Читать книгу: «Время динозавров: Новая история древних ящеров»

Переводчик Константин Рыбаков

Научный редактор Александр Аверьянов, д-р биол. наук

Редактор Антон Никольский

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректор М. Миловидова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрация на обложке А. Атучин

Дизайн Bonni Leon-Berman

© Stephen Brusatte, 2018

© Карты мира в доисторические времена. Colorado Plateau Geosystems, Inc., 2016

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2019

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Мистеру Жакупсаку, моему первому и лучшему учителю палеонтологии, моей жене Энн и всем тем, кто обучает молодое поколение

Эта книга издана в рамках программы «Книжные проекты Дмитрия Зимина» и продолжает серию «Библиотека «Династия». Дмитрий Борисович Зимин – основатель компании «Вымпелком» (Beeline), фонда некоммерческих программ «Династия» и фонда «Московское время».

Программа «Книжные проекты Дмитрия Зимина» объединяет три проекта, хорошо знакомые читательской аудитории: издание научно-популярных переводных книг «Библиотека «Династия», издательское направление фонда «Московское время» и премию в области русскоязычной научно-популярной литературы «Просветитель».

Подробную информацию о «Книжных проектах Дмитрия Зимина» вы найдете на сайте ziminbookprojects.ru.

Пролог
Золотой век открытий

Еще не рассвело, когда я вышел из такси холодным утром в ноябре 2014 г. и стал проталкиваться на Центральный железнодорожный вокзал Пекина. Я крепко стискивал билет, пробиваясь сквозь толпу из тысяч ранних пассажиров, время отправления поезда приближалось, нервы были на пределе, я понятия не имел, куда идти. В одиночестве, всего с парой китайских слов в активе, мне оставалось лишь сличать иероглифы на билете с символами на платформах. Глядя прямо перед собой, я поднимался и спускался по эскалаторам, мимо газетных киосков и продавцов лапши, как хищник на охоте. Мой чемодан, нагруженный фотоаппаратами, штативом и научным снаряжением, катился, подпрыгивая, ударяясь о чьи-то лодыжки и переезжая ноги. Казалось, на меня орут со всех сторон сразу. Но я не останавливался.

Моя зимняя куртка к этому времени уже пропиталась потом, я задыхался от дизельного дыма. Где-то впереди взревел двигатель, раздался свисток. Поезд отправлялся. Я слетел по бетонным ступеням к платформе и с огромным облегчением узнал символы. Наконец-то. Это был мой поезд, он шел на северо-восток, в Цзиньчжоу, город размером с Чикаго в старой Маньчжурии, всего в нескольких сотнях километров от границы с Северной Кореей.

В течение следующих четырех часов я пытался устроиться поудобнее, пока мы ползли вдоль бетонных заводов и кукурузных полей, покрытых туманом. Иногда я клевал носом, но заснуть так и не удалось. Слишком я был взволнован. В конце путешествия меня ждала тайна – окаменелость, которую фермер нашел во время сбора урожая. Я уже видел несколько нечетких фотографий, которые мне отправил хороший друг и коллега Цзюньчан Люй, один из самых известных охотников за динозаврами в Китае. Мы оба согласились, что находка казалась важной. Может, это даже был «святой Грааль» – новый вид, сохранившийся в таком безупречном состоянии, что можно почувствовать, каким было живое, дышащее существо десятки миллионов лет назад. Но сперва нужно было увидеть находку своими глазами.

Когда мы с Цзюньчаном, подсевшим в вагон позднее, сошли с поезда в Цзиньчжоу, нас встретили представители местной администрации, которые взяли наши сумки и усадили в два черных внедорожника. Мы с ветерком доехали до городского музея, который располагался в удивительно неприметном здании на окраине города. С серьезным видом, словно на политическом саммите самого высокого уровня, нас провели через мерцающий неоновыми огнями длинный коридор в боковую комнату с несколькими столами и стульями. На небольшом столике лежала каменная глыба, такая тяжелая, что ножки стола, казалось, начинали подгибаться. Один из местных что-то сказал Цзюньчану по-китайски, тот повернулся ко мне и коротко кивнул.

– Пошли, – сказал он со своим странным акцентом, в котором его родные китайские интонации сочетались с техасской протяжностью, которую он приобрел во время обучения в Америке.

Мы вместе шагнули к столу. Я чувствовал взгляды всех присутствующих, жуткая тишина повисла в комнате, когда мы приблизились к сокровищу.

Передо мной была одна из самых красивых окаменелостей, которые я когда-либо видел. Это оказался скелет размером с осла, шоколадно-коричневые кости выступали из окружающего тускло-серого известняка. Наверняка динозавр: зубы-ножи, острые когти и длинный хвост не оставляли сомнений, что это был близкий родственник зловещего велоцираптора из «Парка юрского периода».

Но динозавр выглядел необычно. Его кости были легкими и наполненными воздухом, ноги – длинными и тонкими, как у цапли, изящный скелет явно принадлежал активному, быстрому животному. Причем сохранились не только кости, но и перья, покрывавшие все тело. Пуховые перья, похожие на шерсть, на голове и шее, длинные ветвящиеся перья на хвосте и крупные перья на передних лапах, уложенные слоями друг над другом, образуя крылья.

Динозавр был похож на птицу.

Примерно через год мы с Цзюньчаном описали его как новый вид, назвав его чжэньюаньлун (Zhenyuanlong suni). Это один из примерно 15 новых динозавров, которых я назвал за последнее десятилетие своей палеонтологической карьеры, по пути из родного Среднего Запада на преподавательскую должность в Шотландии, со многими остановками по всему миру для поиска и изучения динозавров.

Чжэньюаньлун отличается от динозавров, о которых мне рассказывали в школе еще до того, как я стал ученым. Меня учили, что динозавры были огромными, чешуйчатыми, тупыми чудовищами, они были плохо приспособлены к окружающей среде и влачили жалкое существование, ожидая, когда придет пора вымирать. Ошибка эволюции. Тупиковое ответвление истории жизни. Примитивные создания, которые появились и исчезли задолго до людей, в первозданном мире, совсем не похожем на наш, практически на чужой планете. Динозавры воспринимались как диковинки, на которых можно смотреть в музее, или киномонстрами из кошмарных снов, или детским увлечением, но они почти не имели отношения к современности и были недостойны сколько-нибудь серьезного изучения.

Но эти стереотипы в корне не верны. Новое поколение исследователей опровергло их за последние несколько десятилетий, находки окаменелостей динозавров появляются в невиданных количествах. Где-нибудь в мире – от пустынь Аргентины до промерзших пустошей Аляски – новый вид динозавров находят примерно раз в неделю. Вдумайтесь: новый динозавр. Каждую. Неделю. Это примерно 50 новых видов в год, и среди них чжэньюаньлун. Речь не только о новых находках, но и о новых способах их изучения: современные технологии дают возможность палеонтологам изучать биологию и эволюцию динозавров так, как наши деды и представить себе не могли. Томографы помогают изучать мозг и органы чувств динозавров, компьютерные модели – способы их передвижения, а мощные микроскопы могут даже выявить, какого цвета были некоторые динозавры.

Мне довелось поучаствовать во всем этом – как одному из молодых палеонтологов, которые достигли совершеннолетия в эпоху «Парка юрского периода». Нас много таких, 20–30-летних ученых, работающих друг с другом и с наставниками из предыдущего поколения. С каждым новым открытием, с каждым новым исследованием мы узнаем немного больше о динозаврах и их развитии.

В этой книге я хочу рассказать эпическую историю о том, откуда появились динозавры, как они достигли мирового господства, как некоторые из них стали колоссами, а другие отрастили перья и крылья и превратились в птиц, о том, как динозавры исчезли, открыв путь для современного мира и для нас самих. Заодно я хочу рассказать, как мы по кусочкам собирали эту историю, и дать представление о том, что такое быть палеонтологом, чья работа – охотиться на динозавров.

Но главное, я хочу показать, что динозавры не были пришельцами, и не были тупиковой ветвью развития, и, конечно же, они все еще важны для науки. Они были удивительно успешными, процветали более 150 млн лет, и среди них были самые поразительные животные, которые когда-либо жили, в том числе птицы – примерно 10 000 видов современных динозавров. Их дом – это наш дом, все та же Земля, подчиняющаяся тем же причудам климата и изменениям окружающей среды, с которыми сталкиваемся и мы. Они развивались в постоянно меняющемся мире, в котором происходили чудовищные извержения вулканов и астероидные удары, континенты двигались, уровень моря постоянно колебался, а капризная температура то поднималась, то опускалась. Они превосходно приспособились к окружающей среде, но в конце концов большинство из них вымерло, не справившись с фатальным кризисом. Несомненно, тут есть урок и для нас.

Время динозавров – это в первую очередь невероятная история об эпохе, когда мир принадлежал гигантским животным и другим фантастическим существам. Они ходили по той самой земле, по которой ходим и мы, их окаменелости захоронены в ней – улики, по которым можно восстановить историю динозавров. Для меня это одна из величайших страниц биографии нашей планеты.

Стив Брусатти,

Эдинбург, Шотландия

18 мая 2017 г.

1
Рассвет динозавров

– Бинго! – Воскликнул мой друг Гжегож Недзвецкий, указывая на тонкую, как лезвие ножа, границу между узкой полосой аргиллита и более широким слоем грубой скалы прямо над ним. Мы находились в карьере недалеко от крошечной польской деревни Захелмье. Когда-то здесь добывали известняк, но давно забросили. Окружающий пейзаж пестрел полуразрушенными заводскими трубами и другими остатками индустриального прошлого Польши. Карта же лживо утверждала, что мы были в Свентокшиских горах, которые представляли собой унылую горстку холмов, некогда величественных, но теперь почти выровненных сотнями миллионов лет эрозии. Небо было серым, налетели комары, дно карьера дышало жаром, а единственные люди, которых мы видели, – пара заблудившихся туристов, которые, похоже, свернули совершенно не туда.

– Это вымирание, – сказал Гжегож, и широкая улыбка отразилась на его давно не бритом лице. – В нижнем слое много следов больших рептилий и родственников млекопитающих, но потом они исчезают. Выше некоторое время ничего нет, а потом динозавры.

Может, мы и глядели на камни в заросшем карьере, но на самом деле перед нами разворачивалась революция. Скалы хранят в себе рассказ о глубоком древнем прошлом, о том, что происходило задолго до того, как люди начали ходить по земле. И повествование, которое мы увидели на камнях перед нами, шокировало. Эта перемена в скале, заметная только наметанному глазу ученого, свидетельствует об одном из самых драматических событий в истории Земли. Примерно 252 млн лет назад краткий миг, изменивший мир, стал поворотным моментом. Это произошло до нас, до шерстистых мамонтов, до динозавров, но его отголоски заметны и сегодня. Если бы тогда все сложилось по-другому, кто знает, на что был бы похож современный мир? Это как размышлять о том, что было бы, если бы эрцгерцога¹ не застрелили.

Окажись мы в этом же месте 252 млн лет назад, в эпоху, которую геологи называют пермский период (или, сокращенно, пермь), мы не узнали бы эти места. Никаких разрушенных заводов и других признаков человека. Никаких птиц в небе или мышей, снующих у ног, никаких цветущих кустарников, царапающих нас, или комаров, пьющих нашу кровь. Все это появится позднее. Впрочем, вспотели мы бы точно так же, потому что было жарко и невыносимо душно, может, еще хуже, чем в середине лета в Майами. Бурные реки стекали со склонов Свентокшиских гор, которые тогда были настоящими горами, с остроконечными снежными вершинами, поднимавшимися на километры в облака. Реки пробивались сквозь обширные леса из хвойных деревьев – ранних родственников сегодняшних сосен и можжевельников – и впадали в обширный водоем, примыкавший к холмам, на которых было полно мелких озер, которые увеличивались в сезон дождей и высыхали с приходом засухи.

Эти озера были средоточием жизни для местной экосистемы, водопоем, который спасал оазис от суровой жары и ветра. Всевозможные животные стекались сюда, но это не были животные, знакомые нам сегодня. Там были склизкие саламандры размером больше собаки, которые лежали у берега и время от времени хватали рыбу. Вокруг бродили могучие звери под названием парейазавры: из-за бугристой кожи, мощного торса и общей зверской внешности они походили на безумного футбольного нападающего – рептилоида. Жирные мелкие дицинодонты, словно свиньи, рылись в грязи, подсекая вкусные корни острыми бивнями. Правили всем горгонопсы, монстры размером с медведя, которые царили на вершине пищевой цепи, вспарывая животы парейазавров и плоть дицинодонтов саблевидными клыками. Такие чудные создания хозяйничали в мире прямо перед динозаврами.

Затем, глубоко внутри, земля содрогнулась. Находясь на поверхности, вы бы ничего не почувствовали, по крайней мере в самом начале, около 252 млн лет назад. Все началось на глубине 50, а может быть, даже 100 км, в мантии, которая находится между земным ядром и корой. Мантия – это плотная порода, настолько горячая и находящаяся под таким сильным давлением, что на протяжении длинных отрезков геологического времени она течет, как сверхвязкая жвачка. По сути, у мантии есть течения, как у реки. Эти течения приводят в движение конвейерно-ленточную систему тектоники плит, которая ломает тонкую внешнюю кору на отдельные плиты, движущиеся относительно друг друга. Без этих мантийных течений не было бы гор, океанов и поверхности, на которой можно жить. Однако время от времени один из потоков активируется. Горячие струи жидкой породы вырываются на волю и поднимаются к поверхности, в конце концов, выплескиваясь наружу через вулканы в некоторых местах Земли, которые в геологии называются горячими точками. Они встречаются редко, Йеллоустон – пример такой точки. Постоянная подача тепла из глубин Земли дает силу «Старому служаке» и другим гейзерам.

То же самое происходило в конце перми, но в масштабах всего континента. В Сибири начала формироваться гигантская горячая точка. Потоки жидкого камня прошли сквозь мантию в кору и выплеснулись наружу через вулканы. Это были не обычные вулканы, к которым мы привыкли: конусообразные горы, которые спят десятилетиями, а потом извергают пепел и лаву, как Сент-Хеленс или Пинатубо. Те извержения не были похожи на опыты с уксусом и содой, которые многие из нас проводили на уроках химии или географии. Нет, то были просто большие трещины в земле, часто многокилометровой длины, которые непрерывно извергали лаву, год за годом, десятилетие за десятилетием, столетие за столетием. Извержения в конце перми продолжались несколько сотен тысяч лет, может, даже несколько миллионов. Были более сильные всплески и более спокойные периоды. В общей сложности лавы излилось столько, что она затопила несколько миллионов квадратных километров в Северной и Центральной Азии. Даже сегодня, более 250 млн лет спустя, черные базальтовые породы, состоящие из этой остывшей лавы, покрывают почти 1 млн км² в Сибири, а это примерно соответствует площади всей Западной Европы.

Представьте себе целый континент, выжженный лавой. Апокалипсис из плохого фильма категории B. Можно предположить, что все парейазавры, дицинодонты и горгонопсы в Сибири были уничтожены. Но все было куда хуже. При извержении вулкана выделяется не только лава, но и тепло, пыль и ядовитые газы. В отличие от лавы, они влияют на всю планету. В конце перми они стали настоящими вестниками гибели, запустив каскад разрушений, которые продолжались миллионы лет и бесповоротно изменили мир.

Пыль попала в атмосферу, заполнила высотные воздушные потоки и распространилась по всему миру, заслоняя солнце и препятствуя фотосинтезу растений. Некогда пышные хвойные леса вымерли; парейазавры и дицинодонты остались без растительной пищи, а потом и горгонопсы – без мяса. Пищевые цепи начали рушиться. Часть пыли стала оседать и, соединяясь с капельками воды, вызвала кислотные дожди, что усугубило положение на суше. Чем больше гибло растений, тем бесплоднее и неустойчивее становилась земля. Началась массовая эрозия, ведь оползни уничтожали огромные площади гниющих лесов. Именно поэтому мелкие аргиллиты, которые мы увидели в карьере Захелмье, свидетельствующие о мирной и спокойной обстановке, внезапно сменились более крупными и грубыми камнями, характерными для быстрых течений и агрессивных бурь. Лесные пожары бушевали на истерзанной земле, не оставляя растениям и животным шанса на выживание.

Но это были лишь кратковременные последствия мощного излияния лавы в Сибири, случившиеся в течение дней, недель и месяцев. Долгосрочные последствия были куда смертоноснее. Вместе с лавой в атмосферу попали удушливые облака углекислого газа. Сегодня мы очень хорошо знаем, что углекислый газ оказывает мощный парниковый эффект, он отражает тепло поверхности Земли, тем самым нагревая атмосферу. Углекислый газ из сибирских извержений поднял температуру не на какие-нибудь несколько градусов – он вызвал безудержный парниковый эффект, вскипятивший планету. Были и другие последствия. Хотя много углекислого газа попало в атмосферу, немалая его часть растворилась в океане. Это вызвало цепь химических реакций, из-за которой океанская вода становится более кислой, а это опасно для жизни, особенно для морских существ с легко растворяющимися раковинами. Именно поэтому мы не купаемся в уксусе. Окисление также выводит большую часть кислорода из океанов – еще одна серьезная проблема для всех, кто живет в воде или около нее.

Описания страхов и ужасов можно продолжать еще много страниц, но суть в том, что жить в конце перми было очень трудно. Это была самая массовая гибель в истории нашей планеты. Примерно 90 % всех видов исчезли. У палеонтологов есть специальный термин для событий, когда за короткое время по всему миру погибает огромное количество растений и животных: массовое вымирание. За последние 500 млн лет было пять особо тяжелых массовых вымираний. Самое знаменитое, конечно, произошло 66 млн лет назад в конце мелового периода и уничтожило динозавров. Мы еще поговорим о нем позже. Но как ни ужасно вымирание в конце мела, по сравнению с вымиранием в конце перми это просто ничто. Тот резкий переход от аргиллита к песчанику в польском карьере фиксирует момент, когда 252 млн лет назад жизнь ближе всего подошла к тому, чтобы исчезнуть навсегда.

Потом все стало налаживаться. Так всегда бывает. Жизнь ко всему приспосабливается, и некоторые виды всегда выживают даже в самых страшных катастрофах. Вулканы извергались несколько миллионов лет, а потом перестали, когда горячая точка ослабла. Без воздействия лавы, пыли и углекислого газа экосистемы постепенно начали стабилизироваться. Снова стали плодиться и размножаться растения. Они дали пищу растительноядным животным, а те стали пищей хищников. Пищевые сети восстановились. Возрождение заняло не менее 5 млн лет, и, когда оно завершилось, стало лучше, но совсем по-другому. Некогда доминировавшие горгонопсы, парейазавры и их родственники никогда больше не будут рыскать вдоль польских озер да и каких-либо других: выжившие счастливчики заполучили всю землю для себя. Это был по большей части пустынный мир, ждущий колонизаторов. После пермского периода наступил следующий промежуток геологического времени, триас, и стало ясно, что жизнь никогда не будет прежней. На сцену готовились выйти динозавры.

Будучи молодым палеонтологом, я стремился понять, как изменился мир из-за пермо-триасового вымирания. Кто вымер, кто выжил и почему? Как быстро восстановились экосистемы? Какие новые небывалые существа появились из постапокалиптической тьмы? Что зарождалось в пермской лаве?

Есть только один способ ответить на эти вопросы. Нужно отправиться в поле и искать окаменелости. Если было совершено убийство, детектив начинает с изучения тела и места преступления, он ищет отпечатки пальцев, волосы, одежду или другие улики, которые могут рассказать о случившемся и привести к виновнику. Для нас, палеонтологов, улики – это окаменелости. Это наша валюта, единственные данные о том, как жили и развивались давно вымершие организмы.

Ископаемые – это любые следы древней жизни, они бывают разные. Самые известные – кости, зубы и раковины: твердые части, из которых состоит скелет животного. После того, как животное оказывается захоронено в песке или грязи, эти части постепенно замещаются минералами и превращаются в камень, так получается окаменелость. Мягкие объекты, например листья и бактерии, тоже иногда сохраняются, обычно в виде отпечатков на камне. То же происходит и с мягкими частями животных: кожей, перьями или даже мышцами и внутренними органами. Но чтобы эти части превратились в окаменелости, нужно большое везение: животное должно быть погребено очень быстро, чтобы эти хрупкие ткани не успели разложиться, а хищники их не съели.

Все ископаемые, о которых мы говорили, – это остатки организма, то есть части растения или животного, превратившиеся в камень. Но есть другой тип ископаемых: следы, которые отмечают присутствие или поведение организма или сохраняют нечто, произведенное организмом. Лучший пример – отпечатки лап; сохраняются также норы, следы укусов, копролиты (окаменелый помет), яйца и гнезда. Такие остатки бывают особенно ценными, потому что они говорят нам, как вымершие животные взаимодействовали друг с другом и окружающей средой – как они двигались, что ели, где жили и как размножались.

Окаменелости, которые меня особенно интересуют, принадлежат динозаврам и животным, жившим непосредственно перед ними. Динозавры жили в течение трех геологических периодов: триасового, юрского и мелового (которые вместе образуют мезозойскую эру). Пермский период, когда странные и поразительные существа резвились у польских озер, шел сразу перед триасовым. Мы часто считаем динозавров древними, но на самом деле они новички в истории жизни.

Земля образовалась около 4,6 млрд лет назад, а первые микроскопические бактерии появились через несколько сотен миллионов лет. Примерно 2 млрд лет наш мир принадлежал бактериям. Если бы мы в нем оказались, не увидели бы ни растения, ни животных, ничего, видимого невооруженным глазом. Затем, примерно 1,8 млрд лет назад, простые клетки научились объединяться в более крупные и более сложные организмы. Начался и закончился глобальный ледниковый период, охвативший почти всю планету, до самых тропиков, и появились первые животные. Поначалу это были просто мешочки с жижей, наподобие губок или медуз, но потом у них появились раковины и скелеты. Около 540 млн лет назад, в кембрийском периоде, эти первые скелетные формы жизни вдруг дали невероятное биоразнообразие, стали чрезвычайно многочисленными, принялись есть друг друга и формировать в океанах сложные экосистемы. У некоторых появился скелет из костей – это были первые позвоночные, похожие на мальков рыб. Но они тоже продолжили развиваться, и в конце концов около 390 млн лет назад некоторые из них превратили плавники в лапы, отрастили пальцы и вышли на сушу. Это были первые четвероногие, и их потомки – это все позвоночные, обитающие сегодня на земле: лягушки и саламандры, крокодилы и змеи, а впоследствии динозавры и мы.

Мы знаем эту историю по окаменелостям – тысячам скелетов, зубов, следов и яиц, которые по всему миру собирают поколения палеонтологов. Мы одержимы поисками окаменелостей и знамениты своей готовностью отправиться безумно далеко, чтобы найти что-то новое. Будь то известняковый карьер в Польше, откос на заднем дворе супермаркета Walmart, куча камней на стройке или обрывистые склоны свежевырытой свалки – если там есть окаменелости, то найдется хотя бы один безрассудный (или одержимый) палеонтолог, который отправится туда несмотря на жару, мороз, дождь, снег, сырость, пыль, ветер, насекомых, зловоние или военные действия.

Вот почему я оказался в Польше. Впервые я приехал туда летом 2008 г., в 24 года, перед поступлением в аспирантуру. Я приехал изучать любопытные новые окаменелости рептилий, которые за несколько лет до того обнаружили в Силезии, кусочке Юго-Западной Польши, за который долгие годы сражались поляки, немцы и чехи. Окаменелости хранились в музее в Варшаве, сокровищнице польского государства. Я помню шум Центрального вокзала столицы, когда подъезжал к нему на опоздавшем поезде из Берлина, ночные тени, скрывавшие ужасающую сталинскую архитектуру города, восстановленного из руин после войны. Сойдя с поезда, я стал изучать толпу. У кого-то должна быть табличка с моим именем. Я договорился о визите через серию официальных электронных писем с очень высокопоставленным польским профессором, который отправил одного из аспирантов встретить меня на вокзале и отвести в небольшую комнату для гостей прямо в Польском институте палеобиологии, всего на несколько этажей выше хранилища с окаменелостями. Я понятия не имел, кого ищу, а так как поезд опоздал на час, я решил, что студент улизнул обратно в лабораторию, предоставив мне самому искать дорогу в чужом городе в потемках лишь с несколькими польскими словами из разговорника.

Но только я запаниковал, как увидел трепещущий на ветру лист бумаги, на котором было торопливо нацарапано мое имя. Лист был в руках у молодого парня с коротко, по-военному, подстриженными волосами, которые начинали редеть, прямо как у меня. Глаза у него были темные, он щурился. Лицо заросло легкой щетиной, и он казался чуть более загорелым, чем большинство знакомых мне поляков. Почти смуглым. В нем было что-то смутно зловещее, но все тотчас же изменилось, стоило ему увидеть меня. Он широко улыбнулся, схватил мою сумку и крепко пожал руку. «Добро пожаловать в Польшу. Меня зовут Гжегож. Как насчет ужина?»

Мы оба устали, я после долгого путешествия в поезде, Гжегож после целого дня, занятого описыванием ископаемых костей, которые он и его команда студентов-помощников нашли на юго-востоке Польше за несколько недель до того (отсюда и его полевой загар). Но вечер кончился тем, что мы опрокинули по несколько кружек пива и несколько часов проговорили об окаменелостях. Его живой энтузиазм относительно динозавров был такой же, как и у меня, он был полон иконоборческих идей о событиях после пермо-триасового вымирания.

Мы с Гжегожем быстро подружились. До конца недели изучали польские ископаемые вместе, а в четыре последующих лета я приезжал в Польшу, чтобы заниматься полевыми работами с Гжегожем, часто вместе с третьим «мушкетером» в нашей команде, молодым британским палеонтологом Ричардом Батлером. За это время мы нашли много окаменелостей и придумали несколько новых гипотез о том, как появились динозавры в те лихие дни после пермского вымирания. За эти годы Гжегож на моих глазах из нетерпеливого, но несколько робкого аспиранта превратился в одного из ведущих палеонтологов Польши. Незадолго до своего 30-летия он нашел на другом конце карьера Захелмье цепочку следов, оставленную одним из первых рыбообразных существ, которые вышли из воды на землю около 390 млн лет назад. Фотография следов была опубликована на обложке Nature, одного из ведущих мировых научных журналов. Его пригласили на специальную аудиенцию с премьер-министром Польши, он выступил на конференции TED. Именно его суровое лицо – не его ископаемые открытия, а он сам – украсило обложку польской версии National Geographic.

Он стал чем-то вроде научной знаменитости, но больше всего на свете Гжегож любит природу и поиски окаменелостей. Он называет себя «полевым животным» и говорит, что гораздо больше любит спать в палатке и продираться через заросли, чем вращаться в высшем свете Варшавы. Ничего не попишешь. Он рос в окрестностях Кельце, областного центра в районе Свентокшиских гор, и собирал окаменелости с детства. Особенно хорошо он замечал ту разновидность окаменелостей, которую многие палеонтологи игнорируют: следы. Отпечатки лап и хвоста, которые динозавры и другие животные оставляли, когда шли по грязи или песку, занимаясь обычными каждодневными делами: охотой, поисками укрытия, спариванием, общением, едой и отдыхом. Он был в восторге от следов. У животного есть только один скелет, часто напоминал он мне, но оно может оставить миллионы следов. Как матерый разведчик, он знал все лучшие места со следами. В конце концов, это были его родные пенаты. Повезло же ему с родиной, ведь оказалось, что кишащие жизнью сезонные озера, которые покрывали эту территорию во время перми и триаса, были идеальной средой для сохранения следов.

Четыре лета мы потакали страсти Гжегожа к следам. Мы с Ричардом плелись за ним, когда он вел нас к своим тайным угодьям, которые в основном были заброшенными карьерами, камнями посреди ручьев и кучами мусора по обочинам новых дорог, куда рабочие отбрасывали куски камня, оставшиеся после укладки асфальта. Следов мы нашли много. Вернее, Гжегож. Мы с Ричардом научились узнавать мелкие отпечатки лап, оставленные ящерицами, земноводными, ранними динозаврами и родственниками крокодилов, но нам никогда не сравниться с мастером.

Тысячи дорожек следов, которые Гжегож нашел за два десятилетия, плюс горстка новых, которые нашли мы с Ричардом, рассказали интересную историю. Там было множество разновидностей следов, оставленных множеством разных существ. Они произошли не одномоментно, а из промежутка в десятки миллионов лет: начинались с перми, продолжались все великое вымирание в триасе и даже достигали следующего, юрского периода, который начался около 200 млн лет назад. Когда сезонные озера высыхали, на их месте оставались огромные грязевые равнины, на которых животные оставляли следы. Затем реки наносили новые осадки, они покрывали грязевые равнины, и те превращались в камень. Этот цикл повторялся год за годом, так что в Свентокшиских горах следы теперь лежат друг на друге, слоями. Для палеонтологов это золотая жила: возможность увидеть, как животные и экосистемы изменяются со временем, особенно после пермского вымирания.

Эти первые динозавры не то чтобы господствовали, они существовали в тени более крупных и разнообразных земноводных, родственников млекопитающих и родственников крокодилов, которые жили рядом с ними на сухих, иногда затопляемых равнинах триаса. Даже герреразавр, вероятно, не был на вершине пищевой цепи, уступая это место убийственному саркозуху, крокодилоподобному архозавру 7-метровой длины. Но динозавры уже вышли на сцену. Три основные группы – хищные тероподы, длинношеие завроподы и растительноядные птицетазовые – уже понемногу расходились в стороны на генеалогическом древе, как дети, покинувшие отчий дом, чтобы основать собственный род.

Начинался победоносный марш динозавров.

2
Динозавры набирают силу

Представьте мир без границ. Это не цитата из Джона Леннона. Я имею в виду вот что: представьте себе Землю, на которой вся суша слита воедино. Нет лоскутов-континентов, разъединенных океанами и морями, а лишь одно пространство суши от полюса до полюса. При наличии достаточного времени и хорошей обуви вы могли бы пройти пешком от полярного круга через экватор до Южного полюса. Зайдя достаточно далеко вглубь континента, вы оказались бы за многие тысячи километров – даже десятки тысяч – от ближайшего пляжа. Но если бы вам захотелось поплавать, вы могли бы искупаться в бескрайнем океане, окружающем огромный массив суши – ваш дом, – и, по крайней мере теоретически, проплыть вокруг планеты от одного берега до другого, не выходя на твердую землю.

Выглядит все это довольно странно, но именно в таком мире появились динозавры.

Когда первые динозавры вроде герреразавра и эораптора произошли от предков-динозавроморфов около 240–230 млн лет назад, отдельных континентов не было – ни Австралии, ни Азии, ни Северной Америки. Не существовало Атлантического океана, отделяющего Америку от Европы и Африки, и Тихого океана. Вместо этого была одна огромная, сплошная, непрерывная масса суши – геологи называют ее суперконтинентом. Его окружал глобальный океан. В те времена уроки географии были бы легкими: один суперконтинент под названием Пангея и один океан – Панталасса.

Динозавры появились в мире, который показался бы нам совершенно чуждым. Как в нем жилось?

Во-первых, подумаем о физической географии. Суперконтинент занимал целое полушарие триасовой Земли – от Северного полюса до Южного. Он походил на гигантскую букву C, с большим углублением в середине, где рукав Панталассы врезался в сушу. Вздыбившиеся горные хребты пересекались под странными углами там, где небольшие куски земной коры соединились, как кусочки пазла, и образовали гигантский континент. Пазл собирался долго и трудно. Сотни миллионов лет тепло в глубинах планеты толкало и тянуло множество мелких континентов, которые были домом для поколений животных задолго до динозавров, пока вся суша не превратилась в одно обширное царство.

А что с климатом? Самые первые динозавры жили в сауне, лучше не скажешь. В триасовом периоде Земля была намного теплее, чем сегодня. Отчасти из-за того, что в атмосфере было больше углекислого газа, а значит, парниковый эффект был сильнее, а суша и море излучали больше тепла. Но география Пангеи усугубляла положение. С одной стороны земного шара суша простиралась от полюса до полюса, а с другой находился открытый океан. Значит, течения беспрепятственно перемещались от экватора к полюсам, и нагретая у экватора вода прямым ходом несла тепло в полярные широты. Поэтому не было ледяных шапок. По сравнению с сегодняшним днем в Арктике и Антарктике был мягкий климат: летом температура была как в Лондоне или Сан-Франциско, а зимой опускалась лишь чуть-чуть ниже нуля. В таких условиях вполне могли жить ранние динозавры и другие существа, с которыми они делили Землю.

Если на полюсах было так тепло, то остальной мир, должно быть, и вовсе походил на теплицу. Но это не значит, что вся планета была пустыней. Из-за географии Пангеи все было куда сложнее. Поскольку центр суперконтинента приходился на экватор, половина суши всегда изнывала от летней жары, а другая половина в это время остывала. Из-за большой разницы температур между севером и югом возникали мощные воздушные потоки, проходящие через экватор. При смене сезонов они меняли направление. Это бывает и сегодня в некоторых частях мира, особенно в Индии и Юго-Восточной Азии. Так формируется муссонный климат, при котором сухой сезон чередуется с продолжительными ливнями и жуткими бурями. Вероятно, вы видели фотографии в газетах или хронику в вечерних новостях: затопленные дома, спасающиеся от бурных потоков люди, грязевые реки, сметающие целые деревни. Сегодня муссонный климат есть лишь в некоторых местах, в триасе же он был повсеместно, причем настолько суровым, что для его описания геологи изобрели гиперболический термин: мегамуссонный климат.

Вероятно, многих динозавров смывали наводнения или засыпали оползни. Но у мегамуссонного климата было и другое следствие. Он разделил Пангею на экологические зоны, характеризующиеся различным количеством осадков, различной силой муссонных ветров и различными температурами. Экваториальные области были очень жаркими и влажными – тропический ад, по сравнению с которым лето на современной Амазонке – просто поездка в резиденцию Санта-Клауса. Обширные пустыни простирались примерно до 30° широты по обе стороны от экватора – как Сахара, только на гораздо большей территории. Температура здесь, вероятно, круглый год превышала 35 °С, а муссонных ливней, поливавших другие области Пангеи, здесь не было, разве что жалкие дождики. Но муссоны оказали большое влияние на средние широты. Эти районы были прохладнее, намного более влажные, чем пустыни, и гораздо более пригодные для жизни. Герреразавр, эораптор и другие динозавры Исчигуаласто жили именно в таких условиях, в самой середине влажной средней полосы Южной Пангеи.

Пангея, может, и была единым куском суши, но вероломная погода и экстремальный климат придавали ей опасную непредсказуемость. Получился не особенно комфортный и безопасный дом. Но первым динозаврам выбирать было не из чего. Они появились в мире, который все еще приходил в себя после ужасного массового вымирания в конце перми, на земле, подверженной капризам мощных бурь и пагубным колебаниям температуры. Одновременно появились многие другие виды растений и животных. Все эти новички оказались втянуты в эволюционную битву, и вовсе не гарантировалось, что именно динозавры возьмут верх. В конце концов, они были маленькими и жалкими созданиями, поначалу даже близко не подбиравшимися к вершине пищевой цепи. Динозавры отирались среди прочих больших и маленьких рептилий, ранних млекопитающих и земноводных в середине пищевой пирамиды, опасаясь архозавров-крокодилов, которые восседали на троне. Динозаврам ничего не досталось даром. Все пришлось добывать самим.

Много летних сезонов я ездил вглубь субтропического засушливого пояса Северной Пангеи на охоту за окаменелостями. Конечно, сам суперконтинент давно исчез, постепенно распался на современные континенты за более чем 230 млн лет, прошедших с тех пор, как древние динозавры отправились в эволюционный поход. А я изучал остатки старой Пангеи, которые можно найти в солнечном регионе Алгарве в Португалии, на самом юго-западе Европы. В те первые годы, когда динозавры боролись с мегамуссонами и обжигающим жаром триаса, эта часть Португалии находилась всего на 15° или 20° северной широты, примерно как Центральная Америка сегодня.

Как это часто бывает в палеонтологии, Португалия оказалась на моем радаре случайно. После нашей первой вылазки в Польшу, встречи с Гжегожем и изучения окаменелостей динозавроморфовых предков динозавров у нас с Ричардом Батлером, моим приятелем, выработалось что-то вроде зависимости. Мы стали одержимы триасом. Нам хотелось понять, как выглядел мир, когда динозавры были еще юными и уязвимыми. Поэтому мы изучили карту Европы в поисках мест с доступными отложениями триасового возраста, в которых могли бы оказаться остатки динозавров и других животных, живших рядом с ними. Ричард наткнулся на короткую статью в неприметном научном журнале, где описывались фрагменты костей из Южной Португалии, которые в 1970-х гг. нашел немецкий студент-геолог. В Португалии он должен был составить карту геологических отложений – обязательный ритуал для геологов-старшекурсников. Окаменелостями студент интересовался мало, поэтому забросил образцы в рюкзак и отвез в Берлин, где они провалялись в музее почти три десятилетия, пока палеонтологи не признали их черепами древних амфибий. Триасовых амфибий. Этого оказалось достаточно, чтобы взволновать нас. В красивой европейской стране имелись триасовые окаменелости, которые десятилетиями никто не искал. Мы должны были поехать.

Эта наводка и привела нас с Ричардом в Португалию в конце лета 2009 г., в самый жаркий сезон. В компанию мы взяли нашего друга Октавио Матеуса, которому в то время не было и 35 лет, но он уже считался ведущим охотником за динозаврами в Португалии. Октавио вырос в маленьком городке под названием Лоуринья, на ветреном Атлантическом побережье к северу от Лиссабона. Его родители были археологами-любителями и историками, они проводили выходные, изучая сельскую местность, которая, как оказалось, была усеяна окаменелостями динозавров юрского периода. Семья Матеуса и разношерстная группа местных энтузиастов собрали так много костей динозавров, зубов и яиц, что им понадобилось все это где-то хранить, поэтому, когда Октавио было девять лет, его родители основали собственный музей. Сегодня в Музее Лоуриньи находится одна из самых важных коллекций динозавров в мире, многие ее экспонаты собрал сам Октавио, который продолжил изучать палеонтологию и стал профессором в Лиссабоне, и его постоянно расширяющаяся армия студентов, добровольцев и доморощенных помощников.

Было логично, что мы с Октавио и Ричардом отправились в путь в августовскую жару, ведь мы искали животных, которые жили в самом жарком и сухом месте Пангеи. Но это была не очень хорошая идея. Несколько дней мы бродили под палящим солнцем Алгарве, и пот пропитывал геологические карты, которые, как мы надеялись, приведут нас к сокровищу. Мы проверили почти каждый выход отложений триасового возраста на картах и заново перепроверили то место, где студент-геолог нашел кости амфибий, но нам попадались только отдельные фрагменты ископаемых. К концу недели в «поле» мы изнывали от жары и усталости и перед глазами маячил провал. На пороге поражения мы решили еще раз пройтись по району, где тот студент сделал свое открытие. День был убийственно жаркий, термометр на наших GPS-трекерах показывал 50 °С.

Через час или около того мы решили разделиться. Я остался у подножия холма, тщательно изучая фрагменты костей, разбросанные по земле, в отчаянной попытке отыскать их источник. Без толку. Вдруг раздался возбужденный крик где-то на хребте. Я уловил певучий португальский акцент, так что это должен был быть Октавио. Я бросился туда, откуда вроде бы доносился голос, но все стихло. Возможно, померещилось, жара способна сыграть дурную шутку над человеческим сознанием. В конце концов я увидел Октавио вдалеке, он протирал глаза, словно его разбудил телефонный звонок среди ночи, и спотыкался, как зомби. Это было странно.

Увидев меня, Октавио собрался с силами и вдруг запел. «Я нашел, я нашел, я нашел», – повторял он снова и снова. В руках у него была кость. Чего у него не было, так это бутылки с водой. И тут до меня дошло. Он забыл воду в машине, что опасно для такого жаркого дня, но зато набрел на слой с костями амфибий. Возбуждение вкупе с обезвоживанием привело к кратковременной потере сознания. Но теперь он пришел в себя, а через несколько мгновений и Ричард продрался через кусты и присоединился к нам. Мы обнялись, дали друг другу «пять» и решили отметить событие: восстановить баланс жидкости в организме пивом в кафе неподалеку.

Октавио нашел слой сланца толщиной в полметра, заполненный ископаемыми костями. В течение следующих нескольких лет мы неоднократно возвращались, чтобы тщательно раскопать участок, что оказалось сложной задачей, так как костеносный слой, казалось, расширялся бесконечно вглубь холма. Я никогда не видел столько ископаемых в одном месте. Это была братская могила. Бесчисленные скелеты земноводных под названием метопозавры – гигантские версии нынешних саламандр, размером с небольшой автомобиль, – располагались в хаотическом беспорядке. Их там, должно быть, были сотни. Около 230 млн лет назад целая стая этих склизких чудовищ внезапно погибла, когда озеро, в котором они жили, пересохло – побочный эффект капризного климата Пангеи.

Гигантские амфибии вроде метопозавра играли ведущую роль в истории триасовой Пангеи. Они рыскали по берегам рек и озер на большей части суперконтинента, особенно в субтропических засушливых районах и влажном среднем поясе. Будь вы хрупким маленьким примитивным динозавром, таким как эораптор, то любой ценой держались бы подальше от побережья. Это была территория противника. Там ждал метопозавр, скрываясь на отмели, готовый наброситься на любого, кто отважится подойти слишком близко к воде. Его голова была размером с журнальный столик, а челюсти усеяны сотнями острых зубов. Его большие, широкие, почти плоские верхние и нижние челюсти соединялись шарнирным суставом и могли захлопнуться, как крышка унитаза, чтобы заглотить любую добычу. Чтобы съесть на ужин вкусного динозавра, хватало нескольких укусов.

Саламандры размером крупнее человека кажутся безумной галлюцинацией. Однако, как ни странно, метопозавр и его родственники не были инопланетянами. Эти ужасающие хищники являлись предками сегодняшних лягушек, жаб, тритонов и саламандр. Их ДНК присутствует в венах лягушки, которая скачет в вашем саду или которую вы препарировали на уроке биологии в школе. На самом деле многие знакомые нам животные родом из триаса. В это время появились первые черепахи, ящерицы, крокодилы и даже млекопитающие. Все они – неотъемлемая часть привычной нам Земли – развивались бок о бок с динозаврами в суровых условиях доисторической Пангеи. Апокалипсис пермского вымирания оставил пустую игровую площадку, на которой хватало места для всевозможных новых существ, и они безостановочно эволюционировали все 50 млн лет триаса. То было время великих биологических экспериментов, которые навсегда изменили планету и чьи следы видны до сих пор. Неудивительно, что многие палеонтологи считают триас зарей современного мира.

Если бы вы оказались в пушистой шкурке наших триасовых предков-млекопитающих размером с мышь, то попали бы в мир, в котором уже слышались отголоски современности. Да, физически планета была совершенно иной – единственный суперконтинент, изнывающий от жары и неистовой погоды. Но области суши, не занятые пустыней, были покрыты папоротниками и хвойными деревьями. В лесах сновали ящерицы, черепахи плавали в водоемах, кругом полно земноводных, а в воздухе жужжало множество привычных нам насекомых. Имелись и динозавры, персонажи второго плана на этой древней сцене, но им суждено было достигнуть величия.

Через несколько лет раскопок массового захоронения суперсаламандр в Португалии мы собрали достаточно костей метопозавра, чтобы заполнить лабораторию в музее Октавио, а также нашли и других животных, которые погибли, когда высохло доисторическое озеро. Мы откопали часть черепа фитозавра, длиннорылого родственника крокодилов, который охотился на суше и в воде. Выкопали множество зубов и костей различных рыб, которые, вероятно, были основным источником пищи метопозавров. Другие мелкие кости, видимо, принадлежали рептилии размером с барсука.

Чего мы пока не нашли, так это признаков динозавров.

Это странно. Мы знаем, что динозавры жили к югу от экватора, во влажных речных долинах Исчигуаласто, в то же время, когда метопозавры наводили ужас на озера триасовой Португалии. Еще мы знаем, что в Исчигуаласто одновременно жили разные типы динозавров, которых я изучал в Музее Рикардо Мартинеса в Аргентине. Хищные тероподы, такие как герреразавр и эодромей, примитивные длинношеие предки завропод, такие как панфагия и хромогизавр, ранние птицетазовые (двоюродные братья рогатых и утконосых динозавров). Нет, они не были на вершине пищевой цепи. Да, их было меньше, чем гигантских амфибий и родственников крокодилов, но от них хотя бы оставались следы.

Так почему мы не видим их в Португалии? Конечно, может быть, мы их просто пока не нашли. Отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия, о чем всегда должны помнить хорошие палеонтологи. В следующий раз, когда мы вернемся в заросли Алгарве и расколем еще один камень, возможно, мы найдем там динозавра. Но я готов спорить, что не найдем, ведь с находками новых триасовых окаменелостей по всему миру постепенно проявляется закономерность. Похоже, динозавры появились и начали медленно развиваться в умеренно влажных частях Пангеи, особенно в Южном полушарии, в промежутке от 230 до 220 млн лет назад. Их окаменелости находят не только в Исчигуаласто, но и в некоторых частях Бразилии и Индии, которые когда-то находились во влажном поясе Пангеи. Между тем в засушливых поясах, ближе к экватору, динозавры встречались очень редко или их вовсе не было. Есть большие местонахождения в Испании, Марокко и на Восточном побережье Северной Америки, похожие на португальские. В них можно найти множество земноводных и рептилий, но не динозавров. Все эти места находились в засушливом поясе Пангеи в течение тех 10 млн лет, когда динозавры начали процветать в более терпимых влажных районах. Похоже, первые динозавры не умели справляться с пустынной жарой.

Неожиданный поворот истории. Динозавры не заполонили Пангею сразу после появления, как вирус. Они были географически локализованы, и сдерживали их не физические барьеры, а климат, который они не выносили. Много миллионов лет казалось, что они могут так и остаться провинциалами, осевшими на юге суперконтинента и неспособными вырваться на свободу – как лучший футболист школы, полный несбывшихся надежд, который мог бы стать кем-то, если б только выбрался из родного городка.

Аутсайдеры – вот кем были первые влаголюбивые динозавры, не очень-то впечатляющая компания. Мало того что они оказались в ловушке пустынь, но даже там, где им удавалось выжить, они влачили жалкое существование, по крайней мере поначалу. Да, в Исчигуаласто было несколько видов динозавров, но они составляли всего 10–20 % от всей фауны позвоночных. Их значительно превосходили численностью ранние родичи млекопитающих, такие как свиноподобные дицинодонты, питавшиеся корнями и листьями, а также рептилии, особенно ринхозавры, которые кромсали растения острыми клювами, и кузены крокодилов, такие как могучий верховный хищник заврозух. Дальше на восток, где сейчас Бразилия, все выглядело примерно так же. Имелось несколько родов динозавров, похожих на обитателей Исчигуаласто: плотоядный ставрикозавр был двоюродным братом герреразавра, а маленькая длинношеяя сатурналия очень походила на панфагию. Но они были довольно редкими, и их опять-таки превосходили числом протомлекопитающие и ринхозавры. Еще дальше на восток, где влажная зона доходила до современной Индии, обитали первобытные родственники завропод с длинными шеями, такие как намбалия и джаклапаллизавр, но опять же они лишь играли небольшие роли в экосистемах, которыми правили другие.

И когда уже казалось, что динозавры не выберутся из этой колеи, произошло две важные вещи, благодаря которым у них появилась надежда.

Во-первых, доминировавшие во влажном поясе крупные растительноядные ринхозавры и дицинодонты стали менее распространенными. Кое-где они исчезли полностью. Мы не до конца понимаем, почему это произошло, но последствия были однозначными. Благодаря их исчезновению примитивные кузены завропод вроде панфагии и сатурналии захватили новую нишу в некоторых экосистемах. Вскоре они уже были основными растительноядными животными во влажных районах обоих полушарий. В формации Лос-Колорадос в Аргентине, породы которой образовались от 225 до 215 млн лет назад, после того как динозавры Исчигуаласто превратились в окаменелости, предки завропод являются самыми распространенными позвоночными. Там попадается больше окаменелостей этих животных размером с корову или жирафа – лессемзавра, риохазавра, колорадизавра и других, – чем любого другого вида животных. В целом динозавры составляют около 30 % экосистемы, тогда как некогда доминирующие родственники млекопитающих опускаются ниже 20 %.

Так было не только на юге Пангеи. С другой стороны экватора, в первозданной Европе, тогда относящейся к влажному поясу Северного полушария, процветали иные динозавры с длинными шеями. Как и в Лос-Колорадос, они были наиболее распространенными крупными растительноядными в своих экосистемах. Один из них, платеозавр, обнаружен более чем в 50 точках по всей Германии, Швейцарии и Франции. В Португалии есть даже массовые захоронения, такие же, как местонахождения метопозавра, где десятки (или более) платеозавров погибли одновременно из-за капризов погоды, – показатель того, насколько эти динозавры были многочисленны.

Во-вторых, около 215 млн лет назад первые динозавры стали проникать в субтропическую засушливую среду Северного полушария, а потом примерно на 10° выше экватора, где сейчас американский Юго-Запад. Мы точно не знаем, почему динозавры смогли мигрировать из безопасной влажной родины в суровые пустыни. Вероятно, это имело какое-то отношение к изменениям климата – перемена движения муссонов и количество углекислого газа в атмосфере сгладили перепад между влажными и засушливыми областями, и динозавры смогли легче перемещаться между ними. Какова бы ни была причина, в конце концов динозавры проникли в тропики, заняв те части мира, которые раньше были им недоступны.

Лучшие данные о пустынных триасовых динозаврах поступают из областей, которые сегодня снова являются пустынями. Большую часть открыточных пейзажей Северной Аризоны и Нью-Мексико занимают выветренные каменные столбы, бесплодные земли и каньоны из ярких красно-фиолетовых скал. Это формация Чинле, пласт песчаников и аргиллитов в полкилометра толщиной, образованный из древних песчаных дюн и оазисов тропической Пангеи в течение последней половины триаса, между 225 млн и 200 млн лет назад. Здесь расположен Национальный парк Петрифайд-Форест, который должен быть в списке у любого туриста – любителя динозавров, наведавшегося в Юго-Западные штаты. Именно в этом парке формация Чинле представлена лучшими обнажениями, в которых сохранились тысячи огромных окаменевших деревьев, выкорчеванных и захороненных во время наводнений, как раз когда динозавры стали селиться в этих местах.

Одни из самых захватывающих палеонтологических полевых работ за последнее десятилетие проходили в Чинле. Новые открытия нарисовали поразительный образ того, какими были первые пустынные динозавры и как они вписывались в более обширные экосистемы. Здесь возглавляет исследования группа блестящих молодых ученых – еще будучи аспирантами, они начали изучать Чинле. В ядре группы – Рэнди Ирмис, Стерлинг Несбитт, Нейт Смит и Алан Тернер. Ирмис – интроверт-очкарик, но в поле он настоящий зверь; Несбитт – специалист по анатомии, всегда носит бейсбольную кепку и вечно цитирует комедийные телесериалы; Смит – одетый с иголочки житель Чикаго, который изучает эволюцию динозавров с помощью статистики; а Тернера, эксперта по созданию генеалогических деревьев, ласково называют Маленьким Иисусом из-за его волнистых локонов, густой бороды и мирного нрава.

Эта четверка на полпоколения опережает меня в плане карьеры. Они работали над кандидатскими, когда я был еще студентом и восхищался ими, как если бы они составляли палеонтологическую «Крысиную стаю»³. Они держались вместе на исследовательских конференциях, часто с ними были и другие их друзья, тоже работавшие в Чинле: Сара Вернинг, специалист по росту динозавров и других рептилий; Джессика Уайтсайд, блестящий геолог, изучавшая массовые вымирания и изменения экосистем; Билл Паркер, палеонтолог из Национального парка Петрифайд-Форест и специалист по близким родственникам крокодилов, жившим бок о бок с ранними динозаврами; Мишель Стокер, которая изучала других протокрокодилов (и на которой Стерлинг Несбитт впоследствии женился – сделав предложение в поле, как же иначе, – и тем самым создал триасовую команду мечты совсем другого рода). Это были молодые ученые, на которых я смотрел снизу вверх, исследователи того типа, которым я хотел стать.

Многие годы «Крысиная стая» Чинле проводила лето в северной части Нью-Мексико, в живописных засушливых районах, недалеко от крошечной деревушки Абикиу. В середине 1800-х гг. этот форпост был важным перевалочным пунктом на Старом испанском пути, торговом маршруте, который связывал Санта-Фе с Лос-Анджелесом. Сегодня здесь живут лишь несколько сотен человек и район кажется захолустьем самой промышленно развитой страны мира. Но некоторые любят такое уединение. Например, Джорджия О’Кифф, художница-модернистка, известная картинами цветов, настолько увеличенных, что они кажутся абстракцией. Джорджию также привлекли здешние пастельные пейзажи, ее тронула поразительная красота и несравненные оттенки света в районе Абикиу. Она купила дом неподалеку, на обширной территории пустынного оздоровительного центра под названием Гост-Ранч. Там она могла наслаждаться природой и экспериментировать с новыми художественными стилями в свое удовольствие. Красные скалы и яркие, леденцово-полосатые каньоны, залитые искрящимися солнечными лучами, стали общим мотивом ее работ, созданных здесь.

После того как О’Кифф умерла в середине 1980-х гг., Гост-Ранч стал местом паломничества для любителей искусства, которые надеялись поймать ту пустынную искру, вдохновившую старую мастерицу. Вряд ли многие из этих паломников искусства догадывались, что Гост-Ранч также кишит костями динозавров.

Члены «Крысиной стаи» догадывались.

Они знали, что в 1881 г. охотник за ископаемыми по имени Дэвид Болдуин отправился на север Нью-Мексико по заданию филадельфийского палеонтолога Эдварда Дринкера Копа с особой миссией: найти такие окаменелости, чтобы Коп мог бы утереть нос сопернику по Йельскому университету, Отниелу Чарльзу Маршу. Эти два уроженца Восточного побережья питали друг к другу стойкую неприязнь, вошедшую в историю как «Костяные войны» (о них позже), но на этом этапе карьеры никто из них не особенно стремился сражаться со стихией и индейцами – вождь апачей Джеронимо грабил Нью-Мексико и Аризону до самого 1886 г. Вместо того чтобы искать окаменелости самим, они полагались на сеть профессиональных коллекторов. Болдуина нанимали часто: это был таинственный одиночка, который садился на мула и на несколько месяцев пропадал в бесплодных землях даже в самую суровую зиму, а потом возвращался и привозил кости динозавров. Работал Болдуин сразу на обоих неуживчивых палеонтологов: некогда он был доверенным лицом Марша, но теперь переметнулся в лагерь Копа. Таким образом, именно Коп заполучил коллекцию маленьких полых костей динозавров, которые Болдуин выкопал в пустыне недалеко от Гост-Ранч. Это были кости совершенно нового рода примитивных динозавров: размером с собаку, легких, быстрых, с острыми зубами. Позднее их назвали ами. Подобно герреразавру из Аргентины, которого найдут через много десятилетий, целофизис был одним из самых ранних представителей династии теропод, которая в конечном итоге произвела на свет тираннозавра, велоцираптора и птиц.

«Крысиная стая» знала также, что через полвека после открытия Болдуина другой палеонтолог с Восточного побережья, Эдвин Колберт, облюбовал район Гост-Ранч. Он был куда более приятным человеком, чем Коп или Марш. Когда Колберт отправился в Гост-Ранч в 1947 г., ему было чуть за 40 и он занимал одну из лучших должностей, возможных для палеонтолога: куратора палеонтологии позвоночных в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке. Тем летом, когда О’Кифф рисовала столовые горы и скальные останцы всего в нескольких километрах, полевой помощник Колберта Джордж Уитакер сделал потрясающее открытие. Он наткнулся на захоронение целофизисов в несколько сот скелетов, огромную стаю хищников, погребенную под оползнем. Должно быть, чувствовал что-то похожее на нашу необузданную радость, когда мы нашли захоронение метопозавров в Португалии. В одночасье целофизис стал олицетворением триасовых динозавров, существом, которое первым приходит на ум, когда люди хотят представить себе раннего динозавра, его поведение и условия жизни. Много лет команда Американского музея копала и копала, раскалывая куски костеносной породы, которые затем отправлялись в музеи по всему миру. И сегодня, если вы пойдете на крупную выставку динозавров, скорее всего, вы увидите целофизиса из Гост-Ранч.

«Крысиная стая» знала и о последней и, возможно, самой важной подсказке. Поскольку так много скелетов целофизисов было найдено вместе, раскопки на месте массового захоронения десятилетиями отвлекали всеобщее внимание на себя. На них уходила большая часть денег, выделяемых на полевые работы, большая часть времени и сил полевых бригад. Но это было всего лишь одно место на просторах Гост-Ранч, которое занимало десятки тысяч гектаров, покрытых полными ископаемых скалами Чинле. Там наверняка были еще ископаемые. Поэтому никто не удивился, когда в 2002 г. вышедший на пенсию лесничий по имени Джон Хейден обнаружил несколько костей менее чем в полукилометре от главных ворот Призрачного ранчо.

Через несколько лет Ирмис, Несбитт, Смит и Тернер вернулись, достали инструменты и стали копать. Копали они долго и тяжело. Однажды, когда я встречался с этой четверкой в ирландском пабе в Нью-Йорке, Нейт Смит повернулся ко мне, поднял голову к потолку и не без самодовольства сказал: «Тем летом мы столько породы перелопатили… да, можно было бы заполнить этот бар».

Но оно того стоило. Они действительно нашли окаменелые кости. И продолжали находить все новые, сотнями и тысячами. Место оказалось руслом древней реки, куда течение приносило скелеты многих невезучих животных, попавших в воду около 212 млн лет назад. Еще в студенчестве члены «Крысиной стаи» обладали удачным сочетанием способностей к поиску и тяги к открытиям, что и помогло им найти сокровищницу триасовых окаменелостей. Они назвали это место карьером Хейдена в честь зоркого лесничего, который первым заметил торчащую из земли окаменелость. Карьер стал одним из самых важных объектов в мире триасовых ископаемых.