что ты собираешься сказать «да»? – отозвалась Тори.

– Ну конечно же, я собираюсь сказать «да»!

Они поговорили еще немного, после чего Скайлар дала отбой. Ей не терпелось поскорей увидеться с Гэри, и она с трудом сдерживала волнение.

Бар Хогга располагался на Юнион-хайвей, в двух милях от Бакстауна, рядом с заправочной станцией. Скайлар стояла на обочине шоссе, размышляя, как лучше поступить.

Можно было пойти в город пешком. В конце концов, не впервой. Но вечер был слишком жарким и душным, а она провела на ногах десять часов подряд. На шоссе всегда оживленное движение, а здесь, на въезде в Бакстаун, скорость ограничена до тридцати пяти миль в час. Она запросто кого-нибудь поймает.

Скайлар уже делала это раньше. В городке имелась всего одна таксомоторная фирма. Ни одна из интернет-компаний, оказывающих подобные услуги, до этой алабамской глубинки пока что не добралась. Люди здесь ездили на собственных машинах, даже когда были пьяны в лоскуты.

Скайлар стояла на обочине дороги, ожидая трезвого и дружелюбно настроенного водителя. Она уже принялась набирать текстовое сообщение своему отцу, в котором просила его не ждать, когда показавшийся на дороге дальнобойный грузовик с полуприцепом начал замедлять ход. Мигнув фарами, он остановился рядом с ней, и пассажирская дверца кабины распахнулась у нее над головой. Ухватившись за ручку, Скайлар поднялась по ступенькам, чтобы заглянуть в темную кабину.

Водитель был в бейсболке, поэтому разглядеть его лицо было сложно. Одну руку он держал на руле, другую – на бедре.

– Подбросить, малышка? – поинтересовался он.

Что-то было не так с этим человеком. В кабине стоял неприятный запах. Ее отец и сам был дальнобойщиком, поэтому она привыкла к ароматам пота, жевательного табака и кофе. Дело было не в этом. Тут было что-то другое. Что-то отвратительное.

Ее отец терпеть не мог, когда она так поступала. Очень волновался за нее. Говорил, что она слишком доверчива. Что ей нужно быть пожестче, иначе люди начнут ноги об нее вытирать, или того хуже. Естественно, Скайлар решительно отметала подобные заявления, но в данный момент подумала, что ее отец, пожалуй, в чем-то и прав. Она представила, как садится в этот грузовик, а затем, через несколько минут, которые потребуются, чтобы добраться до города, чья-то рука потянется по сиденью в ее сторону. А потом этот грузовик не остановится в городе, и она не встретится с Гэри, и никогда не обручится с ним, и в итоге ее лицо окажется на картонной коробке с молоком ². Хотя, с другой стороны, Скайлар не была уверена, что на молочных картонках изображают людей ее возраста. Наверное, теперь этого вообще больше не делают – или, может, это вообще только для детей…

Затем включилась аналитическая часть ее мозга. Вероятность того, что с ней что-либо случится во время короткой поездки с незнакомым ей человеком, была невелика. Крайне невелика. Типа, один к миллиону. Ей нужно просто перестать дергаться и залезать в эту чертову кабину.

Водила уже протянул руку, чтобы помочь ей забраться внутрь. Кожа на ней была покрыта въевшейся грязью, и Скайлар видела, как вспотели его ладони и как он ерзал и подрагивал – наверное, в предвкушении того, что сейчас в его кабине окажется молодая женщина. И симпатичная к тому же.

Что-то внутри нее громко кричало: «НЕТ!»

– Знаете что – спасибо. Простите, сэр, но я только что получила сообщение от своего парня, он сейчас заедет за мной, – сказала Скайлар, спускаясь обратно на асфальт на краю дороги.

Водитель выругался, но она этого не услышала, так как дверь кабины уже захлопнулась. Пару раз газанув, отчего мощный тягач выпустил густые клубы вонючего дыма, он тронулся с места, оставив Скайлар переводить дух на обочине.

И тут она услышала, как к тому месту, где только что стояла фура, подъехал легковой автомобиль. Она заглянула внутрь, посмотрела на водителя. На сей раз все было в порядке. Это был не какой-то там проезжий чужак. Хотя, наверное, это был последний человек, которого она ожидала здесь встретить. И перспектива сесть в эту машину не вызывала у нее совершенно никакого беспокойства. Скайлар знала водителя. Слышала, как он разговаривал с кем-то в баре Хогга не более двадцати минут назад – прямо перед тем, как начать собирать грязные стаканы.

Естественно, он предложил ее подвезти.

Скайлар села на пассажирское сиденье, сказала, что ей надо просто в город, и начала писать сообщение отцу:

«Не жди меня, ложись спать. Я еду в город с…»

Скайлар не закончила это сообщение.

Когда водитель ударил ее по лицу, телефон соскользнул в щель между пассажирским сиденьем и центральной консолью. Где и остался.

Скайлар не успела ни закричать, ни подумать о чем-то, ни что-либо почувствовать.

Она уже никогда не доберется до дома Тори. Ей уже не суждено опять поцеловать Гэри, или услышать его предложение, или дать ему свой ответ и пообещать свою руку и сердце.

Три месяца спустя

Глава 1

Эдди

Я не ищу неприятностей. Да мне это и не требуется.

Они и сами меня прекрасно находят.

Если б только они приносили еще и деньги, то, пожалуй, все было бы не так уж плохо. Некоторые люди становятся адвокатами в надежде заработать целую кучу бабла. Деньги – это просто замечательно, не поймите меня неправильно. Я, как и любой другой нормальный человек, очень даже не прочь иметь в кармане толстенькую пачку купюр, но еще я столь же не прочь иметь возможность спокойно спать по ночам. Чем больше бабла у тебя в кармане и чем больше отморозков ты выпускаешь на улицу, тем трудней заснуть. Богатство адвоката по уголовным делам можно измерить по его банковскому счету – и по тому весу, который он несет в своей душе. До того дня, того волшебного дня, когда ему просто станет на все насрать. Тогда останутся только деньги, которыми можно спокойно наслаждаться, не терзаясь угрызениями совести.

Однако что-то такое – это не по мне. Снимать виновного клиента с крючка всегда было для меня против правил. Моих собственных правил. Что делает меня либо худшим адвокатом защиты на свете, либо лучшим – в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Время от времени я и сам задаюсь подобным вопросом – хотя, что касается денежной стороны дела, то если меня реально припрет по этой части, я всегда могу скататься на выходные в Вегас, чтобы попытать счастья за игорным столом, и этого будет вполне достаточно, чтобы поправить дела. Предыдущий опыт профессионального мошенника и разводилы всегда в тему, когда на адвокатском фронте временное затишье. Пока что все у меня шло как по маслу. Моя новая партнерша, Кейт Брукс, – это просто натуральный клад. Хотя, думаю, в крупных юридических фирмах наверняка не разделяют это мое мнение, поскольку специализируется она в основном на том, что подает на них коллективные иски о сексуальных домогательствах. Наша главная по расследованиям, Блок, которую привела с собой Кейт, – это, пожалуй, самый крутой и башковитый частный детектив, какого я когда-либо встречал. Блок и Кейт – подруги с самого детства, и это явно помогает растопить лед на языке у Блок. Она у нас не из разговорчивых. Общается в основном с Кейт. Хотя это не значит, что она какая-то там бука, – просто открывает рот, только когда у нее реально есть что сказать, и тогда ее реально стоит выслушать.

Моя уголовная практика процветала. Гарри Форд, верховный судья Нью-Йорка в отставке, а ныне мой консультант, мог принимать клиентов в офисе, в то время как я стаптывал подметки в коридорах Сентер-стрит ³ и в здании Бруклинского суда. Гарри предпочитал торчать в офисе, чтобы не расставаться со своим псом Кларенсом, которого теперь уже с некоторой натяжкой можно было считать служебно-розыскной собакой.

Единственное, чего нам не хватало в новой фирме, – это грамотной секретарши, которая отвечала бы на звонки, печатала письма и документы и вообще слегка привела в порядок царящий у нас бумажный бардак. Адвокат хорош настолько, насколько хороша его административная поддержка, – умственные способности порой тут даже не на первом месте.

Так что Кейт разместила в интернете объявление о вакансии секретаря со знанием особенностей юриспруденции и теперь принимала соискателей. Сегодня утром кто-то опять должен был явиться на собеседование, и Кейт хотела, чтобы я при сем присутствовал. Мы с ней равноправные партнеры, и всё у нас поровну, включая решения – как хорошие, так и не очень. Назначено кандидату было на девять пятнадцать. Контора наша располагалась в Трайбеке ⁴, прямо над тату-салоном. Кейт мечтала об офисе в сверкающей башне неподалеку от Уолл-стрит – сплошь из стекла, сосны и натуральной кожи. Я просто не смог бы работать в таком месте, и Кейт сжалилась надо мной, позволив нам снять пару комнатушек над тату-салоном под названием «Прикольные наколки».

Кейт и Блок перекладывали пачки бумаг возле ксерокса, Гарри сидел с Кларенсом на диване в маленькой приемной. Он только что купил Кларенсу манерный новый ошейник с GPS-трекером и безуспешно пытался активировать эту приблуду уже в течение последних десяти минут. Я пытался заставить кофеварку приготовить что-нибудь, от чего с моего нёба не слезло бы сразу три слоя слизистой оболочки, когда внизу раздался звонок.

– Эдди, не откроешь? Готова поспорить, что это Дениз! – крикнула Кейт.

– Кто-кто?

– Дениз Браун, претендентка на должность секретаря. Разве ты не читал ее резюме?

– А ты мне его показывала?

– Еще на прошлой неделе. Наверняка оно все еще у тебя на столе.

Я не помнил, читал ли его. Из чего вовсе не следует, что я его не получал. Административно-хозяйственная деятельность – не самая сильная моя сторона.

Я нажал на кнопку, чтобы открыть входную дверь, а затем подождал, стоя на верхней площадке лестницы.

Тяжелые шаги внизу заставили меня задуматься, не носит ли эта Дениз болотные сапоги. Я перегнулся через перила. По лестнице поднимался человек, которого я меньше всего на свете хотел бы видеть.

На нем были мягкая фетровая шляпа и старенький серый плащ – судя по всему, подарок ныне покойной супруги, поскольку это было единственным возможным оправданием для его ношения. Под плащом был костюм, шитый на заказ, а под костюмом – сто восемьдесят пять фунтов ⁵ серьезных неприятностей.

– Если только ты здесь не по поводу работы секретарем, то, боюсь, тебе придется уйти, – сказал я.

Мужчина поднялся по лестнице, приподнял шляпу и улыбнулся мне так, что очень напомнил мне крокодила, готового откусить кусок моей задницы.

– Мои секретарские навыки уже не те, что прежде, – отозвался он.

– Ты умеешь печатать на машинке и готовить кофе? Если да, то ты принят. Платим мало, но и работа не бей лежачего.

– Я здесь как раз по поводу работы, Эдди. Но это не имеет никакого отношения к машинописи. Можно мне войти?

Звали его Александр Бе́рлин. Когда я видел его в последний раз, он работал где-то в Госдепе. Я слышал, что с тех пор Берлин сменил множество мест: ЦРУ, АНБ ⁶, Министерство юстиции… Он был так называемым «решальщиком» и специалистом по тайным операциям, который запросто обходил любые законы, когда требовалось добиться результата для какого-либо подразделения федерального правительства, в котором на тот момент ему довелось работать. Он знал, где зарыты тела всех тех людей, которых прикончили по приказу правительства. И если у него имелась для меня работа, то она меня совершенно не интересовала.

– Мне не нужна работа. Чем бы это ни было, ты услышишь от меня только отказ.

– Ты еще не знаешь, о чем идет речь. Впусти меня на десять минут и на чашку горячего кофе. А если и после этого не захочешь – о’кей, я сразу же уйду. Без всяких обид. И зла держать не буду.

– Думаю, несколько преждевременно давать обещания не держать зла, не попробовав мой кофе… И тебе не понравится мой ответ. Мне это неинтересно, Берлин.

На улице шел дождь. Его старенький плащ промок насквозь, и с него капало на ковер на лестнице. У нас еще не было времени почистить ковры, и под его мокрым плащом среди натоптанной тут грязи уже понемногу образовывалось чистое пятно.

– Выслушай меня, Эдди. Пожалуйста, – сказал Берлин.

– Назови мне хотя бы одну вескую причину, по которой я должен тебя выслушать.

Он снял шляпу, посмотрел на меня своими тяжелыми влажными глазами и объявил:

– Потому что в противном случае погибнет девятнадцатилетний парнишка. Вернее, будет убит.

– Убит? Кем убит?

– Формально говоря, мной.

Глава 2

Эдди

С плаща Берлина, висящего на вешалке в углу моего кабинета, по-прежнему капала вода. Он достал из кармана очки и принялся протирать их широким концом галстука. Если старый плащ был высоко ценимым даром от любимого человека, то галстук выглядел как подарок от смертельного врага. Я дал ему устроиться, закрыл папку, которая лежала открытой у меня на столе, и уделил ему все свое внимание.

– Кто этот парнишка и почему это ты будешь ответственен за его смерть?

– Это долгая история. Ты в курсе, чем я занимаюсь в правительстве? – спросил он.

– Вообще-то не могу сказать.

– Я тоже. Не разгласив секретную информацию и таким образом не совершив государственную измену. Все, что я могу тебе сказать, это что я вращаюсь во всяких государственных департаментах, решая различные проблемы.

– Да, я в курсе, что ты какого-то рода решальщик. И какого же рода проблемы ты решаешь?

– Такого рода проблемы, которые возникают у компаний из списка «Форчун-500» ⁷ с государственной политикой… Такого рода проблемы, с которыми сталкиваются правоохранительные органы, когда у них связаны руки, и такого рода проблемы, какие мы поимели два года назад.

Впервые я столкнулся с Берлином на севере штата Нью-Йорк, после того как там застрелили федерала. Берлин помог расхлебать заварившуюся при этом кашу.

– Один из ваших псов опять взбесился? – спросил я.

Он покачал головой, сказал:

– Скажем так: частично моя роль заключается в том, чтобы сохранять статус-кво. Правительство не любит перемен. И неважно, кто сейчас сидит в Белом доме, – повседневные задачи полиции и правосудия требуют порядка и стабильности. Как на уровне штата, так и на федеральном. Сфера действия у нас не ограничена. Есть один окружной прокурор в округе Санвилл, штат Алабама, некий Рэндал Корн, и мне достаточно ясно дали понять, что он должен быть избран на следующий срок.

– Так вы там мухлюете с результатами выборов на уровне округа?

Берлин закатил глаза.

– Я тебя умоляю, Эдди… Нам доводилось мухлевать с результатами выборов на национальном уровне, и в большем количестве стран, чем я могу сосчитать. Это-то как раз мелкая сошка… Есть компании, которые финансируют наших политиков, и они всегда прикладывают руку к местным выборам. Кто-то, обладающий авторитетом и деньгами, решил составить конкуренцию Корну, и я сделал несколько звоночков его сторонникам – намекнул, что стоит слегка тряхнуть мошной. Вот и все, что потребовалось. В США выигрывают выборы, тратя деньги. И обычно побеждает тот, кто тратит больше всех.

– Ладно, а дальше-то что?

– А дальше мне стало немного любопытно. Корн был окружным прокурором округа Санвилл последние семнадцать лет. И за время своего пребывания в должности привел статистику преступности к рекордно низкому уровню для округа. Вот почему он нам так нравился. Это хорошо для бизнеса, хорошо для цен на недвижимость в этом районе, хорошо для инвесторов. Позволяет сохранять статус-кво. Надо было мне оставить все как есть после выборов, но с этим мужиком что-то не так. Я копнул глубже, и то, что обнаружил, меня здорово напрягло.

– И что это было?

Не успев ответить, Берлин помедлил, отвлекшись на какой-то шум за дверью моего кабинета. Обычное дело в нашей лавочке. Я встал и приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, что там происходит. Гарри крыл почем зря этот новый цифровой ошейник, который он купил для Кларенса, поскольку по-прежнему не мог активировать встроенный в него GPS-трекер через свой телефон, и его возбуждение передавалось псу, который тявкал всякий раз, когда Гарри прибегал к ненормативной лексике. Ксерокс опять зажевал бумагу, и Блок самозабвенно колотила по стенке аппарата кулаком. Надрывался телефон, и Кейт наконец ухитрилась снять трубку, держа в другой руке лэптоп и прижав свой мобильник головой к плечу. Организованный хаос, одним словом. Я закрыл дверь. Сел. Жестом предложил Берлину продолжать.

– Живенько тут у вас, – заметил он.

Берлин тянул время. Ему нужно было что-то сказать, но он чувствовал, что не способен это сделать. Пока что.

– Просто расскажи мне все как есть. Здесь на тебя распространяется привилегия адвокатской тайны в отношении клиента. И эта комната защищена от прослушки.

Берлин покосился на фотографию у меня на столе. Моей дочери Эми – в летнем лагере, на каноэ с веслом в руках. С некоторых пор я перестал выставлять здесь фото своей бывшей жены. Она ушла к другому мужчине.

– Симпатичная девчонка, – сказал Берлин. – Сколько ей сейчас?

– Пятнадцать. Ну так что: ты уже достаточно набрался духу, чтобы все выложить?

Его глаза на миг встретились с моими. Они были встревоженными и красными. Мешки под этими глазами вдруг показались мне еще более набрякшими.

– Округ Санвилл лидирует в США по количеству смертных приговоров. Мелких и не особо мелких городков там пруд пруди, но крупных городов нет. Рэндал Корн отправил в камеру смертников больше людей, чем любой другой окружной прокурор в мировой истории. В настоящее время каждый двадцатый из числа приговоренных к смертной казни в Соединенных Штатах – это работа Корна. Сто пятнадцать обвинительных приговоров за семнадцать лет.

Я ничего не сказал в ответ. Мне уже приходилось слышать о чрезмерно рьяных прокурорах на Юге, которые превыше всего ценят брак, церковь, семью, огнестрельное оружие и смертную казнь. Но даже в данном случае эти цифры вряд ли могли соответствовать действительности.

– Всего лишь два-три процента округов Соединенных Штатов ответственны за подавляющее число обитателей камер смертников по всей стране. И округ Санвилл тут в безусловных лидерах. Когда я узнал об этом, мне пришло в голову то же самое, что сейчас и тебе: чушь собачья. Это не может быть правдой. Однако, Эдди, это на сто процентов точно. Я лично проверил статистику.

– Это, должно быть, какая-то ошибка.

– Послушай: ты же знаешь, что прокурор вправе по своему усмотрению решать, заслуживает ли какое-либо тяжкое преступление переквалификации в разряд тягчайших, наказуемых смертной казнью. Так вот: Корн никогда не привлекал к ответственности за убийство, не требуя высшей меры наказания. Эти приговоры ни разу не были успешно обжалованы, и он не проиграл ни одного дела.

– А на кой черт ему всякий раз требовать смертной казни? И почему никто этого раньше не замечал?

– О, еще как замечали… Когда я проверял Корна, то наткнулся на кое-какие хлебные крошки, оставшиеся от предыдущих расследований. Все они закончились ничем, потому что Корн по-прежнему является окружным прокурором исключительно благодаря мне. Ты спрашиваешь, почему этот хер всякий раз требует смертной казни? Разве это не очевидно?

– Только не для меня, – сказал я.

– Почему люди становятся военными? Большинство говорят, что хотят служить своей стране, многие из них выбирают эту стезю из-за того, что служил их отец или дед, еще больше из-за зарплаты или обучения; но есть еще крошечный процент людей, всего два процента, которые идут в армию по одной простой причине – они хотят кого-нибудь убить.

– Ты хочешь сказать, что этот деятель, Корн, подался в окружные прокуроры, чтобы убивать людей?

– Нет, это не то, что говорю я, – это то, что говорит он сам, причем все время, черт бы его побрал! Он – король камеры смертников. Носит эту свою репутацию как медаль. Мне уже приходилось иметь дело с плохими людьми. Через некоторое время уже видишь это у них в глазах. Корн – убийца. И занимается этим прямо у меня на виду.

– Кто этот парнишка, которого собираются казнить?

– Его зовут Энди Дюбуа, через неделю он предстанет перед судом за убийство. Он невиновен, а Корн просто хочет посмотреть, как этот парнишка поджарится на стуле. Когда я узнал про Корна, то поставил кое-кого присматривать за его делами. Этого Энди обвиняют в убийстве молоденькой официантки из придорожной забегаловки. А он не способен даже прихлопнуть муху на собственной заднице! Сейчас я уже ничего не могу сделать, чтобы слить Корна. Шанс упущен. Поэтому я нанял одного адвоката в Санвилле, чтобы он представлял интересы Энди. Его зовут Коди Уоррен. Он скопировал для меня все материалы по этому делу. Они сейчас у меня в машине. И знаешь – я уже неделю не могу связаться с ним. Три дня назад его секретарша заявила о его исчезновении. Я думаю, что его уже нет в живых.

– Ну ты загнул! Адвокат куда-то пропал, а ты сразу решил, что он мертв, – так, что ли? Думаешь, это Корн его кокнул?

Не знаю, не было ли это просто игрой света от жалюзи на моем окне, но мне показалось, что у Берлина потемнело лицо, когда он произнес, понизив голос:

– Корн орудует в самом большом городке в Санвилле – Бакстауне. И он на короткой ноге с окружным шерифом. Он кровожаден, нечист на руку и безжалостен. Таинственное исчезновение адвоката защиты в сфере его влияния было лишь вопросом времени. Если Корн не сделал этого сам, то ему помогли. Я думаю, он мог организовать исчезновение Уоррена, не моргнув и глазом.

– Тогда звони в ФБР, – сказал я.

– Федералы наводнят этот городишко, потратят шесть месяцев на то, чтобы разнести всё там на куски, а в итоге останутся с носом. Мне тут не нужна кувалда. Мне нужен кто-то достаточно башковитый, чтобы выступить против Корна в зале суда и вызволить парня. Если с Уорреном случилось что-то плохое, уже никто и никогда его не найдет. Корн слишком осторожен. Уоррену мне сейчас ничем не помочь. То, что я хочу знать, это готов ли ты поехать в Алабаму и спасти жизнь этому мальчишке?

– Я же ничего не знаю об этом деле. А вдруг парень виновен? Я не сторонник смертной казни, но не стану освобождать человека только для того, чтобы просто спасти ему жизнь. Если он виновен, естественно.

– Ты что, не услышал меня? Я уже все изучил. И уверен, что он невиновен. Думаю, и ты тоже это поймешь. Его держат в окружной тюрьме. Он полностью изолирован от внешнего мира. Эдди, это в чистом виде твоя епархия.

Какофония за дверью кабинета стала еще громче.

– Мне нужно подумать на этот счет, но я хочу знать, зачем ты во все это вписался. Вообще-то того рода деятельность, которой ты занимаешься, наводит на мысль, что перед поступлением на эту работу ты сдал свою совесть на длительное хранение. Только без обид.

Берлин смотрел куда-то вдаль. Его взгляд был где-то за двадцать лет и тысячу миль отсюда, когда он произнес:

– Я не знал, кто такой Корн, когда топил его соперника. У каждого есть черта, через которую нельзя переступать. Когда садист обладает властью над жизнью и смертью, а я помог ему обрести эту власть, то возникает чувство личной ответственности. Однажды я дал клятву – давным-давно, когда впервые надел на себя кобуру со стволом. Нынешнее положение Корна достигнуто благодаря мне, так что наши судьбы частично связаны. Мне нужны доказательства – что-то достаточно бронебойное, что позволило бы мне сделать правильные телефонные звонки и по-тихому отправить его в отставку.

– Для самоуспокоения? – вставил я.

– Дело не только в этом. Будь у меня время, я построил бы против него дело. Не спеша, крепкое – кирпичик, блин, за кирпичиком. Но часики-то тикают. Я не могу ждать. Я должен что-то делать, пока он не отправил этого парнишку в камеру смертников. Если я смогу спасти хотя бы одну жизнь…

Берлин нацелился на меня взглядом и не отвел его.

Я узнал этот взгляд.

Люди совершают ошибки, от которых страдают другие люди. Наступает момент, когда ты понимаешь, что давным-давно проскочил свой поворот и что не можешь повернуть годы вспять – но что ты, черт возьми, можешь сделать все, что в твоих силах, чтобы еще одна живая душа не пострадала или не рассталась с жизнью. Берлина мучила совесть. При его занятиях когда-то приходится за это расплачиваться, и этот момент, как видно, уже почти наступил. Под конец каждый ищет искупления. Как это там в какой-то песне поется… Я уже долгое время пел ту же самую песню.

– Мне нужно поговорить с моим партнером и остальными сотрудниками фирмы, – сказал я.

– Я подожду, – отозвался Берлин.

Он не собирался уходить, а потом возвращаться. Хотел получить ответ прямо здесь и сейчас. Наверное, решил, что прижал меня к канатам, и не хотел рисковать полученным преимуществом. Я встал и уже открыл дверь кабинета, но тут остановился. Что-то было не так. Где-то секунду я не понимал, что именно, а потом до меня дошло.

Из приемной не доносилось ни звука. Ни криков. Ни тяжелых ударов по ксероксу. Ни ругани, ни собачьего лая.

Я распахнул дверь, ожидая увидеть за ней пустую комнату.

Кларенс уже красовался в новом ошейнике, Гарри радостно пялился на свой телефон. Копировальный аппарат весело гудел и пощелкивал, один за другим выплевывая листы бумаги, Блок с довольной улыбкой стояла рядом с ним. Кейт тихо сидела в своем кабинете, щелкая по клавишам лэптопа, а за письменным столом, который мы использовали в качестве приемной стойки, расположилась какая-то незнакомая мне дама. Лет сорока с небольшим, с коротко подстриженными светлыми волосами, она с улыбкой раскладывала на столе какие-то бумаги, время от времени поглядывая на экран компьютера перед собой. Когда Кларенс, виляя хвостом, подшлепал к ней, она низко наклонилась и произнесла:

– Просто чудо у тебя, а не ошейник! Вам нужна еще помощь с этим приложением, Гарри?

Тот ответил:

– Нет, спасибо, мэм. Вы и так сотворили достаточно чудес для одного утра. О, Эдди, – это Дениз. Теперь она работает у нас.

Отвернувшись от Кларенса, дама встала из-за стола, подошла ко мне, протянула руку, и я пожал ее.

– Я Дениз. Мне нравится ваш офис.

– Мне он уже тоже начинает нравиться, – ответил я, услышав, как ко мне подходит Кейт.

– Эдди, я знаю, мы договаривались обсудить кандидатуры на должность секретаря, но Дениз…

– Дай-ка угадаю. Она настроила ошейник Кларенса, исправила ксерокс и разложила все твои бумаги по полочкам.

– А еще я починила кофеварку, – весело добавила Дениз.

Я не спеша обвел взглядом лица всех присутствующих. Впервые с тех пор, как мы переступили порог этого нового здания, все были спокойны и счастливы.

– Дениз, – сказал я, – вы не только приняты на работу, но вам еще и запрещается когда-либо покидать это место.

– С этого момента все пойдет как по маслу, – заверила меня Кейт.

– Ну что ж, тогда, думаю, сейчас самое время сообщить всем вам, что я подумываю ненадолго кое-куда отъехать. У нас есть потенциальное дело за пределами штата. Убийство, которое тянет на «вышку». И не исключено, что с ним мне потребуется кое-какая помощь.

– На следующей неделе у меня крупное дело о разводе, – сказала Кейт.

– Не волнуйся, мы с Гарри вполне справимся.

– А что за дело? – спросил Гарри.

– Молодого парнишку вот-вот отправят в камеру смертников за убийство, которого он не совершал. Мы будем работать «про боно»⁸, но один мой знакомый покроет расходы.

– Ты знаешь этого парнишку? – спросила Кейт.

– Никогда с ним раньше не встречался.

– Выходит, ты собираешься выдвинуться за пределы штата, чтобы бесплатно расследовать тяжкое убийство ради парня, которого в жизни не видел? – спросила Блок из кухни.

– Да. Смысл этой работы не в том, чтобы помогать исключительно тем людям, с которыми лично знаком. А в помощи людям, которых ты не знаешь.

– Ну давай – по-моему, тут у нас все концы прикрыты, – сказала Кейт.

– Думаю, теперь-то уж точно, – заметил я, глянув на Дениз. – Послушай, есть и еще один момент: адвокат этого парня пропал без вести. Дело может оказаться опасным.

– Это не было бы твоим делом, если б это было не так, – вмешался Гарри. – Есть только одна проблема, Эдди. У тебя нет лицензии на оказание адвокатских услуг за пределами Нью-Йорка.

В этот момент из моего кабинета показался Берлин, доставая из кармана пиджака коричневый конверт:

– Сегодня к трем часам дня она у него будет.

День первый

Глава 3

Корн

Ровно в одну минуту десятого утра Рэндал Корн распахнул двери окружной прокуратуры округа Санвилл и, слегка прихрамывая, бесшумно прошел мимо выстроившихся рядами столов, за которыми сидели секретари и ассистенты окружного прокурора⁹. Никаких утренних приветствий не последовало. Была работа, которую требовалось выполнить. А кроме того, ему и не нужно было ничего говорить.

Его присутствие просто ощущалось само собой.

Двери личного кабинета Корна, наполовину стеклянной, было по меньшей мере лет семьдесят. Имена тех, кто в то или иное время занимал пост окружного прокурора Санвилла, писались краской на стекле, удалялись, а затем накрашивались заново по мере того, как их обладатели сменяли друг друга. К тому моменту, как Рэндал взялся за ручку этой двери, за ним уже следовал один из сотрудников с полным документов скоросшивателем в руке. Опустившись в обитое зеленой кожей кресло за широким столом из красного дерева, Корн посмотрел на мужчину лет тридцати в белой рубашке с коротким рукавом и голубым галстуком. Том Вингфилд был главным из ассистентов Корна. Он протянул начальнику скоросшиватель.

– Это список присяжных по делу Дюбуа?

Том кивнул.

– Что там у нас вообще с Энди Дюбуа? – спросил Корн. – И давай без дураков, Том, я хочу знать полный расклад. Отбор присяжных уже через три дня.

Взявшись за узел галстука, Том подтянул его повыше. В последнее время он заметно прибавил в весе – распух как на дрожжах, заливая себе в глотку протеиновые коктейли при каждом удобном случае. Он и без того был далеко не таким уж маленьким, но теперь руки и плечи у него выглядели так, будто были наполнены гелием. Когда Том не сидел в офисе, то торчал в спортзале, тягая железо. Рубашка на нем была достаточно старой, чтобы помнить те времена, когда Том был заметно стройней, а рукава и пуговицы на груди не так сильно сдавливали его разбухшие телеса.

– Криминалисты готовы. Отчеты составлены, свидетели заряжены. Фотограф сейчас увеличивает фотографии жертвы убийства, как вы и просили…

– Какого они будут размера?

– В натуральную величину или около того. Присяжные подумают, что смотрят на реальное тело.

– Помнишь, я просил сделать цвета понасыщенней? Напомни ему об этом. Я хочу, чтобы кровь у нее на лице выглядела поярче. Эти фотографии должны шокировать присяжных. Это первый шаг, помнишь?

Том кивнул.

Корну потребовалось какое-то время, чтобы обучить своего помощника тому, как добиться вынесения обвинительного приговора по делу об убийстве, заслуживающего высшей меры наказания. Правильно подобрать присяжных и убедить их отправить человека на верную смерть – непростая задача. Присяжные будут стремиться сохранить ему жизнь, поскольку это обычная человеческая реакция. Поэтому первоочередной задачей было шокировать присяжных настолько, насколько это только возможно, используя зрительные образы, которые запомнятся им на всю оставшуюся жизнь. Чем более наглядными и кровавыми они будут, тем лучше.

А затем предоставить им объект для ненависти. Подсудимого, который и устроил все это жуткое кровавое пиршество. Важная часть данного этапа – возвести его жертву чуть ли не в ранг святых. Изобразить ее не как какую-то абстрактную, а как совершенно реальную личность – хорошего, честного, богобоязненного члена местного сообщества. Практически усадить жертву на одну скамью с присяжными, сделать ее настолько родной и знакомой каждому из них, как их супруг, ребенок или родитель.

Чем сильней присяжные полюбят жертву, тем больше они возненавидят обвиняемого.

Последний этап наиболее труден. Тут имелось два разных подхода. Чем более христианским было жюри, тем больше Корн полагался на избранные отрывки из Библии, которые он заучивал наизусть на протяжении многих лет – «око за око» и прочие подобные хиты. Наряду с Библией задействовался и личный подход. Заставьте присяжных думать, что их ребенок, супруг, партнер или родитель будут следующими, если они не предпримут решительных действий по защите общества и не отправят этого демона в камеру смертников.

Подведение дела к смертному приговору немыслимо без постепенной и неуклонной дегуманизации подсудимого: превращения его в монстра, которого следует бояться и предать смерти. Стоит убедить в этом каждого из присяжных, как уже достаточно просто показать, что именно этот подсудимый виновен в том, что ему инкриминируется. Когда присяжные боятся подсудимого, они готовы осудить его. Ненависть – отличный мотиватор, но этого недостаточно, чтобы склонить присяжных к убийству себе подобного. Страх куда как лучше. Страх – мощное оружие. Корн научился владеть им уже очень давно.

– А что слышно насчет адвоката Дюбуа, Коди Уоррена? Не собирается он наконец проявиться? – спросил он.

– Совершенно не представляю. Секретарша не видела его уже несколько дней. Судья Чандлер говорит, что процесс пойдет своим чередом независимо от того, объявится он или нет.

– Хорошо, – кивнул Корн.

– И еще кое-что, – сказал Том. Он заколебался, поднес указательный палец к губам и закрыл глаза. Казалось, будто какая-то невидимая сила мешает ему заговорить. Может, чувство долга. Или что-то еще, от чего Корну еще только предстояло его отучить.

– Я тут случайно слышал, как вчера вечером в кабинете судьи разговаривали несколько клерков. Похоже, что речь шла о разрешении на оказание юридических услуг представителю сторонней адвокатуры.

– Какой-то юрист из другого штата решил поводить у нас носом на предмет коллективных исков?

– Нет, – сказал Том. – По крайней мере, я так не думаю. Насколько я понял, этот парень приезжает сюда из Нью-Йорка, чтобы защищать Энди Дюбуа.

– Когда ты об этом узнал? – насторожился Корн.

– Вчера поздно вечером. Я слышал их разговор, когда запирал кабинет, собираясь идти домой.

– Адвокат из Нью-Йорка? Кто именно?

– Да какой-то парень по имени Эдди Флинн.

В глазах у Корна вдруг затлел едва заметный огонек – предвестник куда более крупного пожара. Он облизнул губы.

– Узнай все, что только сможешь. Флинн – серьезный игрок. Я читал о некоторых его делах. Я хочу знать абсолютно все. Между Дюбуа и Флинном должна быть какая-то связь. У Дюбуа нет ни цента за душой, ему не по карману нанять адвоката. АСЗГС¹⁰ тоже не станет оплачивать Флинна – они просто прислали бы сюда кого-то из своих собственных адвокатов. Может, это как-то связано с офисом Коди Уоррена, хотя маловероятно… Ступай поговори с клерками, судьями, с кем угодно – попробуй выяснить, с какой это стати Флинн представляет здесь какого-то мелкого убийцу, – распорядился Корн, после чего опять уткнулся в скоросшиватель, перелистывая страницы.

– Нет проблем, выясню все, что смогу. А кто это такой? Я никогда не слышал про Эдди Флинна.

– Это ручная граната с выдернутой чекой, вот кто он такой! Известная личность. Говорят, что некогда он был профессиональным мошенником, прежде чем стать адвокатом, и с некоторых пор разводит присяжных на Манхэттене.

Вингфилд кивнул и попятился к выходу, оставив Корна наедине с его мыслями.

Кабинет был самого простецкого вида, с канцелярскими шкафами вдоль одной стены и несколькими вставленными в рамки фотографиями Корна с различными мэрами и политиками штата на противоположной. Развернув свое кресло, он надолго уставился на сто пятнадцать полицейских снимков одинакового формата, висевших на стене позади него, – каждый из них был тоже любовно вставлен в рамку. Все они изображали каких-то неопрятного вида мужчин, глаза у которых были либо широко раскрыты от страха, либо опущены в пол, – то ли сонные, то ли пьяные. Взгляд на эту стену заставил Корна выпрямиться и воспрянуть духом. Это его наследие. Дело всей его жизни. Люди, которых он отправил в камеру смертников. На данный момент ему довелось наблюдать за смертью семидесяти девяти из них. Чего было недостаточно. Далеко не достаточно.

Его отец был человеком, поглощенным в первую очередь мыслями о своем семейном имени, который сколотил состояние на фондовом рынке и передал большую часть его Корну в своем завещании. Но Корна не интересовали деньги отца. Равно как и чьи-либо еще. Денег у него всегда хватало, и он отнюдь не молился на них, как некоторые. А уж теперь, когда на его банковском счете накопилось уже тридцать миллионов, тем более. Что Корн всегда принимал близко к сердцу, так это разговоры отца о семейном наследии. Это было гораздо важнее.

«Неважно, сколько у тебя будет денег, когда ты умрешь, сынок. Человек оценивается не горой долларов в его сейфе, а трупами поверженных врагов, которые ты оставляешь на своем пути. Вот как надлежит оценивать свою жизнь. Когда ты по-прежнему стоишь на ногах, а все твои соперники валяются на земле, тогда-то ты и понимаешь, кто из вас лучший».

Корн черпал силу в лицах мертвецов и тех, кого он приговорил к смерти. Дариус Робинсон был последним из тех, кто доставил ему это изысканное удовольствие. А Энди Дюбуа станет следующим лицом на этой стене.

Корн снял телефонную трубку, позвонил в управление шерифа и попросил соединить его с шерифом Ломаксом. После небольшой задержки его звонок переключили на шерифа.

– С добрым утречком, – произнес Ломакс, по-деревенски растягивая слова.

– Я тут решил узнать, есть ли какие-нибудь подвижки с нашим пропавшим адвокатом.

– Увы, но пока что никаких. Продолжаем искать, обзваниваем людей… Я задействовал своих лучших сотрудников.

– Рад это слышать. Кстати, как порыбачил в эти выходные?

– Неплохо. Вытащил здоровенного сома, чуть удилище мне не сломал, гад.

– Продолжай заниматься Коди Уорреном – как только он найдется, я хочу сразу же об этом знать. Молюсь о его благополучном возвращении.

– Как и мы все, Рэндал.

– Хорошего дня, шериф, – сказал Корн и повесил трубку.

Десять минут спустя он уже крутил баранку своего «Ягуара», петляя по извилистым сельским дорожкам на окраине Бакстауна. Дороги становились все более узкими, а повороты – все более крутыми, пока он не оказался на разбитой грунтовке, вид у которой был такой, как будто она никуда не вела. Еще десять минут езды по этой дороге, и густые деревья по обеим сторонам ненадолго расступились, когда дорога резко свернула к реке под названием Локсахатчи. Бакстаун располагался в самом центре округа Санвилл. К северу от города простирался лес Талладига – полмиллиона акров чисто соснового бора, а к югу – болота, образовавшиеся в результате разлива Локсахатчи. К востоку от Бакстауна лежали богатые сельскохозяйственные угодья, а к западу располагалась промышленная часть округа, занятая сталелитейным заводом и крупным химическим производством, которое постоянно находилось на грани закрытия.

Остановив машину, Корн выбрался из-за руля и направился сквозь негустую лесную поросль. Деревья были здесь очень старыми, сплошь поросшими испанским мхом, густыми длинными плетями свисавшим с ветвей. Здесь Локсахатчи сужалась, прежде чем разлиться во всю ширь несколькими милями южнее. Коричневая вода быстро неслась почти вровень с берегами. Корн вырос в квартире в Нижнем Манхэттене, окна которой выходили на Ист-Ривер. Со свойственным подросткам любопытством он частенько наблюдал за ее темными водами из окна своей спальни, гадая, какие секреты могут таиться на дне этой реки и почему она стала такой грязной и черной. И скольких людей его отец отправил падать кувырком в эти студеные глубины с пролетов Бруклинского моста.

Журчание и побулькивание текущей воды вернуло его мысли к настоящему, служа фоном для стрекотания сверчков и цикад, все еще не умолкавших в лучах раннего утреннего солнца. Вскоре к этому оркестру присоединился еще один звук – характерное глухое побулькивание выхлопа большого восьмицилиндрового движка машины, медленно пробирающейся по лесу. Наконец двигатель умолк, со скрипом открылась и захлопнулась дверца. В кустах зашуршали чьи-то шаги.

Глава 4

Ломакс

Подъезжая к берегу реки, шериф Колт Ломакс учуял какой-то неприятный запах. Оставив патрульную машину на обочине грунтовой дороги, он направился к месту встречи. Во время телефонного разговора с Корном прозвучал вопрос о рыбалке – условная фраза, означавшая, что его будут ждать именно здесь. Если б у него спросили, как там у него рука после боулинга, они бы встретились на парковке боулинг-клуба. Аналогичные места для встреч были заготовлены на стоянке возле закусочной, в лодочном эллинге на озере и на старой мельнице. Под рыбалкой подразумевалась река, поэтому он и приехал сюда.

Корн был крайне осторожным человеком.

Гниющая от жары и влажности растительность не была причиной запаха, который становился все сильней по мере того, как Ломакс пробирался сквозь кусты. Вообще-то сладковатый запах гниения, исходящий от мха и реки, довольно приятен. Но это было что-то другое. Иногда ему казалось, что он улавливает запах, исходящий от Корна, как будто этот человек гнил изнутри. Когда такое происходило, Ломакс говорил себе, что это ему просто чудится – никто не способен так мерзко вонять, если только не пролежал несколько дней в реке, мертвый и переполненный газами.

Выйдя на небольшую поляну на берегу, он увидел высокую фигуру Корна, который прятался от солнца под ветвями сосны и приветствовал его словами:

– Да здесь жарче, чем в аду!

Выговор Корна всегда представлял собой загадку для Ломакса. Большую часть времени того можно было запросто принять за коренного жителя округа Санвилл, но иногда в его речи проглядывал манхэттенский акцент, достаточный, чтобы напомнить Ломаксу, что Корн не из этих мест. Ломакс нередко гадал, уж не приходилось ли Корну постоянно изображать санвиллский выговор, – что это была его постоянная роль, которую он играл для какой-то невидимой толпы, и лишь иногда, всего на секунду, эта маска спадала у него с лица, открывая истинного Корна.

Окружной прокурор был бледен и обливался потом. Избытком веса он не страдал, скорей наоборот. Корн постоянно выглядел худым и каким-то больным. Казалось, будто его кожа цвета костяного фарфора постоянно покрыта тонким слоем пота. Корн всегда предпочитал держаться подальше от солнца. Вытащив из нагрудного кармана носовой платок, он вытер шею и лоб.

– Пора бы вам уже привыкнуть к жаре, – заметил Ломакс.

– Я ее просто ненавижу. Всегда ненавидел и буду ненавидеть.

– В чем проблема? Я уже говорил вам, что с Коди Уорреном дело решенное. Никто его никогда не найдет.

– Дело не в Уоррене. Ну, по крайней мере, не только в нем.

И опять этот запах накатил на Ломакса, словно кирпичная стена, обрушившаяся ему на голову.

– Нет, речь идет о том, кто его замещает. Я слышал, что сюда приезжает какая-то важная птица из Нью-Йорка, чтобы задать нам перцу в деле Дюбуа.

– Я бы не беспокоился на этот счет. Дюбуа схвачен крепко-накрепко. Каким бы распрекрасным адвокатом ни был этот городской парень, он не сумеет добиться оправдательного приговора, тем более при наличии признания.

– Меня совсем не это заботит. У Дюбуа ни родни, ни связей в Нью-Йорке, а у его матери ни гроша за душой. Меня заботит то, на какие шиши вообще наняли этого адвоката. Есть что-то, чего мы не знаем. Что мы упускаем из виду.

– Вы хотите, чтобы я поговорил с Дюбуа?

– Да уж изволь. Наверное, стоит дать Дюбуа понять, что последнее, что ему нужно, – это чтобы какой-то там пафосный адвокат усугубил его положение. Да, кстати: мне еще нужно подготовить к суду бывшего сокамерника Дюбуа, Лоусона.

– Учитывая показания Лоусона и все остальное, этого с головой хватит, чтобы добиться своего при любом составе присяжных. Не переживайте из-за этого городского парня.

Корн быстро вышел из тени и встал перед шерифом, нависая над ним. Ломакс отступил на шаг, сердце у него забилось чаще. При необходимости Корн мог двигаться очень быстро. Словно паук, когда тот чувствует, что в его паутину угодила муха. Вот что ощутил сейчас Ломакс – как будто только что задел какую-то тонкую липкую нить и разбудил что-то голодное, что могло поглотить его в любой момент. Бросило в пот, во рту пересохло, как будто вместо леденца он сунул в рот сухой шершавый камешек.

Когда Корн заговорил, то понизил голос, как будто дрессировал собаку:

– Думаешь, я боюсь Мистера Нью-Йорка? Я там родился и вырос, я знаю этих парней! Я могу одолеть их в любой день в зале суда. И не смей думать иначе, ни на секунду!

– Я не хотел вас обидеть, мистер Корн, – поспешил ответить Ломакс, отводя взгляд, чтобы не смотреть в его мертвые глаза. – Я просто хотел сказать, что не стоит спешить. Если пропадут сразу два адвоката, работающие над одним и тем же делом, в этом городе будет кишмя кишеть ФБР.

Корн кивнул ему со словами:

– Я понимаю твою точку зрения, но ФБР ни черта не найдет. Как и в тот раз. Если я решу, что Флинну пора слиться с горизонта, исчезнуть, вы ведь окажете мне такую любезность, шериф? Мы уже говорили об этом. Враг правосудия – это наш враг. Ты сам видел, что Дюбуа сотворил со Скайлар Эдвардс. Ему это не сойдет с рук. И если кто-то встанет у нас на пути…

Ломакс кивнул, устремив взгляд куда-то вдаль. Он первым из копов прибыл на место происшествия, когда было обнаружено тело жертвы. Он своими глазами видел, насколько ужасно было растерзано ее тело. Задержание Энди Дюбуа не заняло много времени, и Ломакс довольно быстро выбил из него признание. А затем пришло это хреново заключение независимого судмедэксперта, и Дюбуа уже вписывался в это дело не так хорошо, как хотелось бы. Но было поздно что-либо менять. Ему уже было предъявлено обвинение, а Корн окончательно укрепился в мысли, что Дюбуа и есть искомый убийца. Последовала короткая дискуссия о дальнейшем расследовании в отношении альтернативных подозреваемых, но Корн и слышать об этом не хотел. Признание Дюбуа автоматически ослабило бы дело против любого другого подозреваемого.

– Нельзя допустить, чтобы хоть что-то воспрепятствовало нам добиться смертной казни для Дюбуа. А пока что постарайся разузнать про этого Флинна все, что только возможно. Как закончишь, сразу звони. Да, и еще кое-что…

Ломакс натужно сглотнул – в горле у него настолько пересохло, что это причиняло боль.

– Проследи за тем, чтобы Флинна ждал теплый прием, когда он появится в городе.

С этими словами Корн повернулся и двинулся обратно к своей машине. Ломакс резко выдохнул, и мелкие капельки пота, собравшиеся у него на усах, взметнулись в воздух. Сняв шляпу, он обнаружил, что она тоже насквозь промокла от пота.

Прежде чем уйти, Ломакс в последний раз глянул на реку. Там не было ничего, кроме аллигаторов, черепах и всякой мертвечины. Над болотами и поросшими мхом деревьями нависал низкий туман, словно земля была затянута тонкой паутиной.

Чем дальше уходил Корн, тем слабее становился запах разложения. Ломакс не спеша вернулся к своему пикапу, распахнул дверцу и уселся за руль. Стоило повернуть ключ зажигания, как сразу же загремело радио. Радиостанция, транслировавшая классическую рок-музыку, на этой неделе гоняла треки «Роллинг стоунз». Закинув правую руку на спинку пассажирского сиденья, он обернулся к заднему стеклу кабины и принялся сдавать задним ходом по заросшей колее, пока Мик Джаггер вежливо интересовался, не разрешит ли он ему представиться ¹¹.

Выехав задним ходом на шоссе, где можно было развернуть машину, Ломакс убрал ногу с педали газа. Он уже чувствовал запах горящего сцепления, но остановило его не это. Появилась некая мысль, которая заставила его резко ткнуть ногой в педаль тормоза.

Он вынул ключи из замка зажигания, повертел их в своих толстых красных пальцах. На кольце висела кроличья лапка – подарок от его жены Люси на первый день в должности шерифа. Она сказала, что эта лапка принесет им обоим удачу. И впрямь: Ломакс всегда возвращался домой целым и невредимым, в конце каждой своей смены. Чего нельзя было сказать о Люси…

Прикосновение мягкого меха к пальцам освободило застрявшее в груди дыхание. Показалось, будто стало немного прохладней. Ломакс вставил ключи обратно в замок зажигания, завел глухо рыкнувшую «восьмерку» и резко развернулся, провернув задние колеса. Бывали дни, когда ему хотелось, чтобы можно было развернуть не только автомобиль, но что-то гораздо большее. Некоторые из дорог, по которым катилась его жизнь, были с односторонним движением – ни остановиться, ни развернуться, ни сдать хотя бы немного назад.

Некоторые вещи невозможно отменить или исправить.

Через несколько минут Ломакс уже был на окраине Бакстауна. Свернув на перекрестке перед первым же светофором, он поехал домой. Его дом, старый особняк в колониальном стиле, за последние несколько лет был полностью отреставрирован. Все деревянные доски обшивки заменили и покрасили в другой цвет. Это был домик с картинки на открытке, с четырьмя спальнями, из которых использовалась лишь одна. Оставив пикап на подъездной дорожке, Ломакс выбрался из него и увидел Люси, сидящую на террасе. Новенькие москитные сетки защищали ее от большинства вьющихся в воздухе насекомых. Она сидела в своем любимом деревянном садовом кресле с широкими подлокотниками, опустив на колени руки с неподвижными спицами – вязание и моток красной шерсти лежали у ее ног.

– Ну и жарища… Проезжал вот мимо, решил заскочить домой и выпить лимонаду, – сказал он.

Люси шел уже седьмой десяток, и она слишком хорошо знала своего мужа. Так что улыбнулась ему – или, по крайней мере, изобразила улыбку, – когда подняла голову.

– Рассказывай, Колт… Хотя мысль неплоха. Возьми себе чего-нибудь холодненького из холодильника. И мне тоже принеси.

Ломакс нежно положил руку ей на плечо, как будто оно было стеклянным, и спросил:

– Ты уверена, что стоит?

Она кивнула.

На кухне все было так, как он там утром оставил. На столе – нетронутая тарелка овсянки. Все столь же полный стакан апельсинового сока рядом с ее таблетками. Какие поменьше – лежат на блюдечке, другие раскрошены и разложены по ложкам. Ее парик, который он утром старательно расчесал, висел на спинке кухонного стула. Налив два стакана лимонада, Ломакс вышел из дома, где на него опять навалилась жара. Один он протянул Люси и присел рядом с ней.

– Ты не приняла свои таблетки, милая, – негромко произнес он.

– Это точно, – тихо отозвалась она.

Каждый день, утром и вечером, Ломакс скрупулезно заготавливал для Люси прописанные ей таблетки. Их было около дюжины. Некоторые она не могла проглотить. Более крупные он размельчал между двумя ложками или плоским лезвием кухонного ножа. Остальные ломал пополам. Люси испытывала все большие проблемы с глотанием.

– Надо все-таки принимать лекарства, Люси. Врач сказал…

– Врач сказал, шесть месяцев, Колт. А это было шесть месяцев назад. Мое время вышло, – сказала она, проведя пальцами по голове. Несколько жиденьких прядей волос, зачесанных назад, которые кое-как прикрывали ее бледный череп, не могли скрыть червячки голубых вен, теперь ярко выделяющиеся на коже.

– Мы уже об этом говорили, – сказал Ломакс.

– Вот именно. Это мое решение. Мы пробовали химиотерапию. Она не помогла, и я не собираюсь проходить через это по новой. Эти таблетки делают меня еще более тупой и больной, чем я уже есть. Я хочу вязать, но не могу, когда у меня руки ходуном ходят. Так что приходится либо ковылять по дому, либо тошнить в туалете, либо спать. Боль не такая уж сильная. Она дает мне понять, что я все еще жива.

Люси протянула руку и легонько коснулась его ладони. Кожу словно обдало легким ветерком, настолько нежным и прохладным было это прикосновение.

– Я хочу опять стать женой. По крайней мере, хоть на какое-то время.

– Но всегда есть новые лекарства, новые методы лечения. Мы могли бы узнать какое-нибудь другое мнение…

– Нет! – отрезала Люси, и голос у нее прозвучал так громко, как он давно уже от нее не слышал. – Мы и так потратили слишком много денег. Сотни тысяч долларов, и все ради чего? Я умираю, Колт. Пришло мое время. Тебе пора это понять. И принять это. Ради меня, хорошо?

Ломакс даже не слышал, как стакан с лимонадом выпал у него из руки и разбился о доски террасы. Он слышал лишь тихий голос жены и чувствовал это ее прикосновение. Ему хотелось расплакаться, но он не мог. Только не перед ней. Он поклялся не распускать сопли. Никогда. Ей от этого только тяжелее. Он лишь натужно сглотнул, словно загоняя поглубже поджидающую его потерю.

Ломакс всегда знал, что этот день обязательно когда-нибудь настанет.

А еще знал, что причиной тому было все то плохое, что он успел сделать в своей жизни. Что это Господь наказывает его за грехи. Что ложь, которую он регулярно прогонял у себя на работе, и люди, которым он причинил зло, а также деньги, которые он взял у Корна, чтобы заплатить за этот дом, – это тоже причина болезни Люси. Как и те деньги Корна, которыми потом он оплачивал ее лечение. Это не карма – для Ломакса это была не более чем какая-то буддийская чушь. Нет, это Господь посылал ему сообщение. И он возненавидел его за это.

Ломакс сожалел, что в один прекрасный день свернул с давно проторенного пути. Иначе бы каждый вечер, как и следовало, добирался домой целым и невредимым благодаря своей кроличьей лапке. Присматривал бы за женой в их старом доме в Бакстауне, и цента не взяв у Рэндала Корна.

Подул ветер, и он уловил в воздухе запах смерти. Это напомнило ему о Коди Уоррене. «Смит и Вессон» двадцать второго калибра ¹² сделал свое дело. Он прижал дуло к черепу адвоката, увидел промелькнувший у него в глазах страх и нажал на спусковой крючок, навсегда запечатлев в памяти это выражение ужаса на лице Уоррена. Это было самое тяжелое, что Ломакс когда-либо проделывал. После этого ему было очень мерзко. И с тех пор он плохо спал по ночам.

Когда Корн решил начать судебное преследование Энди Дюбуа, это привело к целому ряду событий, каждое из которых неизбежно вытекало из предыдущего. Результаты судебно-медицинской экспертизы опровергали обвинение против Дюбуа, поэтому Корн подправил отчеты. Плюс Ломакс уже не мог отпустить Дюбуа после того, как выбил из него признание. И когда Коди Уоррен слишком близко подобрался к истине, с ним тоже пришлось разобраться.

В отличие от других подобных случаев, убийство Скайлар Эдвардс не давало покоя Ломаксу. Жестокость и необычность этого преступления выбивали его из колеи. И поэтому он проигнорировал предложение Корна по-прежнему возлагать ответственность за это убийство на Дюбуа. Без ведома Корна Ломакс продолжил свое расследование.

Он знал, что произойдет, доведи он результаты этого расследования до сведения Корна. Они будут преданы забвению – возможно, вместе с самим Ломаксом за неподчинение приказу Корна. Нельзя было и рисковать тем, чтобы передать результаты этого приватного расследования в прокуратуру США. У Корна имелось достаточно компромата на Ломакса, чтобы надолго упрятать его за решетку, а кто тогда будет присматривать за Люси? Он оказался в ловушке собственной лжи, и как раз это и заставило его лишить жизни адвоката. Энди Дюбуа вскоре станет еще одним мертвым телом, которое будет давить на сердце Ломакса. Еще одним последствием простого сокрытия фактов. Потому что именно это происходит, когда позволяешь себе всего один раз пойти на компромисс. И дело вовсе не в пропавших уликах – такое случается уже далеко не в первый раз. Попытки сокрыть первородный грех – вот что развращает твою душу, окончательно и бесповоротно.

Он знал, что чувство вины и стыда за содеянное со временем ослабнет. Точно так же, как и в прошлый раз, и в позапрошлый. А пока что придется жить с этим. У него нет иного выбора, кроме как следовать по этому пути. Даже если это означает, что еще какому-нибудь адвокату придется расстаться с жизнью.

Глава 5

Эдди

Терпеть не могу летать.

Терпеть не могу аэропорты. А все из-за ледяного кондиционированного воздуха, заоблачных цен и треска чемоданных колесиков по плиточному полу.

Два часа перелета из «Ла-Гуардиа»¹³ в Шарлотт, Северная Каролина, короткая стыковочная пересадка, а затем еще два часа полета до Мобила¹⁴. Во время обоих перелетов я успел вкратце ознакомиться с материалами дела. Как только двери самолета закрылись и в салоне стало повышаться давление, я открыл один из скоросшивателей, а голова Гарри начала падать на грудь. К тому времени, когда шасси были убраны, он уже храпел во всю носовую завертку.

Эти материалы уже лежали наготове в багажнике машины Берлина. Гарри проглядел их еще вчера – пока я передавал Кейт несколько своих дел, чтобы она присмотрела за ними, пока нас не будет.

В общей сложности здесь было около пятисот страниц, в том числе и несколько расшифровок свидетельских показаний, и по мере чтения у меня сложилось кое-какое представление об Энди Дюбуа из округа Санвилл.

Энди был сыном Патриции и Франко Дюбуа, хотя и недолго. К тому времени, когда он начал ходить и говорить, Франко уже не было в его жизни. Отец Энди попытался ограбить заправочную станцию в Тусоне, получив за свои хлопоты заряд волчьей дроби в плечо и пятнадцать лет отсидки в тюрьме штата Пенсильвания. Там дела Франко обстояли ничуть не лучшим образом. Где-то через год из этого срока его нашли во дворе для прогулок, частично обезглавленным. Другие заключенные как следует прижали его, причем в прямом смысле этого слова. Четверо парней удерживали Франко на скамье для жима лежа, в то время как по меньшей мере двое других подняли над ним трехсотфунтовую штангу и сбросили ее ему прямо на горло.

Государство оплатило похороны Франко на территории исправительного учреждения. Патриция отказалась забрать его тело. Она порвала с ним всякие отношения и не хотела, чтобы этот человек обошелся ей еще хотя бы в один цент. По мнению Патриции, лучшее, что Франко когда-либо сделал для своего сына, – это позволил себя убить. Она не хотела, чтобы Энди рос среди алкоголя, наркотиков и всей той лжи, обид и боли, которые они приносили с собой.

Она знала – с того самого дня, как родился Энди, – что он будет хорошим мальчиком.

Читая подробные показания Патриции, подготовленные адвокатом Энди, Коди Уорреном, я уже знал, что это дело заберет у меня что-то. Некоторые дела стоят какой-то части тебя, которую ты уже никогда не вернешь. Иногда совсем маленькую. Иногда довольно большую. И чем дальше я читал, тем больше испытывал готовность заплатить эту цену.

Патриция Дюбуа
Мой Энди всегда не слишком-то умел ловить мяч или бросать его, а отбирать-то уж точно – телесная конституция не та; но он всегда любил читать. Читал все, что подвернется под руку, с самого малолетства. Он хороший мальчик, мой большой южный джентльмен. Нос в книжке, вот как я его называю. Этот парень прочел чуть ли не все книги в библиотеке на Чапел-авеню, но все равно не помнит, что нужно посмотреть в обе стороны, переходя через улицу. Никакого понятия. Витает в облаках, мой мальчик. Но он усердно учился в школе, окончил ее вторым в классе и получил стипендию в университете Монтевалло. До сих пор не могу поверить, что мой мальчик учится в колледже! Он так усердно работал в том баре, каждый день, когда только мог. Экономил каждый цент. И тут нате… Мой сынок не убивал ту девушку. Он молится в церкви по воскресеньям и никогда никому не причинил зла. Даже не дрался-то ни разу. И могу сказать вам еще кое-что. Энди никогда, ни в коем случае не причинил бы вреда ни одной женщине.

Я перелистнул еще несколько страниц, чтобы ознакомиться с потерпевшей по этому делу.

Звали ее Скайлар Эдвардс. Ей было двадцать лет, и она училась в Алабамском университете. Изучала химию и каждый день ездила на учебу из дома. Родители ее были небогаты, и я сразу задался вопросом, как они умудрялись оплачивать ее обучение, поскольку о стипендии нигде не упоминалось, а простому работяге было бы чертовски трудно отправить своего ребенка в колледж. Подрабатывала в баре, неполный рабочий день. Ее отец, Фрэнсис Эдвардс, – шофер-дальнобойщик. Мать, Эстер, – домохозяйка. Ее показаний я так и не нашел. Вот как Фрэнсис описывал ночь на четырнадцатое мая:

Фрэнсис Эдвардс
Она работала в баре «У Хогга». Это бар в основном для дальнобойщиков. Обслуживала столики, подавала пиво и откладывала чаевые на колледж. Она работала там четыре вечера в неделю. С семи до часу ночи, а иногда и позже, если народу было полно. Машина была Скайлар не по карману, так что она звонила мне, когда заканчивала, а я приезжал и забирал ее. Отвозил домой. Обычно она ждала меня с этим парнем, Энди. Его я тоже пару раз подвозил. Забрасывал к мамане, когда шел дождь. Но это было нам не по пути, понимаете? За него у меня голова не болела, так что в большинстве случаев я не заморачивался. Во всяком случае, в тот вечер Скайлар не позвонила. Было уже за полночь. У ее мамы, Эстер, проблемы со сном, так что она не спала и возилась с чем-то на кухне. И попросила меня позвонить Скайлар. Я подумал, что в баре, наверное, полно народу, так что решил еще немного подождать. Господи, сколько ночей я провел с тех пор, жалея, что не позвонил! Может, все тогда было бы совсем по-другому, понимаете? Может, тот парень не стал бы избивать ее и убивать, если б у нее зазвонил телефон? Эстер так и не простила меня. Я выехал в половине второго, и бар был уже закрыт. Вокруг никого не было. Я позвонил Скайлар, но она не ответила. Я объехал весь город, на случай если она заедет на Мейн-стрит, чтобы пропустить стаканчик на сон грядущий.
Это было совсем не похоже на Скайлар. Она всегда давала нам знать, где находится. Эстер позвонила шерифу. Я искал ее весь день. А потом, в ту ночь, нам позвонили и сказали, что ее нашли.
Не думаю, что вы много чего добьетесь от Эстер… Доку пришлось дать ей успокоительное, когда она узнала про все это от вас, ребята, – в смысле, от управления шерифа. Она просто все плакала, плакала и плакала. И несколько дней не выходила из комнаты Скайлар. Понимаете, Эстер никогда не работала. Скайлар была жизнью Эстер. Она жила ради этой девочки. Теперь, когда ее нет, просто не знаю, что она будет делать. Это неправильно, что нашу девочку так вот отобрали у нас. Убили. Этому парню, Энди, надеюсь, как следует поджарят задницу за то, что он сделал с моей девочкой!

Пропустив еще несколько страниц, я нашел показания Райана Хогга, владельца бара.

Райан Хогг
Скайлар проработала у меня официанткой почти три года. Была хорошим работником. Всегда приходила вовремя, умела ладить с клиентами, даже с буйными. Могла постоять за себя, понимаете? Короче говоря, около двенадцати я закрыл бар. Они с Энди там прибрались и сразу после полуночи ушли. Насколько я помню, ушли вместе. В этом не было ничего необычного. Иногда отец Скайлар и его подвозил домой, если шел дождь. А в большинстве случаев Энди просто ждал с ней, пока за ней не приедут. В тот вечер они из-за чего-то поцапались перед самым уходом. Только не спрашивайте меня, из-за чего. Я не знаю. Не расслышал. Но Энди повысил на нее голос. Вот это я хорошо помню. На Энди это было не похоже. Он вообще тихий парнишка. Вечно уткнется носом в книжку, когда должен мыть пол. Как бы там ни было, вид у Скайлар был вроде испуганный. А потом они вместе ушли, и больше я ее не видел.

Скайлар пропала за сутки до того, как было найдено ее тело.

Его звали Тед Бакстон. Этого местного дальнобойщика. Четырнадцатого мая, в ту ночь, когда пропала Скайлар, он припарковал свою фуру возле бара Хогга и оставил ее там на целые сутки, чтобы немного отдохнуть перед следующим рейсом. А когда вернулся к ней вечером пятнадцатого мая, то что-то увидел на топкой земле сразу за гравийно-грунтовой парковкой.

Сначала ему показалось, будто кто-то ползет на животе в высокой траве, пригибая ее. Бакстон взял фонарик и подошел туда, чтобы все как следует рассмотреть. И тогда увидел пару черепах, которые исследовали труп Скайлар Эдвардс. Поначалу он и не понял, что это Скайлар. Все, что ему было видно, это подошвы ее ног, выступающие над землей. Он вызвал копов, которые и откопали ее.

Скайлар была похоронена вертикально. Засунута в глубокую узкую могилу головой вперед. Но та оказалась недостаточно глубокой и широкой, чтобы согнуть ей ноги, поэтому ступни торчали из земли. Земля вокруг лодыжек уплотнилась. Убитая была зарыта вверх ногами.

Потом я перешел к отчету о вскрытии. Травмы были просто-таки чудовищными. Скайлар была обожжена. Лицо, торс, ноги, но только на передней части тела, а не со спины. Судмедэксперт, некая мисс Прайс, предположила, что это мог быть солнечный ожог. Прайс обнаружила у Скайлар два сломанных пальца на левой руке, синяки и ссадины на предплечьях, полученные явно в попытках защититься, и ушибы на лице. На запястьях и лодыжках – следы от связывания. В качестве причины смерти коронер указала удушение. Описала приложенную силу как весьма значительную, учитывая повреждения, нанесенные гортани и шейным костям.

Я был крайне осторожен и не позволил никому в самолете увидеть приложенные к материалам дела фотографии – широкоформатные снимки частично обгоревшего и окровавленного трупа.

Нашелся там и журнал осмотра места преступления, в котором подробно указывалось время прибытия первого из полицейских, судмедэксперта, шерифа, каждого из патрульных, а затем, в конце концов, время окончания работы. Все это напоминало черновой дневник расследования. В два часа ночи шериф отметил в журнале, что потерпевшей, вероятно, является Скайлар Эдвардс. Неподалеку от тела была найдена сумочка.

Содержимое сумочки:
Один комплект ключей (три шт.), бумажник (сорок девять долларов и двадцать пять центов наличными, пластиковая карточка «Бэнк оф Америка», пластиковая карточка «Уэллс Фарго», читательский билет библиотеки Бакстауна – все на имя Скайлар Эдвардс. Студенческий билет Университета Алабамы на имя Скайлар Эдвардс, водительские права на имя Скайлар Эдвардс), бальзам для губ, ручное зеркальце, тональный крем, жевательная резинка.

Не так уж много у нее было при себе в конце жизни… Полистав страницы, я нашел еще фотографии. Первым было фото Скайлар на выпускном вечере. Светлые волосы собраны сзади в тугой хвост, на лице широкая улыбка. Голубое платье, на вид недорогое, но все равно симпатичное. Выглядела она восторженной, полной жизни и энергии. Ее кавалером на выпускном был Гэри Страуд, квотербек школьной футбольной команды. Выглядел он так, будто плотно сидел на стероидах. Под смокингом бугрились внушительные мускулы, лицо покрывали прыщи, и он улыбался, стоя рядом со Скайлар. Было еще несколько ее фотографий – дома, с семьей.

Где-то в груди у меня образовалась пустота, и я почувствовал, что мне трудно сглотнуть. Голову заполнили обычные в таких случаях мысли. Это кем же надо быть, чтобы так поступить с невинной девушкой?

Шерифское управление округа Санвилл произвело арест почти сразу же после обнаружения тела. Судя по всему, одним из главных оснований для ареста Энди послужили показания Райана Хогга – касательно того, что тем вечером Энди и Скайлар из-за чего-то поцапались. Имелось краткое объяснение, полученное от ее парня, Гэри, который собирался сделать ей предложение в тот вечер. Она так и не добралась до него.

Я ненадолго закрыл скоросшиватель, чтобы собраться с мыслями. Против Энди имелось не так уж много улик. И в лучшем случае косвенных. Пока что.

Опять открыв скоросшиватель, я стал читать дальше.

Блин…

Отложив его, я откинулся на спинку кресла и на последний час полета закрыл глаза.

Улик на самом-то деле оказалось более чем достаточно, чтобы осудить Энди.

Его кровь была обнаружена под ногтями у Скайлар. Эксперт-криминалист по имени Шерил Банбери подтвердила совпадение ДНК. Ее отчет был кратким и сокрушительным.

Доктор Шерил Банбери, ведущий аналитик отдела судебной биологии
Переданные для сравнительной экспертизы обрезки ногтей, взятые с правой руки жертвы, были предоставлены шерифом округа Санвилл Колтом Ломаксом. Он подтвердил, что под ногтями имелась грязь и что-то похожее на кровь. Изучив обрезки ногтей, представленные мне в запечатанном пакете для улик с маркировкой СЛ-12, я обнаружила следующее: кровь, частицы кожи, общий мусор, следовые количества какого-то порошка.
В составе этого порошка были обнаружены частицы антихолинергического средства (четыре части), сертралина (одна часть), сульфата морфина (четыре части), фенотиазина (скорее всего, прохлорперазина, одна часть).
Шериф Колт Ломакс также предоставил образец ДНК, взятый при помощи мазка у подозреваемого Энди Дюбуа и помеченный как CЛ-28.
Оба предоставленных образца подверглись процедуре выделения ДНК. Генетические характеристики определялись при помощи ПЦР-анализа по однолокусному методу. Было проведено двадцать одно сравнение ДНК-маркеров обоих образцов, а также отдельно взятый контрольный тест. Биостатистический анализ подтвердил, что ДНК-маркеры из образца СЛ-12 совпадают с ДНК из образца СЛ-28 с вероятностью 99,9999 %.

Состав упомянутого порошка, обнаруженного в следовых, то есть в совершенно мизерных количествах, не вызвал у меня особого беспокойства – жертва изучала химию, поэтому я предположил, что она могла контактировать с самыми разными веществами. А вот результаты анализа ДНК были просто убийственными. Вообще-то идеального совпадения ДНК не бывает, но в отчете утверждалось, что ДНК из крови под ногтями Скайлар совпадает с ДНК Энди настолько, насколько наука вообще способна их проанализировать. У Энди на плече имелись царапины от ногтей. Достаточно глубокие, чтобы пустить кровь. Похоже, Скайлар оцарапала того, кто напал на нее, и этим человеком был Энди.

Шестнадцатого мая, на следующий день после того, как было найдено тело Скайлар, Энди дал шерифу Ломаксу полное и подробное признание. Это было совсем не похоже на то, что могло быть написано молодым человеком вроде Энди. Судя по дубовому стилю, скорей кем-то из правоохранителей. Наверняка какой-нибудь коп сочинил эту чертову бумагу и заставил Энди подписать ее.

Но это было не единственное признание. Его сокамерник засвидетельствовал, что Энди признался в убийстве Скайлар, которое совершил, потому что она отказалась с ним переспать. Я ощутил легкую тошноту, но в то же время и какую-то странную надежду.

В этом деле было не одно, а сразу два сомнительных признания. Одно написанное каким-то копом через несколько часов после ареста Энди, другое предположительно появилось неделю спустя и поступило от тюремного стукача. Зачем им понадобились два признания?

Мне нужно было поговорить с самим Энди. Прочувствовать его. Посмотреть на него, глаза в глаза. Мне требовалось убедиться в том, что он невиновен. Я знал, что все сразу пойму, когда пообщаюсь с ним.

На данный момент у меня не имелось никаких сомнений только в одном: если я возьмусь защищать Энди, это будет самое трудное дело в моей жизни.

Глава 6

Эдди

Прилетев в аэропорт Мобила около восьми, мы получили багаж, и я оплатил аренду автомобиля корпоративной кредитной картой.

Прокатная компания высадила нас с Гарри на дальнем конце огромной парковки рядом с «Приусом», который явно знавал лучшие времена. Выбравшись из гольфкара, Гарри уставился на «Приус» так, словно это был его собственный ребенок, который только что бросил Гарвард, чтобы заняться плетением корзин.

– Я думал, мы берем напрокат машину… – заметил он.

– Вот машина, – сказал я.

– Нет, это не так. Это батарейка на колесах, с моторчиком от игрушечной машинки. У нее нет души.

– У тебя тоже. Давай просто забросим наше барахло в багажник и двинем в Бакстаун. Я поведу.

– Нет, я сам поведу. Это даст мне повод пожаловаться на машину, а тебе – на мою манеру езды. Тогда мы оба будем счастливы.

Похоже, что спутниковый навигатор в машине больше опирался на астрологию и надежду, чем на GPS, но к тому времени, как мы выехали на автостраду, до округа Санвилл оставалось уже всего ничего. Гарри продолжал кочевряжиться, жалуясь, что машина неисправна.

– Она не неисправна, это гибрид.

– Гибрид с чем? С мулом? Говорю тебе, эта штука на последнем издыхании!

На указателе съезда на Бакстаун виднелись три проржавевших по краям пулевых отверстия. И все внутри буквы «с». Мы оказались на двухполосной шоссейке, обрамленной с обеих сторон деревьями. Вскоре они сменились открытыми полями, затянутыми низким туманом. Затем туман сдвинулся, слегка колыхаясь, как будто тысячи привидений катались по земле.

Это был не туман. Это было то, чего я никогда раньше не видел.

– Хлопковые поля, – объяснил Гарри. – Странновато они выглядят в лунном свете, точно?

– Жутковато, – поправил я.

– Мой прадедушка собирал хлопок в Алабаме. Та еще была работенка… Не знаю, считалось бы это сейчас трудоустройством. Ему ни фига не платили.

Его голос стал тише и глубже, когда он произнес:

– Слишком много крови было пролито на этой земле… Это место кажется каким-то… отравленным. Мой отец проповедовал по всей Алабаме. Мы прожили здесь пять лет. Не могу сказать, что я когда-либо скучал по здешним краям.

Я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок.

– Как только с этим делом будет покончено, мы уедем отсюда. И никогда не вернемся, – пообещал я.

Поля простирались на многие мили во все стороны, пока мы не перевалили через гребень холма и перед нами не открылся лес. Дорога вилась между огромными дубами и ивами. Их ветви, укутанные испанским мхом, нависали над асфальтовым дорожным покрытием, словно какая-то готическая вуаль. Вдоль дороги попадались старые бревенчатые домишки. Одноэтажные. Ни у одного из них не было приличной крыши, да и стояли они все вкривь и вкось. Выглядели эти дома заброшенными – или, по крайней мере, только выглядели. Кое-где в них горел свет. В некоторых даже не было оконных стекол – только вощеная бумага, которая на удивление красиво светилась, подсвеченная изнутри.

– Ты прочел уже все материалы дела? – спросил Гарри.

– Да. Что думаешь?

– Если он утверждает, что невиновен – а это может быть и так, – то нам придется тяжко. У тебя уже были сложные дела в прошлом. У меня тоже. Но не такие, как сейчас. Перво-наперво нам надо отмести два эти признания. Одно – данное сокамернику, другое – шерифу, – сказал Гарри.

– Нам нужно с ним поговорить. Если он скажет, что признание в полиции было получено под принуждением, то нам понадобятся какие-то доказательства этого. Другое признание сделано тюремному стукачу. С этим, пожалуй, будет полегче бороться.

– Я не думаю, что этот парнишка убил ту бедняжку, – прямо сказал Гарри.

– Почему ты так уверен? – спросил я.

– Что-то во всей этой истории не так. Я и раньше видел, как копы подкрепляют разваливающиеся дела сфальсифицированными уликами, но все-таки не так, как сейчас. У них есть кровь Энди и его ДНК под ногтями жертвы, а у парня всего-то царапина на плече. Почему вдобавок ко всему получено не одно, а сразу два ложных признания? Что-то тут мне не нравится.

– Не нравится, говоришь? Через пару дней нам предстоит судебный процесс по делу об убийстве, за которое полагается смертная казнь, нам не платят, мы находимся в какой-то жопе мира, и у нас есть клиент, который дважды признался в убийстве. Что тут может понравиться?

– Ни черта не может, это точно. Жертва – вот ключ к этому делу. Нам нужно знать о ней все, от и до. В деле не так уж много полезных сведений.

Городскую черту отмечала заправочная станция. Гарри повез нас по тому, что навигатор назвал Мейн-стрит и что вроде и вправду было тут главной улицей. Все имеющиеся здесь торговые и развлекательные заведения, кроме бара и магазинчика «Севен-илевен»¹⁵, уже закрылись на ночь. Зданий по сторонам становилось все меньше. На краю улицы, у последнего здания, были припаркованы три патрульные машины с шерифскими звездами. Длинное двухэтажное здание управления окружного шерифа торчало тут словно волдырь на заднице. Второй этаж его был выкрашен в белый цвет, а нижняя половина выложена из голого кирпича. Примерно на середине Мейн-стрит нам попался перекресток, похожий на экране навигатора на перекрестье прицела винтовки – главную улицу здесь пересекала Бак-стрит. Заранее заглянув в интернет, я обнаружил, что единственные отели в Бакстауне расположены как раз на этой улице. Веб-сайтов для онлайн-бронирования у них не имелось, а когда ранее в тот же день я попробовал туда позвонить, никто там не брал трубку. Приходилось действовать явочным порядком.

Гарри приглянулась первая же гостиница, которую мы увидели, под названием «Лисичка», с желтым грибом на вывеске, и он припарковался у входа.

Это был всего лишь большой дом в колониальном стиле с выцветшей белой краской и креслом-качалкой на крыльце. Табличка в окне гласила: «Свободные номера».

Как только я открыл дверцу машины, алабамский климат тут же выдавил испарину, проступившую у меня на лице. Влажность воздуха составляла восемьдесят девять процентов, и было невыносимо жарко. К жаре и сырости я давно привык, проживая в Нью-Йорке – летом там это обычное дело, – но здесь все было по-другому. Воздух был плотным и насыщенным влагой, и его не тревожило ни малейшее дуновение ветерка. Словно в прогнившей могиле. И буквально повсюду – тучи насекомых.

Я проследовал за Гарри через дверь главного входа к стойке из красного дерева, за которой сидела администраторша примерно такого же цвета. Бейджик с именем на ее голубом платье гласил «Клара», и когда-то она была белой, но за шестьдесят с лишним лет солнечных ванн и безостановочного курения сигарет «Кэмел» ее бледность приобрела тот же цвет, что и мебель. Стойка выглядела даже несколько поновей и почище.

– Фамилии? – поинтересовалась она безжизненным голосом. Кончики светлых волос у нее на челке завивались внутрь, упираясь в лоб, отчего казалось, будто та всеми силами пытается избежать контакта с кожей.

– Форд, Гарри. Рад познакомиться. А это мой коллега Эдди Флинн.

Опять присосавшись к «Кэмелу», Клара выпустила струю голубого дыма прямо на табличку «Не курить» и прохрипела:

– Сожалею, джентльмены. У нас все забронировано.

С этими словами она раздавила сигарету в пепельнице и уткнулась носом в номер «Космополитен».

– Простите, мэм… Но снаружи написано, что у вас есть свободные номера, – заметил Гарри.

– Это объявление недействительно, – буркнула она, не отрывая глаз от статьи под заголовком «Все, что нужно знать о бикини».

Гарри понимающе посмотрел на меня. Отбить этот мяч ему не удалось. Хотя что это был за мяч, от меня по-прежнему ускользало.

– По-моему, я знаю, в чем проблема. Мэм, мы понимаем, что это город, в котором исповедуют традиционные ценности. Мы с Эдди работаем вместе. Мы не пара. И хотя я не вижу в этом ничего плохого, нам все равно хотелось бы получить два отдельных номера.

– У нас все забронировано, – повторила она.

Гарри уже перегнулся через стойку, так что я предостерегающе взял его за руку, предложив попытать счастья в каком-нибудь другом отеле – перспектива поселиться в «Лисичке» не вызывала у меня особого восторга.

Мы вышли на улицу, и Гарри хлопнул меня по плечу.

– Думаешь, она не позволила нам остаться, потому что сочла нас геями?

Я покачал головой.

– Даже не знаю.

– Вообще-то приятное разнообразие по сравнению с прочими отелями в Алабаме, где могут отказать мне в номере попросту потому, что я черный, – заметил он.

– Я по-любому не хочу там оставаться. И неважно, расизм это или гомофобия, – все это одинаково мерзко. Давай-ка заглянем в тот, что через дорогу. На этот раз я зайду первым. Я – ирландский католик.

Мы перешли через пустынную улицу. Въехав в город, мы так и не видели по дороге ни одной машины. Даже тусклый свет уличных фонарей наводил тоску. Идти было совсем недалеко, но моя рубашка все равно прилипла к спине, словно горячий клей. Не создан я для такого климата. Гарри остался дожидаться снаружи, когда я рискнул заглянуть в отель под названием «Новый». Ну да, полагаю, что когда-то он и вправду был новым. Годах эдак в сороковых. Возле маленькой красной неоновой вывески «Есть свободные номера» тучей вились комары. Когда я открыл входную дверь, звякнул колокольчик. Как и в случае с «Лисичкой», за регистрационной стойкой уже кто-то сидел. На сей раз администратором оказался молодой человек с черными волосами, которые выглядели так, словно были нарисованы у него на голове. Он приподнялся и кивнул. Открыл регистрационный журнал.

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– Эдди Флинн, – представился я, потянувшись за ручкой, вложенной между страницами.

В глубине его маленьких голубых глаз словно вспыхнула электрическая лампочка. Парень втянул воздух сквозь зубы, захлопнул лежащую передо книгу передо мной и сказал:

– Сожалею, но у нас все забронировано.

Я стоял молча, уставившись на него. На вид ему было не больше двадцати. Он прикусил губу и начал быстро постукивать ручкой по стойке.

– В городе проходит какой-нибудь съезд? – поинтересовался я.

– Сейчас лето. Самый сезон, – ответил он, упорно глядя в пол.

Не было смысла чего-то доказывать. Я вышел и присоединился к Гарри на тротуаре.

– Похоже, тут тоже все полностью забито. Забавно, не правда ли? Я думаю, кто-то заранее знал про наш приезд.

– Да ладно тебе… Послушай, я все равно не хочу останавливаться ни в одной из этих ночлежек. Давай вернемся в Мобил, заселимся в нормальный отель, – предложил Гарри.

– Отличная мысль, – сказал я.

Мы двинулись по пустынной улице обратно к «Приусу». Гарри открыл водительскую дверцу, сунул одну ногу внутрь – и замер.

– Что такое? – спросил я.

Обойдя машину, проследил за его взглядом и увидел, что переднее колесо полностью спущено. Потом перевел взгляд на заднее. Оно было в полном порядке. Опять вернувшись на тротуар, я заметил, что заднее правое колесо тоже спущено. Присев на корточки в лучах света, падавших от входа в «Лисичку», я провел пальцем по резине и обнаружил на боковине покрышки, в паре дюймов от обода, порез около дюйма длиной. След от ножа.

– Это все моя фамилия, – сказал я. – Кто-то знал, что мы приедем, и хотел убедиться, что нас встретят должным образом.

Гарри надул щеки и сказал:

– Уже заранее ненавижу этот сраный городишко!

Глава 7

Пастор

Человек, известный как Пастор, смотрел сквозь мансардное окно на жирную бледную луну, повисшую над крышами Бакстауна.

Заслышав шаги на лестнице, он повернулся и оглядел помещение у себя за спиной – довольно просторное, на всю ширину дома. Верхним этажом Бакстаунская страховая служба практически не пользовалась. Одну из стен комнаты занимал ряд канцелярских шкафов. Посреди деревянного пола стояли семь кресел, расположенных по кругу. Под окном – столик с чашками и большим термосом, который Пастор наполнял кофе в маленькой кухоньке на задах дома. Единственным украшением стен были два флага – флаг Конфедерации, приколотый к потолочному плинтусу, и еще один, совсем старинный, который был вставлен в раму и прикреплен на стене напротив шкафов с документами. Флаг это основательно выцвел, некогда ярко-красный фон теперь приобрел оттенок ржавчины. В самом центре коричневато-красного полотнища красовался белый цветок – старая эмблема на ветхой от времени ткани. Это была камелия, которая из некогда белой превратилась в желтую. Семь лепестков, расходящихся веером от центра, заметно потускнели. То ли от времени, то ли от мочи. На этот флаг скорее всего и вправду мочились – да даже и не скорее всего, а наверняка. Это был один из трех подобных флагов, сохранившихся до наших дней. Пастор заплатил за него пятьдесят тысяч долларов на тайном аукционе черного рынка.

Ни один дорожащий своей репутацией антиквар не стал бы продавать такой флаг в открытую. У него была своя история. Истончившаяся, истрепанная по краям ткань несла на себе всю тяжесть грехов, совершенных под этим знаменем.

Дверь открылась, и в комнату вошел приземистый лысый мужчина в твидовом пиджаке. Профессор Грубер взмок настолько, что пот проступил даже сквозь пиджак. Даже ночью стояла невыносимая жара, и за время подъема по лестнице голубая рубашка Грубера почернела от пота. Позади него двигался высокий худощавый мужчина с рыжими волосами и бородой, слегка тронутыми сединой. На нем были клетчатая фланелевая рубашка и синие джинсы. Смотрелись они вдвоем довольно нелепо. Хотя Пастор давно уже пришел к выводу, что политические взгляды и мысли способны объединить самых разных людей.

– Это отец? – спросил он.

Грубер кивнул.

Пастор направился прямо к мужчине в рабочей одежде и протянул ему руку.

– Ну что ж, добро пожаловать!

Ненадолго опустив взгляд на руку Пастора, мужчина ответил на приветствие. Ладонь и пальцы были у него шершавыми и сухими – рука работяги.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр. Я…

Но прежде чем мужчина успел сказать хоть что-то еще, Пастор прервал его:

– Мы не используем имен на наших собраниях и встречах. Вы можете называть меня Пастором. С профессором вы уже знакомы. Мы считаем, что так безопаснее. Мы регулярно проверяем эту комнату на наличие подслушивающих устройств, и здесь нам ничего не грозит, но для полной уверенности в том, что никто случайно не проговорится по телефону или на встрече в каком-нибудь другом месте, мы никогда не используем в разговоре настоящие имена. У ФБР повсюду есть уши.

Мужчина кивнул.

– Я очень сожалею о потере вашей дочери, – продолжал Пастор. – Она была просто-таки живительной силой в нашем сообществе. Все мы очень глубоко переживаем эту утрату. Хотя, конечно, это не идет ни в какое сравнение с той болью, которую испытываете вы и ваша супруга. Пожалуйста, присаживайтесь.

Этим мужчиной был Фрэнсис Эдвардс. Отпустив руку Пастора, он с силой провел своей крупной ладонью по лицу. Пастор заметил, что глаза у Фрэнсиса покраснели и наполнились влагой, а дыхание стало затрудненным и прерывистым. Как будто он был на грани срыва и каждая секунда была битвой за то, чтобы удержать эту боль внутри.

Фрэнсис устроился на одном из расставленных по кругу стульев, Пастор и Грубер расположились напротив.

– Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда сегодня. Профессор сказал мне, что встретил вас в «Калхуне». Насколько я знаю, в тот вечер вы довольно сильно приложились к бутылке. Могу вас понять. Алкоголь способен умерить душевную боль, но вскоре он становится единственной опорой, костылем у вас под мышкой. И стоит ему обрести власть над вами, как уже трудно от него избавиться. Так что лучше всего выговориться, поведать кому-то другому о том, какие чувства овладевают вами.

– Очень хорошо, что я встретил профессора Гру… В смысле, профессора в тот вечер. Мы… – начал было Фрэнсис, надолго умолкнув, прежде чем продолжить. Взгляд его взметнулся к потолку. Крупный кадык заходил на шее вверх-вниз. Он прочистил горло и натужно сглотнул, пытаясь подавить эмоции, угрожающие захлестнуть его с головой. А потом вроде взял себя в руки, потирая ладони друг о друга, вновь и вновь, как будто пытаясь оттереть их от грязи.

– Мы говорили о Скайлар. Это был первый раз, когда я по-настоящему поговорил с кем-то об этом. Шериф сказал, что мне надо пообщаться с доком или мозгоправом, но я не так воспитан. Вы понимаете?

На лице у Пастора появилась улыбка, и он кивнул. Фрэнсис назвал свою дочь по имени, что вызвало у него некоторое раздражение, но он предпочел не выговаривать за это скорбящему родителю.

– Я все прекрасно понимаю. Хорошо, что вам выпала возможность поделиться своим горем. Это помогает. Однако мы способны на нечто гораздо больше, чем просто разговоры, – верно, профессор? – сказал Пастор.

Грубер кивнул и поднялся на ноги. Подойдя к одному из канцелярских шкафчиков, он выдвинул ящик и вытащил большой конверт из плотной бумаги – дюймов пяти толщиной, незапечатанный – и протянул его Фрэнсису.

– Насколько мы понимаем, после убийства вашей дочери вы так и не могли выйти на работу. Вы ведь шофер-дальнобойщик, верно? – спросил Пастор.

Фрэнсис заглянул внутрь конверта, и его рука взметнулась ко лбу, как будто он был поражен тем, что увидел внутри. И вот тут он наконец расплакался, больше не в силах сдерживаться. Казалось, будто его дергающиеся плечи выкачивают из него слезы, как насос.

– В этом конверте двадцать пять тысяч долларов. Мы собрали их среди шестерых из нас. Я знаю, что вам сейчас приходится нелегко, и мы хотим сделать все, что в наших силах. Скоро будет и больше, – сказал Пастор.

– Нет, прошу вас, этого уже и так слишком много!

– Вздор! Послушайте, вы уже знакомы с профессором. А теперь и со мной. В этой церкви нас еще четверо. У всех из нас есть связи среди власть предержащих, а также влияние и сила. И мы заботимся о жителях этого штата. То, что случилось с вашей дочерью, было неизбежно, в некотором смысле.

Вытирая слезы, Фрэнсис вопросительно посмотрел на Пастора.

– Я знаю, какой особенной она для вас была. Для всех из нас в этом городе. Она была нашей королевой бала, еще не так давно. Я часто видел, как она сидела в закусочной Гаса, пила молочные коктейли и смеялась со своими друзьями. Уж поверьте мне: если б это была не она, то был бы кто-нибудь еще. Посмотрите-ка вон туда. Видите этот флаг? Это подлинный флаг «Белой Камелии». Он висел в одной церкви в Луизиане сто пятьдесят лет назад. Мужчины и женщины, стоявшие под этим флагом, знали, какие ужасы обрушатся на наш образ жизни, если мы не будем держать этих людей в узде. Понимаете меня? Вашу дочь убил не белый человек. Белый человек никогда такого не сделал бы. Мы должны заботиться о своих семьях.

Фрэнсис уставился на Пастора с чем-то вроде недоверчивого выражения на лице. И замешательства.

– Я не хочу, чтобы еще какие-нибудь белые родители сидели там, где сейчас сидите вы, и оплакивали своего убитого ребенка. Мы поможем вам и вашей жене, но вы должны наконец проснуться и понять, что боретесь за свое выживание, как и любой другой белый мужчина.

Фрэнсис ничего не сказал.

– А теперь идите домой. Мы поговорим завтра. Я знаю, что скоро суд, и нужно еще много чего обсудить.

В воздухе повисло молчание, прежде чем Фрэнсис поднялся на ноги, поблагодарил обоих и направился к выходу.

Грубер и Пастор дождались, пока внизу не закрылась дверь.

– Я не очень-то насчет него уверен, – сказал Грубер. – У нас осталось меньше недели до расплаты. Он к этому не готов. Позвольте мне…

– Я уже говорил тебе: он как раз то, что надо. И он будет готов. У нас еще шесть дней. Полным-полно времени, чтобы…

– Нет, слишком многое стоит на кону. Говорю вам: у нас недостаточно времени, чтобы…

– Ты обеспокоен, и я это понимаю. Тебе нужно просто довериться мне. Ты не уверен в нем или в самом себе? – спросил Пастор.

Грубер помотал головой.

Пастор продолжал:

– Мы уже говорили об этом. Другого выхода нет. Люди умрут. Много людей. Я думал, ты уже смирился с этим…

– Да, сами же знаете, что да.

– Через шесть дней он будет готов. У тебя ведь есть его электронная почта? Пришли ему несколько видео. Обычный набор: «Брайтбарт», «Фокс Ньюс», «Уан Америка» ¹⁶… Он скоро проникнется.

– Как скажете. Завтра я загляну к нему и его жене.

– Хорошо. А теперь скажи мне: Флинн уже в городе?

– Не знаю. Я всех, кого надо, предупредил.

– И на том спасибо, – сказал Пастор.

Двое мужчин проговорили еще час, обсуждая свои приготовления. Пастор и Грубер стремились к одному и тому же, но иногда у них были разные взгляды на то, как этого достичь. Грубер понимал и принимал, что жертвы необходимы. Пока не ему самому приходилось их приносить.

– Я постараюсь находиться рядом с ним каждый день во время процесса, но мне может понадобиться, чтобы иногда подключался и кто-нибудь еще, – сказал Грубер.

– У тебя какие-то планы? – спросил Пастор.

– Нет, просто я нахожу его стенания несколько утомительными. Если он и дальше будет рыдать у меня на плече, то скоро я просто начну раздражаться.

– Все остальные заняты. В данный момент ты не работаешь. И, по-моему, более чем справедливо, что львиная доля усилий приходится на тебя. В конце концов, ты ему нравишься.

Грубер ушел. Было почти два часа ночи, и Пастору захотелось подышать свежим воздухом. Когда машина Грубера скрылась вдали, Пастор без особой цели двинулся по улицам пешком. В Бакстауне в это время ночи было тихо. Если избегать баров, то можно было пройти через весь город, не встретив ни единой души.

Он наслаждался тишиной. Теплым светом уличных фонарей, падающим на влажный асфальт. Температура его не беспокоила – с тех самых пор, как Пастор был мальчишкой и отец впервые посадил его в деревянный ящик за то, что он не доел свой обед. Этот ящик с таким же успехом мог быть духовкой. Сквозь щели между сосновыми досками просачивались тонкие полоски света. Света было достаточно, чтобы читать Библию, но не более того. Провести какое-то время в ящике можно было из-за чего угодно. За то, что повысил голос, что забыл почистить зубы или недостаточно усердно молился. Так что благодаря этому своему детскому опыту Пастор никогда не жаловался на жару, поскольку ничто не могло быть хуже, чем поджариваться в том ящике.

Вырос он на ферме за пределами Бакстауна. Первые несколько лет его жизни не оставили у него никаких ярких воспоминаний – лишь ощущение тепла и защищенности. Когда ему было шесть лет, мать умерла, оставив Пастора с отцом, который так и не оправился от смерти жены. Отец Пастора винил себя в ее смерти – в том, что был недостаточно набожен, что, пренебрегая своей преданностью Богу, каким-то образом навлек гнев Господень на свою семью. Он снял все картины в доме, все часы, а вместо них повесил толстые деревянные доски с вырезанными вручную отрывками из Библии. В церковь они ходили каждое утро и дважды по воскресеньям. В промежутках между ящиком и избиениями Пастор познавал силу слова Божьего.

На углу Бак-стрит он остановился. Отсюда были видны два отеля, обслуживающие город, а еще какая-то незнакомая ему машина, припаркованная напротив входа в «Лисичку». Пройдя дальше по улице, Пастор увидел, что это гибридная «Тойота», а внутри спят двое мужчин. Шины автомобиля были проколоты, а в гостинице для этих двух приезжих не нашлось места. Пастор сразу узнал Эдди Флинна по фотографиям, которые видел в интернете. Вид у того был расхристанный, как и у любого, кому приходится спать в одежде. Пастор скрежетнул зубами. Это был человек, единственной целью которого было освободить Энди Дюбуа. А этого Пастор никак не мог допустить.

На улице больше никого не было. Ни камер наблюдения. Ни машин. Ни людей. Только легкий шелест ветра в молодой сосенке позади него. Одном из множества новых деревьев, выстроившихся вдоль улицы.

Десять лет, проведенных на отцовской ферме, со временем основательно затянули гайки у Пастора в голове. Со временем он научился распознавать признаки, предшествующие очередному такому эпизоду. Одним из них было скрежетание зубами. Пастор втянул воздух в легкие, пытаясь умерить дыхание. Но без толку. Сердце бешено частило. Руки сжались в кулаки.

Наклонившись, он приблизил лицо к боковому стеклу с пассажирской стороны, которое запотевало при каждом его выдохе. Сейчас он напоминал огромного быка, уткнувшегося мордой в ворота на родео и готового к тому, что его вот-вот выпустят на арену.

Сунув руку под куртку, Пастор вытащил пистолет двадцать второго калибра. Направил его в голову Флинна, так что дуло почти касалось стекла.

Если сейчас он спустит курок, то ему придется убить и человека, сидящего за рулем. Для него это не составило бы большой проблемы. Все они одинаковы, эти нью-йоркские выскочки. Они никогда не понимали настоящей Америки. Они не были патриотами – такими, как Пастор. Он был способен убить за свою страну, за свое дело. Через шесть дней начнется отсчет. Расплата.

Его палец коснулся спускового крючка.

Он представил себе, что произойдет, если нажать на него посильнее. Треск выстрела, огласивший темную, тихую улицу, моментально исказившееся изображение Флинна, когда пуля пробьет стекло, оставив лишь паутинку трещин вокруг единственного пулевого отверстия. После чего он переведет прицел, выпустит еще две пули в чернокожего мужчину на водительском сиденье, а затем исчезнет в переулке, поглощенный ночной тьмой.

По щеке у Пастора скатилась капелька пота.

Убийство Флинна привлечет дополнительное внимание. Внимание, которое ему сейчас совсем ни к чему.

Он убрал пистолет, низко наклонился к окну и, оскалив зубы, испустил беззвучный крик.

Отходя от машины, Пастор услышал под ногами негромкий хруст.

Он наступил на сухую ветку, упавшую с дерева.

Звук был знакомым. Пастор повернулся и направился обратно к своей машине, припоминая тот момент, когда в последний раз слышал этот звук.

Этот треск.

Точно такой же звук он слышал, когда душил Скайлар Эдвардс, – мелкие косточки ее шеи с хрустом ломались у него под пальцами.

День второй

Глава 8

Эдди

Обычно я не встаю в шесть тридцать утра. Люди, которые видели меня в это время, обычно говорят, что я не в лучшей форме. Этим утром я проснулся от храпа Гарри на водительском сиденье рядом со мной. Нам не оставалось ничего другого, кроме как откинуть спинки сидений и поспать в машине. В этой прокатной тачке имелся всего один комплект для ремонта проколов, а ближайшая бригада дорожной помощи объявила, что доберется до нас в лучшем случае часов через шесть. Прошло уже восемь часов, а они так и не появились.

Солнце било прямо в меня сквозь лобовое стекло. Казалось, будто оно проникает сквозь мои сомкнутые веки напрямую в мозг. Спину ломило, в голове стучало, и мне казалось, будто я с жуткого бодуна, чего явно не заслуживал. Гарри проснулся, выбрался из машины, потянулся. Хлебнув водички из бутылки, я присоединился к нему.

– Беру свои слова обратно. Это очень удобная машина, – сказал Гарри. – А ты дерьмово выглядишь.

– Спасибо. У тебя ничего не болит?

– Я целый месяц спал в мокром окопе в кишащих крысами джунглях в двенадцати километрах от Сайгона. Это жалкое подобие автомобиля, – сказал он, похлопывая по капоту «Приуса», – просто роскошь по сравнению с этим.

Мы оба вспомнили, что видели на Мейн-стрит закусочную. Без пиджаков, в распущенных галстуках и мятых брюках мы добрались до нее пешком, пока солнце не вздумало взяться за нас всерьез. При дневном свете этот городишко выглядел еще грязнее. Большинство зданий, выстроившихся вдоль улицы, были низенькими, в один или два этажа. Некоторые витрины украшали потрепанные навесы с зияющими в них дырами. В других виднелись ярко-желтые пластиковые транспаранты с надписью «Распродажа», хотя и без каких-либо указаний на то, что там может распродаваться внутри. Свернув направо на Мейн-стрит, мы отыскали закусочную Гаса – классическую американскую закусочную в виде снятого с колес вагона-ресторана. Внутри – кабинки, обтянутые красной искусственной кожей, столы из твердого пластика и длинная стойка с хромированными краями и высокими кожаными табуретами, привинченными к полу. Я указал на кабинку в углу. Старые привычки… Предпочитаю видеть, кто входит и кто выходит, и чтобы за спиной была только стена. Пережиток карьеры мошенника, когда выживание зависело от знания того, как и когда уместно удалиться со сцены. У судебных адвокатов примерно все то же самое: ключ к встречному допросу – это умение точно определить момент, когда надо заткнуться и опустить свою задницу обратно на стул.

Мы заняли столик, и Гарри с треском раскрыл меню. Из-за сочетания ламинированных страниц с невиданной влажностью и застывшим жиром создавалось впечатление, будто кто-то сдирает клейкую ленту с обнаженной кожи. В закусочной было немноголюдно. Двое парней в клетчатых рубашках, джинсах и бейсболках при помощи жареной курицы и вафель поднимали свой уровень холестерина до заоблачных высот, пожилой мужчина за стойкой читал газету, а здоровенный парень в костюме потягивал кофе в углу. В первую очередь бросались в глаза его внушительные габариты, а также то, что его костюм был слишком уж тесным.

Снаружи остановилась машина. Судя по всему, когда-то она была красной, но теперь почти полностью покрылась ржавчиной. В капоте зияла пара сквозных дыр, но их почти не было видно из-за черного облака дыма, поднимавшегося над машиной из выхлопной трубы. Из-за руля вылезла женщина в униформе официантки, которая пулей метнулась в закусочную. Забежала за стойку, надела фартук, взяла блокнот для заказов и ручку. За грилем трудился какой-то крупный малый – оглядев ресторан, он направил ее к нашему столику. Судя по выражению ее лица, проделано это было не слишком-то вежливо. У нее были темные волосы, грустные голубые глаза, и от нее пахло перегретым моторным маслом. Несмотря на все это, официантка изобразила улыбку.

– Привет, я Сэнди, сегодня я вас обслуживаю. Что вам принести, джентльмены?

Мы оба заказали блинчики и кофе.

Я проследил, как здоровяк в костюме встает, не без труда застегивает пиджак и направляется к стойке. Там он подозвал к себе работающего за грилем повара, который вытер руки о свой белый хлопковый фартук и перегнулся через стойку. Мужчина что-то прошептал ему, после чего оба повернулись и посмотрели прямо на нас. Я дружески помахал им в качестве приветствия.

– Спасибо, мистер Вингфилд, – произнес повар, и детина в костюме ушел.

Потом этот повар подошел к нам. У него были толстые руки, полное отсутствие шеи и лысая голова, переполненная недобрым отношением к нам. На груди его белой рубашки было написано «Гас». Я решил, что это владелец, хотя, опять-таки, мы сейчас находились в Алабаме. Абсолютно всех в этой закусочной можно было бы назвать Гас, включая остальных официанток. Гас вытер свои лапы о фартук.

– Так вы, ребятки, адвокаты Энди Дюбуа? – поинтересовался он.

Гарри посмотрел на меня.

– А что, если и так? – отозвался я.

– Тогда проваливайте к чертям собачьим из моего ресторана! Мы не кормим людей, которые помогают таким подонкам, как он! Он убил ту девушку, и его за это поджарят.

Уже не обращаясь к нам, Гас отошел в сторону и принялся орать:

– Сэнди! Мы не обслуживаем этих людей. Они уходят.

Сэнди вышла из-за стойки с кофейником. Вид у нее был явно сконфуженный.

– Но они ведь вроде ничего такого не сделали?

– Это адвокаты Энди Дюбуа.

– И что? – спросила она.

– А то, что ты уволена! Никогда не лезь в мои дела с вопросами. И это уже третий раз, когда ты опаздываешь на этой неделе. Собирай свое барахло и проваливай отсюда!

Сэнди поставила кофе на стойку, сняла фартук и вышла за дверь, пока румянец у нее на щеках не успел превратиться в слезы. Мы с Гарри последовали за ней по пятам.

Снаружи солнце припекало уже заметно сильнее, и я почувствовал, как у меня сразу же вспотела шея.

– Чертов кусок дерьма, – выругалась Сэнди и пнула заднюю панель своей машины, оставив вмятину. В воздух, словно конфетти, взметнулись ошметки ржавчины.

– Гарри, эвакуатор ни за что не попрется в такую даль, – сказал я.

Подойдя к насквозь проржавевшей машине, я увидел у нее на задке эмблему «Фольксвагена». Кузов, может, был тут и убитый, но фольксвагеновский движок будет работать до конца света.

– Эй, Сэнди! Прости, что так вышло, – сказал я.

Прикрывая глаза от солнца, она отозвалась:

– Да ладно, вы тут совсем ни при чем. Гас уже несколько недель ищет предлог, чтобы избавиться от меня. Может, это и к лучшему.

– Послушай, нам нужна машина. А тебе нужны деньги. Сколько ты хочешь за этот, гм… автомобиль?

– Тысячу долларов, – сказала она быстрей, чем я ожидал.

– Утилизация обойдется в двести пятьдесят. Что скажешь насчет четырех сотен?

– Пять, и он ваш, – сказала она, покачивая ключами.

Все мои заблуждения касательно того, что жители сельского Юга сплошь тормозные тугодумы, развеялись как дым. У меня было чувство, что если я не заключу сделку прямо сейчас, то в конце концов лишусь последней рубашки.

Я отсчитал пять стодолларовых купюр, положил их на ладонь Сэнди и взял ключи.

– А что это за модель «Фольксвагена»? – крикнул я ей вслед.

Сэнди была уже в десяти футах от меня, но все-таки обернулась, улыбнулась и сказала:

– Это не «Фольксваген». Тут просто эмблема от «Фольксвагена». Я точно не знаю, что это за машина. Хотя удачи вам.

Гарри схватил ключи, забрался в машину и завел ее. Завелась как миленькая. Правда, из-под капота донесся громкий хлопок, за которым последовало облачко дыма, но мотор все-таки работал.

– Мне нужно отдохнуть от этого городка. Съезжу разживусь каким-нибудь съестным и двумя шинами для мула. А ты что собираешься делать? – спросил он.

Я посмотрел дальше по улице в сторону офиса шерифа и ответил:

– А я попробую пообщаться с нашим клиентом.

Глава 9

Эдди

Берлин сказал мне, что Энди содержится в окружной тюрьме. А это не норма даже для Алабамы. Как только задержанному предъявлено обвинение, а судья отказал ему в освобождении под залог, то его, как и всех остальных, отправляют в ожидании суда в тюрьму штата.

В отличие от Энди.

Окружная тюрьма располагалась непосредственно в пределах штаб-квартиры шерифа и представляла собой в лучшем случае обычный «обезьянник». Никакого прогулочного дворика. Солнечного света совсем мало или почти нет. Кругом алкаши, наркоманы и копы, пытающиеся всеми силами добиться казни Энди.

Хуже для него и быть не могло. Я все пытался понять, почему Энди было отказано в надлежащей процедуре ведения дела и почему его бывшему адвокату, Коди Уоррену, не удалось хотя бы перевести его оттуда. А потом вспомнил, какой теплый прием был оказан нам с Гарри, и уже почти ничему не удивлялся. Берлин настоятельно советовал мне быть поосторожней.

Направляясь к зданию управления шерифа, я достал телефон, набрал в строке поиска название города и нажал на «Ввод». Первая же дюжина новостных статей выставляла Бакстаун в не слишком-то выгодном свете. Все они были про бомбу, которая почему-то не сработала в евангелическом молельном зале на окраине города около года назад. Посещали эту церковь в основном афроамериканцы, хотя, как и во всех других хороших церквях, здесь были рады всем, независимо от цвета их кожи. Одним воскресным утром преподобный обнаружил взрывное устройство под стопкой Библий и журналов в задней части церкви.

Кто-то наверху явно присматривал за этой церковью, но прочитанное оставило у меня неприятный привкус во рту. До сих пор все жители Бакстауна, которых я видел на улице, были белыми, так что возлагать больших надежд на беспристрастное жюри присяжных особо не приходилось. Остальные публикации были посвящены осуждениям различных лиц и вынесенным им смертным приговорам. Убрав телефон в карман, я вытер пот со лба.

По дороге я миновал небольшую юридическую контору с именем Коди Уоррена на вывеске. За письменным столом у окна сидела дама средних лет. Я решил, что нанесу ей визит на обратном пути. Сначала мне требовалось поговорить с Энди Дюбуа.

К общественному входу в офис шерифа вело небольшое крылечко. Внутри ожидала благословенная передышка от жарящего солнца, но было лишь ненамного прохладней. На стойке дежурного крутились два больших настольных вентилятора, но ни один из них не был направлен на общественное пространство. За высокой стойкой стоял долговязый помощник шерифа с пышными рыжими усами, и вентиляторы дули ему прямо в физиономию. Согласно бейджику у него груди, фамилия его была Леонард. И хотя был он худощав, руки и грудь у него бугрились мускулами во всех нужных местах. Усы несколько смягчали недобрый изгиб его рта.

– Чем могу быть полезен, сэр? – вежливо поинтересовался он, улыбаясь одними усами.

– Меня зовут Эдди Флинн. Я адвокат – пришел сюда, чтобы повидаться с Энди Дюбуа.

Помощнику шерифа Леонарду, похоже, не понравилось такое развитие событий. Не говоря ни слова, он направился в помещение позади своего рабочего места, подозрительно поглядывая на меня, как будто я собирался украсть колокольчик со стойки.

Минуту спустя он вернулся и сказал:

– У Энди Дюбуа не запланировано никаких визитов. И вообще, сейчас еще не время для посещений.

Моя рубашка уже прилипла к телу от пота. Я еще не выпил кофе, не позавтракал, почти не спал, и мне было интересно, как будут выглядеть его усы после того, как я сломаю ему нос.

– Послушайте, адвокат Энди пропал без вести. Я здесь, чтобы представлять его интересы. Мне просто нужно сначала с ним встретиться. Не заставляйте меня идти к судье за судебным ордером. Просто впустите меня.

– Насколько я понимаю, его адвокат – Коди Уоррен. Вы не можете получить судебный ордер на встречу с человеком, который не является вашим клиентом.

За спиной у Леонарда возник какой-то грузный мужчина. Фунтов на пятьдесят потяжелей, чем следовало бы, с красным лицом, явно недовольный происходящим. На темно-синей рубашке у него был значок, и я предположил, что это и есть местный шериф. Более пристальный взгляд на бейджик с именем подтвердил это. Да, это был шериф Колт Ломакс – человек, который засвидетельствовал подпись Энди под признанием, а вероятно, сам его и написал.

Пару секунд я молча разглядывал обоих. Улыбки на их физиономиях. Скрещенные на груди руки. А потом повернул голову и посмотрел налево. Две болтающиеся туда-сюда на пружинах дверцы, высотой мне разве что до бедра, были единственным, что отделяло меня от помещения за ними. В этом офисе открытой планировки толпилось еще с полдюжины помощников шерифа. Слева, в углу, располагался личный кабинет шерифа, а в центре задней стены я заметил открытую стальную дверь, за которой виднелся темный коридор – судя по всему, вход в тюремный блок. Я подступил к распашным дверцам чуть ближе, чтобы получше разглядеть камеры изолятора.

– И куда это вы намылились? – поинтересовался Леонард.

Я проигнорировал его, приглядываясь. В этом блоке было около полудюжины камер, двери некоторых были открыты. Изолятор временного содержания был тут относительно небольшим. Большинство его обитателей наверняка проводили тут максимум два-три часа, прежде чем предстать перед судом.

– Еще один шаг, сэр, и вы будете арестованы, – предупредил Леонард.

Я шагнул назад, повернулся и вышел из здания, не сказав ни слова.

Полсотни футов от управления шерифа до конторы Коди Уоррена обошлись мне в обожженные шею и руки. Мне срочно требовался крем от загара и душ. Но вместо этого я открыл дверь с именем Уоррена на табличке. Кондиционированный воздух внутри был, пожалуй, лучшим, что случилось со мной в то утро.

Дама средних лет поднялась из-за своего стола и подошла ко мне.

– Сожалею, но в данный момент мы не можем взять новых клиентов, – объявила она.

– Я не клиент. Меня зовут Эдди Флинн. Меня прислал Александр Берлин.

Лицо ее с вежливо приподнятыми уголками губ и приветливо распахнутыми глазами моментально исказилось тревогой.

– Он нашел его?

– Насколько я знаю, нет. Он послал меня сюда, чтобы я взял на себя защиту Энди Дюбуа. Мне нужно поговорить с кем-нибудь об этом деле, и я хочу попытаться выяснить, что случилось с мистером Уорреном.

Без всякого предупреждения дама заключила меня в медвежьи объятия, так плотно сомкнув руки, будто могла вот-вот сорваться с высокого обрыва. В тот момент я был рад, что не успел позавтракать: все съеденное могли выдавить из меня обратно, как пасту из тюбика, а заодно и весь воздух из легких.

– О, огромное вам спасибо! – с чувством произнесла она, наконец отпуская меня.

Я лишь сделал глубокий вдох, чтобы опять наполнить легкие.

– Я Бетти Магуайр, офис-менеджер Коди. И секретарь. Вообще-то здесь только я и Коди, но он любит называть меня менеджером… Господи, до чего же я рада, что здесь появился хоть кто-то еще, с кем я могу поговорить! Шериф… Ну, по-моему, он втайне рад, что Коди пропал. Они никогда не сходились во взглядах, а в последние годы все стало только хуже… Но я что-то заболталась – пожалуйста, присаживайтесь, не хотите ли чего-нибудь? Чаю? Лимонада?

– Было бы здорово выпить немного водички и кофе, – ответил я.

Она указала мне на стул и скрылась в задней комнате – ее платье в цветочек и тугие кудряшки химической завивки так и подпрыгивали при каждом шаге.

Я оглядел контору. Два письменных стола… Ряд канцелярских шкафов вдоль противоположной стены… Сертификаты и лицензии на осуществление адвокатских услуг в рамках, фотографии Коди и Бетти, стоящих с клиентами и гордо демонстрирующих то, что, по моим предположениям, было чеками на отсуженные крупные суммы. Коди был далеко не крупным мужчиной, намного мельче Бетти. Поскольку Бетти была в том же платье, я предположил, что фото недавние. У Коди были седые волосы, большие проницательные глаза и приятная улыбка. Некоторые говорят, что все, что нужно адвокату из маленького городка, – это обаятельная улыбка, чтобы сиять ею с рекламного щита на шоссе, и легко запоминающийся номер телефона.

Бетти вернулась со стаканом воды и стаканом чая на подносе.

– Простите, кофе тут пьет только Коди, а весь запас у нас вышел неделю назад…

– Всё в порядке, спасибо.

Я залпом осушил стакан воды, сделал глоток холодного чая, но он оказался для меня слишком сладким.

– Когда вы в последний раз видели мистера Уоррена?

– Почти неделю назад. Это совсем не похоже на Коди – уйти и ничего мне не сказать… У него нет семьи, он никогда не был женат. Он всецело поглощен работой. И искусством. Он коллекционирует картины. Это его жизнь. Я подумала, что он мог поехать навестить кого-нибудь или просто потерял свой сотовый. Коди пропал уже больше недели назад. Последней весточкой, которую я от него получила, было текстовое сообщение. Он спрашивал, не значат ли для меня что-нибудь буквы «F» и «C».

– К чему бы это?

– Я не знаю – и нет, на тот момент это ничего для меня не значило. И до сих пор не значит.

– Коди живет где-то в этом городе?

– Конечно, и я уже побывала у него дома. Когда я подъехала туда, его машины на подъездной дорожке не было. В доме тоже никого. Я набрала его по мобильному – нет ответа. Так что заволновалась и позвонила в полицию.

– Они смогли отследить его мобильный телефон?

Бетти ненадолго примолкла, нахмурившись, а потом ответила:

– Миленький вы мой, в управлении шерифа и пальцем ради него не пошевелят! На словах-то на всё горазды, да ни хрена не делают, простите за мой французский…

Нижняя губа у нее задрожала, она сделала глубокий вдох и осторожно вытерла глаза пальцами с длинными ногтями, выкрашенными в ярко-желтый цвет. В центре каждого ногтя виднелись камешки разного цвета, а вокруг них – узорчик из камешков поменьше.

– Как вы думаете, исчезновение Коди как-то связано с делом Дюбуа?

– Точно не могу сказать. У Коди не было врагов. Единственными людьми, которые его недолюбливали, были представители закона и окружной прокурор, конечно же. Козел драный, простите за мой…

– Не переживайте, – сказал я и сделал еще глоток приторно-сладкого чая, едва не почувствовав, как от него у меня на зубах трескается эмаль. – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти Коди. Но мне нужно срочно разобраться с делом Дюбуа. У Коди были какие-нибудь теории, какие-нибудь заготовки, с которыми я мог бы ознакомиться?

– Материалы по нашему делу были у него в багажнике. Он всегда забирал их домой, чтобы поработать над ними вечером. Единственное, что у меня тут могло остаться, – это заключение нашего эксперта.

– Коди привлек эксперта?

– Только одного, независимого судмедэксперта.

– Довольно необычно.

– Только не для Коди. Доктор Фарнсворт раньше работал в бюро судмедэкспертизы в соседнем округе, сейчас на пенсии. Коди всегда проводил собственную аутопсию жертвы в каждом случае убийства. Фарнсворт – честный человек, чего я не могу сказать о нашем окружном судмедэксперте.

– Почему?

– Потому что эта дама регулярно что-нибудь упускает из виду. В основном то, что может быть полезно для защиты. Мне пока не удалось связаться с доком Фарнсвортом. Я знаю, что Коди пытался с ним поговорить. Я не знаю, удалось ли ему это перед тем, как он пропал. Я получила копию результатов вскрытия по электронной почте. И могу хоть прямо сейчас ее распечатать.

– Вообще-то, Бетти, мне еще нужно кое-где побывать, и я не хочу прямо сейчас брать с собой какие-то важные бумаги. Спасибо за чай. Ничего, если потом их заберет мой коллега, Гарри Форд? – спросил я, поднимаясь на ноги.

– Конечно, миленький вы мой, – сказала она. – А куда это вы вдруг засобирались?

– Под арест, – ответил я.

* * *

На улице было такое ощущение, будто дьявол подбросил в огонь еще пару-тройку тысяч душ. Я держался поближе к зданиям, стараясь оставаться в тени, пока шел обратно к офису шерифа. В десяти футах от входа остановился и позвонил Гарри.

– Я раздобыл несколько сэндвичей с яичницей и кофейку. Сейчас как раз забираю шины, – сообщил он.

– В случае чего за меня не волнуйся. Мне нужно встретиться с Энди, а они меня не пускают. Придется пойти трудным путем. Мне от тебя нужны две вещи. Когда вернешься в город, первым делом забери отчет из конторы Коди Уоррена. Я только что поговорил с его офис-менеджером, Бетти. Она готова посодействовать. И скажи мне вот что: буквы «F» и «C» имеют для тебя какое-нибудь значение?

– Нет, сходу не припомню. А это в связи с чем?

– Перед тем, как пропасть, Коди Уоррен скинул Бетти текстовое сообщение – спросил, значат ли для нее что-нибудь буквы «F» и «C». Она ответила, что они ей ни о чем не говорят. Хотя пока что этим не заморачивайся: второе, что мне от тебя нужно – и это очень важно, – что бы ни происходило, ни в коем случае не вноси за меня залог немедленно. Дай мне несколько часов.

– Залог? Эдди, я знаю, ты еще не пил кофе, но что, черт возьми, ты несешь?

Я завершил разговор, распахнул двери управления шерифа, прошел прямо через приемную – мимо Леонарда, который орал мне, чтоб я немедленно остановился, – и толкнул низенькие распашные двери.

Должно быть, эти двери были снабжены каким-то звуковым сигналом, чтобы копы знали, что кто-то вошел. В кабинете было трое помощников шерифа, все сидели за своими письменными столами, и у всех на лицах застыло дурацкое выражение, когда я стал пробираться сквозь нагромождение столов к камерам предварительного заключения.

– Я сказал: стой, черт возьми! – еще раз выкрикнул Леонард, после чего, забежав передо мной, уперся обеими руками мне в плечи. Он собирался вытолкать меня обратно за дверь, вышвырнуть мою задницу на улицу.

Я не испытывал к Леонарду какой-то особой неприязни. В этом не было ничего личного. Он просто стоял между мной и клиентом. А так поступать нельзя.

Моя правая рука сжалась в кулак, и я выбросил ее вперед. Коротким тычком. Низко. Очень низко. Никто не должен был этого заметить. Особенно сам Леонард. Теперь его нос был всего в четырех дюймах от моего лица. Мой кулак пролетел шесть дюймов. Вот один из секретов того, как вложить силу в подобный удар. Нужно мысленно целиться на два дюйма дальше цели.

Когда как следует получаешь по яйцам, вся фишка в задержке. Ты, конечно, ощущаешь удар, чувствуешь соприкосновение чего-то с этим болезненным местом, и на какой-то миг тебе кажется, будто все не так уж и плохо. Боли нет. Кажется, будто удар прошел вскользь. Ты обманул смерть. А потом волна горячей боли пронзает все твое тело, дыхание перехватывает, и ты кучей валишься на пол. Прямо как сейчас Леонард.

Я перешагнул через него.

И тут же почувствовал острую боль в бедре. Потом прямо передо мной промелькнула полицейская дубинка, и я рухнул на пол, уткнувшись носом в ковер.

В голове у меня звенело.

Глава 10

Эдди

Я увидел вокруг себя тяжелые казенные ботинки, ощутил, как сильные руки обхватывают мои вывернутые назад запястья. Чье-то колено уткнулось мне в спину, а затем я почувствовал, как шериф наваливается на меня всем весом, пока они обыскивали меня, забрав мой мобильный телефон и бумажник. Потом рывком поставили меня на ноги, и я словно сквозь вату услышал, как они зачитывают мне мои права. По щеке у меня стекало что-то мокрое. Кровь, как я ожидал, – от дубинки. Их было двое. Шериф Ломакс и какой-то приземистый волосатый детина без шеи, который выглядел так, словно состоял в основном из жира и мускулов.

Сорвали у меня и цепочки с шеи – медальон со Святым Христофором и распятие, некогда принадлежавшее человеку, которого я потерял. Кое-кому особенному. Они выдернули у меня из брюк ремень, стащили ботинки и усадили на стул. Ломакс тоже выдвинул стул и уселся напротив меня. Они с Жиртрестом тяжело дышали. Леонард все еще катался по полу, держась обеими руками за пах.

– Это было чертовски глупо, Флинн, – сказал Ломакс.

– Я ничего такого не делал. Я пытался добраться до своего клиента, когда ваш помощник врезался прямо в меня. Надеюсь, с ним всё в порядке, – отозвался я. – Потому что я собираюсь подать в суд на него и на вас за нападение и незаконный арест.

Ломакс издал хриплый смешок, похожий на визг мокрых котят из мешка.

– Вот что сейчас произойдет… Вы сейчас малость остынете в камере, а затем мы предъявим вам обвинение и вечерком доставим вас в суд. Если от вас последуют еще какие-то неприятности… – Он взмахнул дубинкой.

– Вы угрожаете мне, шериф?

– Вы чертовски правы! Не знаю, заметили ли вы это, но вы сейчас довольно далеко от Нью-Йорка. У нас здесь все по-другому. Вам лучше как следует подумать о том, что вы собираетесь сказать судье. А теперь давайте отведем вас в камеру, где тихо и уютно. Вы ведь именно туда хотели попасть, насколько я понимаю?

Жиртрест обошел меня сзади и, подхватив под мышки, помог подняться. Я решил побыть паинькой. Он провел меня через стальную дверь в узкий коридор, который с одной стороны ограничивала сплошная кирпичная стена, а с другой – решетки камер, до самого конца коридора. На кирпичной стене напротив каждой камеры теплилась единственная подвесная лампа. Я присмотрелся. Всего камер было пять, судя по количеству ламп. В первой уже имелся какой-то гость. Единственный обитатель. Мужчина с длинными и сальными серебристыми волосами, спящий на койке. Обуви на нем не было. Из-под порядком обтрепанных обшлагов брюк выглядывали грязные, заскорузлые и покрытые какими-то болячками пятки.

Насколько я понял, две следующие камеры были свободны – их железные двери стояли приоткрытыми. Дверь последней камеры была плотно закрыта. Камеры Энди Дюбуа.

Ломакс встал передо мной. На широком кожаном ремне, поддерживаемом сбегающей с плеча перетяжкой на манер военной портупеи, у него висели кобура с «Глоком», два запасных магазина и два комплекта ключей. Отстегнув один из них, он широко распахнул дверь камеры и отступил назад. Жиртрест стоял у меня за спиной, положив мне руку на плечо. На ходу он тоже позвякивал ключами, пока мы шли сюда. Пояс у него был намного шире, чем у шерифа, и колыхался и побрякивал при каждом шаге и каждом движении его живота. Жиртрест указал мне на открытую дверь камеры. Стоя на пороге, я всего на какую-то секунду отпрянул назад. Типа как инстинктивно – ни один человек по доброй волне не позволит оставить себя взаперти. На самом же деле толкнул я Жиртреста совершенно намеренно и преследуя совершенно конкретную цель. Его реакция была полностью предсказуема. Он сильно пихнул меня в спину, и я понял, что падаю, прямо лицом вниз – руки у меня все еще были скованы наручниками сзади. Изогнувшись вправо, я нацелился на койку. Неуклюже, но довольно мягко приземлился на тонкий матрас, накрытый простыней и коричневым одеялом. Вставая, подхватил одеяло, скомкал его и уронил обратно на кровать.

Ломакс захлопнул дверь и запер ее.

– Подойди к решетке и повернись, – приказал он.

Там была открытая щель чуть ниже пояса. Я подошел, повернулся и просунул в нее руки. Ломакс расстегнул наручники. Я потер запястья. Они были красными, и я немного содрал кожу, но могло быть и хуже.

Жиртрест сразу ушел, а Ломакс все топтался перед решеткой. А затем, вместо того чтобы направиться к выходу, прошел в конец коридора и негромко заговорил. Не шепотом, но и не как при обычном разговоре. Впрочем, стены усиливали звук, и я слышал каждое слово.

– Энди, даже не вздумай ни с кем тут разговаривать! Мы только что поместили одного психа в камеру дальше по коридору. Не слушай его. Слышишь меня, парень?

– Да, сэр, – отозвался Энди.

Ломакс прошел мимо моей камеры, даже не взглянув на меня, и направился к выходу. Я услышал, как скрипнула стальная дверь, и клин света, падавший из приемной на бетонный пол, стал шире. Должно быть, он посильней приоткрыл стальную дверь в тюремный блок, чтобы слышать, если я вдруг заговорю с Энди.

Было около половины десятого – мой первый день в Бакстауне.

От матраса воняло. Оторвав кусок простыни, я перевязал им рассечение на голове. К счастью, рана располагалась выше уровня волос. А затем опустился на пол, прислонился спиной к стене и стал ждать.

Прошло где-то около часа. Из-за двери коридора до меня доносился обычный офисный гомон, и я предположил, что всё там успокоилось и вернулось в нормальное русло. Обитатель соседней камеры, как видно, пробудился и начал издавать какие-то звуки. Я слышал, как скрипят пружины его матраса, когда он заворочался с боку на бок.

Я продвинулся вдоль решетки как можно ближе к его камере и прошептал:

– Эй, братан, хочешь заработать сотню баков?

Звали его Шеймус Коэн. Ирландец во втором поколении, родом из Бостона. Это был Алкаш, все проблемы которого имели непосредственное отношение к музыке. Ему приходилось играть на гитаре на улице, чтобы заработать денег на бухло. Но чем больше при этом употреблялось, тем меньше он был расположен услаждать слух прохожих своим пением. Заработать сто баксов Шеймус и в самом деле хотел.

Не уверен, что музыкальная стезя была правильным выбором для карьеры Шеймуса. Голос у него звучал так, будто он звал на помощь со дна глубокой шахты. Но, похоже, Шеймуса это ничуть не беспокоило. К тому времени, когда он совершенно убийственным образом обошелся с «Лугами Атенрии», монструозный корабль о двадцати семи мачтах из «Ирландского скитальца», предварительно девять раз подряд перевернувшись, благополучно пошел ко дну, а к Пэдди Райли уже несколько раз обратились с настоятельным призывом вернуться в Беллиджеймсдафф¹⁷, музыкальное терпение шерифского управления округа Санвилл окончательно истощилось.

– Заткнитесь там к чертовой матери! – послышался чей-то голос – за миг до того, как стальная дверь камеры с грохотом захлопнулась.

– Продолжай в том же духе, Шеймус. И давай на сей раз погромче, – шепнул я.

Пока Шеймус заканчивал «Грязный старый город», я подошел к койке и развернул одеяло, в котором спрятал ключи Жиртреста. Я сдернул их у него с пояса как раз в тот момент, когда он собирался втолкнуть меня в камеру. «Щипок на толчок», как этот фокус называется в определенной среде. Мое столкновение с ним замаскировало мои действия. К счастью, я успел повернуться и укрыть ключи одеялом, прежде чем оба увидели, что произошло. Повертев связку в руках, я нашел ключ, который вроде должен был подойти к замку на двери камеры. Просунуть руку сквозь прутья решетки и выгнуть ее, чтобы попасть ключом в скважину, оказалось непросто, и вскоре запястье у меня уже горело от напряжения. Наконец замок щелкнул. Я медленно и бесшумно открыл свою дверь, прошел по коридору и вставил ключ в замок камеры Энди.

Он лежал на койке – молодой человек в грязной белой футболке, джинсах и пластиковых тапочках. В его камере ничего не было. Ни книг. Ни телевизора. Ни газет. Ни запасной одежды. Как будто Энди угодил за решетку всего десять минут назад. Он посмотрел на меня снизу вверх, и глаза у него расширились от страха. Когда я повернул ключ в замке, Энди попытался сесть на койке. А потом натянул одеяло до подбородка и начал сильно дрожать все телом.

Я вошел в его камеру, повернулся и вставил ключ в замок снаружи, через решетку.

Когда я обернулся, Энди был уже в дальнем углу камеры. На полу под ним расплывалась лужица, к которой от кровати тянулся мокрый след. Энди не сумел справиться со страхом. Он сидел в углу, положив левую руку на правое плечо, ритмично похлопывая по нему и мерно покачиваясь взад и вперед.

– Энди, меня зовут Эдди Флинн. Я адвокат из Нью-Йорка. Твой адвокат, Коди Уоррен, пропал без вести. Я здесь, чтобы заменить Коди, пока он не вернется. Не бойся, я здесь, чтобы помочь тебе.

Я отступил от Энди, давая ему пространство, встал в противоположном углу и сполз по стене на корточки. Потом сел, вытянул ноги и ощупал голову, из которой опять потекла кровь.

Ноги у Энди все еще дрожали, и он продолжал раскачиваться в том же ритме, похлопывая себя по правому плечу в такт чему-то, чего я не мог расслышать.

– Я ничего плохого тебе не сделаю. У тебя не будет неприятностей из-за того, что ты поговоришь со мной, – сказал я.

– Еще как будет, – отозвался Энди.

– Что будет?

– У меня обязательно будут неприятности из-за того, что я поговорю с вами. Шериф, он-он-он сказал мне… Он сказал не делать этого. Я не хочу неприятностей.

Набрав воздуху в легкие, я медленно выдохнул. И продолжал делать это до тех пор, пока Энди сам не начал повторять за мной это дыхательное упражнение. Даже сквозь одеяло, в которое он закутался, было видно, насколько он худой. Его правая нога лежала на полу, джинсы задрались. Я мог бы запросто обхватить его икроножную мышцу пальцами одной руки. Глаза у Энди были большими, мягкими и полными страха. Губы пересохли, их покрывала тонкая белая пленка, а верхняя губа треснула. В новостях я видел заложников, только что вызволенных из всяких горячих точек, и зачастую выглядели они получше, чем сейчас Энди. Через несколько минут он успокоился настолько, что смог отдышаться. По-прежнему похлопывал себя по плечу, но раскачиваться прекратил.

– Мне пришлось позволить себя арестовать, чтобы попасть сюда и поговорить с тобой. Иначе шериф не впустил бы меня.

Энди ничего не сказал. Он все еще был напуган.

– Я не думаю, что это ты убил Скайлар Эдвардс. Шериф утверждает, что это твоих рук дело, но я в это не верю.

– Я этого не делал. В тот вечер я попрощался с ней и пошел домой пешком. Я никогда… – начал было он, но тут же спохватился и зажал рот рукой. Ужас вернулся к нему.

– Энди, шериф хочет, чтобы на суде тебя признали виновным в убийстве, а затем казнили. Шериф тебе не друг.

– Он сказал, что это не так, – сказал Энди, убрав руку ровно настолько, чтобы произнести фразу, а затем прихлопнул ее обратно.

Я не хотел продолжать. Я не мог рисковать тем, чтобы прервать любого рода контакт с этим парнем. Он был умен. Высоченный средний балл в школе, мастерски играл в шахматы, прочел чуть ли не все, что имелось в школьной библиотеке… Юный интеллектуал на пути к колледжу. Хотя вообще-то интеллект не играет особой роли, когда тебя сажают за убийство, которого ты не совершал. И неважно, будь ты даже таким же башковитым, как Альберт Эйнштейн, – страх способен напрочь лишить тебя интеллекта.

Слова явно не шли у него с языка. Я склонил голову набок, свел брови вместе и спросил:

– И что же сказал шериф?

Энди заглотил наживку.

– Он сказал, что я просто сяду в тюрьму на какое-то время. Мне больше не причинят вреда, а он позаботится о моей матери.

– Он тебе что-нибудь сделал? – прямо спросил я.

Энди откинул одеяло, приподнял футболку. Мне было видно только его левый бок, но на ребрах и в районе почек было несколько выделяющихся линий. Я насчитал по меньшей мере три. Совершенно прямых, с четко очерченными краями, параллельных друг другу. Синяки эти выглядели довольно свежими. Им было не более двух дней.

Следы от ударов дубинкой.

– Избивал меня до потери сознания. Дважды. Я не хочу, чтобы кто-нибудь причинил боль моей матери. Я просто буду делать то, что мне говорят. Коди Уоррен все не так понял. Лучшее, что я могу сделать, – это признать себя виновным.

Глава 11

Эдди

Я не хотел заходить с Энди слишком далеко. Только не при нашей первой встрече. Только не тогда, когда и сам я был под арестом и тайком прокрался в его камеру. Завтра должен был состояться отбор присяжных. Энди согласился позволить мне выступать в качестве его адвоката, пока не вернется Коди Уоррен. На данный момент этого было достаточно. Я не мог начать обсуждать детали дела – по крайней мере пока что. Энди был слишком напуган. Сначала мне требовалось вытащить его отсюда.

Я вышел из его камеры, запер его там, вернулся в свою и тоже запер дверь. Потом попросил Шеймуса угомониться, но его было уже не остановить. После двух исполнений «Восходящей луны» и «Кто-то сказал, что дьявол уж мертв» я и сам принялся барабанить по решетке камеры.

Вошел Ломакс. В сопровождении Жиртреста. Здоровяк потянулся за ключами, чтобы отпереть дверь, но не смог найти их у себя на поясе. Ломакс вздохнул, отстегнул свои ключи и открыл мою камеру.

– Наручники нам теперь не нужны, насколько я понимаю? – поинтересовался он.

– Хотел бы извиниться за любые недоразумения, – сказал я.

– Можете судье это сказать, – ответил Ломакс.

Я последовал за ними из коридора обратно в офис, небрежно положив ключи от камер на стол, когда проходил мимо, быстрым и незаметным движением выдернув их из заднего кармана, пока якобы почесывал спину.

Вместо того чтобы выйти на улицу, Ломакс провел меня к боковой двери и небольшому кабинетику для обработки задержанных. Я сдал отпечатки пальцев, подставил физиономию под фотоаппарат, и они отвели меня прямо через боковую дверь к ожидавшей там машине.

– На данном этапе нам нужно надеть на вас наручники, – объявил Ломакс.

На меня надели браслеты, посадили на заднее сиденье патрульной машины и целых десять минут везли к высокому, величественному зданию окружного суда Санвилла, расположенному на окраине города. Это явно старое здание было выкрашено в белый цвет и немного напоминало старую церковь, особенно из-за башни с часами, увенчанной шпилем. Как и во многих старых судебных зданиях, в нем не было боковой двери для приема подсудимых. Меня провели прямо через парадный вход, а потом по боковому коридору к камерам временного содержания. Зал для судебных заседаний имелся здесь только один, хотя уголовное право было в приоритете – тем, кто с семейными и гражданскими делами, приходилось подстраиваться.

В камере я пробыл недолго.

Вскоре помощник шерифа провел меня в суд через боковую дверь. Зал суда был прямо как из «Убить пересмешника»¹⁸. В смысле, из фильма с Грегори Пеком, а не из книги. Над головой у меня жужжали два больших потолочных вентилятора. Огромный зал опоясывал балкон в форме подковы, с витражным окном посередине, хотя оно и не давало много света. Свет исходил от вычурной люстры, висевшей между вентиляторами. Галерея для публики представляла собой церковного вида скамьи из орехового дерева, примерно по полдюжины с каждой стороны, отделенные от процессуальной зоны зала суда деревянной перегородкой с распашной калиточкой по центру. Панели были украшены ручной резьбой, но вместо выдержек из конституции, юридических принципов или хотя бы каких-то символов, имеющих отношение к правосудию, изображала она всякие сцены из Ветхого Завета.

Параллельно галерее стояли два длинных стола – один для стороны защиты, другой для обвинения. В глубине, обращенная к ним, располагалась судейская трибуна, с огороженной барьером скамьей для присяжных справа и свидетельским возвышением слева. За пустым креслом судьи вяло свисал с флагштока американский флаг. На стене над флагом висел еще один образец деревянной резьбы: огромная сосновая доска с весами, символизирующими правосудие наверху, а под ними – Десять заповедей, изложенных вырезанными в дереве буковками.

Я был уже не в Арканзасе.

Религиозная символика в зданиях суда не допускается. Конституция запрещает это. И все же у меня сложилось впечатление, что если бы кто-нибудь из обвиняемых или адвокатов защиты вздумал на это пожаловаться, то не встретил бы особого понимания. Это был не суд, а некая личная вотчина.

Качок в обтягивающем костюме, которого я утром видел в закусочной, вошел в зал суда, следуя за высоким бледным мужчиной с кожаным портфелем в руках. Я сел за стол защиты, со все еще скованными перед собой руками.

– Меня зовут Рэндал Корн, я окружной прокурор округа Санвилл. А это мой помощник Том Вингфилд. Я бы пожал вам руку, но, боюсь, вы всё еще носите эти свои украшения, – произнес высокий бледный мужчина.

Корн даже не взглянул на меня, когда произносил эти слова, – просто достал бумаги из своего портфеля и положил их на стол обвинения. В этот момент до меня долетел какой-то странный запах. Чем-то очень неприятно пахло, но я не мог сказать, откуда он исходит.

– Я все равно не стал бы пожимать вам руку, – отозвался я.

Выражение лица у него изменилось, и я не сразу понял, что он улыбается. Если так на его физиономии выглядела улыбка, то не хотелось бы мне видеть его в гневе.

– Мы будем возражать против освобождения под залог, если только вы не согласитесь на мои условия, – продолжал он. – Во-первых, сумма залога составит пятьсот тысяч долларов. Во-вторых, вам запрещается появляться в пределах Бакстауна, кроме как для последующей явки в суд. Вас это устраивает?

– Не пойдет, – ответил я. – Я представляю Энди Дюбуа. И буду находиться здесь во время суда над ним.

– Когда это вы успели пообщаться с Энди Дюбуа?

– Сегодня днем. Он невиновен. И я собираюсь проследить за тем, чтобы его полностью оправдали.

На лице у Корна опять возникла эта улыбка – словно рана на лице у трупа.

– Мистер Флинн, вы не способны добиться даже своего собственного оправдания.

Я уже обдумывал какой-нибудь остроумный и содержательный ответ, когда опустил глаза и осознал, что рубашка у меня расстегнута и уделана моей собственной кровью, что на мне нет галстука, что вся моя одежда пропотела насквозь, что я небрит, а в голове у меня звенит, как внутри церковного колокола. Наверное, я все-таки был не совсем в том положении, чтобы сыпать угрозами. Корн был на добрых шесть дюймов выше меня – он выглядел как распасовщик баскетбольной команды какой-то нечисти, собравшейся на Хэллоуин.

– Тишина в зале суда, всем встать! Председательствует достопочтенный судья Фредерик Чандлер, – объявил судебный пристав.

В зал вошел судья Чандлер в черной мантии поверх серого костюма, быстро сел. Было ему по меньшей мере лет семьдесят, у него были тонкие как пух седые волосы, темно-красная черточка вместо рта, тонкий нос и глазные яблоки, которым, казалось, не сиделось в черепе.

Когда судебный пристав начал излагать суть дела и назвал мою фамилию, судья прервал его и уставился на меня так, словно я только что вытер задницу его судейской мантией.

– Передо мной документы, подтверждающие ваш статус приглашенного адвоката в этом штате. Я в жизни не видел, чтобы юрист, практикующий в качестве гостя коллегии адвокатов штата, вел себя так, как вы, Флинн!

Пока он все это говорил, лицо у него все больше темнело, как будто каждое произнесенное им слово повышало его кровяное давление.

– Вы позорите коллегию адвокатов Нью-Йорка, коллегию адвокатов Алабамы, самого себя и эту замечательную профессию! Вы обвиняетесь в нападении на помощника шерифа и незаконном проникновении в служебное помещение управления шерифа. И что же вы такое себе позволяете? А? Что вы можете сказать в свое оправдание, Флинн?

Когда он произнес мою фамилию, с губ у него слетела пенистая струйка слюны, которая, описав дугу над судейской кафедрой, шлепнулась на паркет.

С того момент, как вошел судья, я продолжал стоять, как и Корн. Тот явно наслаждался каждой минутой этого зрелища.

– Ваша честь, я должен прояснить три важных момента. Во-первых, для вас я мистер Флинн. Во-вторых, я ни на кого не нападал. На меня пока что распространяется принцип презумпции невиновности. А вы, кажется, уже признали меня виновным, даже не спросив у меня, признаю ли я себя таковым. Кстати, я не признаю себя виновным. В-третьих, если меня немедленно не освободят, я подам в суд на управление шерифа, на вас, на это вот чудовище Франкенштейна и вообще на любого другого жителя этого городка, какого только смогу припомнить.

Красные щеки судьи Чандлера начали дрожать. Он был сейчас похож на миску с прокисшим желе.

– Меня еще никогда так не оскорбляли из-за стола защиты… – наконец выдавил он.

– Вам следует чаще высказываться, – парировал я.

– Ваша честь, – встрял Корн, – это вопиющее оскорбление со стороны обвиняемого! Я бы попросил суд рассмотреть вопрос о привлечении мистера Флинна к ответственности за неуважение к суду. Причем не только за нанесенное им оскорбление судье, но и за его неучтивое поведение по отношению к офису окружного прокурора, который я тут представляю.

– Удовлетворено. Мистер Флинн, насколько я понимаю, вы ходатайствуете об освобождении под залог. Надеюсь, у вас есть богатые друзья, иначе вам придется долго охлаждать свою горячую голову в тюрьме штата.

Я уставился в пол, ругнувшись себе под нос. Я позволил этому городишке, этому окружному прокурору и этому судье добраться до меня. Я поступил не слишком-то умно. Это была плохая идея, и Энди Дюбуа здорово пострадает, если я застряну за решеткой до окончания суда над ним.

Мне следовало позвонить Гарри. У человека, который представляет сам себя в суде, клиент – дурак набитый.

И в этот момент я услышал, как позади меня распахнулась дверь. С дальнего конца зала донесся знакомый голос, и шаги стали громче, приближаясь. Туфельки на полудюймовых каблучках. А за ними – тяжелые армейские ботинки.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что прибыло подкрепление.

– Ваша честь, Кейт Брукс, сторона защиты, – произнес голос с выговором северного Нью-Джерси, по которому я соскучился гораздо сильней, чем готов был признать.

– А вы являетесь членом ассоциации адвокатов штата Алабама? – поинтересовался судья.

– Мои документы поданы сегодня прямо с утра. Насколько я понимаю, я вправе выступать в качестве гостя местной коллегии, пока мое заявление не будет удовлетворено.

Кейт подошла к окружному прокурору и что-то прошептала ему на ухо. Он позволил ей ознакомиться с обвинительным заключением и заявлением помощника шерифа, которому пришлось приложить лед к яйцам. Кейт все это запомнила. Впитывая детали за считаные секунды. Скорочтение – вообще ее конек. И мозг у нее работал столь же стремительно. Кейт обладала врожденным умением усваивать и использовать новую информацию практически мгновенно. Блок в своих тяжелых кожаных ботинках, узких джинсах и синей спортивной куртке стояла рядом с ней.

Ни Кейт, ни Блок не сказали мне ни слова.

– Ваша честь, нападение на представителя власти носит незначительный характер, а сам факт его легко может быть оспорен. Вообще-то нападению подвергся мой клиент. Вы можете видеть рассечение высоко у него на лбу. Мы немедленно подадим иск о нападении и нанесении побоев против управления шерифа округа Санвилл, требуя возмещения ущерба в размере одного миллиона долларов. Незаконное проникновение в служебное помещение не может быть отнесено к уголовным преступлениям, и при данных обстоятельствах обвинение в подобном деянии представляется нам довольно безнадежным. Помещения отделов полиции и схожих с ними структур являются государственной собственностью, и если только не установлены специальные знаки, четко обозначающие зоны ограниченного доступа, обвинение в незаконном проникновении не может быть предъявлено. Что же касается обвинения в неуважении к суду, то судья, который предположительно стал объектом подобного неуважения, должен будет назначить другого судью, который изучит факты до начала судебного разбирательства. Никто не может быть судьей в своем собственном деле. Это будет противоречить требованиям закона, если этот суд будет рассматривать дело, в котором сам является истцом. Мы ходатайствуем о том, чтобы обвинения во вторжении в служебное помещение и в неуважении к суду были официально отозваны прямо сейчас. В отношении же обвинения в нападении, то, если мистер Корн желает продолжить, ему потребуется альтернативный обвинитель для представления этого дела в иной юрисдикции, поскольку мы добавим офис окружного прокурора округа Санвилл к нашему иску о злонамеренном и противоправном судебном преследовании.

Судья Чандлер посмотрел на Корна. Какое-то время оба таращились друг на друга, оценивая свои возможности. Кейт не оставила им выбора. На распашных дверях, ведущих в офис шерифа, не было предупреждающей надписи «Посторонним вход воспрещен». И если б имелась видеозапись того нападения с камеры наблюдения, то на ней было бы видно, что усач повел себя агрессивно, врезавшись в меня всей своей тушей, а затем меня повалили на пол, шмякнув дубинкой по башке.

Блин, Кейт сработала просто отлично.

Наконец Корн кивнул и сказал:

– Учитывая обстоятельства, мы снимаем обвинения в незаконном проникновении на служебную территорию и нападении. Дело о неуважении остается на усмотрение суда.

Чандлер провел серым языком по зубам. А затем медленно произнес, и каждое его слово было словно пропитано ядом:

– Я откажусь от обвинения в неуважении, если Флинн извинится перед судом и окружным прокурором. Немедленно.

Кейт промолчала.

Я тоже промолчал. Просто нацелился взглядом прямо в судью Чандлера.

Он уставился на меня в ответ. Челюсть у него сжалась.

– Эдди… – прошептала Кейт.

– Что ты здесь вообще делаешь? Я думал, у тебя важное дело о разводе.

– Вчера поздно вечером мы всё уладили. А сегодня утром позвонил Гарри. Сказал, что мне нужно срочно ехать сюда, чтобы спасать твою задницу. Так что я здесь. И спасаю твою задницу. Просто проглоти это и извинись. Это ничего не значит. Нам нужно действовать умней. А не жестче.

– Мне не нравится этот городок. Мне не нравится этот судья. И я просто ненавижу окружного прокурора и этого его толстожопого помощничка!

– Я все это знаю, но речь сейчас не о тебе. Речь об Энди Дюбуа.

Я кивнул. Она была права, но легче от этого не стало.

– Ваша честь, приношу извинения за свои предыдущие замечания, – сказал я.

– Дело закрыто, – объявил судья, после чего сразу же встал и вышел. Его правая рука, крепко сжатая в кулак, заметно дрожала.

Корн собрал свои бумаги и, уходя, бросил:

– Я надеюсь, у вас не возникнет дурацких мыслей касательно того, чтобы попытаться защищать Энди Дюбуа.

– Как я уже сказал, Энди невиновен.

– Энди обязательно поджарят, – заверил Корн. – Так или иначе.

Глава 12

Эдди

В пять часов пополудни, потного, всего в ссадинах и засохшей крови, несущего свои пожитки в прозрачном пластиковом пакете, Кейт вывела меня из здания суда навстречу последним часам атомного солнца.

– Спасибо, – сказал я.

– У вас с Гарри есть склонность вечно влезать во всякие истории. Я знала, что в этом деле их будет предостаточно, просто не думала, что это произойдет так скоро. Это, должно быть, новый рекорд, даже для тебя, – сказала она.

– Я стараюсь совершенствоваться при каждой подвернувшейся возможности.

– Тебе следует стараться не высовываться! Гарри уже посвятил нас в подробности дела Энди Дюбуа. Этому парню нужна вся помощь, которую он только может получить. Так вот феерически злить судью, который будет председательствовать на процессе Энди, – это не лучший способ вести дела.

– Я знаю, но мне нужно было увидеть Энди. А кроме того, мотать судьям нервы – это типа как в моем духе. Как еще прикажешь получать удовольствие?

Блок сидела за рулем огромного темно-синего «Шевроле» с полным приводом, Гарри – на пассажирском сиденье рядом с ней. Я придержал заднюю дверцу для Кейт, она забралась на заднее сиденье, и я последовал за ней. Кондиционер в машине даже не был включен.

– Тебе не трудно включить кондей? Я плохо переношу жару.

Блок ничего не ответила. Гарри принялся поворачивать шишку на передней панели, чтобы настроить температуру. Блок бросила на него сердитый взгляд, вырубила кондиционер, а затем потянула за маленький рычажок, который приоткрыл заднее стекло на два дюйма.

– Кондиционер вреден для здоровья, – отрезала она, после чего вывернула руль, и мы влились в жиденький транспортный поток Бакстауна.

– Когда вы приехали? – спросил я.

– Примерно за час до того, как ты должен был предстать перед судом. Пришлось туго. Хотя Блок все-таки ухитрилась найти нам жилье в городе. Гарри сказал мне, что у вас, ребята, были проблемы с размещением.

– Можно и так сказать. Где мы остановимся?

– Тут неподалеку, – сказала Кейт.

– А кто присматривает за Кларенсом? – спросил я.

– Дениз согласилась взять его к себе.

– Я прихватил тебе вот это, – вмешался Гарри, протягивая мне сэндвич, завернутый в вощеную бумагу.

– Это мой утренний сэндвич с яичницей?

– Я решил, что не стоит его выбрасывать. Он обошелся мне в два доллара, – сказал Гарри.

Я развернул сэндвич, посмотрел на него, опять завернул и полностью опустил стекло, чтобы ветерок из-за него обдул лицо и избавил нас от яичного запаха.

– Ты получил тот отчет у Бетти из конторы Коди Уоррена? – спросил я.

– Конечно, – ответил Гарри. – И, прежде чем ты успел спросить, – я уже поговорил с Кейт и Блок; мы и понятия не имеем, что может означать это «FC». Это не инициалы свидетелей или вообще каких-то лиц, имеющих отношение к этому делу, – просто не представляю. Может, Фарнсворт в курсе… Этот отчет довольно любопытный. Окружной судмедэксперт кое-что упустил при вскрытии тела Скайлар Эдвардс – прежде всего следы у нее на лбу. Эксперт Уоррена явно сделал и фотографии, но у Бетти их не было. Они в машине Уоррена, вместе с остальными документами. В отчете говорится, что на лбу имеются достаточно четкие вмятины. Кровоподтеки хорошо различимой конфигурации.

– Значит, убийца мог использовать какого-то рода дубинку? – предположил я.

– Фарнсворт считает, что это след от узора на кольце или перстне. Я думаю, он прав.

– Хорошо различимый, говоришь?

– В отчете говорится, что он имеет форму звезды. Насколько я могу судить, проверив перечень изъятых вещей в протоколе, на момент ареста у Энди не было никакого кольца.

– Что-что вроде начинает вытанцовываться… Это хорошая основа для защиты, – сказал я, невольно улыбнувшись. – Нам просто нужны эти фотографии.

В машине воцарилась тишина. Ни Гарри, ни Кейт не смотрели в мою сторону.

Блок вздохнула.

– Не хочешь сказать ему? – спросила Кейт.

– Что мне сказать?

– Как ты знаешь, у Бетти этих снимков не было. Они были в машине Уоррена, которая пропала с концами, а самого судмедэксперта мы тоже никак не можем найти. Он не отвечает ни на звонки, ни на письма по «мылу». У меня такое впечатление, что нас просто табанят, – сказал Гарри.

– А ты просил Бетти позвонить ему?

– Ты думаешь, это наше первое дело об убийстве? – обиделся Гарри. – Она теперь тоже от нас бегает. Думаю, что кто-то добрался до нашего эксперта. Без этих фотографий и появления Фарнсворта в суде мы не сможем воспользоваться отчетом, а значит, крыть нам пока что совсем нечем.

– Есть еще хорошие новости? – спросил я.

Тут Блок притормозила напротив «Лисички».

– Да уж, просто замечательно, – заключил я.

Тетка, изображающая тут портье, все еще держала сигарету в уголке рта, а желтая от никотина табличка «Не курить» затрепыхалась под потоком воздуха, когда Блок закрыла входную дверь. Она вприщур смотрела на нас, пока мы поднимались по лестнице, направляясь к двум комнатам, которые сняла Блок. Кто бы ни разнес весть о моем появлении в этом городишке, он явно не выполнил свою домашнюю работу до конца. Кейт Брукс не значилась в черном списке Бакстауна, и было уже слишком поздно опять втирать ей, будто все номера заняты. Мы вошли через одну из дверей в комнату с письменным столом, одним стулом, лампой и двумя односпальными кроватями, хотя на самом деле это оказались две смежные комнаты, разделенные дверью, такой сопливой, что открыть ее можно было бы и простым плевком. Эта дверь была открыта, и Гарри уже разложил все бумаги по делу на двуспальной кровати в соседней комнате. В этой комнате имелись только кровать, туалетный столик и ванная. И никакого тебе письменного стола.

Кофеварки ни в одной из комнат не нашлось.

– Если мне в ближайшее время не принесут чашечку кофе, я кого-нибудь тут прикончу, – пригрозил я.

Не говоря ни слова, Блок повернулась и направилась к двери.

– Сливки и побольше сахара, – крикнул я ей вслед. На выходе Блок с улыбкой показала мне средний палец.

– Что собираешься теперь делать? – спросил Гарри.

– Хочу еще раз перечитать все материалы по делу. А затем составить ходатайство об освобождении под залог. Нам нужно вызволить Энди оттуда. И может, получится сегодня вечером навестить его маму.

– Я тоже почитаю, – сказала Кейт.

– Когда ты закончишь, нам нужно разработать план. Мы должны спасти этого парнишку. Прямо сейчас я не вижу способа, как это сделать.

– Мы найдем способ, – заверила меня Кейт.

Гарри кивнул и принялся за работу.

Мне хотелось быть более оптимистичным, но в данный момент казалось, что нам всем предстоит попотеть на этом процессе по делу об убийстве, только чтобы увидеть, как Энди Дюбуа выносят смертный приговор. Я просто чувствовал это. Эта комната, весь этот чертов городок казались враждебной территорией. Где-то в глубине глаз у меня нарастало давление, и вовсе не из-за удара полицейской палкой по голове.

Жизнь Энди Дюбуа висела на тоненькой ниточке. И в тот момент я не знал, как его спасти.

1.Помощник шерифа (Deputy) – это не заместитель, как иногда принято считать, а просто сотрудник шерифского управления, которых под началом шерифа может быть много, а в особо крупных округах они подразделяются на ранги по старшинству точно так же, как и в полиции (один из персонажей этой книги имеет звание старшего помощника). Шерифская служба – это нечто вроде нашей областной полиции, она действует преимущественно в сельской местности и небольших городках (town), подчиняясь властям округа. В собственно городах (city) за порядком следит полиция, находящаяся под началом городского муниципалитета. Здесь и далее – прим. пер.

2.Программа, предусматривающая размещение на упаковках для молока изображения пропавших детей, стартовала в американском штате Айова в 1984 г. по инициативе «Андерсон-Эриксон Дайари», после чего ее подхватили более 700 предприятий по всей стране, однако почин продержался недолго, не более двух лет: производители молока сочли, что такие изображения наводят потребителей на печальные мысли, неуместные за обеденным столом.

3.По адресу Сентер-стрит, 100, расположено здание уголовного суда Нью-Йорка.

4.Трайбека (TriBeCa, сокр. от англ. Triangle Below Canal – «Треугольник южнее Кэнэл-стрит) – престижный район нью-йоркского Манхэттена, известный благодаря историческим промышленным зданиям, многие из которых преобразованы в жилые лофты, рестораны и бутики.

5.185 фунтов – примерно 85 кг.

6.АНБ (англ. NSA) – Агентство национальной безопасности США, подразделение Министерства обороны США, входящее в состав Разведывательного сообщества США на правах независимого разведывательного органа.

7.«Форчун-500» – список 500 крупнейших компаний США по размеру выручки, составляемый журналом Fortune. Впервые составлен в 1955 г.

8.Pro bono (лат.) – оказание профессиональных услуг бесплатно, на общественных началах. Больше всего этот термин в ходу у привыкших к латыни юристов.

9.Тут примерно та же история, что и в случае с помощниками шерифа. Эти ассистенты – на самом деле просто сотрудники прокуратуры различного ранга, только именуемые не Deputy, а Assistant (сокращенно ADA).

10.АСЗГС (англ. ACLU) – Американский союз защиты гражданских свобод.

11.Имеется в виду композиция Sympathy For The Devil («Сочувствие к дьяволу») группы The Rolling Stones (1968), начинающаяся со строчки «Please allow me to introduce myself» («Пожалуйста, разрешите мне представиться»).

12.Специально для «оружейных пуристов»: имеется в виду калибр нарезного ствола 0,22 дюйма (в основном 5,6 мм, хотя из-за разных способов измерения возможны небольшие разночтения).

13.«Ла-Гуардиа» – один из трех нью-йоркских аэропортов.

14.Тот случай, когда в произношении названия превалируют местные традиции, а не правила английского языка. Место, в которое прилетел Эдди (Mobile), называется именно Мобил, а не Мобайл, как пытаются произнести его незнакомые с местным диалектом. Обычная история на многонациональной территории США. Впрочем, далее этот момент объясняется.

15.«Севен-илевен» («7–11») – крупнейшая в мире сеть небольших продовольственных магазинчиков, представленная в 18 странах. Изначально работали с 7 утра до 11 вечера, отсюда и название, но сейчас многие такие магазины работают и круглосуточно.

16.Информационно-политические СМИ, рассматриваемые американскими мейнстрим-медиа как ультраправые, хотя без всяких натяжек к этой категории можно отнести разве что ресурс, основанный консервативным комментатором Эндрю Брайтбартом, регулярно позволяющим себе ксенофобские и откровенно расистские высказывания.

17.Трогательные баллады на тему дома родного с несколько блатным уклоном, примерно как в нашей «По диким степям Забайкалья». Громоздкое, труднопроизносимое (особенно после вискаря), но чисто ирландское название населенного пункта в песне «Вернись, Падди Райли, ты в Беллиджеймсдафф» порой вызывает смех у самих ирландцев.

18.«Убить пересмешника» (1960) – роман американской писательницы Харпер Ли, главный герой которого, адвокат Аттикус Финч, представляет в суде чернокожего парнишку, ложно обвиненного в изнасиловании белой женщины. Действие романа происходит в Арканзасе, в вымышленном городке Мейкомб. Многим это произведение больше известно по одноименной экранизации 1962 г. – по крайней мере, в США.

Бесплатный фрагмент закончился.