Читать книгу: «Яблоко от вишенки»

Глава 1

О любви, Шекспире и нерешительности

Трек: Чиж & Co «Вечная молодость»

Впервые я встретил это чудо в далеком девяносто седьмом. Где? Ни за что не догадаетесь – в доме престарелых. Хотя слово «волонтерство» тогда, по-моему, еще не вошло в повседневный обиход, я, как самый молодой преподаватель кафедры русской и зарубежной литературы, регулярно ездил в эту обитель скорби, нафталина и прогрессирующей деменции с гуманитарными миссиями.

Обычно было так: наша завкафедрой Нинель Аркадьевна вызывала меня к себе и со всем изяществом, присущим признанному эксперту поэзии Серебряного века, начинала издалека:

– Арсений Сергеевич, голубчик! Скоро двадцать третье февраля, потом восьмое марта. Праздничная пора! Поэтому не откажите в услуге, поздравьте наших подшефных в пансионе ветеранов, – именно такой эвфемизм благородная нимфа с железным характером и дурманящим запахом Magie Noire выбирала для жуткого интерната на окраине.

– Снова эта честь выпадает мне? – привычно вздыхал я.

– Без сомнения, друг мой! – безапелляционно звучал ее голос. – Ваши юность и обаяние для страждущих, как глоток свежего воздуха. Берите группу ФЛ-11-1, первокурсницы не откажут. Объявите акцию «Помощь от сердца», соберите гостинцы, и в добрый путь. Амалия Красавина споет, Ариша Малькова почитает стихи. А вы… — она делала выразительную паузу, будто предлагала мне самому угадать свою роль.

– Станцевать? – ерничал я без особого энтузиазма.

– Нет, – губы завкафедрой сжимались в нитку, – просто проявить сознательность и ответственность, вспомнить о своей предстоящей защите и гражданском долге.

Она изящным жестом указывала в сторону двери:

— Идите, мы мысленно с вами!

– В воскресенье? Может, за отгул? – предпринимал я робкую попытку борьбы за собственные права, не сомневаясь в ее безнадежности.

– За отгул?! Нет! За бессмертие в анналах нашей кафедры!

Нинель с пафосом вздергивала подбородок:

– И за мою искреннюю благодарность!

В чем была трудность сей благородной миссии? Да в том, что на филфаке нашего заштатного пединститута учились девочки из простых рабочих семей. А время было такое, что их родители, в большинстве своем работавшие на градообразующем – как бы сейчас сказали – машиностроительном заводе, месяцами не получали зарплату. Собрать «гостинцы» было затруднительно, а идти с пустыми руками к брошенным старикам – выше человеческих сил. Вот так и получилось, что в суровом феврале голодного девяносто седьмого я пришел к первокурсницам, среди которых в том году не нашлось ни одного носителя Y-хромосомы, и, смущаясь и краснея, изложил проблему. Я стоял перед двадцатью парами внимательных девичьих глаз – единственный мужчина в обшарпанной аудитории, не считая гипсового Белинского в пыльном шкафу, – и чувствовал себя жутко неудобно, прося девчонок в застиранных блузочках и стоптанных туфлях скинуться на чай старикам. Я, если честно, сомневался в успехе благородной миссии.

Однако на следующий день были принесены дары волхвов, разнообразию и щедрости которых можно было только подивиться. Чай со слоном и мыло Duru с синими полосками и химическим запахом, печенье «Юбилейное» в красной пачке и деревенское сало, завернутое в чистую тряпицу. Трехлитровая банка маринованных огурцов в мутноватом рассоле и темно-фиолетовые соленые грузди, клюква в сахаре и банка вареной сгущенки, домашнее малиновое варенье и связка журналов «Крестьянка» за прошедшие пять лет. Да, с таким богатством в девяностые не стыдно было показаться в самом приличном обществе.

Собственного автомобиля у меня, недавно назначенного ассистента кафедры русской и зарубежной литературы, естественно, не водилось. Можно было, конечно, попросить коллег подвезти нашу делегацию с щедрыми дарами. Но обращаться за помощью мне тогда, как, впрочем, и сейчас, было нестерпимо стыдно. Да и были ли на кафедре среди немногочисленных автолюбителей альтруисты, готовые к бескорыстной помощи в собственный выходной? Я лично сильно сомневался.

Навьюченный, словно мул, я, в сопровождении трех юных тургеневских барышень-первокурсниц, героически согласившихся посвятить воскресный день благому делу, едва влез в древний, пропитанный запахом бензина пазик. Девушки с клетчатыми пакетами, как у челноков, с гитарой и костюмами в чехлах притихли рядом, притулившись на рваном автобусном сиденье из коричневого дерматина. Нам предстояло выйти на конечной, там чуть пройти через парк – и вот оно, запущенное здание в стиле русского реализма раздражающего желто-канареечного цвета. Облупившаяся табличка на воротах «Дом-интернат для ветеранов войны и труда» так и висела, чуть покосившись влево – с моего прошлого визита, похоже, не изменилось ровным счетом ничего.

Тяжелая дверь натужно скрипнула, нехотя пропустив слишком юных гостей в обитель скорбной осени. Как всегда, в нос ударили малоприятные запахи: лекарств, нафталина, сбежавшего молока и вчерашних щей. Нас встретила Зоя Михайловна, неприятная дама предпенсионного возраста с жесткими от перманента ярко-рыжими волосами, старшая медсестра богоугодного заведения. Сунув любопытный нос в сумки с гостинцами, но не найдя там ничего достойного внимания, она проворчала:

– Какие им грузди? Чтоб диарея на завтра и давление скакнуло? А клюква? От кислого же у Петрова из третьей палаты изжога…

Потом она небрежно махнула в угол процедурной:

– Ложите там!

Я поморщился от ее лексики, а она сухо добавила, смерив моих нимф презрительным взглядом:

– И чтоб недолго со своими выкрутасами! У них скоро обед, а потом тихий час!

Мои барышни заметно приуныли. Их энтузиазм и мечты о служении высоким идеалам рушились под напором тяжелого взгляда Зои Михайловны, жуткого амбре богоугодного заведения и казенного равнодушия.

– Нам бы в актовый зал, – робко проблеял я.

– Какой еще зал? Ключ у завхоза, а он по воскресеньям здесь не появляется! Говорит, на даче снег расчистить надо, да проследить, чтоб бомжи чего не сперли. В рекреации свои танцульки показывайте!

Нас проводили на место. Через четверть часа на рассохшихся стульях, обитых потертым бордовым плюшем, расселись несчастные зрители – в большинстве своем прискорбно равнодушные к предстоящему шоу. Пока девчонки переодевались, я произнес стандартные слова о связи поколений, почитании старших, уважении к возрасту и былым заслугам. Но, честно говоря, не чувствовал ничего. Пустые глаза и отсутствующие взгляды ветеранов сбивали с толку. К счастью, одна смутно знакомая по прошлым визитам бабушка в аккуратном платочке с васильками пришла на выручку:

– Сенечка, внучек, до сих пор вспоминаю, как ты читал в прошлый раз Шекспира. Аж сердце колотилось!

– Никитична, так это не Сенечка и не Шекспир, а тахикардия твоя виновата, – усмехнулся лысый дедок с палочкой.

– Молчи, Кузьмич, сам-то из стихов только «муха села на варенье» знаешь! — махнула рукой бабуля.

А потом обратилась ко мне:

— Ну, Сень, как там? Что-то вроде про осень было и про любовь…

– Во дает, одной ногой в могиле, а все про любовь! – усмехнулся дедок и хитро подмигнул соседу в инвалидном кресле.

Их шутливые препирательства помогли мне прийти в себя. В этом размеренном мирке безразличных взглядов, духоты и безнадежной обреченности все же нашлось место и для нашего мини-концерта. Я вспомнил свой прошлый визит, когда читал любимый семьдесят третий сонет в переводе Пастернака, и вновь произнес мелодичные строки, намертво отпечатавшиеся на подкорке:

«То время года видишь ты во мне,

Когда из листьев редко где какой,

Дрожа, желтеет в веток голизне,

А птичий свист везде сменил покой…»

Старички притихли, кто-то зачарованный стихами, кто-то погруженный в свои мысли. А я уже подходил к финальной коде:

«И, это видя, помни: нет цены

Свиданьям, дни которых сочтены».

Публика замерла. Никитична сняла с белоснежных, не по-стариковски густых волос платок и вытерла уголком слезы, выступившие на мутноватых старческих глазах. Хохмач Кузьмич поиграл кустистыми седыми бровями и протянул:

– А Шекспир-то ничего мужик, с понятием…

И тут я вдруг услышал звонкие аплодисменты. Повернул голову и в дверях увидел ее – то самое чудо, которое с первых минут поразило мое взращенное на классической литературе неопытное сердце, жаждущее чувств, неважно к кому. Молодая девчонка с толстой русой косой, закручивающейся в светлую баранку на конце, и трогательными ямочками на щеках стояла, придерживая сзади инвалидное кресло дедули без ног. Она хлопала, будто благодарный зритель на премьере именитой театральной труппы. И в ее взгляде было столько восхищения то ли Шекспиром, то ли мной, что я тут же отдал должное ее тонкому чувству прекрасного.

– Еще почитайте, пожалуйста! – мелодично произнес ангел и улыбнулся только мне, вновь заиграв ямочками и став еще ослепительнее.

– А что вам почитать? – растерялся я.

– Ваше любимое…

Я задумался.

– Мое любимое – «Аннабель Ли». Читать?

Она кивнула.

А я добавил:

— Кажется, Эдгар По написал это перед самой смертью…

Я читал строки классика только ей, забыв о моих несчастных седовласых слушателях:

«Но любили мы больше, чем любят в любви,

Я и нежная Аннабель-Ли,

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли…»

Прочитав последние строки, я опустил глаза, зачарованный чистотой образа.

– Это что же, он вместе с этой Нюркой своей похоронен? – раздалось скрипучее, старческое.

– Какой Нюркой? Аней… – растерянно пробормотал кто-то.

– Аннабель, вообще-то… – поправил я.

А улыбчивая красавица смотрела на меня, и сердце пело.

Потом было все, как в тумане. Амалия, худенькая блондинка с меццо-сопрано, пела «Не уходи, побудь со мною». Старушки подпевали, а Кузьмич ворчал, постукивая палкой по паркету с выпавшими кое-где дощечками:

– Затянули шарманку! Давай лучше нашу!

– Какую? – не поняла девушка.

– «Смело мы в бой пойдем»!

Амалия, ни капли не смутившись, подхватила марш, и меццо-сопрано обрело стальные нотки. Кузьмич фальшиво выводил дребезжащим басом:

– И как один умрем в борьбе за это!

Потом Ариша, любимица нашей Нинель, распевно читала Гумилева:

– Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф…

А третья девочка, веселая толстушка Маргарита Авалиани, которую я с трудом узнал в национальном костюме, исполнила грузинский танец.

– Эх, огонь-девка, – мечтательно протянул дедок с костылями, сидевший в первом ряду, – сбросить бы лет шестьдесят…

А я все ловил взгляд моего ангела, ее добрую улыбку, и душа моя пела вместе с девчонками.

После импровизированного концерта Кузьмич жестом подозвал меня и заговорщицки прошептал на ухо, обдав запахом чеснока:

– Понравилась?

– Кто? – не понял я.

– Ну, Маруська наша! – задорно подмигнул он. – Да ты не робей, я хоть и со склерозом, но молодость еще помню, сам Никитичну у подъезда зажимал. Я только с войны тогда пришел…

– А кто она?

– Ангел, – подтвердил мои наблюдения дедок, – приходит сюда, помогает нам. Массаж сделает, книгу почитает, постель перестелит. Пролежни, опять же, обработает. Не брезгливая!

Как я хотел подойти к ней, этой улыбчивой красавице с ласковым именем. Заглянуть в ее лучистые глаза, услышать звонкий голос и искренний смех, потрогать кончик пушистой косы и полюбоваться ямочками на щеках. Но Маруся исчезла в бесконечных коридорах обители скорби. А я струсил. Не догнал, не договорился о встрече, не расспросил персонал, где ее можно найти. Вместо этого лишь поблагодарил Зою Михайловну за сотрудничество и выслушал ее недовольное:

– Макулатуру-то в следующий раз не тащите! Ишь, журналы приперли! Кто их читает-то? На растопку только и годятся…

Мы с барышнями поспешно собрались и молча отправились к остановке автобуса.

А ангел мне снился. Почти каждую ночь.

Глава 2

О носках, стихах и Окуджаве

Трек: Сплин «Романс»

В следующий раз Нинель Аркадьевна вызвала меня к себе в конце апреля.

– Арсений Сергеевич, дружочек! Как там ваша диссертация? – зашла она с козырей. – Заявленная тема ведь «Автобиографический миф и стратегии самопрезентации в творчестве Джека Лондона (на материалах романа «Мартин Иден» и публицистики)», если не ошибаюсь?

Нинель в свои шестьдесят с хвостиком на память явно не жаловалась, поэтому мне оставалось лишь согласно кивнуть.

– Голубчик, Джек Лондон, писатель-социалист, – несколько спорный выбор в наше мятущееся время, – назидательно проворковала она.

– Вы уже говорили мне об этом, но мы сошлись, что… – разволновался я. Не то чтобы работа была почти готова, просто я любил Лондона, и кое-какие свежие мысли по его творчеству меня время от времени посещали.

– Да я же не против, Арсений Сергеевич, романтика странствий, благородство и максимализм – вполне в вашем духе. Конструирование образа автора в глазах публики и его анализ – это глубоко и не избито, — с пафосом вещала она, будто я все еще студент на ее лекции.

Я поежился будто от нее повеяло холодом.

— Пора защищаться! - она наклонилась ко мне, обдав тошнотворно густым запахом неизменной Magie Noire.

– Я пока не готов, – пролепетал я нерешительно, чувствуя сердцебиение где-то в горле.

– Понимаю: волнение, стремление к выверенным деталям, к недостижимому идеалу… – завкафедрой нетерпеливо постучала по полированному столу ухоженной рукой с кроваво-красным маникюром. – Давайте я подключу административный ресурс, вам помогут.

– Я сам, Нинель Аркадьевна, что вы! — испуганно заверещал я.

– Но если нужно, обращайтесь, голубчик. И еще … – она вскинула взгляд, сделав театральную паузу. – Близится святой праздник со слезами на глазах. Подшефные вас ждут! – Нинель натянуто улыбнулась, сверкнув золотыми коронками.

– Хорошо. Гостинцы соберем, программу организуем! – я старался звучать не слишком восторженно, но завкафедрой все же посмотрела на меня, как на умалишенного.

– Идите и творите, дружок, кафедра вас не забудет! – напутственно кивнула она и указала на дверь царственным жестом.

А дальше все закрутилось и пошло по уже накатанному пути. Снова сбор даров всех мастей: в этот раз Бог послал пряники и полотняный мешочек с тыквенными семечками, леденцы монпансье в жестяной коробке и банку грушевого компота, халву в промасленном пергаменте и шерстяные носки, засахаренный мед и пару томиков любовных романов. Вот только с нимфами вышла накладка: Амалия лежала дома с температурой (заражать старичков не хотелось), Марго уехала домой на свадьбу старшей сестры, и в строю оставалась только Ариша с влажными глазами олененка Бемби и неизменным Гумилевым. Негусто! Хорошо хоть двоих близнецов со второго курса – Алексея и Алису, победителей институтского турнира по бальным танцам, Нинель командировала мне на подмогу. Алексей, щупленький брюнет с невзрачным мышиным личиком и бегающими глазками, пришелся очень кстати. Он помог мне с баулами, и я поблагодарил судьбу, что даже в нашем женском филологическом царстве все же встречаются юноши, влюбленные в изящную словесность.

В одной из клетчатых сумок лежал подарок лично от меня – томик стихов Эдгара По. Там были «Ворон», «Эльдорадо» и, конечно, «Аннабель Ли» в переводе Бальмонта – все для светлого ангела с русой косой, для моей Маруси.

Снова автобус тарахтел, подскакивая на ухабах. Снова делегация шла по дорожке наискосок через парк. Нежно пахло весной и смолистой свежестью молоденьких тополиных почек. И в груди у меня тоже что-то просыпалось — весна, смутная надежда и радостные предчувствия.

Почти ставший родным канареечно-желтый казенный дом с покосившейся табличкой. Скрипучая дверь, протертый линолеум в коридоре и запах из столовой: горелое масло и дешевая рыба. Зоя Михайловна с выжженными многолетней химией волосами и перламутровой помадой, забившейся в уголки губ, растянутых в неприятном оскале. Снова душная рекреация с серым тюлем на давно немытых окнах. В первом ряду – Кузьмич с блестящей лысиной и медалями на лацкане пиджака и его дружок, тоже фронтовик, в инвалидном кресле.

Я обвел зрителей взглядом, но героиню моего романа, девушку с русой косой, не увидел. Придет позже?

– Сень, потерял кого-то? – усмехнулся Кузьмич.

– Никитичны что-то не вижу, – смущенно пробормотал я, стараясь не смотреть на дедка.

Тот хитро прищурился, явно забавляясь моей неловкостью:

– А я-то думал…

А потом тихонько добавил:

— А у Никитичны давление скакнуло, в комнате она, голова кружится. Кланяться тебе велела!

Я вышел на импровизированную сцену. Стариковские глаза, прозрачные, как весеннее небо, покрытые патиной времени, устремились на меня. Они были такими разными: внимательными и потухшими, уставшими и лучистыми, но все – проницательными, видящими меня насквозь.

Я поздравил с наступающим Днем Победы и вдруг оцепенел: а что читать сегодня? Я со своей незаконченной диссертацией по Джеку Лондону, любовью к По и планами семинаров по зарубежке, помнил наизусть только самые банальные строки о войне.

– Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины… – начал я и запнулся.

Но сосед Кузьмича, седой дедок с орденской планкой, с гордым достоинством восседающий в старой инвалидной коляске, спас:

– Сынок, ну ее, войну эту проклятую! Даже вспоминать гадину неохота! Почитай лучше те, свои… про Аньку и про любовь. Красиво больно, а красота нынче в дефиците.

– Не, ну ты глянь, из него песок сыпется, а он все про баб. Вано, ты хоть помнишь, че с ними делают-то? – Кузьмич весело хлопнул товарища по плечу.

– Помню, полковник, любят…

Зал притих, и задорный Кузьмич, оказавшийся целым полковником, крякнул и опустил внезапно повлажневшие глаза.

А я, будто продолжая разговор двух друзей, уже читал свой любимый сонет Шекспира:

– Любовь – не кукла жалкая в руках

У времени, стирающего розы

На пламенных устах и на щеках,

И не страшны ей времени угрозы.

Чуть задержав дыхание и сделав паузу, я перешел к заключительному двустишию, «сонетному ключу»:

– А если я не прав, и лжет мой стих,

То нет любви – и нет стихов моих!

Старички притихли.

– Слышь, не страшны ей времени угрозы… – сухонькая старушка в пуховой душегрейке выразительно кивнула полковнику, – А ты все: песок, песок.

Кузьмич серьезно глянул на меня:

– Сень, это ты здорово сказал.

– Это Шекспир, – улыбнулся я.

– Да-а, кажись, он в жизни разбирается, хоть и еврей, – подал голос дедуля с шапкой седых кудрей и слуховым аппаратом.

– Он англичанин, – поправил дедулю я.

– Умер уже?

– Да, в 1616-м.

– Ни хрена себе, а будто вчера написано! – вмешался Кузьмич. – Давай, Сень, жги еще своего Шекспира!

Я читал Шекспира, Каммингса «Я несу твое сердце», потом Бернса, Йейтса, Байрона. И даже немца Шиллера, что уж совсем не соответствовало тематике праздника. Начав читать его строки, я запнулся, глядя на орденские планки Вано. Но поймал в его глазах не упрек, а лишь наслаждение красотой строк — и продолжил.

Остановился лишь когда Ариша подошла ко мне, дернула за рукав и сказала:

– Ну вы даете, Арсений Сергеевич! Никогда бы не подумала…

– Ариш, я…

– Там Зоя требует сворачиваться, скоро у них обед. Давайте, ребята хоть станцуют – зря, что ль, они костюмы через полгорода перли?

Близнецы станцевали вальс, плавно скользя по выщербленному паркету. Алиса изящно наклоняла влево аккуратную головку с блестящим пучком, а Алексей кружил ее, элегантно заложив руку за спину. Публика хлопала, а Кузьмич вновь оживился:

– Ну, держись, Никитична! Как давление спадет, буду ее так же волчком крутить. Раз мудрые люди сказали, что песок любви не помеха…

Я некрасиво хрюкнул, пытаясь сдержать смех, и поблагодарил за внимание.

Зоя Михайловна ждала меня в дверях:

– Арсений, – томным контральто пропела она, – борщец сегодня у нас наваристый, с мозговой косточкой. Пойдем ко мне в кабинет, покормлю тебя. У меня и наливочка есть, из облепихи, с собственного огорода.

Я отпрянул, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Да я не голоден…

– Голубчик мой, Сенечка, – она расстегнула верхнюю пуговку на блузке, явив свою могучую грудь во всей красе, – ты такой сладкий, когда этого своего Шпилера читаешь.

Я поморщился. А Зоя вновь затянула:

— И такой худенький! А я такие пирожки пеку, с ливером и с картошкой… А еще ты вон в старенькой курточке приехал, а у меня полон гардероб мужской одежды - от мужа-покойника осталось. Еще когда разводились – ничего ему не отдала, как знала, что пригодится. Мы ж с тобой созданы друг для друга…

Я уже безуспешно искал, куда спрятать взгляд, когда в дверь постучали. Стук прозвучал неожиданно громко, и я вздрогнул всем телом.

– Ну, что еще? – рявкнула Зоя.

– Там это, ну… – услышал я заикающийся голос из-за двери, – Кузьмина из пятой палаты умерла.

– Опять! – взревела Зоя, а потом за секунду будто сдулась, и вместо резкости вдруг проступила усталость. – Ну никакой личной жизни с этим контингентом!

У меня забилось сердце, я сразу подумал про Никитичну, полковничью любовь. Побежал за медсестрой. Но нет, скончалась совсем старенькая бабушка, которую раньше я и не видел никогда.

Воспользовавшись суматохой, я отправил студентов по домам. А сам остался: вдруг понадобится помощь. Ко мне подошел Кузьмич, поманил за собой:

– Сень, пойдем Никитичну навестим! Она там лежит скучает.

Мы пошли по темному коридору, пахнущему плесенью. Старушка, бледная и грустная, полусидела, опираясь на подушку. Увидев нас, она улыбнулась, и ее доброе лицо, покрытое густой сеточкой морщин, засияло.

– Мальчики мои пришли! А я не причесана… Коль, зеркало дай!

– Никитична, ты чего всполошилась-то? Чай, знаешь, что краше тебя на всем свете не найдешь, а все кокетничаешь! – Кузьмич нежно заправил подруге за ухо белоснежную прядь, выбившуюся из пучка.

– Ну, скажешь тоже! – смутилась она, потупив глаза, как девушка на выданье.

– Как вы? – спросил я, не зная, как обратиться к пожилой женщине, которую язык не поворачивался назвать бабушкой.

– Да уже хорошо, погода просто. А как вас увидела – так и вовсе… Коль, – обратилась она к полковнику, – достань книгу из тумбочки!

– Эту? – Кузьмич помахал томиком в зеленой обложке.

– Да, – тихонько ответила женщина и бережно взяла книгу, – это тебе, Сень.

Я взял томик. Это был сборник стихов Окуджавы. Я полистал его и увидел на форзаце автограф.

– Да, – кивнула Никитична, увидев мое удивление, – подписал он мне ее, Сень! После камерного концерта к нему подошла, а он…

– Это просто сокровище! – почтительно произнес я.

– Сень, возьми себе. Помру, выбросят ведь, а ты, сынок, сохранишь и деткам своим читать будешь.

У меня на глаза навернулись слезы.

– Но… – только и мог произнести я.

– Бери, – решительно произнес полковник, – а то обидится!

Я потянулся к своей сумке.

– А это вам, – робко протянул я подарок, – мои любимые стихи!

– Сень, да как же это? Ты самая «Аннабель Ли» теперь моя? — прижала она томик к груди.

– Берите и будьте здоровы, пожалуйста, очень-очень прошу!

– Мы постараемся, сынок, – пробасил полковник и смахнул слезу. А потом вызвался проводить меня до дверей обители скорби.

– Книжку про Аньку-то, поди, для Маруськи вез? – подмигнул мне проницательный дедок.

– Она сегодня не работает?

– Да она и не работала здесь никогда, – вздохнул он, – просто помогать приходила, никакой работы не чуралась. Зоя сначала ее прогоняла, но потом Маруська вроде денег ей сунула… Представляешь, работала здесь за так, да еще и… Эх! – махнул он в сердцах рукой.

– А сейчас?

– Давно уж не приходила. Такое и раньше случалось: то каждый день бегает, щебечет, как птичка, а то вдруг загрустит, слезу пустит и пропадает на месяц. Загадка, а не девка! Все по ней скучают. Вижу и тебя пробрало!

Он был прав. Я скучал по светлому ангелу с ямочками на щеках и хотел разгадать загадку. Но как?

– А где ее можно найти?

– Откуда ж я знаю, – вздохнул полковник, – только вот понимаешь, Сень, если твоя она, то судьба тебя еще с ней сведет. У нее, у судьбы-то, все ходы записаны…

Я обнял старика, а он, расчувствовавшись, похлопал меня по спине:

– Иди, милок, семья, небось, тебя уж заждалась! Полвоскресенья с нами проторчал. Есть семья-то: жена, детки?

– Не-е, – протянул я.

– Ну, тогда Маруську точно еще повстречаешь… Чего ж, один живешь-то? – полюбопытствовал он.

– Нет, с бабушкой и с дедушкой.

– Так у тебя свой собственный дом престарелых? – усмехнулся он.

– Если б мои это услышали, дед меня бы точно без сладкого оставил. Правда, бабуля бы заступилась, и самое вкусненькое – на мою тарелку…

– Хорошего они внука воспитали, даже завидую! – протянул Кузьмич, и мы помахали друг другу на прощание.

Глава 3

О доме, где пахнет блинами

Трек: Б. Окуджава «Молитва»

Дома было тепло и уютно. Пахло хлоркой – моя бабуля была настоящей блюстительницей чистоты – и жареной картошкой. Меня, конечно, ждали. Накормили, напоили, расспросили о благородной миссии и отправили отдыхать.

В голодные девяностые мы жили втроем — я, бабушка и дед — и не жаловались. Жили в частном доме, который дед построил полностью своими руками. Кормились огородом: выращивали все подряд — от привычной картошки до экзотических в то время баклажанов. Пенсию, хоть и крошечную, приносили регулярно. А вот зарплату на машиностроительном заводе, которому дедуля посвятил всю жизнь, задерживали месяцами. Сейчас, уйдя с работы, дед лишь горько вздыхал и сетовал на творящееся кругом безобразие.

Я работал, зарплату, опять же копеечную, в нашем институте платили исправно. Бабуля из самых простых и дешевых продуктов готовила так вкусно, что позавидовал бы любой шеф-повар.

Я гордился моими дорогими бабушкой и дедушкой, они – мной.

Вечерком вышли в сад. Он у нас был образцово-показательный: нам – на радость, на зависть соседям. Дед полил грядку с зеленью и взялся за редиску, что под пленкой уже дала дружные всходы. Бабушка рыхлила недавно показавшиеся из-под земли ирисы, которые росли под окнами. Картошку вчера уже посадили, надо было вскопать грядочку под свеклу. Я взял лопату, бабушка привычно запричитала:

– Сядь, Сень, ты ж сегодня с работы, на неделе вскопаешь!

– Ба, да ты ж знаешь, мне нетрудно! — махнул я рукой.

Действительно, сначала я занимался садом-огородом из соображений «кто, если не я». Ведь моим бабуле и дедушке было за семьдесят, если б не моя помощь – копали бы только они. Но потом, как ни странно, я втянулся и даже получал удовольствие – тело отдыхало на свежем воздухе, а душа радовалась красоте, к которой я сам был причастен.

Темнело. В прозрачном весеннем воздухе носились вертолетики майских жуков, неуклюже врезаясь в забор и стукаясь о стекла дома. Пахло дымком от костра и чуть-чуть черемухой, которая цвела у соседки Людмилы. Вдали, впервые в этом сезоне пробуя чистоту голоса, запел одинокий соловей. Да так звонко, что я замер с лопатой, прислушиваясь к его концерту. Наш рыжий кот Байрон охотился на кого-то в кустах. Мой деятельный дедушка пошел к соседке за куриным навозом – удобрять летом огурцы.

Бабушка позвала меня на лавочку – посидеть перед чаем. Я так любил эти моменты и так боялся думать, что всему приходит конец. А наш тихий рай из хрусталя настолько хрупок, что может рухнуть в любой момент. У бабушки – больные суставы, у деда – давление скачет и почки. Да и возраст! «Остановись, мгновение», – так и хотелось мне шептать, как заклинание.

– Сень, ты руки-то с мочалкой отмой, как на работу завтра пойдешь? – прервала мои размышления бабушка.

Это было труднее всего – с утра облачаться в рубашку и костюм, приглаживать выгоревшие на солнце вихры, приводить в порядок обветренное лицо, оттирать въевшуюся в трещинки на пальцах грязь – и идти к студентам. Почему нельзя быть, как профессор из Мичиганского университета, на лекции которого меня, как самого молодого и неплохо владеющего языком, отправили как-то в Москву на международную конференцию? Он, шестидесятилетний солидный преподаватель с многочисленными регалиями, представился тогда просто «Шон». Сел прямо на стол, смешно болтая в воздухе ногами в ярко-красных кроссовках. А одет был в потертые джинсы и видавшую виды футболку с надписью «Forever young». Я не столько слушал его, сколько восхищался свободой и раскованностью лектора. Жаль, мне стать таким не суждено. А если я приду в джинсах и футболке на лекцию, Нинель обдаст ледяным презрением в сочетании с удушливым ароматом и пошлет переодеваться, как первоклассника.

– Ладно, ты давай в душ, а я чайник поставлю, – голос бабули вернул меня в реальность, – вон дед пришел, сейчас чай пить будем.

Я ежился и фыркал под бодряще-холодными струями воды в летнем душе. Его тоже построил и оборудовал дед, а я только покрасил потом. При всем желании до такого мастера с золотыми руками мне было не дотянуться, я мог быть только на подхвате.

В доме пахло блинами – бабушка уже успела напечь целую горку.

– Идите, – пригласила она нас к столу.

Мы пили чай с чабрецом и липой, которые бабушка сушила летом. Было так спокойно и уютно.

– Сень, у тебя там книжка в столе, – от бабушкиного внимания скрыть что-то было невозможно, – девушка подарила?

– Вечно ты нос свой суешь, куда не просят, – привычно проворчал дед.

– Чей-то куда не просят, это мой единственный внук! – заняла оборону бабуля.

Эти двое, прожившие вместе пятьдесят лет, ни минуты не могли друг без друга. Но иногда так ссорились и обижались, что искры летели.

– Ба, ну какая девушка? – попробовал я сгладить углы.

Но дед опять вмешался:

– Окуджаву-то сейчас только один наш Сенька знает…

Да, разведка работает исправно, книжку мои родные рассмотрели со всех сторон.

– Почему? – возмутилась бабушка, – я знаю! Про виноградную косточку и про часовых любви…

– Ну, ты-то да, девушка культурная, – хмыкнул дед, и бабушка снова обиделась, демонстративно отвернувшись от нас.

Надо было спасать ситуацию.

– Девушка, подарившая книгу, постарше тебя, баб!

– Нинель, что ли, ваша? — оживилась она.

– Во дает! Нинель, что ж, старше тебя, молодухи? – деду явно не жилось спокойно.

– Не, бабуль, не Нинель, это из дома престарелых…

– Эх, а я думала девушка! Мечтаю дожить до правнуков, но у этих интеллигентов вечно горе от ума! – кивнула она на нас с дедом.

– Отстань ты от парня, он на мать насмотрелся, знает, что от баб одна морока! — дед хмыкнул и отвернулся к окну.

– А ты чего ж женился? – возмутилась бабушка.

– Дурак был…

Я замер в ожидании крепкого словца от бабули, но она лишь поджала губы и переключилась на меня:

– Ты, Сень, не думай, все мы разные. И тебя я учить не хочу. Просто помрем вот, на кого тебя оставим?

– Баб, живите! – взмолился я.

– Да я умирать не собираюсь! Что мне, плохо живется, что ли?

На этом и порешили. Убрали со стола и пошли спать.

Бабушка перед сном зашла в мою спальню, села на краешек кровати:

– Ты, Сень, на мать-то свою не смотри, не все такие мотыльки, как она. Есть хорошие девчонки, вон у Веры Васильевны внучка…

– Ба, да я и не думаю, придет время – все будет.

– Вот и правильно, – бабуля поцеловала меня в лоб и пожелала спокойной ночи.

Что до моей матери, я не особенно-то о ней думал, и, честно говоря, вообще вспоминал крайне редко. Она черноглазая красавица, похожая на Софи Лорен. И хобби у нее интересное – выходить замуж. Совсем молоденькой вышла за моего отца-курсанта, прожила с ним всего год. Но еще до моего рождения и его отъезда по распределению в Хабаровск с ним развелась. Потом у нее был наш сосед сантехник дядя Паша, затем Виктор Петрович, главный инженер машиностроительного завода. В восьмидесятом году она познакомилась с марокканцем Хишамом, вышла за него и уехала в Танжер. Там мама пришлась не ко двору, не прижилась в мусульманской семье и скоро вернулась домой. А уже через месяц переехала к академику Борисову в Москву. Из Москвы быстро вернулась, и вновь завертелось. С кем она сейчас, ни я, ни мои бабушка и дедушка не знали.

Бабушка не верит, но я помню ее визит на Новый год, когда мне было три года. Она тогда пришла - красивая, громкая, в пушистой белой шубке, в которую хотелось уткнуться носом. Холодная с мороза. От нее пахло чем-то сладким, и я расчихался от ее духов. А она весело смеялась, сверкая белоснежными зубами. В полночь она повела меня на площадь смотреть салют, а я, испугавшись громких звуков и вспышек, расплакался. Мне хотелось домой и спать. Она привезла с собой из Москвы мандаринов с черными наклейками, вкусные и душистые. Наутро я, правда, весь покрылся от них аллергической сыпью и еще две недели чесался. Вот такая у меня мама-салют – волшебно, но хочется закрыть уши и спрятаться, любуясь издалека. Яркая, шумная и красивая, но жить в ее ритме невозможно.

Помню, был еще случай. Она приехала из Марокко, а я тогда учился в начальной школе. Она, ослепительно прекрасная, яркая и сладко пахнущая арабскими благовониями, стояла у школы и встречала меня. А я ее не узнал и прошел мимо.

Самое ужасное, что и она меня не узнала тоже. И я пошел домой один.

Она жила в одном с нами городе, но не навещала и не интересовалась. Почему? Она не ссорилась с нами, может, даже по-своему любила. Но то, что родителям нужна забота, любовь и доброе слово, ей в голову не приходило. И со мной она не общалась, потому что даже не осознавала, что мне это действительно нужно. Просто изредка вспоминала, наверное, что, кажется, где-то у нее есть родители и сын. На этом все. Когда-то я страдал из-за ее отсутствия в моей жизни. Сейчас – все перегорело. У меня есть о ком беспокоиться. А она – все так же порхает, вызывая уже не умиление, а недоумение, в свои почти пятьдесят.

Перед сном я полистал Окуджаву. Насладился его душевностью и простотой, искренностью и какой-то особенной музыкальностью. Так и представлялся его хрипловатый голос, высокий лоб с залысинами, усы и очки.

А потом до утра во сне видел ту девочку, от которой улетел шарик… Прямо как от меня моя Маруся…

Глава 4

О Гамлете, раненом Байроне и приюте для животных

Трек: Сплин «Мое сердце»

С утра у меня были семинары на первом курсе. Я вошел в аудиторию и мысленно настроился: сегодня будем разбирать «Гамлета», искать в нем стилистические ходы и скрытые смыслы. Но студентки встретили меня подозрительным шумом.

– Арсений Сергеевич, вы такой… – начала староста Лариса.

Я напрягся. С девчонками всегда нужно было держать ухо востро. Однажды анализировали «Укрощение строптивой» — так первокурсницы обвинили Шекспира (и меня вместе с ним) в обесценивании личности женщины.

— Разве это не оправдание насилия? — выкрикнула тогда одна из девчонок, и студентки тут же разделились на два лагеря.

А уж какие дебаты вызвал финальный монолог Катарины, там, где:

«Умерьте гнев! Что толку в спеси вздорной?

К ногам мужей склонитесь вы покорно;

И пусть супруг мой скажет только слово,

Свой долг пред ним я выполнить готова».

А я еще имел неосторожность высказать мнение о том, что во времена Шекспира такое отношение к женщине считалось вполне нормальным.

И вот теперь девчонки дома читали «Гамлета». Что их так поразило? Жестокость к Офелии? Мизогиния - «о, женщины, вам имя вероломство»? Мстительность Гамлета и его легкомысленное отношение к чужим жизням?

– Лариса, вы не могли бы уже сформулировать вашу мысль и позволить мне перейти к плану семинара? – со всей строгостью отчеканил я.

– Арсений Сергеевич, даже Лешка, мой парень, – тут она гордо обвела чуть высокомерным взглядом притихших девчонок, – он теперь согласился со мной, что вы самый крутой препод на филфаке. А раньше спорил!

Я на секунду потерял нить. Какой еще Лешка? Откуда такие выводы?

– Парень? – пролепетал я.

– Ну да, второкурсник, бальник, который вчера с вами в богадельню ездил – вальс они там с Алиской танцевали.

Все встало на свои места. Кажется, после вчерашнего бенефиса я проснулся знаменитым. Ведь если Лешка, Ларисин парень, сказал…

– Лешка сказал, что вы так читали вчера стихи, что даже у него пару раз дух перехватывало. А он не какая-то там слезливая девица, да и стихи – это, честно говоря, не его, – она повела округлым плечиком. – Особенно, говорит, ваш Сенечка отжигал, когда про любовь декламировал. Ой, простите! – покраснела девушка, осознав свою оговорку.

Потом собралась с духом и продолжила:

– Лешка сказал, про красавицу, которая босиком по мостовой шла – в самое сердце. И еще про оленя. Почитайте нам, Арсений Сергеевич!

– Лариса, Алексей-то у нас, оказывается, поклонник Бернса! Похвально!

И я почитал девчонкам того Бернса, который для меня – в самое сердце. «Босую девчонку», «В горах мое сердце», «В полях, под снегом и дождем» … Рассказал девчонкам про простоту и естественность великого шотландца, про его искренность и бунтарский дух. Очнулся, только когда голос совести, Ариша, сказала:

– Арсений Сергеевич, а как же «Гамлет»?

Пришлось извиняться и в спешном порядке переключаться на Шекспира.

Время семинара закончилось, была большая перемена, а мы все обсуждали принца Датского, его коварного дядю, Офелию, Гертруду. Даже «Короля Льва», который только недавно увидели в России. Студенты спорили, похож ли Шрам на Клавдия, а Симба – на Гамлета.

– Спасибо, Арсений Сергеевич», – сказала мне в конце семинара Вероника, крупная девушка со светлыми кудряшками, – я на филфак поступила только потому, что здесь проходной балл поменьше… А тут, оказывается, вот – любовь, месть, бунт! Обязательно прочитаю этого вашего «Гамлета»!

– Вероника, а разве вы еще не…? – попытался возмутиться я.

– Не, я читать не люблю! – резковато ответила она и, подхватив сумку, выплыла из аудитории.

Я остался стоять у кафедры, глядя на закрывающуюся дверь. Ее слова были для меня шоком. Как признание, что она не любит дышать или пить воду, например. Как можно не любить читать, я не понимал.

Я вспомнил, как читал в кровати по ночам с фонариком, прячась от бабушки под одеялом. Как глотал страницы на уроках в школе и на переменах. И даже за завтраком, рискуя схлопотать от бабушки нагоняй. Перед глазами всплыла старая яблоня в саду и дедушка на лавке под ней. Он был моим первым настоящим филологом, хотя в дипломе у него значился всего лишь машиностроительный техникум. Вместо «Теремка» и «Курочки Рябы» он рассказывал мне, затаившему дыхание малышу, про ледяное безмолвие Джека Лондона и про суровую честь Маттео Фальконе.

В нашем книжном шкафу, пахнущем старой бумагой и приключениями, теснилось все: от Дюма и Сабатини до Беляева и Стругацких. Я по десять раз перечитывал любимые романы, мысленно примеряя на себя шпаги и скафандры.

Мои бабушка и дед, конечно, очень хотели, чтобы я получил высшее образование, хотя дедушка и без диплома казался мне умнее любого академика. Он знал все: как устроена проводка, почему олени сбрасывают рога и в чем не правы современные политики. Его язвительный ум, правда, иногда оставлял бабушку в растерянности, но она умела отстоять свою точку зрения и поставить деда-интеллектуала на место.

Я выбрал филфак именно из-за того волшебного мира, в который погружала меня литература. Он был чище и правдивее реального. Он был сложным и простым одновременно.

Глядя на пустые парты, я задумался о парадоксе Вероники, будущего филолога, который не любит читать. И о вечном «Гамлете», который у каждого свой.

А проводить семинары явно надо было иначе.

Тщательно выверенный план, детальный анализ и сухие лексические разборы с того дня ушли на второй план. Теперь моей главной целью было заразить девчонок своей литературной одержимостью, разбудить в них читательский азарт. Мы превращали аудиторию в подмостки, спорили об альтернативных финалах, а я, как в дешевых сериалах, обрывал рассказ на самом интересном месте, заставляя их тянуться к первоисточнику.

Давало ли это плоды? Трудно сказать. Но посещаемость в конце учебного года стала почти стопроцентной. А Нинель Аркадьевна время от времени стояла под дверью, ища подвох, но в конце дня одобрительно мне кивала.

Так и прошел семестр. Наступил июнь. За окнами зашумело лето, запахло пыльной жарой и сессией. А в моей личной жизни не было никаких перемен: по ночам я все так же вызывал в памяти Марусю, ее задорный смех, ямочки и пушистую русую косу.

А встретились мы с моим чудом во второй раз совершенно неожиданно – благодаря Байрону. Нет, не Джорджу Гордону, а нашему рыжему коту.

Пушистый лорд в полной мере оправдывал свое аристократическое имя: презирал устои, игнорировал запреты и питал страсть к дальним странствиям и противоположному полу. Природа не наделила его богатырским здоровьем и мощным телосложением, однако рыжий прохвост регулярно ввязывался в драки и отстаивал свою честь. В этот раз драка закончилась плачевно: рана в боку воспалилась, превратившись в абсцесс.

Пришлось собираться к ветеринару. Бабушка приготовила корзинку (о переносках в девяностые мы не слышали) и заботливо застелила мягким полотенцем. Я позвонил в такси. Кот, почуяв неладное, направился к двери и был крайне удивлен, что хозяева так грубо попирают его свободу. В корзинке он сидеть категорически отказывался. Пришлось запихнуть его силой и пресекать попытки бегства. Всю дорогу в такси кот громко проклинал свою долю, пытался пустить в ход зубы и когти.

Успокоился бунтарь только в клинике, завороженно глядя на притихшую маленькую дворняжку в углу. Грязную, покрытую репьями собаку с окровавленной лапой принимала к себе моя Маруся.

– Потерпи, малыш, сейчас, чуть-чуть еще, – шептала она, прижимаясь губами к грязно-серой шерсти между грустно повисшими ушами собаки. Сама Маруся выглядела под стать питомцу – с пятнами грязи на светлых, явно недешевых джинсах, с расцарапанными руками и растрепанной прической. И косы с пушистым кончиком не было – вместо нее короткие вихры русых волос в разные стороны. На меня Маруся мельком взглянула, но явно не узнала. Да и я ее с трудом узнавал – она похудела, скулы заострились, ямочек на щеках сейчас было не видно. Может, сестра-близнец?

Я с драгоценным пленником корзинки сел на дерматиновый диванчик рядом с дворняжкой и ее хозяйкой. И тут непостоянный ангел из моих снов обратился ко мне:

– Ну, что за милый испуганный рыжик! – слова, оказывается, были адресованы не мне, а Байрону. Уже начинать ревновать?

Пушистый лорд, которого впервые в жизни фамильярно назвали рыжиком, недовольно зажмурился и спрятал розовый нос в мягкое полотенце, пахнущее домом. Девушка (Маруся или все-таки нет?) протянула руку, чтобы погладить вредину. Кот, абсолютно обалдевший от такой бесцеремонности, издал задушенный мявк и одним гибким движением перелез мне на колени. Всем видом он показывал свое презрение к этой перешедшей границы приличия девушке, ее жалкой собачонке, неприятному запаху лекарств и животного страха. Ему явно хотелось домой, под любимый куст можжевельника с синими ягодами, где так удобно прятаться, когда ловишь глупых синиц. К миске со свежим молоком, к коробке, застеленной газетами, к шершавым дедушкиным рукам, которые ласково гладят, перебирая густую шерсть. Вроде и прошло уже все, бок явно получше! Он уставился на меня, всем видом красноречиво заявляя, что вести его сюда было фатальной ошибкой с моей стороны.

– Да он у вас с характером! – восхищенно покачала головой девушка. – А хозяину как доверяет, умный!

– Да уж, – я смутился и не знал, что говорить.

– Я, кстати, Маруся! – она улыбнулась, показав ямочки на щеках, и я окончательно убедился: это она. – А вы?

– Байрон и Арсений.

– Ого! И кто есть кто?

Благородный лорд поднял хмурый взгляд, искренне изумляясь человеческой тупости.

В это время из кабинета вышла хрупкая женщина с огромным ротвейлером. Байрон замер, сделав вид, что он – часть интерьера, дворняжка тихонько заскулила, Маруся мгновенно поднялась, заслонив питомца собой.

Вслед за женщиной вышел ветеринар и приветственно кивнул нашей странной компании:

– Марусь, опять ты? Кто это у тебя сегодня?

– Да вот, Алексей Борисович, на моих глазах машина пса сбила и уехала. Уроды какие-то! – в ее голосе прорезалась неожиданная сталь.

– Опять за свои деньги лечить будешь?

– Ну вы же знаете! – она горько усмехнулась, пригладив растрепанные вихры волос.

– Молодой человек, – это уже мне, – тогда сначала пса посмотрим, а потом вашим серьезным парнем займемся!

Я кивнул, а Байрон, польщенный тем, что его наконец-то оценили по достоинству, гордо насторожил уши. Звание «серьезного парня» ему явно пришлось по вкусу больше фамильярного «рыжика».

Маруся с дворняжкой зашли в кабинет, а минут через десять пригласили и нас. В кабинете Байрон растерял всю свою воинственность и прижался ко мне, обнимая лапами за шею. Я успокаивал его, шепча в теплое войлочное ушко:

– Я с тобой, солнышко, не бойся!

Ветеринар с улыбкой взглянул на нас:

– Ну, давайте, мужики, смелей! Вместе справимся.

Мой серьезный парень был близок к обмороку, когда доктор проводил осмотр. А когда абсцесс пришлось вскрывать, уткнулся мне в руку и сдавленно заныл. При этом он ни разу не пустил в ход когти, за что заслужил скупое, но весомое «Храбрец» от Алексея Борисовича.

Я осторожно взял моего забинтованного героя на руки и впервые обвел взглядом кабинет: дворняжка лежала под капельницей, Маруся держала ее за тощую лапку.

Медсестра уже писала нам рекомендации по дальнейшему лечению. Оставалось только оплатить – и домой, к можжевельнику, о котором так мечтал Байрон. Но Маруся, которая меня даже не вспомнила… Что делать? Как подойти? Назначить свидание прямо здесь, в клинике, пока она в отчаянии смотрит на несчастную собаку, чьи дела явно серьезнее, чем у моего уже взбодрившегося лорда? Надо было срочно действовать, иначе я вновь ее потеряю…

А я, проклиная себя за трусость, все не решался.

Но тут вдруг Маруся подняла на меня свои невозможные глаза с длинными светлыми ресницами:

– А вы хороший, – я замер, боясь спугнуть момент. – Кот вон как вам доверяет. Видно, что зверей любите. Мы на этой неделе открыли приют для животных, приходите! Любая помощь пригодится!

Я мысленно поблагодарил Байрона, несчастного песика и само мироздание за счастливое стечение обстоятельств. Я увижу ее снова. Мы будем работать вместе, а совместная работа, как известно, сближает!

В ту ночь я впервые за долгое время спал спокойно. Байрон, на правах главного мученика и героя дня, спал у меня под боком и уютно тарахтел, свернувшись теплым рыжим клубком.

Глава 5

О Фаусте, Петровиче и о том, что важнее красивых сюжетов

Трек: Звуки Му «Серый голубь»

В пятницу после работы я отправился в приют, адрес которого Маруся нацарапала неровным, спешащим почерком на рекламном буклете собачьего корма. Дорогу я нашел с трудом – путь был неблизкий, и проделал я его, грезя о желанной встрече.

Я рисовал в воображении красивые сюжеты: как наконец-то проявляю инициативу, становлюсь для Маруси надежной опорой и заслоняю свое чудо с добрым сердцем от всех невзгод жестокого мира. В мечтах это выглядело как минимум героически, в духе рыцарских романов Вальтера Скотта.

Реальность оказалась круче любых фантазий.

Сначала я увидел лишь свежеокрашенные в оптимистичный желтый цвет ворота с веселой надписью «Хвост за хвост». Но стоило переступить порог, радость тут же испарилась. Приют только начал работать, и картина была плачевной: в вольерах, часть которых только сбивали из старых досок, теснились собаки всех размеров и мастей. Вокруг царил хаос недостроя, запах стоял такой, что резало глаза. Я постучал в дощатый домик с претенциозной надписью на двери «Staff only». Дверь со скрипом отворилась. На пороге показался бородатый мужик маргинального вида.

– Че надо? – буркнул он, обдав меня густым амбре дешевого табака.

– Помочь хочу! – резковато ответил я.

– Кому, мне? – издевательски протянул он. – Ну, помоги! За пивком сбегай, а то сушняк с самого утра!

– Вы сами справитесь, а вот собаки…

– О-о, да ты рыцарь на белом коне? Не признал сначала! – усмехнулся он. – А замараться не боишься, герой?

– Не ваше дело! – бросил я. – Показывайте, где инвентарь, почищу вольеры!

– Чего? В дурке день открытых дверей, что ли? Работать? За бесплатно? Ты совсем ку-ку? – недоверчиво прищурился мужик.

– Может, и так. Дадите ведро и лопату?

Он хмыкнул, но открыл подсобку и выдал мне рукавицы, застиранную спецовку, ведро, совок и лопату.

– Вода вон там, – указал он в сторону помятого бака у ворот, – чувствуй себя как дома!

Работы я, с детства помогавший бабуле и деду по хозяйству, не боялся. Да и собака у нас раньше была – огромная овчарка Лада, умная, но хитрющая и избалованная. Как же мы всей семьей рыдали, когда она умерла в весьма преклонном возрасте. Бабушка тогда сказала, что таким ненормальным заводить собаку противопоказано.

Я переоделся и открыл первый вольер. Пахло аммиаком и сырой шерстью. Где-то за перегородкой скулил щенок — тонко, монотонно, будто звал кого-то, кто все не приходил. Большой черный лохматый пес даже не поднялся – только испуганно прижал уши, внимательно следя за мной влажными, будто заплаканными, глазами. Пока я чистил его временное жилище и менял воду, он не шелохнулся, лишь настороженно вздыхал.

Я работал, переходя от клетки к клетке, торопясь закончить до темноты. Я не мог подвести тех, кто уже столкнулся с предательством, ничем его не заслужив.

– Эй, рыцарь! Ты ночевать здесь собрался? – окликнул меня бородатый, когда сумерки начали сгущаться.

– А вы против?

– Не-е, приют круглосуточный, я до утра дежурю. Только ты ж завтра с непривычки не встанешь!

– Нормально! Зато смотри, какая у ребят теперь красота! Давай корма им насыпем, и пусть спят.

– А вот тут неувязочка… – мужик поскреб затылок. – Корм обещали сегодня, но машина так и не пришла.

– И сколько их тут голодных?

– Четырнадцать собак и девять кошек, – ответил бородатый.

– Который час?

– Почти девять! Эй, ты чего? – удивился он, видя, как я на ходу сбрасываю спецовку. – Домой приспичило?

– Нет. На Ленина гастроном до десяти – успею.

– Ты больной, что ли?

– Здоровый!

Я выгреб из кошелька все до последней монеты и купил десять килограммов собачьего корма и пять – кошачьего. Немного, но на сегодня должно хватить! Обратно шел уже по полутемным улицам, едва передвигая ноги от усталости, но чувствуя странный подъем. А когда черный пес, увидев меня, робко вильнул хвостом, я понял: вот оно, настоящее счастье.

Домой из приюта я шел пешком – автобусы уже не ходили. Естественно, получил нагоняй от бабушки. Она не на шутку разволновалась: время было неспокойное, а телефонов под рукой не водилось. Но я был мгновенно прощен, когда рассказал про черного пса с грустными глазами, которого про себя уже окрестил Фаустом.

Утром я едва сполз с кровати. Каждая мышца ныла, напоминая о ведре и лопате. Но в шесть утра, наскоро глотнув кофейку, я уже шел в «Хвост за хвост» – хотел застать бородатого. Он будто ждал – курил перед яркими воротами, выпуская клубы вонючего дыма в утренний туман.

– О, ты никак жив, рыцарь? Че приперся в такую рань? — с усмешкой произнес он.

– У котиков прибраться, и у Фауста ухо порвано, обработать надо. Вот – хлоргексидин принес.

– У Фауста, значит? А ты сам-то, кто по паспорту? Добрый доктор Айболит? Или Ланселот Озерный? — бородатый ухмыльнулся и выдохнул дым прямо мне в лицо.

– Арсений! – протянул я ему руку.

– Петрович! – ответил он неожиданно крепким рукопожатием, – Ладно, Арсений, заходи! Поможешь, а то там у котов крыша течет. Прям как у тебя…

Вскоре пришел сменщик Петровича, молодой Гоша, крепкий, хмурый и неразговорчивый. Он повозмущался, что устраивался охранником, а не разнорабочим, но все же помог нам подлатать крышу. Потом приехала долгожданная машина с кормом. Мы разгрузили мешки, накормили животных. Я вывел Фауста. Он сначала с подозрением косился на меня, но потом смирился и дал обработать рану. А потом мы с ним немного побегали и поиграли. Я отвел пса в вольер, и он сразу уснул, уставший не столько от нагрузки, сколько от новых впечатлений.

– Эй, рыцарь, домой собираешься? – окликнул меня Петрович. – И я-то, старый дурак, с тобой полдня потерял. У меня, между прочим, рабочий день до восьми! Пошли уже!

Мы вместе переоделись и вышли из приюта. Близился полдень. Солнце входило в самую силу, воздух над щербатым тротуаром сладко густел, обещая жаркий летний день. Мы брели к автобусной остановке, наслаждаясь приятной усталостью.

– Кошатиной от тебя несет, хоть нос зажимай, – усмехнулся Петрович, – а с виду интеллигент!

Я только лениво пожал плечами:

– Да, честно говоря, и вы не розами благоухаете!

Бородач захохотал:

– Да мне-то за котов деньги платят, а ты вот малость чудноват. Неужели так животных любишь?

– Люблю. А еще девушку здесь хотел увидеть, – усталая расслабленность все-таки развязала мне язык, и я решил: спрошу про Марусю.

– Ну, ты нашел место для свидания! — рассмеялся Петрович. — Хотя если она тебя в таком виде не испугается, тогда точно стоящая.

– Стоящая – это точно. Только неуловимая какая-то. Маруся ее зовут, знаете?

– А, вот, значит, как. Не котами едиными, как говорится…– задумчиво протянул Петрович. – Только вот что ты о ней знаешь-то?

– Добрая, отзывчивая и великодушная. Она как…– я задумался, – как мягкий вечерний свет, не слепит, а сглаживает острые углы.

– Красиво говоришь, – Петрович щелкнул зажигалкой и затянулся, будто подбирая слова. – Только сложно с ней.

Он задумался, вспоминая о чем-то. А потом добавил:

— Ее отец, Борис Евгенич, не последний человек в городе, новый русский, как щас любят говорить. Когда-то в армии мы с ним служили, корешами были. А потом пути разошлись: я – в Афган, он – на дембель. Он на гражданке в струю попал, связями и деньгами оброс. Вспомнил Маруськину мамку, которую бросил с младенцем. Решил деньгами вину загладить. Вот с тех пор Маруське во всем и потакает. Сначала ей квартиру купил, потом собственный дом. Потом и вовсе решил меценатом заделаться: помочь дочурке добрые дела делать. Вот приют открыл.

– А приют-то ему зачем? — удивился я.

– Говорю же, Маруська захотела, а он все ее желания исполняет, грехи отмаливает. Хотя, думаю, и его выгода тут есть: может, деньги отмывает. А может, в политику решил податься: очки набирает…

– А Маруся? – перебил его я.

– Девка она добрая, не спорю. Но чудноватая, совсем как ты. То каждый день в приюте, с бродячими псами чуть ли не целуется, активная, порхает здесь и щебечет. А то – пропадет на неделю – не знаешь, что думать. Будет толк с этого приюта или нет? Сомнения меня берут…

Я задумался. А Петрович, видя мое состояние, продолжил:

– Неплохая она, но запутанная. Но ты парень правильный, разберешься, если захочешь. Только смотри, оно тебе точно надо-то?

– Не знаю пока, но постараюсь разобраться.

– Ну, вот и правильно, — одобрительно кивнул он.

– А вы как в этот приют попали?

– Да, запил я после Афгана-то. Долго квасил: с одной работы поперли, потом и с другой тоже. А тут Борька – Борис Евгенич – место предложил. Сказал: «Пока за дочкой да за приютом посмотришь, а там глянем, что получится». Ну, я согласился, выбирать-то особо не приходится.

– Можно я в приют приходить буду? – робко спросил я у Петровича.

– К Маруське можно и полегче дорогу найти, — вздохнул он.

– Не-е, я полегче не хочу. Да и скучать я теперь буду. По Фаусту, по котикам, и по вам тоже.

– Ага, а еще по ведру с лопатой и мозолям на руках! – хохотнул Петрович. – Блаженный ты, Сеня! Приходи, мы с Фаустом только рады будем.

Мы обменялись рукопожатиями, и я сел в свой автобус.

Глава 6

О гареме товарища Сухова, уставшем преподавателе и одном сером котенке

Трек: Пикник «Иероглиф»

Выходные прошли продуктивно: в субботу — в приюте, в воскресенье — на огороде. В результате в понедельник с утра я еле продрал глаза. «Отдохну на работе», — ехидничал я про себя, вспомнив, что с утра у меня зачет по сравнительному литературоведению у второго курса.

Я отчаянно боролся с зевотой, слушая невнятные ответы о влиянии Байрона на Лермонтова и о «бродячих сюжетах» в мировой литературе. И даже отправил пару студентов на пересдачу.

— Наш-то не в духе, — шептались студенты. И я чувствовал смутные угрызения совести.

После обеда была консультация по литературе эпохи Возрождения у первокурсников — и все, домой. Но кое-что пошло не по плану. Староста Лариса подняла руку, и я напрягся, зная, что ничего хорошего это мне не сулит.

— У вас вопросы? — неохотно спросил я.

— Лешка, мой парень, сказал, что вы в выходные работали в приюте, он к брату приходил, к Гошану, а вы в это время там собаку лечили, — заявила девушка.

Я не знал, как реагировать на этого вездесущего Лешку и любопытную Ларису, поэтому пролепетал, будто оправдываясь:

— Ну да, там помощь нужна была. Еще и Фауст поранился.

— Круто! Арсений Сергеевич раненому Фаусту помощь оказывал, — хохотнула Лариса. — Это вам не сказочки про гуманизм в литературе Возрождения!

Мои нимфы с первого курса загалдели, перебивая друг друга.

— А Фауст — это кот или пес?

— А мы можем помочь?

— Помочь? — сморщила носик Виолетта, обладательница почетного титула победительницы конкурса красоты «Мисс первый курс». — Да знаю я этот приют — антисанитария, вонь и блохи.

— Слышь ты, мисс сиськи-97! Да от тебя похуже воняет! — замахнулась на нее учебником Лариса.

— Девушки-девушки, — попробовал урезонить студенток я, — речь сейчас не о том. У нас Шекспир и Боккаччо…

— Арсений Сергеич, да кому они сдались? Вот вы же не романчики в выходные читали, а…— Вероника, та самая, которая заявила о своей нелюбви к чтению, замерла, опасаясь, видно, моей реакции.

— Да, не романчики, — согласился я.

— Вот то-то и оно! — горячо среагировала девушка, — предпочитаю действие, а не пустую болтовню о высоких материях. Да и вы, Арсений Сергеич, похоже, поступаете так же. За что вам респект!

Я глубоко вздохнул, чтобы голос звучал ровнее:

— Во-первых, сочетать слово и дело не так уж и сложно. А во-вторых, у ног человека читающего — целый мир, а тот, кто отказывает себе в удовольствии познания, сам запирает дверь своей одиночной камеры на ключ, отгораживаясь от его глубины. Так что можно сегодня подготовиться к зачету по эпохе Возрождения, завтра его успешно сдать, а потом сделать что-то стоящее: в приюте ли, дома или где-то еще. В сущности, это не важно.

— Красиво говорите, Арсений Сергеевич, — поднялась из-за парты Лариса. — Я лично считаю: красивые слова не мешают благородным поступкам. Так что завтра сдадим зачет — а в субботу рванем всей группой в приют. Всегда мечтала Фаусту первую помощь оказывать. Да и Лешка сказал, что там полнейший беспредел. Ну, че, согласны?

Кое-кто из девчонок согласно закивал. Обсуждения понемногу стихли.

Я начал вещать об особенностях литературы Возрождения. Не знаю, слушали меня мои студентки или витали в облаках, но в аудитории стояла тишина, и царило какое-то особое благостное настроение.

А дальше началась фантасмагория похлеще, чем у Кэрролла. Первокурсницы разделились на два лагеря: кто-то за помощь приюту, кто-то категорически против. Кто-то закупал корм чуть ли не в промышленных масштабах, а кто-то думал, не сходить ли пожаловаться в деканат на чересчур активную тимуровскую работу. Спорили до хрипоты, однако каждый остался при своем.

А в субботу пред светлыми очами обалдевшего Петровича предстали шестнадцать барышень, и я, хранитель этого розария. Нет, вы не подумайте, я Петровича предупредил — человек все же непривычный к подобной концентрации красоты на квадратный метр. Да и я чувствовал себя не очень удобно — ни дать, ни взять товарищ Сухов, сопровождающий гарем Абдуллы. Впору письма писать «Здравствуйте, любезная моя Катерина Матвеевна…». Хотя какая Матвеевна, у меня же Маруся… Вот бы ее сегодня снова встретить…

Но в приюте, как всегда, не до пустых мечтаний: почистить клетки и вольеры, отнести корм, который мои девчонки собрали со всего курса, побегать с Фаустом, который при виде меня радостно забил хвостом.

Петрович быстро освоился, вспомнил армейку и зычным голосом командовал:

— Красавица, куда мешок потащила, поставь, сам донесу — тебе рожать еще. А ты иди лучше котятам воды свежей налей. А ты куда? Аккуратно, это ж здоровенная псина, а не болонка! Куснет — мало не покажется!

Через пару часов вольеры были вычищены, приютские коты получили столько ласки, сколько не видели всю жизнь, псы — не все, конечно, только самые дружелюбные, выгуляны. Вероника еще и сестру свою привела, фельдшера скорой с аптечкой первой помощи. Так что и медицинское обслуживание было у хвостатых на высшем уровне. Сытые, довольные и уставшие от непривычного внимания, все затихли.

А мои студентки не успокоились — соорудили импровизированный пикник. Расстелили клеенку прямо на земле, достали бутерброды, яйца, пирожки с картошкой и даже запеченную курицу. Взяли в сторожке чайник. И нас с Петровичем позвали. У бородача загорелись глаза.

— Сень, бездомных псов и котов накормили. Че, теперь и меня покормите? Я тоже, считай, беспризорный…

За чаем и душевной беседой мы засиделись до самого вечера. Девчонки, уставшие и грязные, но гордые и довольные, собирались домой. У Вероники за пазухой сидел серый котенок, похоже, обретший новый дом и заботливую хозяйку. Еще две барышни обещали вернуться за питомцами завтра — требовалось разрешение родителей.

— А тебя с котенком-то из квартиры не выставят? — спросил я Веронику.

— Не-е, — протянула она, не сводя глаз с пушистого комка, — мы ж с сестрой вдвоем живем. Родителей нет. Она меня и растила, во всем себе отказывала. Мечтала врачом стать, но только училище закончила — фельдшер вот теперь. Говорит, на меня вся надежда: первая в семье буду с высшим образованием. Только нужна мне филология-то эта или нет? Я ж не как вы, Арсений Сергеевич, от книг-то не кайфую. Мне вот лучше на природе, как сегодня…

Я опустил глаза. Пытаясь воспитывать первокурсниц, я не потрудился хоть что-то узнать об их семье, о том, чем они живут и что думают. А сегодня понял о них больше, чем за весь учебный год. Они раскрылись передо мной, как волшебная книга сказок. Человек-то покруче любого романа, но мне, книжному червю, лень было копнуть поглубже и увидеть суть под обложкой.

Я подошел к Петровичу.

— Че, Сень, загрустил? – похлопал он меня по плечу. — Устал?

— Да нет. Просто пытаюсь учить этих девчонок, а они сегодня такой урок мне преподнесли…

— Да, девки у тебя — огонь! Эх, скинуть бы лет двадцать! А ты-то чего теряешься? Неужто Маруська лучше? Или у тебя… Как там по-латыни-то у вас, образованных, «Per aspera ad…»? В общем, через тернии… к другим терниям.

Я рассмеялся. Моя бабушка тоже говорила про меня: «Нормальные герои всегда идут в обход, а ты при этом еще соберешь все кочки и наступишь на все грабли».

— Слышь! — прервал мои размышления Петрович. — Можешь у Марины телефончик попросить, раз уж ты лицо незаинтересованное?

— У кого? — не понял я.

— У Марины, у фельдшера. Другие-то мне в дочки годятся. А, ладно, забудь, — резко махнул он рукой. — Если судьба — сам попробую ее добиться. А нет — так нет, — он философски улыбнулся. — А ты приходи еще и девчонок своих приводи. И вот Фауста тебе надо домой забрать — вижу, прикипел ты к нему. Иди, дома разрешения спроси и возвращайся.

Проницательности Петровича можно было только позавидовать. Я и правда страстно хотел забрать Фауста — у нас частный дом, раздолье. Будка и загон после смерти Лады пустуют — чуть подлатать только. Но что скажет бабушка? Да и дед не обрадуется. А уж Байрон и вовсе презрительно выгнет рыжую спину и посмотрит с укоризной: «Ну, ты, хозяин, крышей-то совсем поехал. Пса привел! В дом, где кот — царь и бог!»

В выходные я так и не смог собраться с духом и спросить у своих про Фауста. Все откладывал. То ли боялся услышать «нет», то ли не хотел раньше времени радоваться.

А в понедельник на меня обрушилось столько всего, что я на время забыл про моего черного дружка с грустными глазами и хвостом-баранкой.

Глава 7

О благородных поступках и их последствиях

Трек: Агата Кристи «… для никого»

С утра ко мне в кабинет прибежала, громко цокая каблучками, секретарша Верочка с кафедры:

— Сень, Нинель Аркадьевна тебя зовет! Злющая, как черт!

Я глянул на часы — до зачета оставалось целых полчаса, сослаться на жуткую занятость не получится.

Интересно, что случилось? Кто-то из студентов пожаловался, что я отправил на пересдачу?

Я робко постучал в кабинет — в гневе завкафедрой была резка и язвительна.

— Войдите, Арсений Сергеевич, — раздался командный голос.

Я открыл дверь и застыл: в святая святых кафедры сидел наш декан — фигура, редко появляющаяся здесь и оттого еще более зловещая.

— Присаживайтесь! — Нинель кивнула на кресло. — И расскажите нам, о великодушный благотворитель, о своей акции милосердия.

— Акции? — у меня в голове это слово ассоциировались только с ваучерами и финансовыми пирамидами.

— Как вы могли потащить первокурсниц с собой в это ужасное место, не получив одобрения руководства? — строго отчеканил декан.

— Ужасное место? — от волнения я впал в ступор. — Это же просто приют для несчастных животных.

— Наша важнейшая задача как педагогов, – вмешалась Нинель, — учить студентов, давать им фундаментальные знания в области классической литературы.

Нинель закашлялась, но быстро пришла в себя и, сурово сдвинув бровки, продолжила:

— Неосторожное сокращение дистанции между преподавателем и учениками может быть растолковано как нарушение педагогической этики. А вы? Завоевываете дешевый авторитет? Опустились до панибратства? — она склонилась надо мной, обдавая тошнотворным запахом духов, проникающим даже через ледяную стену непонимания и осуждения.

— Но это только одна сторона проблемы, — отчеканил декан. — Вы, Арсений Сергеевич, еще и рисковали здоровьем студентов. Что их ждало в этом так называемом приюте: антисанитария, бешенство и травмы? Вы решили подпортить безупречную репутацию нашей кафедры?

— Но, — попытался возразить я, — разве воспитательная работа не является одной из важнейших составляющих педагогического процесса? Сострадание, милосердие, благородство… Мы же регулярно ходим в дом престарелых и…

— Ваше сравнение абсолютно неуместно, — фыркнула Нинель, презрительно поджав губы. — Класть на чаши весов помощь ветеранам войны и труда и уборку отходов жизнедеятельности бродячих животных? Это абсурд!

— И потом, — декан, кажется, решил подключить тяжелую артиллерию, — вы знаете, кому принадлежит этот приют?

Я пожал плечами в недоумении.

— Сомнительной личности, — он многозначительно поднял указательный палец, — с темным прошлым, ставшей сейчас бизнесменом! Фактически криминальному авторитету! Поговаривают, что эта контора служит прикрытием не слишком благородным целям!

— Какая разница, кто владелец и какие цели преследуются? Мы просто помогали несчастным животным! — пытался защищаться я.

— Не смейте бросать тень на незапятнанную репутацию нашего вуза, молодой человек! Еще не хватало слухов, что наши студенты батрачат на братков! — сквозь зубы процедил декан, и Нинель согласно кивнула, устало откинувшись на спинку кресла. Учить неразумного уму-разуму явно было трудной задачей.

— Я как ваш непосредственный начальник категорически запрещаю вам привлекать студентов к этой деятельности, — подытожила завкафедрой. — И вам тоже не советую это место посещать, однако здесь выбор за вами.

— Идите, — мне указали на дверь, — и впредь ставьте руководство в известность насчет своих абсурдных инициатив.

Я понял, что любые оправдания сейчас — это сотрясание воздуха. Ошарашенный, я вышел из кабинета, чувствуя себя нашкодившим школьником.

Я принимал зачет, как во сне. Даже не помню, какие вопросы задавал чисто на автомате. Две мысли сменяли друг друга, как кадры испорченной кинопленки. Во-первых, кто поставил в известность декана? И, во-вторых, почему ни одно доброе дело по традиции не остается безнаказанным?

А Нинель и декан? Почему они так слепы? Заперты, как Фауст из приюта, в одиночные камеры своего положения или видят только то, что хотят?

Настроение было паршивым. Я не мог избавиться от гнетущего чувства вины, хотя ничего ужасного не совершил. Выйдя из института, я направился привычным маршрутом к остановке. На стоянке огромный внедорожник нетерпеливо рявкнул клаксоном. Да, в эти тревожные времена социальная пропасть между миром роскоши и нужды уже стала заметно глубже. Были студенты, приезжавшие в Alma mater на статусных внедорожниках, были и те, кто экономил на еде, питаясь почти исключительно бич-пакетами и супом из бульонного кубика. Я пошел к воротам. Джип вновь огласил улицу резким гудком. Похоже, за рулем сидел кто-то, возомнивший себя хозяином жизни: громкий шум раздражал и без того оголенные нервы и хотелось развернуться и сказать что-нибудь грубое. Однако в лучших традициях викторианских джентльменов типа Чарльза Смитсона, я чувствовал себя скованным правилами приличия и неспособным к решительным действиям в подобных ситуациях. Мое воспитание всегда было для меня одновременно и броней, и оковами: что в кабинете завкафедрой сегодня утром, что на парковке с вопящим джипом. Сколько можно прогибаться перед сильными мира сего? Мужик я или книжный червь, способный только рефлексировать, пока жизнь проходит мимо? Я резко остановился и решительно подошел к внедорожнику с густо затонированными стеклами, мысленно готовя гневную отповедь.

Стекло опустилось — с водительского кресла мне улыбалась Маруся.

— Привет, Ланселот! — в этом польстившем мне прозвище чувствовалось влияние Петровича, а, значит, она знала о моем посещении приюта. — Никакого внимания ни на прекрасную даму, ни на ее верного коня не обращаешь! Сигналю тебе, сигналю — мимо чешешь с непроницаемым лицом. Садись, подвезу!

— Но… — проблеял я, разом растеряв свой пыл.

— Без возражений! — резко бросила Маруся. — Герой должен получить по заслугам: все к его ногам — признание, цветы, улыбки и воздушные поцелуи от юных красавиц!

Маруся говорила торопливо, обрушив на меня целый ливень из слов, в котором невозможно было найти паузу, чтобы перевести дыхание.

— Так-то по заслугам я уже получил… — наконец вставил реплику я.

— Имеешь в виду меня: твой сегодняшний приз? Или все-таки твои добрые поступки не остались незамеченными?

— К сожалению, не остались!

— К счастью! Все к счастью, мой рыцарь печального образа!

Я сел и захлопнул дверь. В темном кожаном салоне, пахнущем дорогим парфюмом, я чувствовал себя максимально неловко. По-моему, я был здесь так же неуместен, как глиняный черепок в ювелирной лавке. Мой потертый пиджак с любовно поставленными бабушкой заплатками на локтях нарушал эстетику и логику всего этого роскошного пространства. Я сел на край сиденья, боясь ненароком что-то испачкать или испортить.

— Да не трусь ты, герой! Это похищение, расслабься и получай удовольствие.

Я сжался на сиденье, не зная, как реагировать на ее странную шутку. Маруся нажала на газ, и машина хищно прыгнула вперед, вдавив меня в кресло.

— Зачем все это? — спросил я, когда мы выехали за город.

— Что именно? Твое похищение? Приют? Визит к ветеринару? Дом престарелых? — ослепительно улыбнулась она.

— Ты и про дом престарелых помнишь? А я думал, ты меня не узнала…

— На память не жалуюсь, просто тогда еще не решила, достоин ли рыцарь принцессы и полцарства в придачу.

— Что? — опять не понял логики я.

— А теперь поняла: достоин, — похоже, она не слушала. — Прошел испытание водой, огнем, собаками, кошками, загонами с протекающими крышами, строгим цербером Петровичем и гаремом из шестнадцати девиц. Геракл и его подвиги, ни дать, ни взять. Добро торжествует, а зло наказано.

Она тарахтела, как пулемет, а я, изумленный дурак, смотрел на нее, открыв рот. Я был оглушен напором, энергией, бьющей фонтаном, и мощью джипа Grand Cherokee, абсолютно не сочетавшейся с Марусиным образом ангела, сложившимся в моей голове.

Она привезла меня в новый коттеджный поселок на высоком берегу. Река, раньше привыкшая отражать лишь заросли плакучих ив, теперь отражала бетонные причалы с пришвартованными к ним катерами. Шлагбаум на въезде напоминал пограничный столб между суровой реальностью и отдельной страной победившего капитализма. А сам поселок за трехметровым кирпичным забором напоминал Диснейленд с элементами средневековой крепости: башенки, бойницы и флюгеры соседствовали с мраморными львами, фонтанами и камерами наружного наблюдения.

На КПП к машине подошли два цербера в камуфляже.

— Марьяна Борисовна! —подобострастно закивал один. — У вас сегодня гости?

— Гость! — резко ответила она. — И просьба проследить, чтобы нас не беспокоили.

Боец кивнул и открыл шлагбаум. Я был в полнейшем шоке.

— Куда мы приехали?

— К моему отцу! — засмеялась Маруся.

Я побледнел: к знакомству с родителями я был пока не готов.

— Да не очкуй ты! Отца дома нет, он в Москве. А я пока у него живу, за собаками присматриваю и за домом. Человек он непростой, долго с ним под одной крышей я не выдерживаю. Поэтому большую часть времени живу у себя, но сегодня хотела поразить тебя отцовским золотым унитазом, белым кожаным диваном и люстрой из чешского хрусталя, круче, чем в Эрмитаже.

— Боюсь, что я плохо впишусь в интерьер, — покачал я головой, лихорадочно молясь про себя: мои носки… Боже, только б не дырявые!

— Главное, что хорошо вписался в меня. А потом, как ты думал? У каждой уважающей себя принцессы есть дворец и папа, устраивающий жениху суровые испытания перед свадьбой!

— Жениху? — проблеял я.

— А что?! Ты хорош собой, я тоже чертовски хороша…

— Пожалуйста, Марусь… — взмолился я.

— Ладно-ладно, прости. Меня иногда несет, но ты ко мне привыкнешь.

— Привыкну? — я, наверное, выглядел идиотом в ее глазах, но ее поведение настолько выбивалось из привычных мне схем, что я был то ли очарован, то ли раздавлен этим напором, то ли окончательно выпал из реальности.

Мы остановились перед воротами, которые крепились к чудовищным по размеру колоннам, облицованным плиткой под гранит. Тяжелые створки были щедро украшены коваными виноградными лозами, а в центре изрыгал пламя покрытый золотой краской дракон. Маруся нажала на кнопку — ворота плавно отворились. Мы въехали в цитадель местного средневекового барона, в другой мир, законы которого коренным образом отличались от тех, по которым привыкли жить простые смертные. Навстречу выбежали два алабая с купированными ушами — почти белый и серый с подпалинами.

— Арчи, Ромео, свои! —крикнула Маруся, выйдя из машины, и псы радостно побежали к ней.

— Не бойся, – успокоила меня хозяйка, — эти дурачки размером с теленка могут напугать, но единственная угроза от них — залижут до смерти от полноты чувств.

Действительно, псы подошли ко мне и обнюхали. Белый подставил мне лобастую голову, и я с опаской погладил мягкую шерстку. Мне в благодарность облизали руку.

— Ребят, это, вообще-то, мой гость! — крикнула Маруся собакам.

Мы вошли в дом. Из прихожей с огромными зеркалами и подвесными потолками с неоновой подсветкой мы прошли в гостиную с мраморным камином, массивной резной мебелью с золочеными ручками и обещанным мне кожаным диваном. Я, раскрыв рот, рассматривал эту пещеру Али-Бабы. А Маруся с ногами забралась на белый диван и похлопала по нему, указывая мне, будто собаке, место рядом.

Я аккуратно сел на краешек. На брюках могла быть рыжая шерсть Байрона, которая

странно бы смотрелась в дворцовом интерьере. Маруся обняла меня за шею, а через минуту перебралась мне на колени и полезла целоваться. Я заледенел. Это было явно чересчур. Может, выпила? Не похоже, она только что была за рулем…

— Неужели оттолкнешь, Ланселот, защитник оскорбленных и утешитель обиженных? — вдруг спросила она, когда ее напор стал почти пугающим.

Я не знал, как отказать, не обидев. Я не смог…

Мы лежали полураздетые на диване, я прилип к его кожаному боку, голова была пустая, а гадкое ощущение неправильности свербило где-то внутри. Маруся лежала у меня на плече, мягкие волосы растрепались, глаза будто потухли.

— Поезжай домой, рыцарь, — прошептала она, — на сегодня моих глупостей больше чем достаточно. Олег тебя отвезет, сейчас ему позвоню.

— Какой еще Олег? — устало спросил я.

— Охранник с КПП.

— Я доберусь сам.

— Да, и домой попадешь к завтрашнему утру. Иди, хватит геройствовать, это жизнь, а не волшебная сказка.

Да, в моей личной сказке про Золушку наступила полночь, пора было бежать из дворца, теряя хрустальные туфли сорок третьего размера.

Домой я приехал не поздно, бабушка даже не успела разволноваться. Правда, аппетита не было, я сослался на головную боль и лег спать пораньше.

Байрон устроился на кресле у моей постели, умывал усатую мордочку и с укоризной поглядывал на меня.

Глава 8

О том, как я перестаю быть удобным для всех

Трек: Сплин «Выхода нет»

Утром мы вместе с бабушкой и дедушкой завтракали — мне было ко второй паре. Уютно устроившись на подоконнике, Байрон лениво наблюдал за воробьями, звонко чирикающими на кусте шиповника. Бабуля привычно хлопотала на кухне, дед смотрел новости по телевизору. Я в задумчивости пил кофе. Странным образом все произошедшее казалось каким-то наваждением, случившимся не со мной.

— Сень, у тебя все нормально? — спросила бабушка, как в детстве опустив сухую ладошку мне на лоб. — Что-то кашу сегодня есть не стал и вчера лег голодный. Не заболел?

— Нет, просто… — мне очень хотелось рассказать им и про непредсказуемую девушку Марусю, и про проблемы на работе. Но зачем их тревожить? Чем они могут мне помочь? Слава Богу, из коротких штанишек вырос, сам справлюсь.

— Просто что? — заинтересовался дед.

— Просто не знал, как у вас просить, боялся!

— О чем просить-то? — бабушка внимательно слушала, сев рядом.

— В приюте такой чудесный пес, похож немножко на черного терьера. Фауст. Он так скучает. Я не знаю, согласитесь ли вы… — лепетал я несвязно.

— Собаку, что ль, хочешь из приюта забрать? — догадался мой проницательный дед.

— Да, только вот не знаю, как вам эта идея.

— Да решай сам. Что ж ты, не хозяин в доме, что ли? — покачала головой бабушка.

Я обомлел. Вот так легко мне разрешили взять Фауста? Даже не возражали?

— А вы?

— А что мы? — добавил дед. — Пес твой. Кормить, гулять и лечить тебе. Бери, коль решил. Мы не против.

— Баб, дед, спасибо! Вы у меня такие… самые-самые!

— Мы тебя тоже любим, Сень, — ласково сказала бабушка и поцеловала меня в макушку.

— Во сколько тебя вечером ждать-то? — поинтересовался дед. — Задержишься, поди? За псом поедешь?

— Да, ждите вечером нас вдвоем!

— Ну давай, я пока в загоне дырку подлатаю и будку посмотрю.

— Дед, я сам все в выходные сделаю.

— Да ладно, когда тебе? А мне на кровати лежать нельзя, движение — жизнь!

Счастливый, на работу я почти бежал. На улице было настоящее лето: утреннее солнце светило, уже разогрев асфальт, ветерок ласково играл изумрудными листьями березок. Голубое небо наполняло беззаботным счастьем. Впереди были пара консультаций и несколько зачетов, потом отчетная рутина, а дальше… только длинный отпуск. И мой островок спокойствия на все долгие летние каникулы: бабушка с дедом, Байрон и наш роскошный старый сад. Я представил, как совсем скоро буду сидеть на лавке в тени раскидистых яблонь. Шмель будет деловито кружить над бабулиным шалфеем. Спелые вишни, матово-темные, кисловато-терпкие, нальются ароматным соком. Малахитово-зеленые ягоды крыжовника станут на солнце полупрозрачными. К привычным радостям добавятся еще и новые приятные хлопоты: надо будет устроить на новом месте Фауста.

Но у самого института радость померкла. Что это? Осадок от несправедливых обвинений начальства? Омерзение к анонимному доносчику? Я и сам не знал, но впервые в жизни чувствовал, что мне было физически трудно толкнуть массивную деревянную дверь и подняться на четвертый этаж моего некогда любимого факультета.

Я застыл на крыльце, собираясь с духом, как парашютист перед затяжным прыжком. Вдруг меня довольно громко окликнули:

— Арсений Сергеевич, на минутку можно?

Я оглянулся: это был Алексей, тот самый бальник со второго курса, всезнающий парень Ларисы. Я бросил взгляд на часы: до пары сорок минут. Хорошо, что привык приходить заранее.

— Вы хотели мне что-то сказать?

— Да, только не здесь, лучше отойдем. — Он кивнул за угол, в сторону студенческой курилки.

Я послушно пошел за Алексеем, хотя ситуация меня озадачила. О чем мне говорить со студентом, у которого я даже не веду занятий, да еще и в курилке? Нет, я уже не парашютист перед затяжным прыжком, я — ведущий актер театра абсурда.

Мы завернули за угол. Народу в курилке этим июньским утром не было: кто-то уже сидел на первой паре, кто-то сдавал сессию. Только один смутно знакомый парень подошел к нам.

— Ну, привет, герой! — насмешливо протянул он, обдав меня запахом перегара. Я узнал Гошана, охранника из приюта, сменщика Петровича.

— Это, кстати, мой двоюродный брат, Георгий, — кивнул Алексей.

— Да мы уже знакомы, — пожал плечами я.

— А вот об этом хотелось бы поговорить подробнее… — начал студент своим неприятно-писклявым фальцетом.

— О чем? — недоумевал я.

— Да о том, что нечего чужих девок в приют таскать, понял? — Алексей подался вперед и в его глазах, обычно подобострастно-вежливых и пустых, мелькнула тупая злоба, моментально делающая братьев похожими.

— Что? — я опешил, чувствуя, что абсурд достигает абсолютного пика.

— Что слышал! — Алексей окончательно сбросил маску примерного студента, срываясь на визг. — Сколько можно бабам мозги пудрить? С сентября только и слышу: «Арсений Сергеевич то, Арсений Сергеевич се!». А теперь еще и собачек пожалел, рыцарь недоделанный! Вместо того, чтобы со мной время провести, Лариска в субботу полдня дерьмо выносила, полдня — тобой восхищалась.

— Так это вы, Алексей, сообщили декану? — протянул я, не веря, что все мои злоключения объяснялось банальной ревностью и чувством собственной неполноценности.

— А то! Неужели буду молча смотреть, как ты этих глупых кур с первого курса охмуряешь? Декан-то — отцовский приятель, батя мерс его чинит. Поэтому я здесь и учусь! А ты как думал?

— Я думал, что донос — это низко даже для вас, блюститель общественной нравственности! Или лучше назвать вас просто стукачом? — я чувствовал, как волнение сменяется ледяным презрением.

— А ты, умник, берега-то не попутал? — набычившись, наступал Гошан. — Еще раз увижу тебя рядом с Лариской — останешься инвалидом. Я в десантуре служил…

— Какая колоритная пара: дятел-общественник и его защитник — брат-десантник! Только вот я давно вырос из детсадовского возраста. Поэтому буду делать то, что считаю нужным. В ваших рекомендациях я, к счастью, не нуждаюсь!

Я развернулся и направился к крыльцу. Меня грубо схватили за шиворот:

— Эй, ты не понял! — рыкнул Гошан, брызгая слюной от ярости. — Нечего к чужим бабам подкатывать! И Маруську оставь в покое, она моя будет!

Я рассмеялся над этим бредом.

— Маруся? Меня удивляет парадоксальное сочетание ваших амбиций и полное отсутствие повода для них, — в стрессовой ситуации меня несло. — Хотя, подождите, Маруся ведь вечно возится с животными, помогает убогим. Может, именно такую бескорыстную помощь вы приняли за нечто большее?

— Что? — я еле увернулся от увесистого кулака, метившего прямо мне в челюсть. — Ты меня убогим назвал, падаль?

— Прекрати, Гошан! Не здесь! У меня и так в институте проблемы! — сверкнул глазами Алексей, хватая брата за руки. — Полезет еще раз — получит! Только не здесь и не так… Придет еще наше время…

Сердце билось, адреналин зашкаливал, но, осознавая бессмысленность дальнейшего разговора с этими персонажами, я пошел на пару. Мне было тошно — не от страха, а от осознания непроходимой тупости и одноклеточной приземленности, которая объединяла и быдловатого Гошана, и злобного Алексея, и мое высокообразованное и всеми почитаемое начальство.

Если бы я мог, в тот день я бы, наверное, написал заявление об уходе. Но времена были суровые, остаться без нищенской, но стабильной зарплаты, сесть на шею бабушке и дедушке с их мизерной пенсией я не мог. Поэтому стоял, прислонившись к холодной стене, успокаивая заполошное биение сердца. Руки мелко дрожали.

Нужно было как-то провести оставшиеся пары и консультации и постараться не встречаться с Нинель и деканом. А вот держаться подальше от Ларисы я не смог. Она, раскрасневшаяся и взволнованная, прибежала ко мне в кабинет на перемене.

— Арсений Сергеевич, простите! — выдохнула она прямо с порога. — Это ведь все из-за меня!

— Что именно, Лариса? — я пытался придать голосу спокойствие, хотя внутри все до сих пор вибрировало от адреналина.

— Я всегда знала, что Лешка — дерьмо-человек. Мама говорит, у меня чутье на редких козлов. Но хотелось быть как все, с парнем… Вот и повелась… А он декану побежал стучать!

— А-а, — протянул я. — Только вы-то здесь при чем?

— Как при чем? Из-за меня у вас неприятности! Нинель вас ругала… Но вы не подумайте, девчонки все за вас! А Лешку я бросила!

— Лариса, спасибо за поддержку. Это очень ценно для меня. Но я сам разберусь со своими проблемами, не переживайте. Все будет хорошо!

— Правда?

— Конечно! — уверенно кивнул ей я.

Она убежала, а я посидел на кафедре, абсолютно не в состоянии сосредоточиться на работе. Лариса не хотела зла. Просто пыталась быть как все и ошиблась. А теперь ей было неприятно и стыдно. Да и мне тоже. За чужую подлость и беспринципность. Только одно согревало мне сердце — сегодня я заберу Фауста из приюта.

Еле дождавшись конца рабочего дня, я почти бегом пустился к остановке. Странно, но меня не пугала возможность встречи с Гошаном. Мне все осточертело: вечно бояться, быть удобным, подстраиваться и лавировать. Сегодня главным было другое: меня ждал преданный черный пес.

По пути я купил ему кожаный ошейник, брезентовый поводок и большую пачку корма — в ярком пакете, который шуршал под мышкой, как знамя моей маленькой победы.

Я был готов сражаться за моего друга хоть с Гошаном, хоть со всей несправедливостью мира. Мысленно я уже репетировал все, что скажу быдловатому десантнику, но из знакомой сторожки вышел чисто выбритый Петрович.

— О, Айвенго, опять ты? Снова на подвиги потянуло? — он крепко пожал мне руку.

— Не-е, я за Фаустом! — счастливо ответил я.

— Неужели взять разрешили?

— Ага, сам сначала не поверил!

— Ну, повезло псу. Сам бы жить к тебе пошел, да жаль, я не собака!

— А как у вас дела? — спохватился я.

— Отлично! Маринку на свидание пригласил, и вот вчера в кино ходили. На «Брата»! Фильм, скажу тебе, зашибись, прям про нашу жизнь! Меня аж слеза прошибла! И девчонка мировая! Не в кино, а рядом, только руку протяни. Может, Маринка меня тоже из приюта заберет, как ты Фауста!

Мы посмеялись и пошли к вольеру. Мой пес встал и подошел к двери, неуверенно помахивая хвостом. Петрович открыл дверцу:

— Ну, давай, черный, в добрый путь.

Я надел ошейник на застывшего от удивления пса, пристегнул поводок и легонько потянул его на себя.

— Ну, пойдем, Фауст. Домой!

Фауст явно раньше слышал это волшебное слово: он уверенно потрусил рядом, а я сжимал поводок, чувствуя, как вся грязь курилок, ненужных разговоров и страхов отступает. А впереди — мой собственный, честный и чистый мир.

Мы с дедом устроили пса в загоне. Бабушка соорудила ему в будке настоящую постель из старой шубы. Все носились с новым членом семьи. Бабуля решительно отодвинула покупной корм:

— Гадость небось! Химия одна! Я ему сейчас щей свежих налью!

Дед громко восхищался:

— Здоровый! А порода-то, как у Сталина! И глаза умные!

Глаза были скорее ошалевшие от новых впечатлений. Особенно яркое впечатление, конечно, произвел на Фауста Байрон, который ловко запрыгнул на вольер, сверху презрительно смотрел на пса, который, в отличие от всех соседских брехунов, почему-то молчал и не бросался на кота.

— Слабак, еще воспитывать и воспитывать! — явно подумал рыжий аристократ, грузно спрыгнул на землю и демонстративно пометил стойку вольера.

Ночью я несколько раз просыпался и выходил к Фаусту. Он сначала тихонько скулил, не зная, что ожидать от перемен в своей непростой собачьей жизни, но под утро залез в будку и уснул. Рано утром я встал и выглянул в окно: кот сидел в вольере и пристально смотрел на сжавшегося перед ним огромного пса. Кажется, Байрон изучал, что за зверя привели в его царство глупые люди. Я вышел из дома, не зная, за кого бояться. Увидев меня, кот выгнул спину, зашипел и в пару прыжков перемахнул через сетку. Фауст, прижав уши, часто-часто забил хвостом по земле. Я выпустил его, и мы побежали по саду. Пес оказался истинным интеллигентом: не лаял, не топтал бабушкины грядки, а свои собачьи дела сделал, только когда мы вышли за ворота и направились к реке. Золото, а не пес! Как он вообще оказался в приюте? Я потрепал его по затылку, а потом сел прямо на траву и обнял, зарывшись носом в густую, пахнущую сеном шерсть. На душе стало по-настоящему спокойно и легко.

Прошла неделя. Я работал, не спеша заканчивая свои отчеты. Нинель меня не вызывала, только сухо кивала с утра, поджав и без того тонкие губы. Студенты закрывали сессию и паковали чемоданы на практику в летний лагерь. Ни Алексей, ни Гошан на горизонте не появлялись. Единственным интригующим моментом оставалось медленное сближение Байрона и Фауста. При свидетелях кот демонстрировал высокомерное недовольство незваным гостем: шипел и нервно бил хвостом по бокам. Фауст честно пытался подружиться, но, получив пару раз когтистой лапой по носу, временно сдался. Однако я видел, что любопытство Байрона пересиливает его гонор. Однажды в окно я наблюдал такую картину: рыжий лорд в очередной раз по-хозяйски залез в будку, выставив бедного пса на улицу. Я уже хотел выйти и приструнить наглеца, но отвлекся. А когда взглянул в окно снова, обомлел: кот лежал и жмурился от удовольствия, а пес вылизывал ему рыжее ухо. Дружба победила предрассудки.

Глава 9

О том, как Фауст стал Купидоном

Трек: Пикник «Фиолетово-черный»

Наступила счастливая отпускная пора. Я копался в саду, стараясь хоть частично взять на себя заботы бабушки и дедушки, гулял с Фаустом и с умилением наблюдал за взявшим пса под опеку Байроном. Стояла июльская жара — ленивая и тягучая. Вечерами мы с бабушкой сидели на нагретом за день крылечке, вдыхали сладкий запах маттиолы, провожали взглядом стремительных стрижей и вели неспешные беседы. Байрон изо всех сил пытался изображать гордую независимость, но кошачья натура неизменно брала верх: он прыгал мне на колени, подставляя под руку мягкий рыжий бок. Мерное тарахтение кошачьего моторчика убаюкивало. Время от времени к нам присоединялся дед, вечно занятый по хозяйству. Реже – скромняга Фауст, который решался подойти, только когда его позовут.

Отпускная идиллия нарушалась только моими безнадежными мыслями о Марусе. Я, дипломированный филолог, не мог подобрать слов, чтобы выразить то чувство, которое наполняло мою душу при воспоминании о ней. Был ли я очарован или одержим ею? Не знаю… Но ее образ не выходил у меня из головы. Изменчивая и текучая, как ртуть, она напоминала джазовую импровизацию: тема знакома, но никто, включая исполнителя, не знает, куда завернет мелодия в следующем такте.

То милосердный ангел, то принцесса из замка под охраной дракона, то птица Феникс, уставшая от бесконечных возрождений, то грешница из сада земных наслаждений. Девушка с тысячью лиц, она манила меня, как моряков — опасная песнь сирен.

Может, так зарождалась в моей душе первая любовь? Трудно сказать, но я извелся, не зная, как избавиться от этого наваждения. Мне хотелось встретиться с ней еще раз, добавить еще штришок к ее многослойному портрету. Но как? Ни телефона, ни адреса ее я не знал. В приюте, куда я приходил навестить Петровича и помочь, ее не было. Поехать в элитный поселок? Глупо! В эту сказочную цитадель меня просто не пустят. Спросить у Петровича? Неудобно! Нужно действовать самому, а не рассчитывать на посредников. Положиться на волю случая? Ненадежно. Можно прождать впустую целую вечность.

Помощь, как всегда, пришла с той стороны, откуда я меньше всего ожидал. А дело было так. Мне очень хотелось с кем-то поделиться такими новыми, неизведанными мною чувствами. Но с кем? Бабушка разволнуется, будет ахать и жалеть меня. Дед начнет шутить, язвительно и колко. Позвонить матери? Уж эта роковая женщина, с богатой коллекцией мужей — настоящий специалист по делам сердечным… Только вот слушать она не станет, она живет своей жизнью, а я ей интересен примерно так же, как титры в конце фильма.

А друзей у меня нет. Как так получилось? Я всегда считал, что приятелей может быть много, а лучший друг – один. Так и было у нас с Серегой, с которым я прошел путь от куличиков в песочнице до школьного выпускного. Мы делили все пополам: от дефицитной тогда жвачки до выговоров в кабинете директора (по правде сказать, крайне редко случавшихся). Только вот после школы наши пути разошлись: моя любовь к книжным героям привела меня на филфак, а его — к оружию и битвам — в военное училище.

Погиб мой Серега через год после того, как надел лейтенантские погоны. В засаде у селения Ярышмарды…

Кого еще выбрать, чтобы излить душу? Байрона? Этому брутальному лорду разбитое сердце не грозит. Он не поймет. Оставался только один терпеливый слушатель — интеллигент Фауст. Ему-то я и излил душу во время одной из прогулок, рассказав про мою Марусю, мое стихийное бедствие, от которого нет спасения.

— Ну что, Фауст! — пес преданно посмотрел мне в глаза, насторожив мохнатые уши. — Расскажу тебе про Марусю, только не смейся, ладно?

Фауст улегся у ног, будто настраиваясь на долгий разговор, потом вдруг резко вскочил и лизнул теплым языком прямо в нос.

А через неделю мой пес убежал от меня во время прогулки, чего с ним никогда раньше не случалось. Я сорвал голос, выкрикивая его имя, эхом разносившееся по берегу. А через минуту услышал радостный лай. Продравшись через кусты, я замер: передо мной был Фауст, а рядом с ним — Маруся. Она сидела на низком складном стульчике перед мольбертом. В руке — кисть, на щеке — мазок синей краски. Довольный собой Фауст весело переводил взгляд с меня на Марусю. А я улыбался, дивясь на самого необычного в мире черного и хвостатого Купидона.

Маруся сегодня была какой-то необыкновенно тихой и молчаливой, будто нам с Фаустом довелось увидеть черно-белый снимок ее личности – узнаваемый, но лишенный ярких красок. Она не шутила, не фонтанировала идеями и не искрила фантазиями. Просто грустно кивнула головой, сдув со лба светлую челку, и сказала:

– Ребят, сядьте рядом! Давайте вместе проводим этот день, такого у нас больше не будет.

Мы с Фаустом сели у ног моей принцессы, будто вышколенная охрана. Она рисовала, а мы смотрели на закат.

Солнце, похожее сначала на огромный апельсин, начало окрашиваться в оттенки алого. За ним и пуховые облака на горизонте начали краснеть, становясь похожими на горящую вату. Воздух густел, наполняясь вечерней прохладой.

Мы с псом, завороженные, сидели, а Маруся рисовала. Я украдкой взглянул на ее рисунок. Только вот мое восхищение от созерцания природы разбилось о странную картину, на миг заставив затаить дыхание от чего-то резкого и острого, будто я наступил ногой на ржавый гвоздь.

Глядя на холст, я бы никогда не сказал, что вижу руку художника-профессионала. Скорее это было нечто в жанре наивного искусства. Окно в мир, который еще не успел повзрослеть. Здесь не было фальши и сложных теней. Это был яркий сон родом из детства. Только вот сон – не легкий и светлый. Это был настоящий кошмар, от которого просыпаешься в липком поту, запутавшись в перекрученном одеяле.

Закатное небо на холсте сочилось кровавым багрянцем. Легкие облака превратились в набухшие тяжелыми каплями тучи, готовые вот-вот взорваться. Что именно хлынет вместо дождя – было загадкой для зрителя. Ивы у реки, согнувшиеся от резкого ветра, стояли неприглядно голыми и казались мертвыми. Река была непроглядно мутной, буро-коричневой. От воды в небо устремлялась темная воронка смерча — будто река хотела утянуть в себя все небо. А над всем этим апокалиптическим пейзажем возвышалась грозная фигура в алых одеждах.

Маруся заметила, что я оцепенел над ее творением.

– Это Бог, – сказала она глухо. – Он устал от людей. От постоянных просьб, оправданий и бесконечного «прости». Его терпение просто иссякло!

Язык прилип к небу, говорить я не мог, а обнять Марусю, пытаясь пробудить ее от кошмара, я не решался. Фауст, чувствуя мое смятение, поднял лохматую голову и призывно тявкнул.

— Понимаешь, о чем я, Космос? Или жалеешь своего глупого хозяина, связавшегося с обреченной? — без тени улыбки произнесла Маруся.

— Космос? — зацепился я за самую безобидную деталь в ее словах.

— Да, я так звала его, когда он был в приюте. Темный и мудрый…

— Он теперь Фауст.

— Пессимист и чернокнижник? Тогда он точно понимает меня, как никто другой.

Мне так хотелось сделать для нее что-то: успокоить, пожалеть и, возможно, спасти. Но я просто снял свою олимпийку и накинул ей на плечи.

— Холодно…

Она взглянула на меня и согласно кивнула. И я решился на вопрос, который не давал покоя:

— Марусь, почему ты сказала «обреченная»?

— Мы все обречены, Ланселот, только некоторые об этом пока не знают.

Я снова не знал, что сказать. Эта загадочная девушка была неподвластна моему разуму, и оттого я погружался в пучину, носившую ее имя, все стремительнее и глубже. Еще один ее портрет под слоем краски – трагическая Катерина, разглядевшая в грозе приближающийся гнев Бога. Страдающая от собственного несовершенства душа перед лицом высших сил.

Смеркалось, от реки повеяло прохладой. В траве запели сверчки. Тонкий месяц холодно смотрел на нас. Раздался громкий гудок: по реке шла баржа. Резкий звук вырвал нас из странного оцепенения. Маруся быстро собрала свои тюбики, кисти и палитру в этюдник, убрала в чехол складной мольберт. Сняла с плеч мою олимпийку.

— Пора, рыцарь! — вздохнула она.

— Но мы ведь еще встретимся? — с надеждой взглянул я в ее глаза.

— Не думаю, что из наших встреч получится что-то стоящее. Одни проблемы — для тебя, по крайней мере.

— Обожаю проблемы!

— Только в твоем идеальном книжном мире не место изломанным девицам со шрамами на душе.

— Переломы срастутся, и шрамы станут не такими заметными, надо только подобрать подходящую терапию! — горячо возразил я.

— Ты глупый идеалист, хоть и пишешь, наверное, заумную диссертацию в этом своем убогом вузе…

— Пусть так, но ты… Такая разная и такая яркая, все кажется пресным, когда тебя нет!

— А со мной слишком остро: перец чили — это на любителя! — она грустно улыбнулась, и я уставился на ямочки на ее щеках.

— Наверное, я тогда преданный почитатель мексиканской кухни, — парировал я.

— Хорошо, рыцарь-экстремал. Заеду за тобой на днях, говори адрес!

Глава 10

О трещине на потолке и о кошкином доме

Трек: Сплин «Линия жизни»

Сначала я почти не выходил из дома — ждал Марусиного монстра Grand Cherokee и мечтал. Затем меня осенило: у меня же теперь новые статьи расходов! Взрослый крупный пес с хорошим аппетитом. И … у меня же теперь есть девушка! Ей нужны цветы, свидания, кафе и кино! Наша соседка Людмила давно просила подтянуть сына-лоботряса по русскому, а я все отказывался. Теперь не до капризов! Мы договорились на репетиторство три раза в неделю. Олежек оказался неглупым лентяем, которому в отсутствие отца просто не хватало мужского разговора по душам. Вроде процесс пошел, и Людмила на радостях порекомендовала меня еще двум своим подругам с проблемными детьми. И это были хоть какие-то деньги.

Время шло. Я работал в саду, гулял с Фаустом, репетиторствовал, а Маруся все не приезжала. Сначала я терпеливо ждал, помня о ее привычке неожиданно пропадать. Потом начал волноваться. А через месяц потерял надежду: слишком велика пропасть между принцессой на бронированном звере и мной, нищим книгочеем из убогого вуза. Чуткая бабушка, видя мое настроение, успокаивала как могла: пышной шарлоткой с яблоками из сада и горячими блинчиками с творогом. Хорошо хоть мой верный пес гонял меня по холмам возле реки, а то быть мне к осени круглощеким крепышом, бабушкиной радостью.

Однажды бабуля спросила:

— Сень, ну чего ты маешься?

А потом добавила:

— Когда муторно на душе, хорошее лекарство — людям помочь. Тем, которым хуже, чем тебе.

Я в который раз удивился бабушкиной простой житейской мудрости. А она предложила:

— Сходи к старичкам-то своим! Негоже их забывать. Гостинцы соберем: вон яблоки анисовые весь сад усыпали, уж некуда девать, груши поспели, малинка опять же.

Я сначала задумался — обычно-то мы шли в дом престарелых целой группой с концертом или развлекательной программой. А тут я с корзиной… Но потом вспомнил бравого шутника-полковника с лучиками морщинок у много повидавших глаз. Никитичну в аккуратном платочке с васильками, подарившую мне томик Окуджавы с автографом — самое дорогое, что у нее есть. Корабли из военной эскадры в тумане забвения, потрепанные и израненные. Их битва подходит к концу, но они не сдаются без боя, сохраняя упрямое любопытство к жизни.

Если уж они не теряют присутствие духа, то мне ли грустить и предаваться унынию? Я молод, здоров, у меня есть семья, крыша над головой, умиротворяющая тишина сада, кот-прохвост и пес-Купидон — весь мир в моих ладонях.

Я открыл потрепанный временем томик Окуджавы, прощание с которым было еще совсем свежо в памяти, и нашел заветное, философское «Быстро молодость проходит» о быстротечной жизни и неизбежной судьбе.

Перед сном я планировал свой визит в тихую гавань, где нет стихий и штормов, а есть только понимание и принятие.

Бабушка, собирая гостинцы для стариков на следующий день, не знала чувства меры: краснобокие яблоки и груши в корзине, маринованные огурцы и пузатые банки с кабачковой икрой, варенье и пирожки с капустой, еще теплые, укутанные в белоснежное полотенце. Как все донести?

— О-о, — насмешливо протянул дедушка, увидев меня с корзинкой, сумками и пакетами. — Дед Мороз с гуманитарной помощью! Где Снегурку потерял? Хошь, побуду внученькой, заодно провожу до остановки!

— Не-е, своя ноша не тянет! — попытался отшутиться я.

Говорить было бесполезно — тяжелую корзинку дед с шутками и прибаутками все же дотащил до остановки.

Потом был душный автобус, моментально пропитавшийся лишающим воли запахом сдобы и спелых яблок. Потом — наискосок через заросший парк. И вот они — покосившиеся ворота в другое измерение, неторопливое, созерцательное, лишенное глупостей и ненужной суеты.

Вахтер, наверное, ровесник тех, кто жил в этих стенах, больше заинтересовался моей ароматной ношей, чем мной самим, но виду не подал.

— Ты внук, что ль, чей? К кому идешь-то? — спросил он дребезжащим старческим голосом.

Я притих. Фамилий моих старичков я не знал.

— Я к полковнику! — промямлил я, надеясь, что меня не расслышат.

— Нет здесь никаких полковников, в казенном доме все рядовые.

— К Кузьмичу! — выкрикнул я.

— Фамилию скажи, я че тебе, всех по имени отчеству, что ль, знать должен? — возмутился цербер пенсионного возраста. — И вообще, только родственников велено пускать!

Я опешил:

— А если я друг?

— Не положено! Да и какой друг, в твоем-то возрасте? Надо еще проверить, не аферист ли…

Деда несло, еще немного — и позвонит в милицию, с него станется.

Я решил действовать наверняка — не возвращаться же с поклажей домой.

— Зою Михайловну позовите, она разберется!

При упоминании старшей медсестры дедок сдулся.

— Жаловаться ей на меня будешь? Ты это, погоди… Она директору скажет — и уволят меня, а пенсия-то — сущие слезы! А возраст такой, что уж никуда не берут…

— Никому жаловаться я не собирался. — успокоил я деда. — Но пройти-то можно?

— Иди, в десятой палате он. Только вот… Ну, сам все узнаешь…

Я пошел по темному коридору с потертым коричневым линолеумом. Сердце стучало где-то в горле — вахтер явно намекал на нечто пугающее. Хрупкий мир, наполненный запахом подгоревшей каши «Дружба» и лекарств, грозил разлететься вдребезги.

— Главное — жив! — шептал я сам себе. — А с остальным мы справимся!

Я глубоко вдохнул, замерев на мгновение перед дверью, и нырнул в духоту палаты. Кузьмич в очках с трещиной на стекле читал книгу. Его сосед — незнакомый мне старик в застиранной казенной пижаме — лежал лицом к стене.

Я внимательно посмотрел на полковника. Вроде ничего: бледный немного, но взгляд ясный и цепкий.

— Кузьмич, миленький… — в глазах защипало.

— Сенька, ты, что ли? — Кузьмич слабо улыбнулся.

— Как же я рад! Вот, бабушка пирожки напекла! — суетился я.

— Да подожди ты, Красная Шапочка! — остановил меня Кузьмич. — Ты к кому пришёл-то?

– К вам!

– Сень, ты от профсоюза, что ли? — нахмурился дедок. — Или от совета ветеранов? Хотя… пять лет уж никого не было, вычеркнули, поди, из всех списков.

— Я просто… увидеть хотел… — лепетал я.

— Сеньк, тебе своих стариков не хватает? — недоверчиво взглянул на меня полковник. — Мы ж отработанный материал, на погост пора, а мы подзадержались.

— Значит, будем жить — не тужить. — вымученно улыбнулся я. — Вы, пожалуйста, угощайтесь. Мы с бабушкой от всего сердца… Вот яблоки, груши. Закрутки, варенье. А пирожки такие, что язык проглотишь.

— Сень, да куда столько?

— Своих угостите! Вам витамины нужны — а здесь все свеженькое, с огорода.

— Добрая ты душа, парень! Не зря Никитична тебя все вспоминала…

Я затаил дыхание. Сердце пропустило удар. Вспоминала… А теперь?!

Значит, вот почему полковник чувствует себя таким одиноким и потерянным!

— Как же так? — я пытался держаться, но губы дрожали, выдавая меня с головой.

— Помнишь, давлением-то она мучилась? Инсульт, три дня в коме — и все… Отмучилась моя голубка. У трона Божьего теперь Окуджаву читает. А меня вот здесь оставила, не взяла с собой. Ну, ничего, недолго уж осталось… Скоро встретимся…

— Вы любили ее? — прошептал я.

— Больше жизни! Она с войны меня ждала. Ох и красавица была, стройная да озорная. А уж как запоет — сердце заходится.

— И что же случилось?

— Обидел я ее крепко, с другой изменил, — опустил голову разом постаревший дедок. — Слышал про походно-полевых жен-то? Вот и я нагрешил, с медсестричкой спутался. Думал, война все спишет. А она не простила. И я себя не простил тоже. Собственными руками жизнь свою разрушил, — Кузьмич достал из кармана огромный клетчатый платок и протер внезапно запотевшие очки. — Она замуж вышла, сынок у них родился, — неторопливо продолжил он чуть севшим голосом. — А я издалека наблюдал, не мог иначе. Знал — любит еще, но вместе нам уж не быть.

Кузьмич затих, а потом откашлялся и продолжил вконец охрипшим от чувств голосом:

— Сын ее, пожарный, в Чернобыле в самое пекло полез — болел потом сильно и помер молодым совсем. И муж ее вслед за сыном ушел, хороший, кстати, мужик был. Любил мою красавицу, души в ней не чаял.

Кузьмич замолчал, а я тяжело опустился на стул, устав от переживаний и откровений.

— А как вы с Никитичной здесь-то оказались?

— Да у Никитичны в квартире-то сноха была прописана с внучкой. Сноха эта замуж второй раз вышла — и выжили ангела моего из собственного дома. А я, одинокий ветеран Отечественной с инвалидностью, вслед за ней сюда переехал. Она сначала и знать меня не хотела. А я на нее глянул и обомлел — она с годами еще красивее стала. Чисто с иконы! Глаза голубые бездонные, белоснежные волосы венцом... Влюбился еще раз, да так, что, как мальчишка, то краснел, то бледнел. Только перед смертью она меня простила. А то и слова лишнего не скажет, лишь «привет» да «спасибо». Простила… Значит, жизнь я все же не напрасно прожил.

Кузьмич снова тяжело вздохнул и вытер щеку кончиком серого пододеяльника.

— Бог нам считанные дни на счастье отвел, но они, как лучи солнца, мою беспросветную судьбу осветили. Так что ты, Сень, береги счастье-то свое, уж больно оно нежное да хрупкое.

Я молчал, рассматривая трещину на потолке. Изломанная, будто молния, она разделяла палату на две неровные половины. Как судьба Кузьмича — до смерти Никитичны и после.

— А что с вашим соседом? — полюбопытствовал я, не в силах больше размышлять о превратностях судьбы.

— А, — тяжело вздохнул Кузьмич, — дак это еще одна проблема у нас нарисовалась. Закрывают нашу богадельню, сынок. На ее месте гостиничный комплекс будут строить: уж больно место здесь хорошее – воздух чистый, парк, речка рядом.

Я оцепенел, а Кузьмич механическим голосом продолжал:

— А нас по разным адресам разбросают. Кое-кто уж уехал — видишь, койка пустая у окна. А мы с Семеном все никак не можем уехать: у него сын в городе похоронен, а у меня — любовь моя единственная. Мы хоть на кладбище иногда можем их навестить. А уедем? На кого наших сиротинушек здесь бросим? Кто их навещать-то будет? Вот и грустит мой сосед, лежит носом к стенке, есть отказывается, говорит, голодовку объявлю. Только вот хоть бастуй, хоть голодай — бесполезно, все уж за нас порешили. А помрем — так и лучше, место освободится, и так задержались на этом свете.

Я слушал Кузьмича и злость поднималась во мне, как горячая волна. Как можно вот так решать за людей, у которых и так почти ничего не осталось?

— Но надо же бороться! — вскочил я со стула. — Нет, не голодовкой — идти в администрацию, добиваться. Общественность поднимать! Как можно разрушить ваш и без того хрупкий мир, это же кощунство! Не дадут ветеранам дожить спокойно! С трибуны о высоких материях языком чешут, а сами… Я этого так не оставлю, подписи соберем, на улицу выйдем, если надо.

— Сень, мальчишка ты еще! Против системы биться — ох, каких шишек набить можно!

— Шишки — это ничего! Главное, чтоб в зеркало смотреть не противно было.

Семен, молчаливый свидетель нашего разговора, поднялся и сурово взглянул на меня:

— Неужто правда вступишься?

— Вступлюсь! — отрезал я. — Ненавижу людей, у которых нет ничего святого!

— Хороший ты парень, Сенька! — улыбнулся Семен. — Верю я тебе! Пироги-то давай сюда, а то слюни вытирать не успеваю!

— О, недолго голодал, идейный ты наш! — рассмеялся полковник.

— Кто ж виноват, что пахнет на всю палату… А я уж и вкус домашней еды забыл!

Мы посидели еще немного. Мои герои наелись пирогов с чаем, закусили одуряюще ароматными наливными яблочками. А потом Семен понес угощение по палатам, а Кузьмич вышел меня проводить.

— Осторожно, Сень. Время сейчас зыбкое. Как в кривом зеркале — все не то, чем кажется.

— Только вот времена не выбирают…

— Опять твои мудрые цитаты из книжек? Ох, смотри, про горе-то от ума уж писали!

— Все хорошо будет, не могу я вас подвести!

— Ты, Сень, главное, себя не подведи, — задумчиво протянул старик. — С Маруськой-то встретился?

— Да, — кивнул я, — но не все у нас понятно…

— Ну, девка она непростая. Всего в ней намешано… Изломанная, да покалеченная! Но, видно, судьба у тебя такая — людям помогать. Помоги ей и счастья своего не упусти.

— Спасибо. А вы, пожалуйста, живите! — голос вновь дрожал.

— Так точно! — браво ответил он, и мы обнялись на прощанье.

Толкнув плечом скрипучую дверь, я наконец выбрался на свежий воздух — прочь из этого убогого заведения, пахнущего затхлостью и нищетой.

Сердце билось в ритме похоронного марша «Как же так? Что делать?».

Ветхий вахтер, прекрасно подходящий доживающему последние дни дому престарелых, неожиданно выскочил за мной на крыльцо:

— Эй, как тебя там? Парень! Зоя Михайловна зовет, вернись!

Я подавил желание сделать вид, что не слышу старика. Может, Зоя что расскажет о грядущих переменах?

Я вернулся в душный полумрак. Зоя Михайловна с растрепанными кудрями цвета бешеной морковки ждала меня в кабинете. Глаза неестественно блестели. Белый халат был застегнут криво, одна пола длинней другой.

— О, Сенечка пришел! — пропела она, но голос звучал натянуто, как струна. — Выпей со мной, дружочек, не побрезгуй!

Она кивнула на стол, застеленный промасленным «Московским комсомольцем». На газете теснились грубо нарезанные куски засохшего колбасного сыра, котелка краковской, истекающие соком помидоры и горбушка черного. Рядом стояли початая бутылка спирта «Рояль» и литровая банка с мутноватой светло-желтой жидкостью. В ее попытке казаться радушной хозяйкой чувствовалась отчаянная нужда — будто пока она принимает гостей и угощает их, все еще под ее контролем.

— И за что выпьем? — резковато спросил я эту странную женщину, устроившую пир во время чумы.

— За жизнь мою безвозвратно утерянную и молодость ушедшую, — тяжело вздохнула она, — за что ж еще!

Она плеснула спирта в мутные граненые стаканы, один протянула мне:

— Мужчины пьют стоя!

Я взял стакан, поднес к носу. Запах был резкий, химический. Так несло из процедурного кабинета в районной поликлинике.

— А чем разбавить?

— Сень, натур продукт разбавлять — кощунство. Смотри — прима Файн спирит, 96 оборотов! — Она ткнула в красную этикетку кривоватым ногтем с облезлым фиолетовым лаком. — Помидоркой закуси, да и все. Вот ананасовый сок еще есть, «ЮПИ», только-только развела.

Глотнуть чистого спирта я, конечно, не решился, боясь получить ожог пищевода. Поэтому налил воды из-под крана и разбавил натурпродукт пополам — и себе, и Зое. Мы чокнулись дополна налитыми теперь стаканами. Я сделал один глоток и задохнулся. Зоя же поставила на импровизированную скатерть пустой стакан, крякнула и впилась желтоватыми зубами в краковскую колбасу.

— Закрывают нас, Сенечка! — подвывая на манер деревенских плакальщиц, затянула Зоя. — Приезжал тут один шустрый, все глазами по сторонам зыркал. Сказал, гостиница тут будет.

— А вы ему что сказали? Объяснили, что не по-человечески это? — поинтересовался я.

— Я спросила куда мне деваться. Мне ж два года до пенсии. А он сказал, что такой шикарной женщине, как я, и в гостинице работа найдется. А морда такая брезгливая, хитрющая… Какая работа? Все понимаю, в тираж уж давно вышла, никому не нужна.

— А бороться не пробовали? Начальство-то ваше чего молчит? — возмутился я.

— А че начальство-то? Кому денег сунули, а большинству — пригрозили. Люди серьезные, спорить с такими себе дороже.

— А до стариков и дела никому нет?

— Причем здесь старики, Сень? — махнула Зоя рукой. — Они одной ногой в могиле, какая разница, где концы отдадут. Они и не понимают ничего, из ума выжили. Вот у меня… — она вновь потянулась к бутылке, но рука вдруг застыла.

— И что же у вас, Зоя? — покачал головой я.

— Горе у меня, Сень! — не заметив моей горькой иронии, продолжала она. — Я ж здесь раньше была — царица полновластная. Завхоз пьет, директору — все до фени. А у меня и питание бесплатное, и лекарства, и почет, и уважение. Как скажу — так и будет. А теперь…

— Знаете, Зоя, все хорошее когда-то кончается, и в вашем случае это справедливо, — тяжело вздохнул я.

— Да я-то ладно, не жили хорошо — нечего и начинать. Мне, одинокой вдове, много-то и не надо — мужичка б хорошего, да рюмочку перед сном. Я ж не ради себя…

— А ради кого тогда? — удивился я.

Зоя на мгновение замолчала, будто задумавшись, стоит ли продолжать рассказ.

А потом хрипловатым голосом произнесла:

— Сынок у меня, Котенька. Солнечный мальчик. Синдром Дауна у него. Я ж его в сорок родила. Вот и получила подарочек на старости лет. Муж не вытерпел, ушел. Сказал, сдай идиота в детдом, вернусь. Помер потом он, муж-то, спился. Может, Бог его наказал, а, может, не выдержал всего этого, что и говорить, мужики — слабый пол.

Она закинула в рот кружок колбасного сыра и налила в стакан вонючий ЮПИ. И продолжила тихо:

— А я на Котю без слез смотреть не могу. Мордашка плоская с пухлыми щечками, глазки бесхитростные — самый лучший он для меня. Хвостом за мной ходит: «Ма! Ма!». Куда ж его, сиротку, в детдом-то? Пропадет он там, загнется в первый же месяц, как чахлый росток без воды и света. Я здесь, в доме престарелых его поселила — и питание, и присмотр, и уход. А старики его любят — по уму-то недалеко от моего Котеньки ушли. То конфетку сунут, то пряничек.

Зоя опустила голову и пьяно запричитала:

— Эх, Котя ты мой Котя, бархатный животя!

Меня передернуло от этого лепетания, и я перебил несчастную мамашу:

— А где Константин сейчас?

— Какой Константин? – встрепенулась она.

— Сын…

— Чей?

— Ваш…

— Да он Олег! — горячо возразила она. — Я ж его в честь Янковского назвала, мужик-то больно красивый!

— А почему Котя? — недоумевал я.

— Кошкины мы, вот и все объяснение. Только вот загорелся кошкин дом, тили-бом, тили-бом! — затянула она. — А теперь нам куда? Я ж его оставить одного-то не могу! Как работать? Что делать?

Трагедия Зои била под дых. Я сходил с ума от навалившейся несправедливости, от того, что пока не знал, что делать. Бросать ситуацию на самотек теперь было не равнодушием, а преступлением.

— Сеня, милый, может, ты поможешь? Скажи, что мне делать-то? Как быть? Ведь пропадет он без меня, дитятко мое несчастное, ангелок мой недоделанный, — по щекам Зои текли пьяные слезы.

— Какой ангелок? — шокировано переспросил я.

— Самый лучший! Правда, говорит плохо и мыться не любит. Но как ручками своими пухлыми обнимет — я как в раю. Хочешь, я вас познакомлю? Он тебе понравится…

Я буквально выбежал из кабинета, знакомства с Котенькой сегодня я уже выдержать не мог. В коридоре я остановился, прижавшись к холодной шершавой стене, и несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь.

А тот кошкин дом, о котором напевала Зоя, потом еще долго снился мне в кошмарных снах.

Глава 11

О лете, которое кончилось, и о проблемах, которые только начались

Трек: Смысловые галлюцинации «Вечно молодой»

Мне повезло: в моей жизни всегда были люди, дорогие сердцу. Главное место в нем было прочно занято ангелами-хранителями — обожаемыми бабушкой и дедушкой, которые любили меня без условий и оговорок.

Была мама, к которой в детстве я тянулся бесхитростно и преданно, хоть и понимал: она не создана для серых будней. Словно прекрасная далекая звезда: светит всем, никого не грея. Я никогда ее не судил — ни раньше, ни теперь. Как говорится, «не судимы будете…».

Была Маруся. К ней я испытывал нечто иное: странный клубок из удивления, желания защитить и немого восхищения.

Я тогда пытался разобраться в своих чувствах к ней — и не мог. Любил ее? Не знаю… Поражался, скорее, как, скажем, падающей звездой или двойной радугой на небе. А любовь — это не всем дано.

Только вот за советом мне тогда идти было не к кому. Я не имел права втягивать близких в свои дела, а цена ошибки была высока: никогда прежде мне не приходилось бороться с системой. С чего начать? Как заставить их прислушаться? Как самому не угодить в ловушку?

Если бы рядом был Серега, он, решительный и смелый, разом бы выстроил стратегию и продумал тактику: воевать было его призванием. Но мой лучший друг теперь в небесном воинстве, несет свой вечный караул и охраняет незримые границы царства Божьего от вечного зла…

С самого утра я срезал гладиолусы, вымахавшие почти в человеческий рост. Их гордые стебли, похожие на изумрудные шпаги с нанизанными на них бантами, лучше всего подходили для моей цели.

— Куда собрался? — крикнула мне из окна бабуля.

— К Сереге!

— Ведро не забудь и тяпку! Траву-то на могиле как убирать будешь? — засуетилась она.

— Все уж приготовил, не маленький! — развел я руками.

— Ну, поклон ему от нас с дедом! Вечная память!

Я пошел к реке. На кургане, возвышавшемся над заросшим плакучими ивами берегом, раскинулся старый погост, где хоронили односельчан с незапамятных времен. Ведь когда-то наш район, теперь поглощенный городом, был селом с красивой церковью рядом с тихим кладбищем. Сейчас здесь хоронить уже не разрешали, но для Сереги, героя России, сделали исключение, прислушавшись к мольбам обезумевших от горя родителей.

Я прополол траву, протер памятник, с которого на меня с вызовом смотрел молодой лейтенант со смешинками в глазах. Поставил в высокую вазу цветы. Сел на деревянную скамейку и мысленно обратился к другу. Уж он-то, воин по призванию, защитник несчастных по зову сердца, точно не остался бы в стороне от проблем. Он бы в раз придумал, как не допустить, чтобы дом престарелых закрыли.

В высокой траве стрекотали кузнечики, в яркой лазури с пронзительными криками носились стрижи. В их стремительных поворотах мне чудилось нечто недостижимое: абсолютная свобода и неутомимость. В гостях у Сереги я наблюдал за непредсказуемыми виражами детей ветра из-под сложенной козырьком ладони и чувствовал безмятежную веру в собственную правоту и неуязвимость. Я справлюсь! Не могу по-другому — люди надеются на меня, и я не подведу.

Начать я решил с прессы, которая в далекие девяностые была реальной четвертой властью. В местной независимой газете работал мой однокурсник Жорик. Журналистам в то суровое время платили гроши, штаты пустовали, поэтому я нет-нет, да и подрабатывал внештатником. Мои тексты брали охотно.

Я сел за статью. Нужно было написать так, чтобы даже самое черствое сердце сжалось. Я вспомнил несгибаемого шутника полковника Николая Кузьмича и любовь всей его жизни Варвару Никитичну. Написал про Вано, ценителя стихов, считающего, что красота нынче в дефиците. Про соседа Кузьмича, готового объявить голодовку, лишь бы не уезжать от могилы единственного сына. Про тех, кто умирает, но не теряет присутствия духа. Про сдержанные улыбки на впалых щеках, покрытых сеточкой морщин. Про внимательный взгляд чуть затуманенных глаз, которые видят то, что нам недоступно. Про дорогу через парк, что ведет в хрустальный мир, где все до боли хрупко.

Долго думал, как написать про Зою, мать-волчицу, и убогого ангелочка Котеньку. Рассказал, как умел, и их историю, чуть сместив акценты и утаив то, чего говорить было нельзя. Статья вышла душевная, можно было нести свое детище в редакцию. Жорик, в последнее время не на шутку подружившийся с бутылкой, дыхнул на меня застарелым перегаром и похлопал по плечу грубой ладонью:

— Это бомба, братан! Главвред (именно так он называл редактора) сначала, конечно, зассыт! — он затушил окурок в горшке с кривобоким кактусом. — Будет вздыхать, хвататься за сердце, причитать: мол, зачем нам лишние проблемы… Но потом смекнет, что жареные факты поднимут тираж. Подумает о репутации «народной» газеты и напечатает. Бомба-то взорвется, только как бы тебя осколками не задело. Ты-то как? Не сдрейфишь?

Я обреченно вздохнул:

— Да что мне терять-то?

— Ну, это ты зря, братан, всегда есть, что терять, — он открыл заляпанную жирными пальцами дверцу полированного шкафа, взял бутылку водки и рюмку. — Пить, поди, не будешь? Или за второй рюмкой сбегать?

— Не буду, — помотал головой я.

— Ну как знаешь, а нам, журналистам, без этого нельзя — работа нервная!

К предупреждениям Жорика, полупьяного пророка из пыльной редакции нищей газетенки, стоило прислушаться. Но кто же думает о таких пустяках по молодости…

Август подходил к концу: мы с дедом и бабушкой выкопали картошку. Вечером я сидел у костра, жег ботву, смотрел на взлетавшие в звездное небо искры и грустил: лето промчалось незаметно, отпуск подошел к концу. А Маруся так и не приехала. Сказки о принцессе и свинопасе бывают только у Андерсена. Хотя и у него счастливого конца не получилось. Кстати, мудрый был сказочник, несчастный датчанин, преподавший детям и их родителям уроки жизненной стойкости и добродетели.

В воскресенье вышла газета с моей статьей под заголовком «Обитель скорби под ковшом экскаватора, или Лишние люди в районе элитной застройки».

В понедельник я отправился на работу после долгого отпуска. Коллеги, обычно оживленно болтающие в первый рабочий день, показались мне на удивление притихшими и настороженными. Нинель Аркадьевна лишь нахмурила выщипанные в ниточку брови и сухо кивнула мне. Профессор Каменский — заумный сухарь, на лекциях которого безуспешно боролось с зевотой не одно поколение студентов — с усмешкой спросил о диссертации. Я пролепетал что-то невнятное: по правде сказать, своему любимому Джеку Лондону летом я уделял непростительно мало внимания.

— Лучше бы вы сосредоточились на науке, а не на жалких кляузах, неутомимый вы наш! — брезгливо поджал бескровные губы старик и отшатнулся от меня, будто боясь заразиться диковинным вирусом.

Бурные обсуждения за дверью кафедры моментально стихали при моем появлении. Я понимал их причину, но надеялся, что к началу семестра все успокоится. Поэтому, когда председатель профкома объявила, что в этом году моя очередь ехать со студентами «на картошку», я даже обрадовался. Мне всегда было спокойнее со студентами вдали от этого ядовитого клубка, где хороших людей, конечно, больше, но их почему-то не видно из-за нескольких кобр. Собираясь домой, в дверях я встретил еще одного своего бывшего преподавателя, профессора Петрова. Поздоровался, опустив глаза, думая, что и он не захочет со мной говорить. Но тот, напротив, пожал мне руку и сказал:

— Всегда знал, что ты настоящий человек, Арсений Сергеевич! Горжусь!

Никогда бы не подумал, что я, взрослый мужчина и почти кандидат наук, так зависим от чужого мнения. После встречи с Петровым я и впрямь почувствовал себя опальным борцом, правдолюбом уровня Джека Лондона, не ниже.

Домой я шел гордый и довольный собой.

А прямо у нашего дома, у забора из ровного деревянного штакетника, — джип Cherokee. Та, кому я мысленно написал уже с десяток прощальных писем, приехала ко мне сама. И почему по закону подлости я вечно предстаю перед ней в совершенно непотребном виде? То в видавшей виды олимпийке, то в пиджаке с заплатками? Сегодня — тоже красавец: мыл окна и вешал шторы в своем кабинете, так что пахну явно не орхидеями. Или орхидеи, красивые, но безжизненные, не пахнут вообще? Черт их знает!

Калитка. Раскрошившаяся по краям цементная дорожка. Палисадник с разноцветными шапками астр. Ровно сорок шагов — меньше, чем полминуты — до контрольного выстрела по моему душевному спокойствию…

На лавочке у крыльца сидели мои красавицы: бабушка в фартуке с розовыми маками, с вафельным полотенцем в руках и Маруся, с аппетитом уплетающая огромное краснобокое яблоко. Сладкий сок тек по губам, а она, не обращая на это внимания, щурилась на солнце, как довольная сытая кошка.

— Сенечка, милок, наконец-то! А мы с Марусенькой уж заждались! Пошли в дом — у меня все уж на столе! — запричитала бабуля.

— Ба, сразу за стол как-то…

— Сень, да ты изверг! — вмешалась принцесса. — Здесь такие запахи с кухни, что слюни текут… У меня уже симфония голодного оркестра в животе, а ты «за стол как-то» …

— Пойдемте, детки, какое счастье, когда аппетит хороший — сердце радуется, — всплеснула руками бабуля.

— А дед? — спросил я.

— Что ж ты, старого ворчуна что ль не знаешь? Насупился, как сыч, и в дом ушел — лежит, поди, на диване, да к нашему разговору прислушивается! — нарочито громко заговорила бабушка. — Да ему-то, прости, Марусенька, ни одна девица не по нраву будет, раз на любимого внучка позарилась!

— Ба, она и не зарилась вообще-то! — возмутился я.

— А вот и зря! Парень золотой — красавец, руки золотые! — возмутилась бабушка.

— Ага! — раздался громкий оклик деда из дома. — И характер нордический, весь в меня.

Дед закашлялся, видно, слишком напряг голос. А потом хрипловато добавил:

— Один у него недостаток: все время кого-то тащит в дом! То собаку размером с теленка. То девушку на джипе, который стоит, как все наше село вместе с жителями!

Бабушка распахнула дверь в дом и замахнулась на деда полотенцем.

— Следи за языком-то, помело!

Я не знал, смеяться или ругаться. А Маруся хрюкнула и залилась хохотом.

— Завидный жених-то, дедуль! Особенно если характер ваш унаследовал.

— У нас, красавица, умные люди говорят: «Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе». Сенька, дурак, влюбится, а тебя папа-олигарх замуж-то за него не пустит! Так что может, перемотаем пленку, сразу сцену печальную, разлучную включим?!

— Дед, до женитьбы там еще как до канадской границы! — вмешался я.

— Смотря откуда драпать собрался до границы-то! Из Детройта вот только мост перейти — запыхаться не успеешь!

Дедулю несло. У нас на глазах от смеха выступили слезы. А бабушка — с ее годами закаленной суперсилой бронированного щита от колких нападок, — махнула рукой и позвала всех к столу. Дед нахмурился, но сел. Маруся пристроилась рядом с ним.

— Это хозяйкино место, рано на него метишь, — снова принялся дед за свое. — Еще и руки не помыла!

Бабушка придвинула деду тарелку и грозно покачала головой.

— Сень, — лучезарно улыбнулась Маруся, — как же я тебе завидую. Свой джип бы не глядя отдала за то, чтоб меня хоть кто-то с таким жаром отстаивал. Я-то в семье так, для мебели, да и то к интерьеру не подхожу.

— «Богатые тоже плачут», — вздохнула бабуля, — а на деда не серчай, любит он Сеньку больше жизни. Боится потерять — жизнь-то тогда смысла лишится!

— Я все понимаю и мечтаю хоть на минуточку не чувствовать себя лишней в этом доме, — вздохнула принцесса. — Для меня ведь семья, как секретный чертеж марсохода: сложно, шумно, взрывоопасно, но чертовски хочется понять, как это устроено.

Мы затихли, дружно стуча ложками по тарелкам. Пытаясь скрыть неловкость от произнесенных Марусей страшных слов.

— А твоя семья, девочка? — не сдержав любопытства, спросила настороженно бабуля.

— У меня не семья, а свобода строгого режима… — Маруся опустила голову и вновь принялась за бабушкин борщ.

Когда тарелка опустела, она улыбнулась:

— Ничего вкуснее не ела, как вы умудряетесь не растолстеть на таких харчах?

— Секретный рецепт знаем: грядки, заботы по дому — работа в общем! — усмехнулся дед.

Тут в окно с грацией слегка нетрезвого ВДВшника, чей парашют раскрылся в метре от земли, прыгнул Байрон. Он басовито заорал, требуя внимания и еды. Маруся встала и снова, как в ветеринарке, протянула руку, чтобы его погладить. Глаза кота от такой наглости стали размером с блюдца: трогать благородного лорда немытыми руками не позволялось, тем более какой-то незнакомой девице! Он фыркнул, демонстративно развернулся и гордо вышел в сени, задрав пушистый хвост. Я поспешил за ним — кормить и вымаливать прощение.

Потом пили чай с чабрецом с бабушкиной грядки. Маруся нахваливала сливовое варенье, а бабуля сокрушалась, что не испекла шарлотку.

— Но ты, Марусь, еще приходи, — пригласила хлебосольная хозяйка, — обязательно чего-нибудь вкусненького приготовлю!

Дед ухмыльнулся, но от колкостей воздержался.

— Пора мне, засиделась, — задумчиво произнесла наша гостья.

Я вышел ее провожать.

— Опять теперь пропадешь на пару месяцев? — робко спросил я.

– Оставить тебя без присмотра? Ну, уж нет!

Я-то думала, ты вроде Ульриха фон Лихтенштейна — чудаковатый рыцарь, любитель гипербол и прекрасных дам. А ты, оказывается, Дон Кихот, которому без верного оруженосца не обойтись.

— Рыцарь печального образа с эспаньолкой и медным тазиком на голове? — рассмеялся я.

— Печального? — улыбнулась в ответ Маруся, и на ее раскрасневшихся щеках появились мои любимые ямочки. — Да я в жизни столько не смеялась, как за сегодняшний вечер… Вся семья у вас веселая: что дед, что кот, что ты!

— А почему тогда?

— Борешься с ветряными мельницами и не понимаешь бессмысленности своей борьбы — благородный, но наивный. Возьму тебя под защиту! Завтра вечером жди, повезу на свидание!

— Что?

— Ну да, что удивляешься… По самой стереотипной схеме: поцелуи на заднем сиденье — ресторан — постель.

— Марусь, но это как-то… — робко начал я.

— Это так, как я умею, – отрезала она. – Иные схемы мне недоступны. Надеюсь, потом поймешь…До завтра! — она махнула мне на прощание, завела машину и резко газанула.

Услышав затихающий шум мотора, дед с бабушкой вышли на крыльцо.

— Ну, Сень, удивил так удивил! — усмехнулся дед. —Я такие джипы только в «Брате» видел, самый что ни на есть бандитский внедорожник. Интересно, она тебя под цвет салона подбирала?

— Ну, дед! — промямлил я, ведь он вслух произнес то, о чем я старался не думать.

— Нет, Сень, ты, конечно, парень хоть куда: умница и красавец. Только у тебя в кошельке окромя иконки и нашей с бабкой фотографии отродясь ничего не лежало. Сук-то по себе рубить надо!

— Да неужто он слушать тебя будет? — возмутилась бабушка.

— Это да! — крякнул дед. — Шишек набьет, но учиться будет на своих ошибках, как все молодые!

— Будто ты не такой был! — ехидно посмотрела бабуля на деда.

— Такой, и не жалею!

— Ну, вот и внуку дай дышать, советчик!

— И руки она все-таки так и не помыла, меня не послушала… – задумчиво протянул дед.

— Ну и правильно сделала! Еще не хватало во всем тебя слушаться!

— Упрямая, говорю. Со стержнем…

Эта привычная перепалка успокоила мои нервы. Я решил плыть по течению и не торопить события.

Через полчаса в окно настойчиво постучали. Бабушка смотрела сериал, дед читал газету, поэтому во двор вышел я. Людмила, соседка слева, заговорщицки прошептала:

— Сень, это что ж, бандиты тебя убивать приезжали?

— Кто? — опешил я.

— Ну, эти… На черном бронированном танке. С автоматами!

Я расхохотался.

— Все из-за статьи твоей! Так я и знала! А дед-то с бабушкой читали?

Не дождавшись ответа, она продолжила:

— Твои пусть из дома пока не выходят! Я прослежу! От окна отходить не буду, телефон рядом поставлю, у вас-то его нет! Чуть что — в милицию звонить буду.

Убеждать ее в чем-то было бесполезно. Она сама придумывала истории — сама искренне в них верила. Теперь вся улица будет в курсе моих дел, существующих и выдуманных.

Чтобы успокоиться, я решил прогуляться с Фаустом. В сумерках встретил чудика Федора, живущего через два дома. Он неожиданно пригласил зайти в дом и в сенях прошептал:

— У меня охотничье ружье на чердаке, от деда осталось. Прицел, правда, сбит и курок чуть отломился, но дед-то твой с руками, починит! Возьми, для себя берег на черный день, но тебе нужнее! Ты ж вон какую кашу заварил!

Надо было срочно поговорить с бабушкой и дедом о моей борьбе, иначе сердобольные соседи с их домыслами и преувеличениями напугают моих родных, но сегодня я так устал…

Я вошел в дом, собираясь с духом, и услышал обрывок разговора:

— Хороший парень у нас, дед!

— Да уж, все мы, Сафроновы, не пальцем деланы! Нас голыми руками не возьмешь!

Перед дедом на столе лежала газета с моей статьей, в которой он что-то отмечал ярко-зеленым текстовыделителем.

— Дед, — у меня от волнения перехватило горло, — прости…

— За что? — вмешалась бабуля. — Гордимся мы тобой, Сень.

— Я б и сам не смог иначе, — обреченно вздохнув, добавил дед. — Только вот… А ладно, прорвемся! — махнул он рукой.

На следующий день Марусин глянцево-черный монстр стоял на парковке института, затмив своей роскошью даже квадратный мерин декана с трехлучевой звездой на капоте. Правда, пялиться на чудо американского автопрома, стыдливо скрывая свое любопытство, могли только преподаватели. Большинство студентов еще не вернулось с летних каникул, наслаждаясь последними августовскими денечками. Маруся курила диковинную коричневую сигарету, опираясь на капот, жмурилась, подставляя мягкому августовскому солнцу лицо, и игнорировала повышенное внимание к своему железному другу. Когда я подошел к ней, она повисла у меня на шее, яростно целуя мою щеку.

— Достали твои коллеги, — шептала она, щекоча дыханием с привкусом табака и вишни мое ухо. — Пялятся, будто машин никогда не видали! Дикие люди с учеными степенями!

Я затих в ее объятиях, чувствуя, что обеспечил родную кафедру темой для сплетен на месяц вперед. Маруся шлепнула меня по спине:

— Садись давай, че застыл? Поехали!

— Марусь, куда?

— Твои второй день подряд, боюсь, меня не выдержат. Дед твой, поди, в последнем томе советской энциклопедии уже статью про яды изучает на всякий случай.

Я хмыкнул, а она бодро продолжала:

— А кот? Он на меня подозрительно смотрел, видать, планировал что лучше: кроссовки мои пометить или лицо расцарапать. Да и у меня сегодня планы поинтереснее сливового варенья и кошачьего презрения, прости за неординарную рифму.

— Посвятишь в эти планы меня?

— Конечно. Одна сигарета на двоих, романтический ужин в ресторане, секс. Ненапряжно, приятно, предсказуемо…

— Марусь, курил я последний раз в тринадцать лет в открытое окно школьного туалета, — робко признался я.

— И как? — удивленно сдвинула светлые брови Маруся.

— В тот день — тошнило, а на другой — пятая точка болела из-за дедова ремня.

— Печально! Тогда первый пункт плана опустим, — махнула рукой она.

— Может, второй тоже? Я в ресторане был только на выпускном в институте…

— И…?

— Я ногу новыми туфлями натер. И мне пьяного однокурсника, Жорика, пришлось практически на себе домой нести. А еще там было невкусно и шумно.

Маруся засмеялась:

— Бабушкина радость ты, Сеня! Придется плохому тебя научить!

— Зачем? — насупился я.

— Выбор должен быть осознанным, а не потому, что ты ничего слаще морковки из собственного огорода не пробовал!

— А морковка у нас в этом году уродилась…

— Сень, заткнись и не нуди!

Я робко скользнул на кожаное сиденье, а Марусин монстр так мощно рванул с места, что, наверное, у всех коллег в радиусе ста метров непроизвольно втянулись животы.

Мы летели по улицам города с такой скоростью, что, казалось, законы гравитации кто-то отменил. При каждом перестроении черный монстр угрожающе кренился, распугивая «Жигули», которые врассыпную шарахались к обочинам, лишь бы не попасть под его безжалостный кенгурятник. Салон, пахнущий, как новая кожаная куртка, которую я однажды мерил на Черкизоне, но так и не купил из-за безумной дороговизны, был сумрачным и прохладным из-за наглухо тонированных стекол. Маруся нажала на кнопку, и мелодично-суровые аккорды наполнили салон: «Зверь» Бутусова напомнил о герое-одиночке Даниле Багрове.

Что я чувствовал в тот момент? Странный микс из страха, адреналина, опьянения скоростью, ощущения нереальности происходящего, будто я снимаюсь в кино. Нравилась ли мне моя роль? Да! Но вот-вот режиссер крикнет «Стоп, снято!», я покину съемочную площадку и пойду домой гулять с Фаустом.

Маруся прикурила сигарету и протянула мне:

— Кури! Так и быть, деду ничего не скажем! Пятая точка в безопасности!

На темном фильтре остался отпечаток ее помады, и я, как под гипнозом, вдохнул вишневый дым.

— «Captain Black», мои любимые!

Она потянулась ко мне, забрала сигарету обратно, и мы выкурили ее — одну на двоих. Потом так же, не снижая скорости, она потянулась к бардачку, достала фляжку и глотнула, открутив крышку. Протянула фляжку мне. Я настороженно вдохнул тяжелый густой запах кураги, грецкого ореха и старой потертой кожи.

— Что это?

— Пей, «Балвени», односолодовый скотч. Тебе понравится!

— Марусь, но ты за рулем, да еще и на такой скорости…

— Сень, я не собираюсь жить вечно…

Я не знал, что сказать. Нет, вечная жизнь и меня не прельщала, но как я могу сейчас оставить бабушку с дедушкой, если что-то случится?

А Маруся? Почему разгон от жизнерадостной девчонки до трагической героини у нее за считанные секунды? Как она так живет? И зачем ей я со своей скучной предсказуемостью?

— Пей, алкоголь снимает маски. Хочу тебя настоящего…

— Я настоящий.

— Настоящий кто? Филолог-зануда? Нищий учитель? Бабушкин любимчик? Последний рыцарь ускользающего тысячелетия?

Я не знал ответа. Просто я, Арсений.

Сделал глоток из фляжки: мягкий маслянистый вкус не обжег, а согрел, как теплый чай. Во вкусе я ощутил мед, спелые яблоки и бабушкин ванильный кекс.

— Понравилось? —улыбнулась Маруся.

— На вкус как ползарплаты.

— Какая мелочь, эта твоя зарплата.

Она как всегда была права. Я никогда в жизни не чувствовал себя убогим неудачником, однако сейчас был близок к этому, как никогда.

— Марусь, «Балвени», «Captain Black» … Боюсь, ресторан я уже не выдержу! Поедем лучше к реке!

— Сень, я жрать хочу!

— Дома поедим.

— Где? У меня? — возмутилась она. — Сразу предупреждаю, дома я только чайник могу вскипятить.

— Давай я приготовлю…

— Что? Макароны с сосиской?

— Почему? — возмутился я. — Могу все, что угодно…

— Ну, че, поехали тогда в гастроном, мяса купим и овощей, борщ мне сварганишь!

Я завис.

— Шучу, Сень, у меня домработница, наверняка что-то в холодильнике есть, надо глянуть. А к реке все-таки съездим на полчасика, уговорил!

Мы сидели на берегу, смотрели на гладкую, как зеркало, воду. Пахло сыростью, прибрежной тиной и вечерней прохладой, которая тянулась от воды туманными лентами. Я накинул Марусе на плечи пиджак, а она, доверчиво завернувшись в него, положила голову мне на плечо и забыла о своих коварных планах на вечер. В воде плеснула крупная рыба, и Маруся будто очнулась ото сна:

— Сень, я никогда так уютно не молчала. Не будем портить такой вечер моей любимой банальной пошлятиной — отвезу сейчас тебя домой.

— Хорошо, Марусь, как скажешь.

— Что, даже не обидишься, что я тебя продинамила? — грустно спросила она.

— Марусь, это не гонка, а жизнь. Мы все успеем, только ты не пропадай, пожалуйста!

— Уверен, что это лучший вариант для тебя? — нахмурилась она.

— Да, — уверенно ответил я.

— Думаю, пожалеешь ты об этом своем «да», но кто я такая, чтобы сопротивляться… Надеюсь, завтра до секса все же доедет. Скажи бабуле, что у друга переночуешь!

— У кого? – поперхнулся я, сразу вспомнив Серегин памятник на кладбище.

— Прости, порой чушь несу! — махнула Маруся рукой.

Мы расстались у нашей калитки, и я пошел домой, где меня ждала бабушка с голубцами и расспросами.

Той ночью я плохо спал. Две тревожные мысли бередили душу: о моей Марусе, загадочной, как волшебный замок с комнатой, дверь в которую нельзя открывать, и о доме престарелых, закрытия которого я не должен допустить. Спешить к разгадке первой тайны не нужно — у нас вся жизнь впереди, а видеть каждый день иную, неизведанную грань бриллианта — отдельное наслаждение. А вот вторая проблема требует немедленного решения. Статья — это, конечно, хорошо, но это только искра. Нужны более решительные действия. Завтра что-нибудь придумаю — с этими мыслями я заснул.

Глава 12

Трек: Агата Кристи «Как на войне»

О том, как мы строили планы, а жизнь строила нас

В институте я наткнулся на глухую стену: коллеги меня старательно не замечали. Только профессор Каменский сквозь зубы прошипел:

— А вы, Арсений Сергеевич, скатываетесь в пропасть все ниже! То сомнительные авантюры, вроде походов с собственными студентками в собачий приют, то кляузы в газете, то хамовато-вульгарные девицы на монструозных машинах, неизвестно чем заработанных. Что дальше? Квартирное мошенничество? Финансовые махинации? Преступные схемы?

Он скривился, будто от зубной боли, а потом назидательно произнес:

— Остановитесь, пока не поздно, молодой человек!

Я притих, не зная, что ответить.

Всегда ненавидел в себе это: у меня на подкорке записано, что к человеку старше по возрасту и выше по положению нужно относиться со всем уважением. Откуда у меня это? Прислушиваться к авторитетному мнению сомнительной ценности….

Дерзко и остроумно ответить могли бы Маруся и мой язвительный дед. Вот они-то за словом в карман не полезут, не станут комплексовать ни перед профессорами, ни перед министрами. А я весь день в мыслях перебирал варианты хлестких и едких ответов на несправедливые обвинения, зная, что никогда не осмелюсь их произнести.

Была пятница, впереди последние выходные лета. В понедельник — организационные собрания на факультетах. А потом — месяц в колхозе. Вновь студенческий шум, неуемная энергия, и беззаботное разгильдяйство. Но сегодня, среди пустых коридоров института, я впервые почувствовал душную атмосферу родной кафедры. Неужели пройдет несколько лет, и я стану таким же высокомерным снобом, как Каменский? Или тоже предпочту закрыть глаза и заткнуть уши, стараясь сделать вид, что несправедливость меня не касается?

Маруси в тот день не было ни на парковке у института, ни у калитки нашего дома. Мы поужинали, и я пошел с Фаустом к реке. Ноги сами вели к тому месту, где вчера Маруся, завернутая в мой пиджак, доверчиво положила мне на плечо голову. Я прокручивал в памяти наше красноречивое молчание, вспоминал чаек над водой и последние лучи солнца, окрашивающие Марусины волосы в цвет античного золота. Такой же сложный и многослойный, как и она сама.

Мы с псом вышли на наше место на берегу. На бревне у воды сидела Маруся, обняв руками колени.

Увидев нас, она пригладила растрепанную челку:

— Ребят, я уж заждалась!

— Что? — опешил я. — Ты ждала меня здесь? А почему тогда не сказала, что придешь?

— Потому что близкие люди понимают без слов, а далекие мне не нужны, — она подозвала Фауста, и он доверчиво лизнул ее руку. — А потом, ты ведь пришел, чуть позднее, чем я думала, но до тебя всегда не быстро доходит…

— Умеешь же ты удивить! Сплошные сюрпризы, — развел я руками.

— Ты прав, Сень, — грустно протянула Маруся, — хотя и половины правды не знаешь. Я — это один сплошной сюрприз. Только вот моя жизнь кажется мне бесконечным пазлом, детали которого то и дело меняют форму и цвет. И остановить это — не в моих силах.

Она тяжело вздохнула:

— Цельная картинка поэтому просто не складывается!

— Марусь…

— Не говори ничего, рыцарь! И жалеть не вздумай! — она закрыла глаза ладонью. — Я знаю, что жить на бесконечных американских горках невозможно, но не могу по-другому.

Я сел на бревно рядом с ней. Так близко, что ощущал тепло ее кожи. Она была напряжена, как натянутая струна. Дзынь — и оборвется!

Я погладил ее замерзшую ладонь, пытаясь согреть. Тонкие пальцы без единого кольца чуть подрагивали. А я лишь тихо произнес:

— Я и правда ничего о тебе не знаю, расскажи, мы с Фаустом умеем слушать.

Она промолчала, а потом заглянула прямо в глаза:

– Уверен, что после моего рассказа захочешь со мной общаться? Свои гнусные тайны я могу доверить только собакам в приюте, да и то после такой информации мой черный Космос — она кивнула на Фауста, яростно ловившего зубами волны от прошедшего по реке катера, — из приюта ушел и сменил имя.

— Мне идти некуда, да и имя мое меня устраивает, так что…

— Рыцарь, скажи, что будем дальше делать с домом престарелых? — вдруг резко сменила тему Маруся. — Начало положено, твоя статья всколыхнула здешнее болото. Городская администрация очкует, но давать заднюю не решается: собственный карман им интереснее мнения местных. А планы там грандиозные и многомиллионные.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Ты — мой любовный интерес, — нарочито жеманно произнесла она и вымученно улыбнулась. — Я теперь твоя верная лайка — куда бы ты ни вляпался, буду стоять рядом и гавкать в ту же сторону.

— Марусь, я же серьезно…— насупился я.

— Если серьезно, мой отец — инвестор проекта по строительству гостиничного комплекса на месте дома престарелых. Его же компания и застройщиком будет.

Она подняла камешек и бросила в реку, наблюдая за кругами, расходящимися по водной глади.

Вздохнула и сокрушенно покачала головой:

— У отца бульдожья хватка, он выгоду чует, как свинья трюфель. А там не место, а рай на земле. Парк, речка, чистый воздух, вроде и в черте города, а вроде и в стороне от суеты. Город у нас красивый, с историей, с Кремлем, с чудесной природой… Да и от Москвы недалеко! А вот единственная гостиница в центре — чисто совок с туалетом на этаже, тараканами и хамоватыми горничными. Так что отцовские планы — золотая жила!

Она опустила голову и чуть слышно добавила:

— Если все же осуществятся…

Я не придал значения ее странным словам. Лишь грустно добавил:

— Марусь, кажется, все совсем печально. Я ведь ввязался в борьбу, не зная всех подробностей, а сейчас …

— Сдрейфил? — хитро и без осуждения улыбнулась она.

— Нет, просто очень боюсь, что наш с тобой лай будет просто современной версией «Слона и Моськи».

— Ну, успеха-то мы точно не добьемся, – Маруся пожала плечами. — Богадельню по-любому снесут, а через год мэр будет перерезать красную ленточку и встречать первых высокопоставленных гостей. Может и отец тоже…рядом стоять будет.

— И что же делать? — ее логику я не понимал.

— Делать? — рассеянно спросила она. — Все равно бороться, иначе перестанешь считать себя человеком, рыцарь. А самоуважение не купишь ни за какие деньги. Да и старикам, может, выторгуем условия получше! И Зою с Котенькой куда-нибудь пристроим. Так что точи шпагу, полируй доспехи — мы еще повоюем!

— Марусь, но почему все так? — вздохнул я.

— Потому что сказки, где добро побеждает зло, пылятся никому не нужные на полке в городской библиотеке. А жизнь…— она замолчала, подбирая слова, — это казино, где бесполезно взывать к совести дилера. Этим миром правят холодный расчет и толстый кошелек. А доброта — лишь красивая фишка, которую первой смахивают со стола.

Маруся резко встала:

— Поехали, рыцарь, собаку домой отвезем. А тебя я забираю себе — будем всю ночь строить грандиозные, но безнадежные планы борьбы со вселенским злом. А в перерывах — заниматься любовью.

На Марусином монстре мы долетели до дома за считанные минуты. Мой благородный лохматый друг смирно сидел на переднем сиденье и смотрел на дорогу. Я устроился сзади и думал, как лучше сказать бабушке и деду, что впервые останусь на ночь не дома. Мы остановились у калитки:

— Ну, шуруйте, ребят, я в машине вас подожду. А то я вашего ехидного дедушку и вредного рыжика, честно говоря, побаиваюсь!

Мы вышли. Я отвел Фауста в вольер, где заботливая бабуля уже поставила миску щей и вошел в дом.

— Ну, что, Сень, валерьянки хряпнешь? Или лучше сразу водочки? — с порога спросил дед.

— Дедуль, ты чего?

— Как чего? Из собственного опыта! — наигранно жалостливо затянул он. — Я когда у бабки твоей в первый раз остался, всю ночь заснуть в чужом месте не мог. Под утро только закемарил, а бабушку твою на ласки потянуло. Она меня в щеку поцеловала, а я спросонья думал, собака моя меня лижет. Я ей возьми, да и брякни: «Жужа, отвали!» Ох, досталось мне тогда! А выпил бы и спал, как убитый без всяких казусов!

— Дед, а ты как узнал, что я к Марусе ночевать собрался? — обалдел я от его проницательности.

— Живу давно, вот и знаю! — Дед выдержал многозначительную паузу. — Да еще из-за угла выглянул, когда танк зазнобы твоей рев поднял!

На кухню вошла бабуля:

— Хорошо, Сень, что завтра суббота, если не выспишься, хоть на работу не надо. Ты пойди носочки новые надень. Белье-то постельное чистое, может, с собой дать?

– Бабуль, ну, ты чего? — насупился я.

– Да уж, не в палатке, чай, ночевать будет! Какое постельное? – вмешался дед. – Ты, Сеньк, лучше скажи: ты в обращении с дамами как, толк знаешь? Или провести тебе краткий курс молодого бойца?

— Дед! — я почувствовал, что лицо заливает краской.

Но деда было уже не остановить:

— И еще: если у нее там кран течет, или розетка искрит, ты сделай вид, что знаешь, что делать. Фамилию-то не позорь! А к следующему разу я тебя проинструктирую.

— Ну не до такой же степени я бестолковый! — возмутился я.

Так под шуточки и прибауточки я собрался, попрощался и вышел. Щеки горели, уши были ярко-красного цвета, но зато бабушка перекрестила на дорожку… Настоящий рыцарь перед крестовым походом!

Я плюхнулся на скользкое сиденье джипа.

— Ну что, на подвиги благословили? — насмешливо произнесла Маруся.

— Ну хоть ты-то…

— Поняла-поняла! Молчу! — и рассмеялась.

Я нажал кнопку магнитофона, чтобы заглушить ее смех.

Мы неслись по ночному городу под декадентский рок «Агаты Кристи». В зеркалах заднего вида затухали огни спящих кварталов, а фары пронзали мглу, выхватывая из темноты обрывки реальности. Манерный вокал Самойлова и депрессивный текст «Как на войне» потом долго ассоциировался у меня с той странной и волшебной ночью.

Мы остановились у одного из недавно построенных в пригороде домов, которые потом стали красиво называть таунхаусами. Массивные въездные ворота открылись, и я вновь оказался в чужом мире — уникальном заповеднике, где западная мечта о субурбии столкнулась с суровой российской действительностью эпохи первоначального накопления капитала.

— Это мой отец строил! — кивнула на ряды одинаковых домов Маруся. — Кого здесь только не встретишь: и вчерашние бандиты, и сегодняшние депутаты, и завтрашние миллионеры. И даже я, безработная девушка на содержании богатого папаши.

Мы вошли, и Маруся сразу потянула меня в гостиную с огромным телевизором на стене и электрическим камином. Здесь было меньше золота, роскоши и пафоса, чем в доме ее отца. Однако размеры поражали. А еще поражал беспорядок: все вокруг было завалено недорисованными картинами, масляными красками в тюбиках, карандашами, фломастерами, книгами, глянцевыми журналами, тетрадями и видеокассетами. На кофейном столике лежала футболка с незаконченным абстрактным узором, а перед камином на ковре уютно устроилась пара подушек в виде толстых котиков.

Маруся щелкнула кнопкой на пульте — комната погрузилась в мягкий фиолетовый свет. Из колонок поплыли надрывные звуки «Сигарет с ментолом». А Маруся уже стягивала с меня футболку. Я вновь чувствовал какую-то неправильность происходящего, но кто я такой, чтобы отказывать женщине?

Мы валялись на пушистом ковре перед камином. Курили одну на двоих сигарету с вишневым дымом. Потом я в первый раз в жизни попробовал странный зеленый напиток с романтичным названием «абсент», похожий на зелье средневекового алхимика. На запах — чистая аптека: полынь и анис. На вкус — колючий холодок и травяная горечь.

Так мы и уснули на ковре, накрывшись полосатым пледом, почему-то пахнущим шерсткой моего Фауста.

А утром меня разбудил запах кофе. И гулкая тишина. Я пошел на странно пустую и чистую кухню, диссонирующую с уютным хаосом в гостиной. Принцесса была удивительно веселой и энергичной.

— Садись, — кивнула она на высокий барный стул. — Я же сказала, что единственное, что умею готовить — это кофе. Пробуй!

Маруся протянула мне крохотную чашку. Кофе был похож на саму хозяйку дома: горячий и дерзкий, с обманчиво мягкой кремовой пенкой снаружи и непроглядно-черной, обжигающей сутью внутри.

Я наслаждался бархатным вкусом, разгоняющим абсентный туман в моей голове. А Маруся уже строила планы:

— Мы организуем сбор подписей в защиту дома престарелых. Потом устроим митинг или пикет прямо на месте строительства. Еще нужно сходить на прием к моему соседу — он, между прочим, депутат, должен прислушаться к мнению избирателей! Ну и в администрацию заглянем!

— Марусь, – наконец-то я решился задать волнующий меня вопрос, — а как же твой отец? Как он к этому всему отнесется?

— Сень, у нас с ним очень странные отношения.

Маруся села напротив меня. На минуту задумалась, а потом сказала:

— Поверь, наша возня для него — как слону дробина. А его девиз по отношению ко мне «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось».

— Почему странные отношения? Расскажи!

— Уверен, что тебе это нужно? — грустно улыбнулась она.

Я кивнул, и она тяжело вздохнула. На пару минут затихла, а потом начала свой рассказ:

— Мой отец — человек с мутным прошлым и туманным будущим. Опасный и жесткий. По закону я ему — абсолютно никто. Мать была… скажем так, женщиной легких нравов. У отца уже была семья, двое сыновей, когда он ее встретил. Мать меня и рожать-то не хотела, но быстро смекнула, что на ребенке можно неплохо заработать. Маруся встала, налила еще кофе. Поднесла к носу, вдохнула, жмурясь и наслаждаясь ароматом. А потом чуть севшим голосом продолжила:

— Отец со мной не виделся, но деньги отсыпал щедро. Мать не работала, жила в свое удовольствие. Только вот деньги ее совсем испортили: пьянки, чужие мужики в доме, постоянные крики, драки… А у меня не было ни нормальной еды, ни родительской любви, только этот бесконечный притон…

Она глотнула кофе и встала. Подошла к окну, приподняла жалюзи. Видно, рассказ давался ей нелегко.

—Однажды отец узнал, как я живу: вломился в квартиру, разогнал собутыльников, сломал кому-то нос. Матери пригрозил психушкой и перекрыл кран с деньгами. Помогло, но ненадолго. Мать меня возненавидела, обвиняла во всех бедах. В четырнадцать у меня начались проблемы со здоровьем, и когда отец приехал снова, все было совсем плохо.

Забрать меня к себе он не мог — жена и сыновья встали на дыбы. Он купил мне квартиру, нанял няню. Ни в чем не отказывал, но мне-то нужны были не шмотки и квартира. Любви и заботы он дать не умел, а ждать этого от чужих людей …тошно. Так и живем: он меня жалеет, считает неудачным проектом. Будто я не человек, а стройка, которую не закончили. Да так и бросили… нерентабельно. Подарил машину, квартиру и таунхаус этот — говорит, на будущее. А есть ли оно у меня, это будущее, его не колышет. Видимся мы редко: тяжело ему на меня смотреть, совесть грызет.

— Но ведь в прошлый раз ты у него была дома? — потрясенно спросил я.

— Да, они с женой тогда во Францию укатили. А меня оставили за домом присматривать, да за псами — все-таки не совсем чужая. Хотя жена его… — она лишь махнула рукой.

— А твоя мать?

— Не виделись мы с ней больше, не знаю, жива или нет. И знать не хочу.

— А ты? Как же ты жила все это время? — голос предательски дрогнул.

— Знаешь, Сень, я всегда любила картины. С раннего детства. Вот однажды уговорила мать купить пазл с «Мишками в сосновом бору», как на конфетной обертке. Собрала, неделю мучилась. А потом во время очередного мамашиного загула кто-то смахнул картину на пол. Я ползала на коленках, собирала детали. Потом снова складывала. Но одна деталька потерялась. Та, на которой лапка медведя, забравшегося на дерево. Без этой детали картина не получилась, дырка все портила. И мать пазл на помойку отнесла. А потом деталька нашлась, я ее, всю затертую, до сих пор храню.

Маруся замолчала и прикурила коричневую сигарету. А потом тихо произнесла:

— Сень, я та самая потерянная деталька. Никому не нужная. Лишняя. Всегда свободная и везде чужая. Если я тоже потеряюсь, всем только лучше будет. Спокойнее…

— Но ведь без этого кусочка…

— Нет, Сень, не говори ничего. Этому кусочку давно уж место на помойке.

Я вновь не знал, что сказать. А Маруся заледенела. Только «пока» я от нее и услышал в то утро.

Глава 13

О калитке в неизвестность

Трек: Кино «Пачка сигарет»

С понедельника энергичный сентябрьский водоворот закружил меня: торжественное начало учебного года, собрания, знакомство с первокурсниками. А следом — сборы в колхоз. Шумные, пахнущие бензином грузовики, крытые брезентом. Бесконечные грядки с морковкой и свеклой. Неподъемные пыльные мешки. И тут же — развеселые песни, первые романы с поцелуями на потрескавшихся губах. И бутылка дешевого портвейна, которую студенты передают по кругу. Атмосфера безудержной молодости, бесшабашности и юного задора.

Вечером мы возвращались в город уставшие, грязные, с обветренными лицами и заскорузлыми ладонями. Я не понимал, почему мне так нравилось это беспечное время, и еще не знал, что оно очень скоро закончится.

Каждую свободную минуту я проводил с Марусей. Моя амазонка развернула полноценную военную операцию против строительства гостиницы. Мы собирали подписи, расклеивали листовки, исписанные Марусиным причудливым скачущим почерком. А когда мне удавалось освободиться пораньше — обивали пороги администрации. Маруся фонтанировала идеями, громко смеялась, запрокинув голову, и говорила не умолкая. Как волк с корзиной на экране «Электроники», она без устали ловила задачи, будто в нее только что вставили свежую батарейку. Именно тогда я впервые заметил нечто пугающее в моем чуде. Она казалась Икаром, летящим слишком близко к солнцу на самодельных крыльях. Ослепленным восторгом и не знающим, что воск уже плавится. Странная обреченность чудилась мне в наших лихорадочных свиданиях, торопливых поцелуях и моих спонтанных ночевках в ее захламленной гостиной. Будто перед грозой воздух загустел, и духота становилась невыносимой.

Первый раскат грома настиг там, где я меньше всего ждал, — дома.

Вечером после ужина дед строго глянул на меня поверх очков:

— А ну-ка сядь, уважаемый! Разговор есть!

—Дед? — выдавил я, чувствуя, что сейчас мне вставят пистон по самое не балуйся. Как будто мне снова десять, и я разбил окно в школьной столовой.

— Ты мне здесь не мямли! На Маруське жениться-то собираешься?

—Ж-жениться?!

— У нас, дорогой внучок, в семье Сафроновых так: либо под венец, либо не морочь девке голову, — строго нахмурил дед густые брови. — И плевать, сколько у ее папаши заводов!

Я так резко встал из-за стола, что табуретка с грохотом шлепнулась.

— Дед, вот именно – заводы! А что я могу ей предложить?

— А когда в койку к ней прыгал, об этом думал? —ехидным голосом пропел он.

— Дед, откуда ты…

— Я, Сеньк, может и старый, но пока не в маразме. Когда ночуешь у ней, поди не стихи до рассвета декламируешь! Помни: кто без благословения и без честного имени в постель ложится — тот на пепелище проснется.

— На каком пепелище? — опешил я.

— На пепелище собственной совести! — ударил кулаком по столу дед и бабушка, которая не вмешивалась в наш разговор, вздрогнула. — Или приживалкой при ней будешь? Альфонсом заделался?

— Дед, ну ты вообще!

— Не вообще, а по делу! — дед чуть смягчил тон. — Мое слово последнее: либо женись, либо от себя отпусти. Собака ты на сене, Сенька, причем на чужом!

Я задумался. Строго говоря, инициатива в наших отношениях часто исходила не от меня, но дед был прав: ситуация выглядела двусмысленно, и как-то …не по-мужски.

Я не спал всю ночь. Как сделать Марусе предложение? У меня денег не было не то что на свадьбу, даже на самое простенькое колечко. Что делать? Можно найти подработку, взять еще репетиторство…

А куда привести молодую жену? К бабушке с дедушкой? Даже представить неловко… Жить у нее? Спать на кровати, купленной ее отцом? Жуть! Снимать квартиру? Что я позволю себе на свою ставку ассистента? Привести Марусю из таунхауса в убитую однушку на окраине — это же театр абсурда!

Заснул я только под утро, так ничего и не придумав, но твердо решив: поговорю с моей принцессой и хотя бы обозначу честные намерения.

А утром грянул следующий разряд грома. Месяц в колхозе закончился, и я пришел в институт на семинары. После первой пары меня вызвали к Нинель Аркадьевне.

Я вошел в кабинет и увидел завкафедрой со злобно поджатыми губами и декана, презрительно смотревшего на меня. Прямо по Гегелю: история повторялась дважды — и на этот раз, видимо, в виде фарса.

— Арсений Сергеевич, — начала было Нинель Аркадьевна, но ее обычно звонкий голос сорвался, и она закашлялась, издавая странные звуки, похожие на карканье вороны.

— Давайте я начну! — вмешался декан. — Вам, наверное, сложно говорить после такого разочарования в бывшем ученике. Тем более, что этот случай явно выходит за границы человеческой морали.

— Даже так? — осмелился спросить я. — И чем же я умудрился так оскорбить руководство нашего славного факультета?

— Вы еще спрашиваете?! — прошипела завкафедрой. Лицо у нее покрылось некрасивыми красными пятнами, и я невольно испугался за ее здоровье: не скакнуло ли давление.

— Нинель Аркадьевна, тратить эмоции на того, кто сознательно закрыл глаза на вечные человеческие ценности, — это слишком! — декан протянул мне чистый лист. — Я думаю, вам, Арсений Сергеевич, лучше просто и без скандалов написать заявление «по собственному» и покинуть наш коллектив.

— Что? Но почему? — я ожидал очередного строгого внушения, серьезного разговора, но увольнение… Это была катастрофа!

— Какая наглость! — снова начала Нинель. — Вы развернули целую политическую кампанию против администрации города, несмотря на то, что работаете в бюджетной сфере. Совсем забыли, кто платит вам зарплату!

— Значит, вот в чем дело? — протянул я.

— И не только в этом! Вера Сергеевна, — крикнула Нинель секретарше, — позовите нам Малышева!

— Кого? — искренне удивился я.

— Сейчас увидите, Арсений Сергеевич!

Похоже, этот Малышев ждал за дверью, потому что вошел буквально через пару минут.

— Алексей, — декан обратился к знакомому мне бальнику, брату быдловатого Гошана из приюта, — повторите нам те аморальные факты, о которых вы сообщили в своей докладной.

— Да, че говорить-то… Яйца он к моей Лариске подкатывает!

— Алексей! — взвизгнула оскорбленная выбором лексики, режущей нежные филологические уши, Нинель.

— А че сразу я? Это вы на него орите! — Лехины глазки суетливо забегали. — Он же с собственными студентками спит! Во, хорошо устроился! А эти дуры от него млеют и нормальных пацанов бросают!

— Это вы себя сейчас назвали нормальным, Алексей? — возмутился я.

— Идите, Малышев! – строго отчеканил декан, презрительно зыркнув на нас обоих. — А вы, Арсений Сергеевич, пишите заявление, пока ваши подвиги не стали достоянием общественности. Надо было бы, возможно, поступить с вами более сурово, но это косвенно ударит по репутации нашей альма-матер. А она — священна! — пафосно закончил он.

В кабинете стало так тихо, что я слышал тиканье часов на стене. Похоже, они отстукивали последние секунды моего пребывания здесь.

И я с абсолютной уверенностью осознал, что говорить сейчас что-то, — значит, просто сотрясать воздух. Терять последние крохи самоуважения.

Бороться бесполезно. Все уже давно решили за меня. Моя работа, которую я действительно успел полюбить всем сердцем, несмотря на маленький стаж, превратилась из священного места, хранящего книги и мысли гениев, в трясину. В топь, где вязнут любые оправдания, лишь глубже погружая в тошнотворное чувство коллективного осуждения за то, в чем ты не виноват.

Я написал заявление и положил перед Нинель.

— Отрабатывать две недели не надо! Забирайте в отделе кадров трудовую книжку и прощайте! — махнул рукой декан.

А завкафедрой просто промолчала, внимательно разглядывая свежий маникюр на своих холеных руках.

Вот и все! Я собрал в пакет свои нехитрые пожитки, запер дверь кабинета, ставшего за время работы родным, и поплелся домой.

Что я скажу своим старикам? И как? У них ведь возраст — нервы, давление... Они так мной гордились: их любимый внук — преподаватель, ассистент кафедры филологии, работает над диссертацией и пишет научные статьи. И вот — пшик, все разлетелось на мелкие осколки.

И куда я пойду работать? На завод, где зарплату выдавали китайскими пуховиками диких расцветок и мохеровыми кофточками, полученными по бартеру, а живых денег не видели уже больше года?

Можно попробовать в школу, но кто меня там ждёт в начале октября? Да еще и в городе с собственным пединститутом. Да и репутация: сарафанное радио работает без перебоев, и директора школ наверняка уже в курсе моего «морального облика». Как теперь быть?

Я бродил по улицам города, голова была пустой, ни одной спасительной идеи, конечно, не рождалось. У кого я мог просить помощи? У друзей, которых у меня не было? У бабушки с дедушкой, пенсионеров, давно не работающих? У мамы, которая всю жизнь жила за счет своих мужей? У Маруси? Тут стало совсем тошно… Я и так не чувствовал себя полноценным мужиком рядом с ней, так еще и это…

А ведь так все хорошо начиналось: благое дело — помощь дому престарелых — статья… Стоп! Газета! Мой перманентно нетрезвый однокурсник Жорик… Он ведь говорил что-то о вакансиях в газете, которая всегда нуждалась во внештатниках из-за мизерной зарплаты! Журналист — это звучит гордо!

Я рысью понесся в редакцию. Жорика на месте не было. Жаль, конечно, но делать было нечего, и я отправился к главреду, с которым был знаком только заочно — по рассказам однокурсника.

Войдя в обшарпанный тесный кабинет с серым прокуренным тюлем на окнах и засохшими геранями на подоконниках, я почти сразу понял — место тут поистине сакральное. В этом святилище печатного слова главным алтарем был колченогий стол, заваленный рукописями и счетами. Редактор восседал на своем потертом кожаном троне, перед ним стояла печатная машинка с полустертыми буквами, чашка с коричневым ободком от чая, блюдце с раскрошенным печеньем и каменными сушками и пепельница, полная окурков.

Главред с красным мясистым лицом, покрытым синеватой сеткой капилляров на крыльях носа и подбородке, с мутными выцветшими глазами под опухшими веками, производил не менее гнетущее впечатление, чем его кабинет. Услышав мой вопрос о вакансии, он замахал руками:

— Ты Брысина друг, что ли? Нет, ни для него, ни для его друзей мест тут нет и не будет!

— Почему? — возмутился я.

— Уволил я этого алконавта! Вечно подшофе! Надоел! То статью запорет, то сроки сорвет, то среди рабочего дня — за водкой в магазин бежит. А то и вовсе — такое написал, что газету закрыть пригрозили. Иди, мил человек, не маячь тут! — устало махнул он рукой и состроил жалостливое лицо мученика, несправедливо пострадавшего в неравной борьбе со злом. — Без тебя тошно!

— Но может все-таки…

— Не может! — отрезал он. — Сказал, нет мест! Твой дружок — гений вечно пьяный — мне тут такую обвинительную статью выкатил… А я, дурак, ему доверился, напечатал, не читая! Ох, чую, расстреляют меня за этот компромат, как Листьева, прямо на пороге дома, будет портрет с траурной ленточкой в холле стоять… — редактор стряхнул пепел куда-то мимо пепельницы, зашелся в кашле и отхлебнул остывший чай.

— Но…

— Без но! Не нужны мне молодые правдолюбы, мне еще пожить охота. Лучше сам статьи писать буду, чем вам, молодым дуракам, доверюсь!

Честно говоря, я с трудом представлял себя в этом пыльном царстве страха перед правдой. Под началом сизеносого труса с раздутым самомнением, возомнившим себя вторым Владом Листьевым. Вариант с газетой был совсем уж провальным. В сердцах хлопнув дверью с криво прикрученной ручкой, я уже лихорадочно искал новую лазейку, хоть какой-то шанс на спасение.

Интересно, а Жорик уже нашел новую работу? Этот проныра с вечным запахом застарелого перегара каким-то шестым чувством всегда находил выход из тупика. Его развеселые знакомые из абсолютно разных сфер, которых он заводил с невероятной легкостью, наверняка что-то ему уже предложили. Может, и мне помогут?

Только где его искать? Я решил начать с его квартиры, благо адрес виртуоза нетрезвого слова мне был знаком еще со студенчества.

Взлетев на пятый этаж пахнущего кошками подъезда хрущевки, я нажал на кнопку звонка, который неожиданно заиграл «К Элизе». Дверь открыла симпатичная уставшая женщина с истошно орущим младенцем на руках.

— К Жорику? — удивилась она. — А тебе-то этот маэстро недоделанный зачем? Ты вроде такой весь из себя чистенький и аккуратный, не чета моему Хемингуэю проспиртованному…

— Вашему? — опешил я.

— Ну да, муж он мой. А это — Константин Георгиевич, знакомься, в честь Паустовского папаня назвал, — женщина гордо указала на малыша.

— Папаня? — я был в шоке от насыщенной жизни Жорика. И когда только успевает и пить, и писать, и жениться, и детей заводить?

— Ну да! — кивнула она. — Только я его, Ирода, выгнала вчера! Мало того, что деньги пропил, так еще и с работы уволили!

— А как же вы с ним живете-то? — поразился я в очередной раз.

— А не хуже других! — уперла руку в бедро хозяйка. — Он, когда трезвый, знаешь, какой ласковый да щедрый? А в Костике и вовсе души не чает!

— А когда пьяный? — язык не повернулся сказать, что пьян Жорик почти всегда.

— Да как же с такой жизнью не пить-то? Он ведь талант, а им знаешь, как тяжело на этом свете живется?!

— А где он сейчас?

— Дак в беседке под балконом ночевал, поди и сейчас там!

В беседке Жорика не оказалось. Он бодро резался в домино с мужиками на лавке под раскидистой липой во дворе. Перед ними на покосившемся деревянном столе, обитом линолеумом в елочку, теснились одноразовые стаканчики, бидон с пивом и сушеная вобла с оторванной головой, от которой Жорик отгонял жадных осенних мух. Мужики звучно долбили фишками о стол, с упоением выкрикивая «рыба», «дупель» и «козел».

— Ух ты, какие люди! — радостно поднял руку в знак приветствия мой непотопляемый однокурсник.

— Жорж, это еще кто? — угрюмо зыркнул на меня бритоголовый крепыш с заплывшими глазками и толстыми пальцами, покрытыми синими наколками-перстнями.

— Так это ж ботан из моей группы! Однокурсник! Падай, Сень! — Жорик похлопал ладонью по деревянной лавке.

— Ну, раз из группы, то на, пива выпей! — радостно улыбнулся бритоголовый, сверкнув золотой фиксой.

Он налил из бидона мутно-желтого напитка, вынул пальцем утопившуюся в нем муху и поставил передо мной.

— На, горло промочи, жигулевское, свежак!

Я, слегка обалдев от искреннего гостеприимства, почувствовал подступающую к горлу тошноту.

— Не, Мих, не пьет он!

— Че, кодированный, что ль? — поморщился мужик.

— Может и кодированный, а может просто на голову больной, мне это неведомо! — засмеялся Жорик, и лучики-морщинки собрались в уголках его глаз. — Ты чего пришел-то, болезный?

— Поговорить с тобой надо!

— Опять обличительную статью написать хочешь? Или по какой другой нужде?

Я опустил глаза, эта сюрреалистическая картина казалась мне странной сценой из параллельной реальности.

— Мне работа нужна, — тихо проговорил я.

Мужики загоготали.

— Работа? — удивился Жорик. — Так мы вроде не в кадровом агентстве. Хотя… Мих, брат твой вроде продавца на лоток искал?

— Да было дело…

— Не нашел еще?

— А я почем знаю? — Миха почесал лысину. — Вроде бы нет…

— Ну вот, Сень, — гордо ухмыльнулся Жорик, — считай, работу мы тебе нашли!

Я скептически нахмурился.

— Ты морду-то не строй, — задорно подмигнул Жорик. — Работа не пыльная, как раз для вшивых интеллигентов, вроде тебя. Сема лоток с книгами держит на рынке, бизнес прибыльный, только вот он сам кроме «Репки» в жизни ничего не читал. А ты со своей диссертацией и красным дипломом филфака чудненько ему подойдешь! Согласен?

Я был согласен на все. А потом, книги — это святое. Уж точно лучше, чем китайские пуховики.

— Ну вот и славно! Мих, где братан-то твой? Жигуля его сегодня что-то во дворе не видать!

— Так за товаром в Москву укатил!

— О, так завтра с утра давай к нему и сходим! — похлопал меня по плечу Жорик. — Прям на рынок! Все и посмотришь заодно. Оценишь, так сказать, фронт работ!

Когда я пришел домой, думаете, я рассказал о своих злоключениях бабушке с дедом? Нет! Мне было мучительно стыдно. И еще жутко не хотелось их разочаровывать. Я дал себе слово рассказать обо всем завтра, когда определюсь с работой.

Наутро надо было как-то выйти из дома незамеченным: бабушка сразу бы начала расспрашивать, почему я вырядился в джинсы и свитер вместо привычного костюма и галстука, совершенно не подходящих для моего нового места работы — рыночного прилавка. Я встал пораньше, пока бабушка и дед спали, прокрался в коридор, чтобы обуть кроссовки, и услышал бабушкино сонное:

— Сень, покушать взял?

— Да, ба!

— Зонтик возьми, дождь передавали, и куртку надень…

— Хорошо-хорошо, спите!

— Приходи быстрее!

— Угу…

Утро было пасмурное и туман закрывал полупрозрачным тюлем наш сад. Я подобрал под антоновкой яблоко с желтым бочком — оно пахло свежестью и скошенной сырой травой.

Фауст, увидев меня, радостно затявкал в вольере, совсем как игривый щенок. Спешить мне, в общем-то, было некуда, поэтому я выпустил пса, который сначала полез ко мне лизаться, оставив отпечаток лапы на джинсах, а потом побежал по саду, спугнув стайку воробьев с куста шиповника. Байрон смотрел на наш утренний моцион, сидя на заборе и презрительно прищурив желто-зеленые глаза.

Как же здесь, в саду, было уютно и спокойно! Как не хотелось открывать калитку в чужой мир, полный суеты, враждебности и злобы.

Я покормил своих верных друзей — черного и рыжего, как мог отряхнул грязь и налипшие на джинсы шерстинки и, тихонько притворив калитку, шагнул в неизвестность.

Глава 14

О рыцаре в латах и о лотке с книгами

Трек: Чиж&Co «А не спеть ли мне песню…»

Дождь действительно начал накрапывать, как только я подошел к пятиэтажке цвета бриллиантовой зелени, в которой жил Жорик. Поднявшись на пятый этаж, я глянул на часы — было уже девять, Константин Георгиевич, наверное, уже проснулся.

Нажав на кнопку звонка и в очередной раз услышав чуть дребезжащий мотив «К Элизе», я замер у двери. Замок щелкнул, Жорик в растянутой майке с серым пятном на пузе и семейных трусах в крупный горох открыл дверь.

— О, Сенька…— протянул он. — А ты чего приперся-то в такую рань?

— Так ведь рынок… — удивленно протянул я.

— Какой еще рынок? — нахмурился он.

— Ну, вчера же договаривались… Сема, брат Михи с золотыми зубами, ищет продавца.

— Братиш, погоди! — Жорик потер лоб, явно собираясь с мыслями. — Ты че, серьезно, что ль, вчера? Тебя реально Нинель с кафедры выперла?

Я кивнул, чувствуя, что мои шансы найти работу тают на глазах. Как я мог вчера поверить Жорику, наивный болван? Кто вообще говорит про поиск работы за колченогим доминошным столом, облитым вонючим пивом и усыпанным сухой рыбьей чешуей?

В квартире истошно заорал младенец.

— Ну вот, Костяна разбудили! А Валька на молочную кухню ушла, малой сейчас увидит, что мамаши нет, разорется — не успокоишь!

Жорик скорчил недовольную мину.

— Пойду я, наверное, — тихо произнес я.

— Куда? Зайди, поможешь мне с мальцом!

Я потоптался на пороге, но Костик надрывался все громче, а его непутевый папаша ждал у двери. Малыша было жалко, и я вошел в крохотную темную прихожую.

— Разувайся! — строго скомандовал молодой отец, — У нас все же маленький ребенок, гигиена…

По-моему, гигиена в этой квартире отсутствовала, как понятие. Полки в прихожей были завалены грязной обувью на все сезоны, начиная от сланцев и заканчивая суконными ботинками «Прощай, молодость». В углу стояли лыжи, на концах которых были надеты шапки, перед лыжами — детские санки. С потолка свисала тусклая лампочка на длинном шнуре. Коричневые обои с зелеными веточками клочьями свисали со стен. Теснота была такая, что я, не отличавшийся богатырским телосложением, задел висевшую на вешалке свалявшуюся цигейковую шубу, и она упала прямо мне под ноги. Кое-как повесив шубу за капюшон, ведь петелька была вырвана с мясом, я протиснулся в зал. На большой кровати без простыни прямо на полосатом матрасе лежал Константин Георгиевич с покрасневшим от рева носиком-кнопкой и шершавыми диатезными пятнами на щеках.

— Руки помой, да успокой ребенка, а я ему овсянку жиденькую быстренько сварганю! — крикнул молодой отец с кухни.

Я метнулся в ванную, боясь оставлять малыша одного в комнате. А когда вернулся, Костик уже не плакал, а только горестно поджимал подбородочек и хмурил светлые бровки. Я аккуратно взял малыша на руки. Он затих и доверчиво взглянул на меня. А потом произошло чудо — Костик улыбнулся беззубой улыбкой, и маленькая ладошка потянулась к моим волосам.

Жорик вошел в комнату с бутылочкой, когда малыш уже притих, пригревшись у меня на руках.

— Ого, да ты, ботан, прям как Мадонна с младенцем. На, корми, вон он как к тебе прилип! — командовал молодой папаша. — Поднимай бутылку повыше, а то воздуха наглотается, потом срыгнет!

Младенец довольно зачмокал, прищурив мутно-голубые глазки.

— Ну, и что делать-то собираешься, отличник? — Жорик сел рядом с нами.

— Работу искать.

— Ты бы лучше пошел к Нинель, повинился. Баба она отходчивая, может, простит, — вздохнул Жорик. — Загнешься ты без своего Шекспира. Жизни-то настоящей ты и не нюхал даже среди своих учебников …

— Да ты ж сам без работы, а меня учишь! — возмутился я.

— А ты почем знаешь? — исподлобья взглянул на меня однокурсник.

— В редакции был, твой главред сказал…

— А-а, Михалыч… — протянул он. — Да я просплюсь и вернусь назад в газету, она же без меня через неделю заглохнет!

— Вернешься? — удивился я.

— Конечно! Думаешь, Михалыч в первый раз меня гонит? Как бы не так! Стабильно раз в полгода увольняет, потом назад трудоустраивает. Кто ему статьи-то писать будет? — развел он руками.

— А что у вас произошло-то? — в душе я завидовал Жорику, который, в отличие от меня, не парится из-за увольнения. Да и сотрудник он, похоже, гораздо более ценный, чем я.

— Да помнишь твою статью про дом престарелых? Я там поглубже копнул, на мэра компромат собрал. Такая бомба получилась! Главред прочитал — аж прослезился! Правда, потом зассал, решил для подстраховки меня уволить — мол, виновные наказаны… Но ничего, думаю, завтра-послезавтра ко мне прикатит, еще в ногах валяться будет, умоляя вернуться. Ты знаешь, братан, — Жорик заговорщицки подмигнул, — как я, статью никто не напишет. Газету из-за меня только и покупают.

Да, самооценка Жорика была выше Эйфелевой башни.

— Твой главред сказал мне, что сам писать будет, — произнес я.

— Михалыч-то? — Жорик зычно загоготал. —Да он в жизни ничего кроме приказа на мое увольнение не писал! Его ведь теща в газету-то устроила! Он трудовиком в школе работал за копейки. А она — портниха знатная. Нашему заму по культуре брюки отшивает. Только ее штаны на его толстую жопу-то и налезают… Вот она этого зама и попросила зятька на теплое местечко пристроить. А журналист из него — как из говна пуля…

Я окончательно впал в ступор. Моя жизнь была невыносимо обыденной и скучной по сравнению с американскими горками Жорика и сюрреализмом ситуации с главредом.

—Ну что? — похлопал меня по плечу однокурсник. — Пойдешь к Нинель на поклон или все-таки решил вылезать из пеленок во взрослую жизнь?

— Решил… — тяжело вздохнул я.

— Ну, — развел он руками, — давай тогда, как Костяна докормишь, одевай его — вон его одежки и памперсы. С памперсами, кстати, поаккуратнее, дорогущие, заразы! А он, наследный принц из хрущевки, спать без них не может. Ревет белугой, в пеленках ему неудобно, видите ли! — Жорик погладил сынишку по войлочной головке.

А потом решительно встал с дивана.

— Готовьтесь, мужики! —строго прикрикнул он. — А я пока в душ — в божеский вид себя приведу. И на рынок рванем — жизнь твою, ботан, налаживать!

Малыш успокоился у меня на руках, но упорно таращил сонные глазки, рассматривая все вокруг. Ни игрушек, ни пустышки у него не было, поэтому я вложил в его пухлую ручку пластиковую коробочку с мятным тик-таком — купил специально для свиданий с Марусей. Звук твердых драже зачаровал мальца, и он спокойно позволил мне сменить памперсы и переодеть грязноватую распашонку с наполовину оторванной аппликацией-грибочком.

Когда благоухающий пеной для бритья молодой отец соизволил вернуться в комнату, мы с Костиком уже стали друзьями.

—О, ботан, ловко ты! К отцовству, я смотрю, готов! — загоготал Жорик. — Давай комбинезон ему напяливай и погнали.

— Мы с ребенком пойдем на рынок? — изумился я.

— Ну, да, а че такого? Пусть привыкает — по нынешней жизни с малолетства надо характер закалять! Сейчас коляску у Гальки-соседки одолжу и поедем.

— А мама мальчика против не будет? — поразился я.

— Да не, у нас с ней договор: когда я трезвый — я мальцом занимаюсь, а она отдыхает, — Жорик выдержал театральную паузу и подмигнул. —Только это редко бывает!

Мы с малышом ждали наш экипаж у подъезда, как велел Жорик. Я жадно вдыхал теплый молочный запах, прижимаясь носом к светлой челочке. Никогда не думал, что дети — это такое счастье…

Папаша спустился только тогда, когда у меня от увесистого комочка уже почти отсохли руки.

— Клади давай, — кивнул он на коляску.

Я уложил малыша, который недовольно засопел, ведь обзор из коляски был куда хуже, чем у меня на руках. А потом и вовсе, уголки рта опустились, светлые бровки насупились, и Костик сначала заныл на одной ноте, а потом разрыдался во всю мощь своих легких.

— Почему он так плачет? — спросил я у Жорика.

— Да спать, наверное, хочет! Или животик крутит — у него часто такое бывает: колики. Да, ладно, сейчас успокоится.

Но Костик продолжил кричать, время от времени срываясь на ультразвук. Я взял его на руки. Крики прекратились.

— Не балуй мне мужика, нечего к рукам приучать! — проворчал Жорик.

Костик покосился на отца и вновь приготовился заорать. А мне на ум вдруг пришли стихи — те единственные, что подходили моему крохотному дружочку с диатезными щечками и светлыми завитушками на лбу:

Я - рыцарь в латах и с мечом,

Мне враг ужасный нипочем;

Я знаю, что такое честь.

Моих побед не перечесть…

Костик застыл, затем уморительно сморщил носик и склонил голову в сторону — наверное, чтобы лучше слышать.

Я шел по улице, читая дальше:

Конечно, я не так силен,

Но я добрее, чем дракон.

Малыш затих, а потом и вовсе задремал, слюнявя мою куртку. Я аккуратно положил его в коляску. Он завозился, нахмурился. Пришлось читать еще.

— Да, ботан, всегда знал, что ты чудной. Но что ты английской классикой можешь Костяна убаюкать… Великая сила искусства! — засмеялся Жорик.

—Тихо ты, разбудишь! — зашипел я.

— Слышь, ботан, может, нянькой ко мне пойдешь? Костян вырастет, будет на пяти языках балакать и Шекспира в подлиннике… Хотя, кому это сейчас нужно? Лучше на карате его запишу! И в тир!

Мы подошли к воротам рынка. Было шумно, но мой маленький дружочек, любитель Милна, крепко спал.

— Ты чего в коляску-то вцепился? — хохотнул однокурсник. — Хотя, правильно! Пожалуй, скажем Семе, что ты отец-одиночка, а пацану жрать нечего…

— Жор, ты не в себе? — громко возмутился я, толкнув его в плечо.

— Да ладно-ладно, шучу, — поднял он руки, будто капитулируя. — А хочешь, с бабой тебя познакомлю? Здесь есть одна — на первой линии лифчиками торгует. Ох и горячая, она тебя сразу тройню родит! Постарше тебя, конечно, лет на … — Жорик задумался, — на двадцать… Или двадцать пять. Но при деньгах и при фигуре! Я как-то жил у ней, как сыр в масле катался!

— А чего ж ушел?

— Так у меня семья и ребенок… Это святое!

Мы шли мимо лотков с дерматиновой обувью — «Смотри, дорогой, натуральная кожа, бери, сносу нет».

Мимо носочно-чулочной палатки — «Носки чистый хлопок, большая упаковка со скидкой».

Потом мимо купальников — «Финальная распродажа, меряйте, женщины, проходите за шторку».

Мимо картонки, где, неловко хватаясь за плечо продавщицы, девушка мерила джинсы на ледяном ветру.

И наконец, мимо видеокассет, подписанных сбоку корявым почерком «Парк Юрского периода», «Крепкий орешек (все части)», «Маска», «Король Лев». Этот лоток был самым шумным. В колонках надрывался «Лесоповал» со своим «Белым лебедем на пруду».

— Семин лоток в крытом рынке, товар-то деликатный, для ценителей. Нам туда! — указал Жорик на вывеску.

Мы подошли ко входу, и Жорик придержал нам с Костиком дверь. Справа на прилавках было разложено мясо. Здоровяк в заляпанном фартуке с огромным топором рубил свиную тушу. Напротив гости из Азии продавали курагу и изюм. А слева аккуратные девушки в белых фартуках и накрахмаленных платочках торговали сметаной и творогом.

— А вот и Сема, поворачивай сюда!

Сема оказался мужиком средних лет, одетым в серую ветровку, треники с растянутыми коленями и шлепанцы поверх серых носков. Потная лысина блестела, как бильярдный шар, а мощные кожаные валики на затылке напоминали пачку сосисок, забытых на солнце. Щеки, тяжелые и румяные, как спелые помидоры, скрывали щелочки глаз. Солидный живот выступал вперед, будто живя своей отдельной жизнью. Пальцы, короткие и толстые, как сардельки, проводили неизвестный мне ритуал, зачем-то обмахивая товар денежной купюрой.

Я вопросительно посмотрел на Жорика.

— Это он деньги так привлекает! — прошептал тот.

Тем временем бегемотообразный Сема увидел Жорика.

— О, явился, — визгливым бабьим голосом пропел мой будущий работодатель, — долг, никак отдать хочешь?

— Какой долг? — промямлил Жорик.

— Знамо какой, двести тыщ гони, родимый. Али память у тебя, у суки, отшибло? — ехидно улыбался Сема.

— Сем, погоди, не про долг сейчас. — прервал его Жорик. — Глянь какого пацана тебе привел! У тебя работать хочет, ты ж продавца на лоток-то искал?

— Этот, что ль? — мужик скептически оглядел меня. — Да его соплей перешибешь!

— Да ты че, Сем! — возмутился однокурсник. — Он деревенский, жилистый! Просто пожрать не на что купить было, в институте преподавал…

–— Совсем, что ль, малохольный, на государство-то в наше время работать? — подозрительно поджал синеватые губы мужик. — Сейчас такие возможности…

— Он филолог, на пяти языках говорит, диссертацию пишет, всю университетскую библиотеку тебе наизусть расскажет! – продолжал расхваливать меня Жорик точно так же, как мужик пару минут назад свою убогую обувь из дермантина.

— Че, и Дашкову с Марининой читал? И «Бешеного»?

— Конечно! А ты как думал! — подмигнул Жорик.

— Слышь, мелочь! А коробки с книгами таскать пупок не надорвется? — он указал толстой рукой с печаткой, намертво врезавшейся в кожу, на толстые тома «Я познаю мир».

— Не-е, я смогу! — закивал я.

Тут Костик, которого перестало укачивать мерное движение коляски, недовольно захныкал. Я забрал выпавший из ручки младенца тик-так и потряс им прямо перед недовольным личиком. Младенец удивленно прищурился. Тогда я вновь начал читать про рыцаря, и Костик довольно улыбнулся и закрыл глазки.

— Не, Сем, ну ты смотри, и с детьми управляется, и стихи читает, и тик-так купил, чтобы твоих покупателей несвежим дыханием не отпугнуть! Где ты еще такого найдешь? — Жорик сиял, как начищенный самовар.

— А считать-то умеешь, филолог? — вновь подозрительно нахмурился Сема, поиграв вторым подбородком.

— А то! — ответил вместо меня однокурсник. — Он на олимпиаде по математике победил в девятом классе! На городской, между прочим!

Я, честно говоря, такого факта о своей биографии не знал. Да и Жорик появился в моей жизни только на первом курсе…

— А чего он молчит-то? — продолжал допрос Сема.

— Так молчание — золото! Вот про книги он тебе целую лекцию прочтет, а по жизни — молчун, — уверенно нес ахинею Жорик.

Сема задумался, на лице его отражалась внутренняя борьба. Наконец он вынес вердикт:

— Ладно, морда у тебя смазливая, бабы таких любят. А они — самый наш контингент, кому еще книжки-то нужны? С детьми ты вроде тоже поладишь, недалеко от них ушел… Завтра суббота, самый денежный день, чтоб к семи как штык здесь был. Вместе торговать будем. Все тебе покажу и в деле посмотрю. Справишься — деньгами не обижу!

Жорик победно хлопнул в ладоши, отчего Костик в коляске вздрогнул, но не проснулся.

— Ну, с почином тебя, ботан! Теперь настоящая диссертация начнется — про жизнь.

Мы вышли на свежий воздух из царства разрубленных туш и матерного говора.

— Ну, все, братишка! Пока! Костяна домой к Вальке вези, а у меня дела, — Жорик указал рукой за угол.

— Какие еще дела? А ребенок? — возмутился я.

— Да ты с ним носишься, как наседка, не пропадет... А я, раз уж здесь оказался, к Томке в первую линию заверну. Баба она огонь, без мужика такой тяжко. Потискаю ее, да приголублю — мож, Костяну на памперсы подкинет. Она нежадная.

— А что я жене твоей скажу?

— Скажешь, долг пошел отрабатывать! — захохотал Жорик.

Костик так же мирно спал, когда я вернул его сонной мамаше в бигудях и застиранном халате.

— Мой-то кобель благоверный где? — резко спросила она.

— Сказал, долг должен отработать.

— Тогда или пьет, или по бабам пошел, Казанова недоделанный! Думала, рожу — остепенится, да куда там! Горбатого могила исправит!

Она хлопнула дверью, а я пошел домой, чувствуя, что за сегодняшний день прожил целую жизнь. Новую — диковинную и абсурдную, будто в Зазеркалье у Кэрролла.

Ну, ладно. Главное, работа у меня теперь есть. Или все-таки нет? Завтрашний день покажет… Теперь осталась еще одна проблема — как рассказать все бабушке и дедушке.

Я осторожно повернул ручку калитки, от волнения сердце билось где-то в горле…

Бабушка в теплой куртке и резиновых сапогах подгребала опавшие листья. Грязновато-оранжевая куча под ее ногами непослушно разлеталась от резких порывов ветра. Дед развел цемент в огромном заскорузлом корыте и замазывал трещины на дорожке у дома.

— О, Сеня, давай раздевайся, сейчас обедать будем, — крикнула мне бабушка.

— Дед, давай помогу! — предложил я.

— Да не-е, я уж почти все. Надо было цемент использовать, а то скоро зима, намокнет и закаменеет.

Они будто бы и не удивились, что я сегодня не в костюме и галстуке. Это слегка напрягало.

За столом дед достал бутылку водки.

— Ну, что? Выпьем за новую жизнь?

— За что? — переспросил я.

— Сеньк, бабка трудовую в твоей сумке увидела. Ну и не удержалась, глянула…

— Баб… — хотел было возмутиться я.

— Сень, ну, я в твоей комнате убиралась, а там сумка, чем-то набитая. Вот я и решила ее разобрать. А там книги твои, кружка с работы, папки какие-то… И трудовая…

— Сень, что случилось-то?

— Уволили, дед… — опустил я голову.

— Из-за статьи? Или из-за собачьего приюта, куда девиц своих таскал?

У меня окончательно отвисла челюсть, и я замер в позе памятника когнитивному диссонансу.

— Вы все знаете?

— А то, — хитро прищурился дед. — Мне Людка, соседка, каждый день про тебя байки рассказывает. Половину — выдумает, половину — по городу соберет. Но хвалит тебя, дурака идейного.

Дед достал из шкафа рюмки и налил по половинке.

— Ну, давай! Хай живе — дай Бог, не последний! За Сенькину новую работу!

Водка пошла не в то горло, и дед заботливо двинул мозолистой рукой мне меж лопаток.

— На, компотиком запей! — засуетилась бабуля.

Я кашлял так, что из глаз текли слезы, а дед смотрел на меня и хихикал.

— Ну и когда про рынок-то хотел нам с бабкой рассказать?

— Дед, вас с бабушкой бы в МИ-6, к Джеймсу Бонду! Вы бы там дали жару!

— Не, мы уж тут, на печи… Подальше от начальства, поближе к кухне!

— А про рынок-то что знаете?

— Все, конечно! — весело подмигнул мне дед. – В деталях и с подробностями! Людка на рынок ходила, тебя там видела. Людей расспросила, в чем дело разузнала — и сразу к нам с новостями.

Людмила, наша соседка, всегда знала все.

Если она увидела меня на рынке, значит, все соседи были уже в курсе перемен в моей жизни, причем подробности наверняка были самые невероятные.

Я осмелел и спросил:

— И что вы думаете?

Дед взъерошил рукой жесткие седые волосы.

— Жизнь твоя, Сень. И дороги в ней не всегда прямые. А работа … Не место красит человека, а человек — место. Пробуй, время сейчас такое — профессора дворы метут, а зеки на мерседесах ездят. Все с ног на голову!

Так, за рюмкой водки под золотистую жареную картошку, я получил благословение от бабушки с дедушкой и пожелание удачи на новом поприще.

Глава 15

О советах, сомнениях и том, что обложка решает всё

Трек: Звери «Районы-кварталы»

Старый будильник дребезжал, подпрыгивая на пожелтевшей от времени кружевной салфетке, прикрывающей пятно от дедушкиного паяльника на прикроватной тумбочке. Было темно, только далекий фонарь красил яблоню у забора в оранжево-желтый. По окну стекали извилистые дорожки дождя, в стекло скреблись ветки сирени с пожелтевшими листьями. Ветер завывал в трубе. Видно, даже погода была скептически настроена к резкому повороту в моей судьбе.

Но отступать я был не намерен. Наскоро попив чая с бутербродом, я накинул куртку. Байрон сначала лениво наблюдал за мной одним глазом, но сладкий сон сморил его, и он свернулся калачиком, прикрыв лапой розовый нос. Фауст, ночевавший летом в будке, на осень переехал в сени. Я вышел к нему с поводком, предлагая прогуляться, но он недовольно посмотрел на меня, всем видом намекая, что сомневается в моем здравомыслии. В результате мы с псом выскочили за калитку буквально на пару минут: он быстро отлучился по своим собачьим делам, а потом побежал назад, и я следом. Пес поел и лег на свой уютный матрасик, набитый свежим сеном.

А я подошел к мирно спящим в теплой постели бабушке и деду, попрощался с ними. Дед сонно буркнул «удачи», бабушка перекрестила, и я отправился на рынок. Старый зонт с заржавевшими спицами был абсолютно бесполезен на ветру, и, чтобы окончательно не промокнуть, я решил пойти на остановку. К пешим прогулкам погода не располагала.

Было еще темно, тротуар влажно отражал ядовито-оранжевые огни фонарей. На центральной дороге я увидел Марусин джип с густо тонированными стеклами. Он несся в привычной резкой манере, распугивая несчастных бабулек с тяжеленными клетчатыми баулами, которым не спалось в это субботнее утро. Я махнул рукой, но огромная машина не притормозила. Лишь обдала меня с ног до головы грязными брызгами из лужи, радужно переливающейся разноцветными разводами бензина. Странно! Маруся уже два дня не приезжала ко мне. Может, обиделась? Или что-то случилось? Или это был не ее джип, просто я перепутал спросонья? Номер-то в утреннем туманном сумраке я не разглядел. Да и что ей делать на улице в такую рань?

Автобус-гармошка, воняющий соляркой и мокрой одеждой, подошел довольно быстро. Или это я, погруженный в свои мысли, потерял счет времени. Как ни странно, ранних пташек в транспорте было много: рабочие с серыми от усталости лицами и кругами под глазами, крикливые бабульки, требующие уступить им место, строители-шабашники в засаленных телогрейках. Женщина с сиамским котом, прижатым к груди, брезгливо отодвинулась от меня, презрительно глядя на подсыхающие пятна на куртке. Слава богу, ехать оставалось всего пару остановок. Я глянул на часы — до назначенного новым начальником времени оставалось двадцать минут. Успею!

В уже проснувшемся рыночном павильоне несмотря на раннее время было шумно и многолюдно. Кто-то подносил товар, кто-то бережно раскладывал его на длинном прилавке. На огромных деревянных колодах рубили тяжелые туши. Краснобокие яблоки и восковые груши натирали до блеска засаленными тряпицами.

Сема болтал с продавщицей меховых шапок, бойкой чаровницей лет сорока с обесцвеченными пергидролем волосами, жесткими от налаченного начеса. На ее плечи была накинута дутая фиолетовая куртка. Блестящие розовые лосины обтягивали мощные лодыжки, от которых Сема, кажется, был не в силах отвести взгляда. Вероятно, поэтому он не сразу меня заметил.

— О, явился все-таки, доцент? — ответил он на мое приветствие. — Ну, иди тогда, коробки разгружай!

В Семином книжном царстве, отгороженном стеклянной дверью, как выяснилось, было два крохотных помещения — склад, доверху заваленный коробками, и торговая точка с грубо сколоченными деревянными полками. Расставлять книги надо было в строгом порядке. Внизу тяжелые тома энциклопедии для детей, на уровне глаз — самый ходовой товар вроде Абдуллаева, Пелевина, Доценко, Дашковой и Марининой. Сверху — любовные романы в мягких обложках с говорящими названиями «Беременна от шейха», «Мой любимый киллер», «Капитан моей души» и прикладная литература — типа «Заговоров сибирской целительницы», «Сонника» и «Гороскопов на каждый день». Зарубежная литература была представлена Стивеном Кингом, «Алхимиком» Коэльо, Чейзом. И Толкиеном в ужасном переводе. Да, именно так фамилия автора «Хоббита» была написана на обложке.

— Детские книги еще хорошо берут, последние деньги готовы на спиногрызов своих отдать! — назидательным тоном объяснял хозяин. — Я в Москву на днях ездил, привез кое-что. Пошли из машины заберем.

Мы таскали тяжеленные коробки, стараясь не намочить их под не на шутку разошедшимся дождем. Выбор детской литературы поражал: многотомные «Ужастики» Стайна с уродливыми рисунками на шершавых обложках, детективы «Черный котенок», «Вредные советы» Остера. И глянцевые книжки по Диснею, пахнущие свежей типографской краской, — «Русалочка», «Аладдин», «Король Лев».

Наконец, бестселлеры были расставлены на полки.

— Ну, торгуй! — Сема гордо оглядел свое хозяйство и протянул мне листок, исписанный округлым детским почерком. — Прайс-лист вот!

— А ты уйдешь?

— К Алке пойду схожу, поболтаем. Видишь, что-то заскучала, красота моя! — Сема кивнул на пергидрольную мадам. — Ну, и за тобой одним глазком пригляжу…

Я взял с полки одну из книг наугад, полистал, пытаясь вникнуть в незатейливый сюжет. Ведь из всех представленных шедевров я читал только Кинга, проникнувшись психологичностью «Зеленой мили», Коэльо — не скажу, что сильно впечатлился, — и «Властелина колец» с «Хоббитом», правда в оригинале. С последним, кстати, познакомился благодаря Шону из Мичиганского университета, на лекции которого ездил в Москву.

Именно в это время пришел первый покупатель: женщина с уставшим лицом и веснушчатый пацан лет двенадцати.

— Вот, — с порога прикрикнула мать, указав на круглолицего сына. — Учительница говорит, читать надо больше, а он целый день во дворе. То футбол, то на речку, то «Казаки-разбойники». Проучить его хочу! Дайте что-нибудь потолще, пока не прочитает — на улицу не пущу!

– Ну, ма-ам, – затянул мальчишка, состроив уморительно-жалостную мордочку.

– Не мамкай, остолоп! — строго осадила его женщина. — Весь в отца! Тот тоже в жизни только одну книжку уважает — сберегательную.

Про наказание чтением я слышал впервые.

— Ну, что купить-то? — вопросительно посмотрела на меня мамаша. — Советуйте уже, не стойте!

Выбор был невелик.

— «Властелин колец», конечно! Там и удивительный мир, и эпические сражения, и вселенское зло. А можно еще и «Хоббита» взять, это сказочная предыстория. Удивительные приключения, сказочные пещеры, эльфы и гоблины, дракон, охраняющий золото. И герой…

— Супермен? — оживился парень.

— Нет, обычный, чуть трусоватый, хозяйственный хоббит.

— Фу, скучно! — сморщил он курносый нос.

— Ну как это может быть скучно! — с жаром возразил я. — Ведь он одолел врагов, казавшихся непобедимыми. И заслужил уважение товарищей. Славу и репутацию!

Мальчишка задумался, видно, мои слова задели его за живое.

— А разве так бывает?

— В жизни бывает всякое…

— Это сколько же частей в этой книге? — вмешалась мать.

– «Хоббит» и «Властелин колец». В последней — три части, но здесь они в одном томе.

— Толстые книги! Хорошо. Берем! — безапелляционно заявила женщина.

Она отсчитала деньги, и я, окрыленный первой продажей, принес еще один экземпляр «Властелина колец» и открыл его где-то на середине. Перевод впечатлял: Арагорн стал Бродяжником, Фродо — Торбинсом, а Боромир разговаривал, как русский былинный богатырь.

В дверях показался довольный Сема.

— Молоток, доцент! — он хлопнул гигантской лапищей мне по плечу. — Знал, что эту курицу очаруешь. От нее муж недавно ушел — вот и мечется теперь.

— А пацан? — спросил я, ведь на рынке все про всех знали. Прямо как у меня дома.

— А пацана жаль, конечно. Но с книгой ты здорово провернул! Читал, что ль? — подозрительно спросил хозяин.

— Читал.

— И как?

— Эпично! — кратко ответил я. — А ты разве не читал?

— Мне делать, что ль, нечего?! Ты профессор — ты и читай! — он ухмыльнулся и вытер потный лоб салфеткой.

— А как же тогда книги продаешь? — удивился я.

— Легко! — захихикал он. — Вон Вася Уткин — в футбол сам ни разу не играл, а по телевизору лихо все комментирует! Тренеров учит!

В закуток зашел крупный мужик средних лет, стало просто не развернуться. Сема спешно удалился, а мы с покупателем обменялись впечатлениями об «Алхимике». Я честно сказал, что считаю персонажей плоскими и невыразительными. Мой собеседник выразился жестче:

— Хрень полная! Что за дурацкая идея, что если сильно хочешь чего-то, то Вселенная сделает все, чтобы твое желание сбылось. Я вот хочу, чтоб жена не храпела — полночи не сплю, а в бок ее толкну — орет, как резаная. А Вселенной на мою мечту плевать! Справедливо, скажи?

Я засмеялся, так и не поняв, шутит мужик или говорит серьезно.

— В общем, давай «Заговоры Сибирской целительницы»! Там рецепты от храпа есть, говорят. Вдруг, поможет!

Я продал книгу словоохотливому покупателю.

Следом пришла бабушка в сером пуховом платочке, купила энциклопедию внучке на день рождения. А потом попросила посоветовать, у кого на рынке лучше брать говяжью печень.

И я закрутился в безумном круговороте. Мужик пришел за очередным томом «Бешеного».

Совсем юная девушка отчаянно строила мне глазки, а потом, смущаясь, спросила, есть ли в продаже «Эммануэль». Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, и на миг онемел. Кажется, про «взрослые» книги Сема ничего не говорил. Есть они в продаже или нет? А девчонка задорно рассмеялась, радуясь, что смогла меня смутить, и пообещала зайти еще.

Женщина средних лет попросила порекомендовать ей «самый лучший любовный роман с горячим мачо».

— Только без занудства и заумных размышлений. Этого мне и на работе хватает… — решительно заявила она мне.

Я на пару минут завис, а потом посоветовал «Страсть викинга», сам не знаю, почему. Наверное, из-за обложки, где был изображен бородатый здоровяк с топором и в шлеме с рогами. Самый что ни на есть «мачо»!

Потом зашла девчонка, которая робко попросила «Гадания на картах таро». Мы разговорились, она рассказала о проблемах с однокурсниками и в результате купила Дейла Карнеги «Как завоевывать друзей».

— Честно говоря, выглядит, как учебник для менеджеров! — сморщила она носик, собираясь уходить. — Но если уж вы советуете, возьму… Уж больно убедительно звучите…

— Дайте книге шанс, — уверенно кивнул я. — А карты таро оставьте, как запасной вариант!

Никогда бы не подумал, что мне может понравиться этот крохотный пыльный закуток, куда люди приходят, чтобы рассказать о том, что им нравится. О том, что их тревожит. Просто полистать шершавые страницы или поговорить о любимом писателе. Разные люди — образованные и не очень, начитанные и те, чей кругозор ограничен лишь бытовыми проблемами.

Сема заглядывал несколько раз. Даже принес мне горячий жирный беляш, пахнущий прогорклым маслом.

— Ешь, доцент! А то уж больно ты тощий. И куртку твою выбросить бы — пятна эти… Бабы таким брезгуют.

— Я отстираю, — пролепетал я.

— Знаешь, сомневался я в тебе, честно скажу. Но ты ничего, без выпендрежа. Оставлю тебя здесь, на точке. Книги привозить буду раз в неделю. И выручку забирать.

— А ты? — спросил я.

— А я хочу другой бизнес открыть, – гордо заявил хозяин. — Время сейчас такое — только успей разворачиваться.

— И какой бизнес, если не секрет? — для порядка поинтересовался я, хотя мне его планы были не особо интересны.

— Золотое дно, а не бизнес. В Москве секс-шоп видел. — Сема понизил голос до заговорщицкого шепота и поиграл бровями. — У нас такой же открывать буду: бабы там надувные, костюмчики разные, запчасти резиновые! Я как в музее ходил, раскрыв рот! Кое-что и себе прикупил… Хочешь, заказывай, тебе, как первому клиенту, со скидкой! — он похабно ухмыльнулся и подмигнул.

К вечеру я перетаскал книги в темную подсобку, закрыл ее, повесив ржавый амбарный замок и получил свой процент выручки. Сумма впечатляла. Сема выглядел довольным.

По пути домой я забежал в гастроном, купил с первой получки свежий «Абрикотин» с розовым масляным кремом для бабушки и бутылку молдавского коньяка «Белый аист» для деда. Жизнь определенно налаживалась.

Глава 16

О том, что нельзя забыть

Трек: Наутилус Помпилиус «Я хочу быть с тобой»

В воскресенье утро началось с важного знакомства. Я раскладывал товар, когда Сема подозвал меня.

— Слышь, доцент, закрой пока свою лавочку, пойдем кое-кому тебя покажу.

Мы прошли сквозь мясные ряды к тяжелой железной двери с надписью «Администрация». Сема, склонившись почти к замочной скважине, робко постучал.

— Открыто! — рыкнули изнутри.

Дверь распахнулась с надрывным скрипом.

В кабинете было двое: плотный бритый мужик лет пятидесяти с бычьей шеей, на которой висела массивная золотая цепь с крестом, и гибкий, как пантера, чернявый парень лет тридцати со шрамом на щеке в спортивном костюме с белыми лампасами. Сема застыл, подобострастно склонив голову с круглым озерцом лысины на макушке.

Вдруг странная механическая мелодия прервала тишину. Мужик с крестом достал из чехла огромный сотовый телефон с длинной антенной.

— Да, слушаю! — грозно сказал он. — Знать не хочу о ваших терках! Аренду пусть платит и не крысятничает!

Чернявый скучающе смотрел на меня, ковыряя зубочисткой в мелких и острых, как у хорька, зубах.

— Че надо? — рявкнул Семе бритоголовый.

— Да вот, Виктор Палыч… Продавец мой… На лотке моем торговать будет.

— А ты, буржуй, что делать будешь? Жрать да спать? И так уже в дверь не пролезаешь! — усмехнулся молодой, и шрам превратил его улыбку в странную страдальческую гримасу.

— Бизнес расширять планирую! — пролепетал Сема.

— Ну, условия ты знаешь, — отмахнулся бритоголовый. — Двадцать процентов Каме платишь и спи спокойно.

— За мальчиком-то присмотрите, молодой еще, неопытный! — дребезжащим тонким голосом причитал мой работодатель.

— А ты часом рамсы не попутал, дядя? – фыркнул молодой. — Мы в няньки не нанимались!

— Так я ж заплачу! – залебезил Сема. — А потом он освоится.

– Деньги на стол клади давай! И валите уже отсюда вместе со своим мальчиком! — брезгливо поморщился бритоголовый.

Сема положил пухлый конверт на стол, и мы вышли из душного кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Сема резко выдохнул, будто после погружения на глубину, и вытер пот с мясистого лба.

— Очень серьезные люди, — объяснил он мне. — Виктор Палыч — директор рынка, закон и власть в одном лице. Кстати, двоюродный брат нашего мэра.

— А второй? — поинтересовался я.

— Кама-то? Бригадир! Бандит у Палыча на побегушках. Отмороженный он! — тихо сказал Сема и обернулся, опасаясь, что его услышат. — Ему что человека убить, что курицу зарезать — все одно. Одно слово: шакалы. Пока деньги платишь — прикроют, а что случится — так своими руками в бетон закатают.

Я чувствовал себя крепостным, которого феодал-Сема передал барону Палычу и его верному чернявому псу. Как этот мир был далек от того, ясного и книжного, в котором я жил раньше.

— Ну, бывай, доцент! — попрощался Сема. — Сегодня уж без меня торговать будешь! Сам справляйся, привыкай потихоньку. По четвергам я в Москву езжу за товаром, потом сюда заворачивать буду. Деньги мне к четвергу соберешь, себе процент отсчитаешь и Каме его долю лично в руки отдашь. Вот пейджер, если что. Как пользоваться-то знаешь? Номер мой запиши. Да, код еще нужен и имя абонента…

Сема уехал. Я вернулся в свой крохотный книжный мир. Снова люди, разговоры, крики мясника «кому вырезку со скидкой», запах крови и квашеной капусты.

Выручка в воскресенье была поменьше, чем в субботу, но тоже впечатляла.

Единственной неприятностью была встреча с Нинель. Она в ярко-малиновом плаще и фиолетовом берете гордо вышагивала между рядами с молоком и творогом. Глаза ее презрительно сузились, когда она заметила меня. Подходить ко мне было выше ее достоинства, но я был твердо уверен, что завтра вся кафедра будет обсуждать мое падение.

В понедельник рынок был закрыт, и я в огороде сажал чеснок. Фауст сначала сидел рядом, потом начал энергично рыть мохнатыми лапами туннель под яблоней. Я прикрикнул на него, и он пристыженно отвернулся, завиляв хвостом. Байрон ушел к соседям — серая Людмилина кошка давно похитила его сердце. И его любовные серенады с истерическими нотками время от времени будили соседей по ночам. Да еще черный кот с белым галстуком, хоть и выглядел интеллигентно, оказался на самом деле инфернальным соблазнителем и намеревался сбить серую Муську с пути истинного. Надо было как следует проучить нахала!

Я разламывал чеснок на зубчики, втыкая в холодную землю, и думал о Марусе. К ее внезапным исчезновениям я, конечно, привык. Но на сердце было неспокойно. Джип вчера рано утром… Кажется, все-таки она. Ехала куда-то. Торопилась.

Да и дом престарелых… Нужно было идти дальше, а без ее помощи я совсем растерялся.

Надо было с кем-то посоветоваться. Я решил дойти до собачьего приюта, может, на мое счастье, сегодня смена Петровича, и он даст мне совет? А нет — так хоть корма отнесу.

С большим мешком корма под мышкой я неспешно дошел до знакомых ярко-желтых ворот, свернул к будке со знакомой смешной табличкой «Staff only», распахнул дверь и замер.

На продавленном диване сидел тот самый быдловатый десантник Гошан. У него на коленях сидела Маруся и заразительно смеялась, сверкая ямочками на щеках. Глаза ее странно блестели, челка растрепалась.

Гошан победно глянул на меня и показал неприличный жест. Маруся ничего не сказала, лишь склонила голову набок и уткнулась носом в несвежую тельняшку Гошана.

Я на автомате пошел к вольерам, насыпал собакам корма. И тихо ушел, прикрыв за собой желтые ворота. В носу щипало от обиды и от едкого запаха приюта, который теперь навсегда будет связан с этой картиной. Я понял: сюда мне больше не прийти — дорога закрыта.

Заморосил холодный дождь, но я не чувствовал крупных капель, стекающих за шиворот с волос, которые давно уже нужно было подстричь.

А вечером в наше окно постучали. Всезнающая Людмила, запыхавшись, сначала не могла произнести ни слова. А потом выпалила истеричной скороговоркой:

— Сенька! Беда! Богадельня твоя горит! Пожарные уже выехали, но полыхает знатно, говорят, есть жертвы.

Я молча оделся и помчался знакомым маршрутом.

Как я долетел до места, стерлось из памяти. Помню только картину апокалипсиса: алые отсветы пламени на мокром асфальте, треск горящих досок, огонь, ревущий диким зверем, и вонючий черный дым, столбом поднимающийся в небо. А еще дрожащих от холода стариков в пижамах и ночных рубашках. Сдавленные рыдания и хриплые стоны. И завывание сирены скорой. Удушающе пахло гарью и мокрым асфальтом. А я все ходил между людьми, всматриваясь и ища знакомые лица.

Никого! Ни деда Семена, ни Кузьмича, ни Зои с Котенькой, ни Вано… Свою куртку я накинул на плечи плачущей старушке, байковую рубашку отдал оцепеневшему от шока дедуле. Чем я еще мог помочь? Перекрытия рухнули, похоронив под собой тех, кто не смог выбраться.

Я подошел к скорой. Пожилой фельдшер взглянул на меня:

— Кого-то ищешь?

— Нет, просто хочу помочь…

— Ну так в больницу завтра приходи, кровь сдавать, сейчас это самая ценная помощь будет.

Я побежал в больницу, не дожидаясь завтрашнего дня. Сперва, конечно, нащупав завалявшийся в кармане пластиковый жетон, из телефона-автомата в больничном коридоре позвонил соседке. Попросил дойти до моих, сказать, что со мной все в порядке. А потом поднялся на второй этаж. Там в отделении переливания крови, несмотря на позднее время, царил суетливый беспорядок. Медперсонал, родственники, вдруг вспомнившие о вычеркнутых из жизни стариках, добровольцы — все подозрительно косились на меня, одетого совсем не по погоде только в футболку и джинсы, с которых дождевая вода капала прямо на пол. Пахло хлоркой, спиртом и ржавым железом. Пожилая медсестра в накрахмаленном колпаке, сдвинутом на ухо, записала мои данные в толстую тетрадь и торопливо выпалила:

— Операции были? Желтухой болел? – и не дождавшись ответа, указала на дверь лаборатории. Там быстро укололи палец, определив группу крови и резус, — первая отрицательная, универсальная. Дали мутного сладкого чая в граненом стакане с куском черствого белого хлеба и послали в процедурный кабинет.

Через несколько минут я уже равнодушно наблюдал, как кровь медленно стекает в стеклянную банку. Время растянулось и сплющилось: я не понимал, сколько прошло минут или часов. Не чувствовал холода, не слышал слов… Потом дали справку — «Вам положены два отгула», сунули в руки пакет гречки и банку говяжьей тушенки.

Я, как призрак, бродил по темным коридорам с гречкой и тушенкой, пытаясь узнать о судьбе дорогих мне людей. У меня спрашивали фамилию и имя пострадавшего, а я вспомнил только Олега Кошкина и его мать, Зою Михайловну. Мне сказали, что такие не поступали.

Как я дошел домой, я не помнил. Кажется, дед и бабушка о чем-то спрашивали. Кажется, я им даже что-то отвечал. Убей — не помню! Мне лишь хотелось вырвать листок с этой страшной октябрьской датой из отрывного календаря на стене, пусть его не будет в моей жизни!

Утро наступило по моим ощущениям через двадцать минут после того, как я, смертельно уставший, упал на кровать. Бабушка поднялась вместе со мной:

— Сень, может, ну ее, эту работу. Как ты пойдешь-то сегодня после вчерашнего?

— Нет, потерять еще и это я точно не могу.

— Прорвемся, Сень! Картошки полный погреб, соленья, закрутки. Да и пенсию, хоть и смешную, нам с дедом приносят.

Я поцеловал бабушкины мягкие, пахнущие детским мылом волосы:

— Не могу, баб! Не проси даже!

— Ну, иди, милок! С Богом! Вот термос с чаем и бутербродики. И зимнюю куртку надень, раз уж совсем голый остался. Пар костей не ломит!

Как ни странно, голова не кружилась, и мысли были четкими и ясными. Только горло болело и нос заложило, будто я проплакал всю ночь. Только потом я сообразил, что это, наверное, из-за моей ночной прогулки в одной футболке.

Город с утра гудел, как растревоженное осиное гнездо. Покупателей не было, и я маялся от безделья все утро, пока ко мне не прилетел всклокоченный Жорик с Костиком на руках.

— На, держи, руки уже отваливаются! Вроде тощий, а тяжелый, как камень! — передал он мне свою драгоценную ношу.

— А вы чего без коляски? — удивился я.

— Да, Галька-сука, сказала, кобелям помогать не будет.

— Каким кобелям? — тормозил я.

— Ботан, тебя на пожаре ничем по башке-то не приложило? — друг уже знал откуда-то о моих приключениях. — Кобель — это я. Галькина девка-то тоже от меня, а коляска — одна на двоих младенцев. Она, соседка-то, страшнее атомной войны. Кто еще на нее позарится? А так я благое дело совершил — и женщина довольна, и ребенок у нее с моими высококачественными генами.

— И она только сегодня узнала, что ты женат? — в который раз удивился я насыщенной жизни Жорика.

— Не-е! Она с женой разрешает, семья — это святое, твержу ж тебе постоянно.

— А что тогда не так-то?

— Да Томка из первой линии, которая с лифчиками, вчера домой ко мне приперлась. С Валькой, женой моей, отношения выяснять. Влюбилась, как кошка. А Валька ей космы фиолетовые повыдергала, вещи собрала и к мамаше в Тверь укатила.

— А причем здесь коляска?

— Да бабы так орали, что Галька все слышала. И бойкот мне объявила.

— И как же ты теперь один, с сыном на руках?

— Да, ладно, вот увидишь – через неделю Валька приедет, еще и прощения просить будет, — спокойно махнул рукой однокурсник. — А Галька уже завтра борща наварит и мириться придет в мини-юбке и колготках в сеточку. Соблазнительница из Тюмени!

— А сегодня?

— А сегодня будет сенсация – ты мне дашь интервью о пожаре. Тебя ж там наш фотокорреспондент запечатлел — поэтому я уж в курсе... Ходил ты, ботан, говорят, по пожарищу в одной футболке и волосы на себе рвал — ну чисто Дубровский в Кистеневке… Михалыч от моей статьи кипятком писать будет! Сразу в штат вернет и премию выпишет. Хотя, нет! — он задумчиво потер небритый подбородок. — Насчет премии, это я, пожалуй, губу раскатал. Но хоть зарплату-то точно даст.

Жорик вздохнул, перевел дух и вновь за тарахтел:

— Трех баб ублажать – это ж хорошо питаться надо. Да и спиногрызы мои — наследники — вложений требуют.

— Жорик, а не пошел бы ты!

— Че, ботан, и матом пошлешь? Вот это школа жизни! — его глаза восторженно заблестели. — Рынок-то из тебя моментом человека сделал. Школа жизни! Ну, раз интервью давать отказываешься, карауль Костика, а я другого героя искать пойду.

— Эй, — крикнул я, испуганно глядя на быстро удаляющуюся спину однокурсника, — пацана-то забери! Мне ж работать!

— Не могу! Пацан только в обмен на интервью, иначе я не согласный!

Костик наморщил носик и обиженно засопел, будто понимая слова отца.

— Ему здесь жарко, вон даже волосики к лобику прилипли. Шапка-то теплая…

— Ну, снимай ее тогда и рассказывай.

Я развязал завязки на красной шапочке-петушке. Жорик достал блокнот с Дональдом Даком на обложке и обгрызенный карандаш.

Вопросы сыпались как из рога изобилия.

— А кого ты искал-то? А крови сколько сдал? Так и запишем — поллитру! А почему в футболке? А кто поджег, как думаешь?

Я пытался отвечать, Костик внимательно слушал мой рассказ, время от времени стараясь пухленькой ручонкой дотянуться до моего калькулятора с большими кнопками. Жорик записывал. А потом, довольный понесся с сыном в редакцию.

В этот день я распродал почти все детективы — спрос на них в этот день стремительно вырос. Возможно, Чейз с Марининой закрывали обостренное любопытство к чужому горю.

А к вечеру к лотку подошел Кама. Он молча взглянул на меня из-под густой темной челки, криво улыбнулся уголком рта, презрительно хмыкнул и положил на прилавок мою куртку, которую я оставил старушке на пожаре.

Мы с Камой не сказали друг другу ни слова. Он пружинисто развернулся и пошел к выходу плавной походкой опасного хищника.

Вечером, собираясь домой, я надел куртку, в зимнем пуховике было жарковато. Она пахла гарью и больницей. На рукаве была прожжена дыра, а внизу было ржавое пятно, подозрительно похожее на кровь. Но я не мог заставить себя ее снять. Так и ехал в ней в автобусе, не обращая внимания на пассажиров, шарахающихся от меня, как от прокаженного.

А на следующий день вышла статья «Безумный филолог на пепелище надежд». Я стал местной достопримечательностью наравне с памятником Ленина, на голову которого местная шпана регулярно водружала то ушанку, то десантный берет, недавно открытым макдональдсом и местным юродивым Василием, который ходил по электричкам с баяном и консервной банкой для денег и заунывно пел «Таганку».

Утром, правда, всенародной славы ничего не предвещало. Я проснулся в подавленном настроении, выпустил Фауста, поругался чуть ли не в первый раз в жизни с бабулей и пошел на рынок. Из-за чего поругались? Причина была крайне веская — моя потрепанная жизнью куртка. Бабуля сказала мне выкинуть ее в мусорку, на что я только упрямо помотал головой. Тогда она командным голосом прикрикнула:

— Кинь тогда хоть в стирку, я замочу, может, пятна и вонь отойдут, для огорода пойдет…

Я вновь сказал твердое «нет».

— Сень, ну что ты как христарадник? Грязный да оборванный. От людей не удобно!

— Кто? — мой филологический словарный запас сегодня пополнился новым словом.

— Должен быть красивым и аккуратным…

— Ба, я никому и ничего не должен, — возмутился я.

— Сенечка, страшные вещи говоришь! Когда человек ничего не должен – нет у него якоря в этом мире.

— А зачем он, якорь этот? Я ж не «Титаник»!

— Дурачок ты малолетний, а не «Титаник». Без якоря-то бьет тебя о скалы, рвет паруса на ветру, мотает…

— Как говно в проруби, — вставил свои пять копеек дед.

Но бабуля продолжала:

— А тихая гавань любому нужна — здесь согреют, сердце успокоят. И смысл в жизни появляется, и глупости в дурную башку не лезут. Это и есть жизнь!

— Ба, я в этой куртке пойду, и стирать ее не надо!

— Ну, как знаешь! Я тебя учить не собираюсь! — обиделась бабушка.

— Конечно, дурака ж учить — только портить, — бросил дед.

Почему я надел эту куртку? Было ли это манифестом против несправедливости жизни? Или моим маленьким бунтом? Нет, просто в этой куртке я почему-то чувствовал себя, как в кольчуге — она стала для меня защитой, которая позволила не сойти с ума. А еще — ни на миг не позволяла отвлечься от событий страшной октябрьской ночи. Сегодня к тошнотворному запаху гари и больницы, исходившему от куртки вчера, почему-то прибавился запах плесени — то ли одежда до конца не высохла и пропахла сыростью, то ли мои измученные рецепторы играли с мозгом странные шутки. Я решил не оскорблять эстетические чувства пассажиров автобуса и пошел на работу пешком.

Ветер пробирал до костей, а я шагал по сумрачным улицам с расстегнутой молнией и не замечал ничего вокруг. Мне было стыдно из-за ссоры с бабулей. А еще из-за того, что я, живой и здоровый, спокойно иду быстрым шагом по городу, жадно вдыхая холодный густой туман. А несчастные старики вчера умирали, наглотавшись черного дыма своей расплавленной химической смерти. Старались сделать вдох обожженными легкими и безнадежно молили о помощи. А, может, из последних сил пытались спастись, задыхаясь от запаха паленых волос, кожи и жженого линолеума, выпрыгивали из окон, ломая хрупкие кости и калеча себя. Я слышал вопли и стоны, видел огромные пузыри на руках, покрытых старческими пигментными пятнами. И обугленные тела, которые выносили пожарные. Их просто складывали под тополем, почему-то не было даже оцепления. А какие-то подростки, смутно знакомые мне, фотографировались на их фоне и улыбались, глядя в объектив дешевой мыльницы. Чтобы избавиться от наваждения, я до боли зажмуривался, так, что перед глазами вспыхивали белые искры. Но на сетчатке намертво отпечаталось алое зарево под черными клубами дыма. Самые беззащитные… самые мудрые… Чем они заслужили? И кто ответит за это?

Глава 17

О надежде, чужих войнах и своих бедах

Трек: Кино «Кукушка»

Торговля с утра шла ни шатко ни валко. То ли покупателей отталкивало мое каменное лицо, то ли обноски христарадника, то ли сегодня ужасы нашего городка волновали жителей гораздо больше «Безнадеги» Стивена Кинга.

Зато гостей меня посетило — хоть отбавляй. И первым с утра явился Петрович. Я так обрадовался суровому охраннику из приюта, что в горле встал колючий ком. А он сурово насупил густые брови:

— О, рыцарь! Все никак не успокоишься? Не сидится тебе на твоем белом коне? В дерьмецо потянуло?

— Чего? — опешил я от его напора.

— Ничего! — рявкнул он. — Сидел бы на своей кафедре, стишки декламировал, да пыль с конспектов протирал! — он оперся о жалобно скрипнувший прилавок, загородив меня от всех своей могучей фигурой.

— Но…

— У тебя ж бабушка и дед! — растолковывал он мне, как неразумному ребенку, А ты куда вляпался в своем чистеньком костюмчике с заплатками и белой рубашке, купленной на выпускной?

— Петрович! Ты что? — робко пролепетал я.

— Не для тебя это все, Сенька! Парень ты хоть куда, отличник, красавчик, бабушкина гордость! Только жизни ты даже и не нюхал!

Я молчал, сбитый с толку гневной отповедью. А Петрович продолжил уже спокойнее:

— Борис здесь о тебе справки наводил. Не больно-то его твой крестовый поход в защиту сирых и убогих обрадовал. Да еще и Маруську приплел! — он тяжело вздохнул. — Опасно это все, пойми, остолоп! Не знаешь ты, с кем связался! Это ж крокодилы: заглотят целиком и даже косточек не выплюнут. Был человек — и нет его.

— И что же, молчать и смириться? — обиженно поджал я губы. — Петрович, неужели ты сам так делал?

Петрович тяжело опустился на колченогую табуретку, стоявшую в углу.

— А то! Я в Афгане-то такой грязи навидался, тебе и не снилось! — он замолчал на минуту и потер грудь, будто ему не хватало воздуха. — Однажды в кишлак вошли, где моджахеды укрывались. Нервы на пределе после засады, двоих бойцов на подходе потеряли. Мужики обыск начали, а там в одном доме — схрон с боеприпасами.

Петрович вдруг закашлялся. Я плеснул в стакан чаю из термоса, стоявшего под прилавком, подвинул к нему, но он не обратил на него никакого внимания. Просто опустил голову и хрипло продолжил:

— Хозяева в доме — высохший старик с козлиной бородкой, жена его, бабка в цветастых одеждах, да внучка — девчонка с косичками лет четырнадцати. Нашим донесли, что отцу своему, душману, она помогала.

Петрович вновь замолчал, уставившись куда-то вдаль невидящим взглядом, а потом медленно, будто подбирая слова, продолжил:

— Командир приказал сжечь дом вместе с хозяевами. Я пытался отговорить, но бесполезно. Жалеешь, сказали мне, значит с врагами заодно.

Голос сорвался и затих, будто лопнула струна. А потом он добавился, нарочито равнодушно:

— Нет, ты не думай, я не поджигал и не стрелял — для этого своя команда отмороженных была. Но не помешал. Потом не спал, все девочка с косичками мерещилась, с ребятами общаться перестал, на командира смотреть не мог. Квасить начал. На гражданку после ранения списали, а здесь совсем человеческий облик потерял.

Мы замолчали. Только удары топора, разрубающего тушу, нарушали тягостную тишину.

— А теперь как бы поступил? — осмелился спросить я, глядя на то, как он сурово хмурит лоб и тяжело сглатывает ком в горле.

— Так же, Сеньк. Матери обещал живым вернуться. А за неподчинение командиру — пуля в лоб, больше б не увиделись.

— Вернулся…

— Да, только не дождалась она меня.

— Болела? — выдавил я.

— Ни разу в жизни у врача не была. Статная и жилистая, «коня на скаку…».

— А что ж тогда?

— Урод один сбил ее на машине. Три дня в реанимации. И померла, не приходя в сознание.

— А ты?

— Отомстить этой гниде поклялся. Вернулся, выследил его. Пистолет у меня был…

— И что?

Петрович потер покрасневшие глаза.

— Однажды решился, перед этим в церковь сходил, службу отстоял, пистолет смазал. А он с дочкой в тот день был, а у девчонки — глаза карие и косички…

— Не смог?

— Не смог… Забухал так, что облик человеческий потерял.

— А как же остановился?

— Мать мне однажды приснилась, грустная такая, пеняла, что на могилку ее не хожу. Я пришел, а там бурьян по пояс, и крест сломанный валяется. Понял я, что память ее предал. Постепенно стал назад из обезьяны в человека эволюционировать.

— А мне советуешь…

— Да, Сень, советую, — кивнул он. — Береги своих. И себя береги. Не по себе ты ношу взял — сломаешься и близких своих подставишь. На кафедру свою возвращайся. Какой из тебя коммерсант? А про богадельню — не вспоминай больше. Страшный сон тебе приснился, с рассветом забудется…

Петрович порывисто заключил меня в свои медвежьи объятия. Я, кажется, даже услышал хруст собственных ребер.

— Хороший ты парень, Сенька, — вдруг усмехнулся он. — Тебе б в семинарию. Попом бы был первоклассным. Я тебе исповедовался — будто половину грехов с себя смыл.

— Ряса и борода до пояса? — улыбнулся я в ответ.

— Ага, а еще жена-попадья и десятка два детишек.

Мы вместе расхохотались. Мне тоже, кажется, чуть полегчало.

— А как там у вас в приюте?

— Хреново, Сень. Уйду, наверное, оттуда. Маруська ж она как спичка. Как загорелась своей богоугодной идеей — так и погасла. А там каждодневный труд нужен и денег немерено.

— А отец ее?

— Как-то приезжал, но шавки наши не больно-то его интересуют. Да и сдал он что-то в последнее время, устал что ли… Или стареет… Деньги-то он дает пока, но там окромя денег еще столько всего нужно…

— Я приду помогу, только вот… — начал я и запнулся, не зная, как продолжить.

— Да знаю я все, Сень! — резко прервал меня Петрович. — Только ты не подумай, у Маруськи с отморозком этим ничего нет и не было. Я спросил ее, за что она так с собой… и с тобой тоже. А она вздыхает только. Поговорить бы вам, Сень!

Петрович задумался, а потом добавил, нерешительно:

– А может и права она, проблемы с ней одни. Абсенты эти ее, особняки, джипы, нервные срывы. Вон Маринка моя — с ней борщ с пампушками, запорожец дедовский, шесть соток в садовом товариществе, да кефирчик перед сном, крепче-то мне ничего нельзя. Вот чем сердце-то успокоится. Все ясно и понятно! А не эти ваши лебединые песни с падением в пропасть!

По прилавку постучали:

— Мужчина, вы дадите людям книгу выбрать или так и будете языком чесать?

— Конечно-конечно, мадам, не смею вставать между вами и высокой литературой. Пока, Сень!

— Пока!

Петрович торопливо рванул на выход. А высокой литературой, выбранной увлеченной любительницей художественного слова, оказалась книга «Золотой фонтан. Практическое пособие по уринотерапии».

Потом явился помятый, но довольный Жорик.

— Это была бомба, братан. Главвред охренел. Такого уровня статей этот балабол в жизни своей не видел. Аж трясся весь. Вроде герой, ты, то есть, маленько прибабахнутый, а вроде бы и борец за священную правду. Да еще на фотке ты вышел шикарно — взгляд отрешенно-бесстрашный и вид сумасшедший слегка. Будто против всего мира на фоне апокалипсиса. Ну, чисто последний герой-одиночка весь в черном, как Цой в «Игле». Все девки теперь твои. Так что с тебя, ботан, причитается.

— А Костик где?

— Кто? — переспросил Жорик.

Я удивленно поднял взгляд. Придуривается что ли?

– Сын твой…

– А, сын! — с облегчением выдохнул однокурсник. — Да Гальке его оставил, с ней я вчера помирился. Правда, кровать у нее дурацкая, с пружинным матрасом, после примирения наутро все бока болят.

— Ты оставил сына любовнице?!

— Ну да, а че такого? Валька-то, мать его блудная, в Твери еще. «Муж в дверь — а жена в Тверь», слыхал?

— Козел ты, Жорик!

— Не, я — кобель. На козла не согласен. Ну, хошь, ботан, завтра Костика тебе принесу, ты с ним агукаться будешь, — он задорно подмигнул мне.

— Ему родители нормальные нужны, а не стрекозлы вроде вас с Валькой.

— Других нема, жрите, что дают! — отмахнулся молодой отец.

— А ты чего приходил-то? — спохватился я.

— А, хорошо, что напомнил! Газету тебе принес, на, хочешь, наслаждайся собственной популярностью и моим дивным слогом, хочешь — на разжигание костра в своем поместье употреби или опять же в сортире… Универсальная вещь!

Жорик издевательски послал мне воздушный поцелуй и, наконец, отчалил.

Но народной тропе к моему лотку не суждено было сегодня зарасти.

Пришел милиционер — кажется, младший лейтенант Свиридов — опрашивать свидетеля, как он выразился. Свиридов задавал мне какие-то абсолютно нелепые, по моему мнению, вопросы.

Откуда я узнал о пожаре? Какого цвета были дым и пламя? Интенсивное ли было горение? Откуда я наблюдал за пожаром?

А потом он протянул мне на подпись протокол, в котором было написано его корявым почерком: «Младший лейтенант … допросил в качестве свЕдетеля по делу … Сафронова Орсения Сергеича…»

Я пробежался взглядом по корявым строчкам: ошибок было столько, что хотелось одновременно и плакать, и смеяться. Я быстро подписал там, где младший лейтенант ткнул пальцем, и быстро сунул протокол обратно. Свиридов, наконец, меня покинул.

А я со страхом развернул газету. Вид на фотографии у меня правда был, как у городского сумасшедшего. На Цоя, конечно, совсем не похож. Скорее, на Бездомного в кальсонах после встречи с Воландом и его свитой.

Русским языком Жорик, в отличие от Свиридова, владел мастерски. Жареные факты, непроверенные сведения и абсурдные теории заговора закручивались в затягивающий в бездну водоворот, выбраться из которого у читателя не было ни единого шанса. Но главное — «по некоторым сведениям, в больнице с травмами разной степени тяжести находятся 23 пострадавших, погибли на пожаре —7, пропали без вести — 2». Просто как сводка с фронта.

Пропали без вести… Это давало надежду. Нужно идти в больницу, еще раз расспросить о пострадавших, а потом — в милицию.

В больнице пожилая медсестра с серым от усталости лицом посмотрела на меня удивленно из-под толстых стекол очков в роговой оправе:

— Не знаете фамилии пострадавших? А как же тогда? Полюбопытствовать что ли пришли? Справок не даем. Только родственникам! Ишь, налетели, стервятники!

Она захлопнула толстую тетрадь, встала со стула с обрезком ковра «Русская красавица» на сидении и удалилась, мерно покачивая солидными бедрами под коротковатым грязно-белым халатом.

Я решил попытать счастья в милиции.

В отделении было душно, пахло дешевой «Примой» и пылью. Я подошел к скучающему дежурному, сидевшему за толстым стеклом с мутными разводами. У окошка стояла женщина в фиолетовом пуховике и берете, лихо сдвинутом на бок.

— Че тебе? — лениво процедил сержант за стеклом. — Опять с жалобой на соседей? Сколько можно, Иванова? Иди лучше домой да делом займись!

Дама запричитала:

— Товарищ милиционер, вы же защищать население сюда посажены, а гоните честную женщину. А у нас в подъезде Васильевы сверху самогон гонят да продают. Меня намедни залили, запах стоял — вырви глаз.

— Ну, тазик подставить надо было!

— Вот вы все шутите, товарищ милиционер, а я вчера вечером кухню от ихнего самогона драила, а потом всю ночь спать не могла.

— Че, клопы кусали? — хмыкнул сержант.

— Нет, студент, которому Михална квартиру сдает, вечеринку устроил. Музыка всю ночь — бум-бум. И песни такие дурацкие! «Мальчик хочет в Тамбов, чики-чики, там». Какие чики? Какой Тамбов?

— Эх, Иванова, мужика тебе надо, тогда дорогу сюда забудешь! Сама вечеринки устраивать будешь, да самогон гнать!

— А вы, товарищ милиционер, ко мне заходите, я хозяйка хоть куда. Может…

— Не может, Иванова. Домой вали! — отрезал сержант.

— Еще и грубит! Гляньте на него! Вот сообщу куда следует о вашем хамстве с населением.

— Давай-давай! Флаг тебе в руки!

— Козел ты, а еще форму надел! — взвизгнула женщина.

Сержант переключился на меня:

— А тебе чего? Тоже с жалобой?

— Нет, я по поводу вчерашнего пожара…

— А, так ты из этих… — хмыкнул сержант.

— Каких еще этих? — удивился я.

— Да были здесь уже. Сначала стариков в богадельню сдают, а потом приходят за справкой, чтоб свидетельство о смерти получить да наследство оформить…

— Я не наследство, — возмутился я. — У меня там друзья, не знаю живы ли…

— А ты случаем не того? — покрутил он пальцем у виска. — Какие друзья? Там деды столетние с энурезом, да бабки парализованные. Документики предъяви!

Я вынул из кармана паспорт.

— Сафронов Арсений Сергеевич. Так-так. Чей-то рожа мне твоя знакома. Может, я ее на стенде «Разыскивается» видел? Задержу тебя сейчас до выяснения.

— За что? — буркнул я.

— Вид больно подозрительный, куртка вон рваная в странных пятнах. Бомжуешь, что ли? Надумал в обезьяннике переночевать?

— Я просто хотел…

В каморку дежурного зашел майор. Сержант быстро встал, поправляя форму.

— Чего опять воюешь, Воронин?

— Товарищ майор, тут…

— О, так это ж тот самый, из газеты! Вон у тебя «Народный вестник» лежит.

— Точно, — заулыбался сержант, — а я думаю, почему рожа-то знакомая?

— Ты давай по-человечески прими, а то сам в газете-то окажешься, в рубрике «Ужасы нашего городка», вся округа ржать будет!

Майор улыбнулся в усы, подмигнул мне и хлопнул дверью.

— Че ж ты сразу не сказал, что ты тот самый филолог с приветом, которого в газете пропечатали… Я б и связываться не стал!

— Мне бы списки погибших глянуть, пропавших без вести.

— Не положено, вообще-то. Но раз майор сказал, может и покажу. Не за так, конечно…

Я вынул из кармана купюру.

— Ну, вот, другое дело, умеешь ты уговорить, хоть и маленько того…

Он достал из письменного стола какую-то потрепанную папку. Протянул мне исписанный мелким почерком листок.

— Это черновик, так что может, че и не так. Не обессудь!

Я лихорадочно вчитывался в список.

Кошкина Олега в нем не было.

Кошкина Зоя Михайловна — труп опознан.

С Николаем Кузьмичом было сложнее, ведь его фамилию я так и не спросил. На мое счастье Николай Кузьмич был в списке один. Со смешной, но очень подходящей полковнику фамилией Громобоев. Напротив его данных стояло обнадеживающее — в районной больнице, состояние средней тяжести. Жив!

— В доме престарелых жил мальчик, Олег Кошкин. Его нет в списке…

— Какой мальчик? Это ж дом престарелых. Не было никого.

— Мать его, Зоя Михайловна Кошкина…

— Да, про эту знаю. Героическая была женщина. Пожарные рассказали. Все искала пострадавших, ее выводили, а она назад рвалась, кричала, что люди испугаться могли и там спрятаться. Балка рухнула. Ее и завалило. Только по золотой коронке, да по перстню с гравировкой и опознали потом.

Зоя наверняка искала своего солнечного Котеньку. А он? Так и не нашли тело? Не опознали? Да он элементарно не смог бы назвать своего имени…

— Значит, мальчика точно не было? — я сжал руку в кулак, чувствуя, как пальцы мелко подрагивают.

— Сказал же, все в списках — и живые, и мертвые. Пропавшие без вести вот знаком вопроса отмечены. Раз нет такой фамилии — значит и человека не было.

Больше сержант помочь мне ничем не мог.

Я поехал обратно в больницу.

— Че, чудик, вспомнил кого ищешь? — хмыкнула уже знакомая медсестра.

Я теперь знал, как тут все устроено и молча положил купюру ей на край стола. Она зыркнула глазами по сторонам, сунула бумажку в ящик и вопросительно глянула на меня. А я уверенно сказал:

— К вам поступил Громобоев Николай Кузьмич. Мне в милиции сообщили…

Медсестра открыла талмуд в синей дерматиновой обложке.

— Да, есть такой.

— Что с ним? — выкрикнул я.

Она цыкнула на меня и провела пальцем по строчкам с записями.

— Состояние стабильно тяжелое. На пожаре почти не пострадал, но потом случился инфаркт. Сейчас в реанимации.

— А к нему можно?

—В реанимацию-то? — удивленно подняла она брови. — Нет, конечно. Если все нормально будет, переведут в палату интенсивной терапии, тогда и навестишь.

— А когда?

— Почем я знаю. На вот, — протянула она мне клочок бумаги с телефоном, написанным от руки. — На пост в кардиологию можешь завтра позвонить, там скажут.

Домой я вернулся злой и уставший. Хотелось только упасть на кровати и забыть все — запах больницы, сержанта за стеклом дежурки и страшные списки с вердиктом напротив каждой фамилии. Но в глубине души все же теплилась робкая надежда. Она давала силы дышать: Кузьмич жив, он обязательно выкарабкается. И это главное.

А куртку мою бабуля в тот вечер все-таки отнесла на помойку. Лишь рукой махнула:

— Расстаться пора с этой гадостью. Хватит! В доме должно быть чисто…

Глава 18

О подворотне, сверчке и простых радостях

Трек: Сплин «Пластмассовая жизнь»

В четверг на рынок приехал Сема. Уставший и потный, он притащил тяжеленные коробки с книгами. В моем закутке запахло картоном и типографской краской. Сема привычно промокнул пот со лба, строго надул пухлые щеки с синеватыми прожилками и потребовал отчет за неделю. Я гордо отдал ему выручку, принял товар, расписавшись в накладной, которую хозяин собственноручно написал округлым детским почерком. Однако мысли мои были не здесь, а в палате реанимации. Именно там решалась судьба. Там врачи колдовали, пытаясь помешать Атропе, уже взявшей в руки ножницы, перерезать тонкую нить жизни полковника.

Сема откашлялся и натужно произнес своим писклявым фальцетом:

— Ну, что, доцент, молоток! Хвалю! — и ловким жестом, будто профессиональный фокусник, спрятал деньги в глубокий карман шерстяного пальто. — Выручка нормальная. Может, пожелания какие по ассортименту созрели?

– Я все обдумаю и к следующему четвергу напишу, — засуетился я.

— Ну хорошо, бывай тогда. Каме вот деньги отдашь, — Сема протянул мне конверт. — И давай здесь пошустрее, доходы расти должны. Ты теперь местная знаменитость, можешь автографы давать, «безумный филолог», этим грех не воспользоваться! – Сема захохотал.

Почему я не послал его тогда? Не сказал про деньги для Камы «ты хозяин, сам и неси»? Наверное, пока еще не оброс толстой шкурой хамоватого рыночного торговца, как предсказывал Жорик. А, может, боялся в очередной раз оказаться без работы. Сейчас она давала мне хоть какую-то иллюзию стабильности в мире кривых зеркал, где я очутился, потеряв место на кафедре, первую влюбленность и мальчишеские мечты. Это было то самое спасение, о котором как-то говорила бабуля. Я подсознательно нуждался в нем, отрекаясь на словах.

После обеда, когда наплыв покупателей сошел на нет, я постучал в знакомую дверь «Администрация». В ответ — лишь гулкая тишина. Толкнул — заперто. Запуганный типичными страшилками тех времен о бандитском счетчике за деньги, отданные не вовремя, я расспросил соседей по рыночному прилавку, где можно найти бригадира.

— Да, сам он тебя найдет, когда надо. Он же как вирус — не спрятаться, не скрыться. Хоть чесноком закусывай, хоть горчицей пятки мажь — все равно достанет, — учила меня уму-разуму Семина подруга Алка, та самая, с жутким начесом на волосах.

— Ага, — подтвердил мясник Ашот, колоритный богатырь с орлиным носом и бровями, как у Леонида Ильича, — все видит, про всех все знает. КГБ районного масштаба! — Он вытер руки о замызганный фартук. — Подумать чего плохого не успел, а уже ответочка прилетела. Явится, у него ж нюх на пухлые конвертики с у.е.

Я запер свой книжный закуток, не в силах избавиться от нервозности, трепещущей где-то в области солнечного сплетения. Белый конверт, перетянутый резинкой-обхваткой, лежал во внутреннем кармане моего пуховика, будто прожигая ткань насквозь.

Вечером еще раз дернул ручку двери с табличкой — никого. Я вышел из крытого павильона. Рынок все еще кипел — припозднившийся покупатель, парень моих лет, торговался с непреклонным кавказцем за видеомагнитофон Toshiba. Рядом две тетки паковали в неподъемные коробки пищащих тамагочи, роботов-трансформеров, черепашек-ниндзя и белобрысых китайских Барби. Дед в потертой телогрейке и кроличьей ушанке волок к воротам лотки с сушеной воблой, пахнущие прогорклым рыбьим жиром.

Только за воротами я смог, наконец, глубоко вдохнуть, отрешаясь от какофонии запахов и звуков.

— Эй, ты!

Оклик был негромкий, но я вздрогнул, как от выстрела. Кама в черном кожаном пальто зловещей тенью стоял у меня за спиной. Сердце вновь заполошно заколотилось. Я потянулся за конвертом.

— Ну, не здесь же! – цыкнул бригадир и скривился. От этой гримасы шрам на его щеке стал заметнее, делая лицо похожим на маску.

— За угол зайдем, — вальяжно указал он рукой направление.

Через минуту мы очутились в грязной подворотне. Я в шоке остановился и даже зажмурился на мгновение. У мусорных ящиков, заваленных рваным картоном, битой тарой и гнилыми помидорами, стоял автомобиль.

Он казался огненным драконом, невесть как заброшенным сюда машиной времени. Низкий, приземистый, с хищным прищуром узких фар, он словно готовился взмыть в хмурое осеннее небо. И цвет — алый, пронзительный, будто кровь на асфальте.

— Че застыл? Нравится мой красавец?

— Ему бы на алтарь жертвы приносить, как древнему божеству, — задумчиво пролепетал я.

— Принесем еще, дело нехитрое, — оскалился Кама, и его шрам стал похож на букву s, которая у меня ассоциировалась с паническим SOS. — Mitsubishi 3000GT! Хошь подарю?

— Нет, — отпрянул я, представив цену такого подарка.

— Че, очко сыграло? Ну, значит, не по зубам тебе пока такая тачка. Всяк сверчок знай свой шесток.

— На чужое не претендую…— выдавил я, стараясь не показать свою панику.

— Не претендуешь, так денежки-то чужие отдай! — хохотнул бригадир, выщелкнув из пачки “Parliament” сигарету и заправив ее за ухо.

Я вновь полез в карман за конвертом.

— В машину сядь, не отсвечивай, — скомандовал Кама.

— Испачкать боюсь! — пожал я плечами.

— Не ссы! Не мы для вещей, а они для нас. Масть пойдет, так еще не одну такую красотку поимеем! — назидательно произнес бригадир, вновь демонстрируя хищный оскал и острые мелкие зубы.

Передо мной открыли дверь космического корабля. Я робко провел рукой по кожаному сиденью, упругому, как круп породистого скакуна. Сел. Глубокий ковш кресла плотно обхватил меня в надежном объятии. Дверь захлопнулась плавно и глухо, будто люк подводной лодки.

Кама сел на водительское сиденье. Любовно провел пальцами по кожаному рулю. Поправил крохотные боксерские перчатки, висевшие на зеркале.

Затем взял конверт, картинно достал купюру, посмотрел на свет и потер пальцами. Потом быстро пересчитал всю сумму.

Взяв сигарету из-за уха, Кама достал зажигалку, покрутил колесико, прикурил и сделал глубокую затяжку, пустив голубоватый дым прямо мне в лицо.

— И сколько же здесь? — промурлыкал он, щурясь, как довольный кот, только что сожравший глупую синицу.

— Не знаю, — ответил я, из последних сил пытаясь сохранять спокойствие, — все, что Сема отдал — там, внутри.

— Так не хватает тут, мил человек.

— Что? — у меня внутри все оборвалось.

— Что слышал! — рыкнул Кама. — Как расплачиваться будешь?

Я лихорадочно пытался сообразить, во что вляпался. А бригадир лишь невозмутимо курил, любовно водя рукой с крупной золотой печаткой по массивной ступице со значком в виде трех бриллиантов. Когда я уже почти потерял терпение, он издевательским шепотом произнес:

— Кажется, ты про жертвы заикался?! В начале нашей милой беседы…

— Там вся сумма! — почти выкрикнул я. И опустил глаза. Я ведь и правда даже не пересчитал деньги, просто сунул конверт за пазуху. Идиот!

Запах кожи и пластика нового автомобиля казался тошнотворно сладким. От горьковатого дыма сигареты слезились глаза. А приборы на консоли, казалось, отсчитывали секунды в унисон с моим пульсом.

Гнетущая тишина давила на барабанные перепонки. Бригадир казался уже не вальяжной пантерой, как при первой встрече, а черным пауком-птицеедом, кружащим вокруг добычи, попавшей в сети.

— Дурик ты малахольный! — выдохнул Кама мне в самое ухо. — Разводят тебя все, кому не лень. А ты, лох непуганый, ведешься.

Я чувствовал, что он прав, но как же не хотелось расставаться с иллюзиями. Кама затушил сигарету и кинул в рот подушечку дирола.

— Сема никогда не обсчитается — себе дороже, — прошипел он, обдавая резким запахом перечной мяты. — А тебе наука, сверчок. В серьезные игры не лезть, словам не верить. И помнить, что каждый сам за себя. А за науку — должен будешь. Иди думай, голова-то у тебя для этого. Иль для красоты только?

— А спросить можно? — выдохнул я, вдруг осмелев.

— Спрашивай, коль не шутишь, — ухмыльнулся бригадир.

– Почему Кама?

— НижнеКАМская исправительная колония номер четыре. Три года, восемь месяцев, пятнадцать дней…

Как только мне кивнули на выход, я вылетел из клетки душного салона. Стереть бы эту жуть из памяти.

Ах, да! Больница, шелковая нить жизни, мой полковник… Нужно позвонить!

У таксофона на углу у кинотеатра была с мясом вырвана трубка. Значит, нужно пройти два квартала до гастронома. Там должен работать.

Рифленый жетон с клеймом МГТС. Где-то там, в отдельном кармашке с молнией, чтобы не потерялся и не погнулся. Я сжал его крепко-крепко, до боли в ладони, и рванул вперед, боясь, что остановившись, застыну соляным столбом, не в силах избавиться от липкого чувства, поселившегося где-то глубоко за диафрагмой. Брезгливость? Страх? Тревога?

Нет, просто дивный мир обрушился на меня всей своей пугающей реалистичностью. Вот и гастроном! Рывком открыл дверь телефонной будки, с облегчением услышал гудки в трубке. Нажал на холодные металлические кнопки с цифрами.

— Да, больница! — раздраженный окрик в трубке.

— По поводу Громобоева…

— Еще в реанимации, состояние стабильно тяжелое!

— Но когда же…

— Что вы хотите, молодой человек? — меня, кажется, терпят из последних сил. — Он же древний, как библейский Мафусаил!

Чего я хочу? Чтоб Кузьмич жил!

А ночью выпал первый снег. Непривычно холодный сад стал девственно чистым и почти прозрачным. Фауст замер на пороге, не понимая, что случилось с его родным миром. Но увидев в моих руках поводок, все же решился довериться хозяину и шагнуть в белоснежную неизвестность. Мы чинно вышли за калитку, а дальше пес уже не смог сдержаться. Носился вокруг меня, наматывая круги. Хватал зубами белые хлопья, падающие с небес, кувыркался, смешно дрыгая лапами в воздухе. Байрон сидел на крыльце и через забор из сетки-рабицы скептически смотрел на товарища. Он и так невысоко оценивал умственные способности пса, а сейчас окончательно уверился в своей правоте. Намочить свою шерсть, извозиться в снегу, да еще и радоваться при этом могли только эти глупые животные, на эволюционной лестнице стоящие даже ниже человека, что уж говорить про кота. Байрон щурил янтарные глаза и философски вылизывал розовую бархатную подушечку на задней лапе. Он смирился с этим безумным миром, познав кошачий дзен.

Я помял в ладони чистый снег, скатал из него плотный комок и запустил в корявый ствол старой антоновки. Байрон фыркнул и отвернулся, возмущенный моим непостижимым для разумного существа поведением.

Еще один день на рынке, который я посвятил раздумьям о расширении ассортимента. Кое-кто той далекой осенью уже слышал о мальчике-волшебнике со шрамом на лбу, интересно, когда это можно будет заказать? А еще озабоченные активистки-мамаши из родительских комитетов интересовались рабочими тетрадями и учебниками на целый класс. Это тоже было перспективно. Но как это все организовать? По предоплате? Это вообще законно? Нужно было расспросить у Семы.

А вечером я решил отправиться в больницу: мне до смерти надоел один и тот же холодно-равнодушный голос, пробирающий до мурашек.

Снег таял, превращаясь в грязную кашу. От утренней праздничной чистоты не осталось и следа.

В справочной никого не было, и я, воспользовавшись тем, что попал в приемные часы, пошел в кардиологию. На посту сидела совсем молоденькая девчушка-медсестра с огненно-рыжей шевелюрой, выбивающейся из-под крахмальной белой шапочки. Я включил все свое обаяние, в силе которого не был до конца уверен. Но мне повезло. Девушка мило улыбнулась, когда я спросил про Кузьмича:

— Вы ведь тот самый, из газеты? Тот, кто стариков из пожара на себе выносил?

— Я не выносил, просто…

— А я фанатка супергероев и спасателей! — перебила она. — Читала статью и фантазировала. Смотрели «Бэтмен и Робин»?

— Нет, — удивленно признался я.

— А я в видеопрокате брала, представляете, прям в нашем доме открыли. Правда, качество не очень, перевод еще этот гнусавый!

— А может, вместе в кино сходим? — мне нравился ее юный голос, задорный оптимизм и солнечно-теплая манера общения, поэтому я в первый раз в жизни, кажется, попробовал флиртовать.

А еще после подворотни и машины Камы мне просто необходимо было услышать чей-то живой, теплый голос, ничего не требующий и не смотрящий на меня, как на проблему.

— Сходим, если пригласите! — улыбнулась она. — А взамен могу отвести к лечащему врачу вашего Громобоева.

— Правда? — не верил я своей удаче.

— Конечно, — уверенно кивнула она. — Тем более, что он по совместительству мой старший брат.

Так я познакомился с доктором Светловым.

Солнечная девушка Саша проводила меня в

ординаторскую. Молодой улыбчивый доктор Александр (у их родителей, похоже, с фантазией не очень), такой же ярко-рыжий, как и его сестра, сначала сыпал какими-то непонятными медицинскими терминами. Но потом, видя мою растерянность, вздохнул и поднял на меня свои янтарные, как у Байрона, глаза.

— Меня тревожит психологическое состояние Николая Кузьмича. Он сдался. Говорит: хватит, пожил уже, пора и честь знать. Никитична какая-то его якобы ждет, скучает.

— Давайте я попробую с ним поговорить! – вскочил я со стула.

— Сядьте! — строго сказал доктор. — Кстати, Арсений, он вас вспоминал. Но не торопитесь, пациент только вчера выдал остановку сердца. Через пару дней, надеюсь, переведем его в общую палату, придете и поговорите. Только недолго и постарайтесь не волновать.

— А что можно ему принести?

— Можно нежирный домашний бульон, немного фруктов, кефир или творог. Хорошо бы что-то диетическое, но домашнее. Устал он от казенного. Может, с вами поговорит, поест, и стимул жить появится.

— А пожар? Он не пострадал?

— Нет, но была психологическая травма, которая и спровоцировала инфаркт. Не хочет он уезжать отсюда. Говорит, с Никитичной рядом будет в земле сырой лежать. А уедет — вроде как разлучатся навсегда. В загробную-то жизнь старый коммунист боится поверить, хоть и очень хочет.

— Послезавтра тогда приду, можно? — робко спросил я.

И дождавшись разрешения доктора, продолжил:

— Упертый он, конечно, но что-нибудь придумаем… Главное — жив.

Домой я летел на крыльях надежды. Мысленно ругал себя за ссоры с бабушкой и дедом, давал себе слово впредь держать язык за зубами и беречь свое хрупкое счастье, как зеницу ока.

Глава 19

О дверях, за которыми страшно, и о тех, за которыми ждут

Трек: ДДТ «Это все…»

Следующим вечером я носился по родному городку, как ужаленный. Только сказал, что пойду к Кузьмичу в больницу, как бабуля меня отправила в гастроном за свежей курицей:

— Только Ленинградскую бери — птицефабрика «Северная», ножки Буша покупать не вздумай! Нечего больного человека, ветерана заслуженного, всякой гадостью травить.

Я метнулся в гастроном, потом в «Дары природы» за урюком и черносливом. Бабушка сказала, отправляя меня за покупками: «Компот из сухофруктов — полезно, там же витамины и калий. И еще от некоторых деликатных проблем помогает!» Я в подробности не вдавался. Деньги у меня теперь были — спасибо работе на рынке.

Купил заодно бабуле театральной помадки. А деду — сала. Самая подходящая закусь для его любимой зимней рыбалки.

Потом собрался варить для Кузьмича суп — наука нехитрая, но бабуля выгнала с кухни, сказав, что хозяйка должна быть одна, меня у плиты она терпеть не собирается.

— Убирай потом за тобой! Все ведь угваздаешь, — прикрикнула она. — Завтра бульон сварю, компот и пюре жиденькое из нашей картошечки. Твой генерал-то всю жизнь на казенных харчах, никогда, поди, такого не пробовал!

— Ба, он полковник! — робко поправил я.

— Какая разница! — махнула она рукой.

Бабушка решила, что она завтра все приготовит, а я после работы забегу домой и как раз успею в больницу. Возражать было бесполезно.

Спал в ту ночь я тревожно. Слушал, как тикают часы, как среди ночи Байрон, чавкая, лакает молоко из блюдца. Сон все не шел. Как там Кузьмич? Не надумал ли чего лишнего? А бабуля? Будто нет у нее своих забот — внучок подкинул. Заснул лишь под утро, забывшись короткой рассветной дремой.

Ровно в пять вечера стоял у дверей кардиологии. В сумке уютно звенели еще теплые банки, завернутые в старое махровое полотенце. Покачивалась бутылка с компотом. Саши на посту не оказалось, и я, неожиданно вспомнивший о «Бэтмене» и приглашении в кино, обозвал себя «обломщиком». В следующий раз нужно обязательно загладить вину перед солнечной девушкой и ее супергероями.

Дежурная медсестра вручила мне халат, недовольно буркнув:

— Громобоев ваш все еще в палате интенсивной терапии. Недолго там! — и отвлеклась на других посетителей.

Я подошел к облезлой двери с надписью «ПИТ». Замер, как перед прыжком, и дернул ручку на себя. В душном помещении, освещенном мертвенно-белыми лампами дневного света, попискивали какие-то приборы. Пахло лекарствами и хлоркой. Я растерялся и не сразу понял, к какой из пяти коек в палате подойти. Перед болезнью все равны: потухшие взгляды, осунувшиеся серые лица, измученные и отрешенные.

Да вот же он, мой Кузьмич, лежит, отвернувшись к стенке на высокой койке. Я подошел поближе. Морщинистая старческая рука с извилистыми дорожками вен лежала поверх застиранного пододеяльника. Редкий седой пушок обрамлял блестящую лысину. Тонкая, как у цыпленка, шея покоилась на смятой подушке. А прозрачные глаза цвета декабрьских серых сумерек смотрели в одну точку. Остановившийся взгляд, застывшее время…

Где мой бравый полковник, проницательный остроумец, подвижный, как ртуть? Язвительный шутник, с мгновенной реакцией, который за словом в карман не полезет?

Бессонной ночью я готовил речь, как важно не сдаваться. О том, что мы справимся. О том, что будем жить. А сейчас в горле стоял горький ком. Я смог лишь присесть на корточки и прошептать:

— Прости!

Кузьмич вздрогнул, будто от испуга, и посмотрел куда-то сквозь меня. Казалось, он видит то, что недоступно моему взгляду. Будущее? Или прошлое, в котором ему было гораздо лучше, чем сейчас?

Я чувствовал, что в носу защипало, и потер переносицу, борясь с непрошеными слезами.

Тонкие синеватые губы, покрытые коркой, шевельнулись:

— Сенька, ты? Не думал, что свидимся…

— Я подвел, — хрипло бормотал я, — обещал помочь и вот…

— Ты один и вступился, — полковник глубоко вздохнул, будто не хватало воздуха.

— Бабуля бульон сварила. Теплый еще…

— Сень, не хочу. Надоело. Больно это — жить.

Я чувствовал обреченность — в его надтреснутом голосе, в опущенных уголках сухих губ, в сурово нахмуренных кустистых бровях.

— Обидится она, если даже не попробуешь, весь день у плиты сегодня суетилась, а у нее суставы…

— Сень, зря ты это все. Еще и бабулю свою напряг, — Кузьмич прикрыл глаза.

— Нет, пожалуйста, не отказывайся! Как в детстве — ложечку за бабушку и ложечку за меня.

— Детство-то у меня детдомовское! Кто ж там уговаривать-то будет? — выдохнул полковник.

Я замолчал. А потом поднял чуть повыше его подушку, взял с прикроватной тумбочки ложку и зачерпнул бульона.

— Попробуй хоть, какой душистый! Бабуле скажу, что не напрасно старалась.

— Сеньк, ты помереть мне спокойно дашь или нет? — возмутился Кузьмич.

— Время твое еще не пришло, раз на пожаре не сгинул. Другие планы на тебя там, наверху.

— Какие планы? Забыли там про меня, да и все!

— Но я-то помню!

— Не-е, ну чисто банный лист. Пристал — не отлепишь!

Я уверенно кивнул.

А Кузьмич притворно поморщился:

— Ладно! Дай тогда ложку, сам поем, еще не хватало со мной сюсюкаться!

Он съел совсем чуть-чуть:

— Все, не могу больше. Бабуле поклон передай, знатная мастерица!

— Там еще пюре и компот. В холодильник поставлю. Может, товарищей угостишь.

— Едоки они так себе, но чем черт не шутит! — устало, будто через силу улыбнулся Кузьмич.

— И еще… Можно я завтра приду?

— Приходи, коль делать больше нечего, — тихо проворчал полковник.

Я поцеловал его в пергаментную щеку, а он даже попробовал еще раз улыбнуться на прощание.

Я пришел на следующий день. Полковника перевели в общую палату.

Через два дня лицо его уже не казалось мне таким землисто-серым.

Через три дня он первый раз рассмеялся.

А через неделю доктор Светлов пожал мне руку и сказал, что кризис миновал.

В те дни я зорко следил за Кузьмичом и отмечал малейшие изменения, как тревожная мамаша у своего новорожденного младенца.

Я старался избегать травмирующих тем, помня, что волноваться моему бравому ветерану нельзя. Однако он заговорил сам:

— Сень, вот ведь парадокс! Жив-то я благодаря той, на которую раньше постоянно злился!

— Благодаря Никитичне, что ли?

— Какой Никитичне? На нее я не злился ни разу в жизни. Да и не совсем я в маразме, чтобы могилу ее ворошить…

— А благодаря кому тогда? — усмехнулся я.

— Благодаря коленке моей!

— Коленке? — хмыкнул я.

— Да, артрит у меня. Дергает, выкручивает, особенно на погоду. С палкой вот теперь хожу, как Чарли Чаплин. Цилиндр бы мне еще, да усики! Мож, тоже бы жену молодую на старости лет себе нашел, да выводок детей настругал. Раз раньше не сподобился.

Я усмехнулся.

— Эй, изменщик коварный! А твоя вечная любовь?!

—Да шучу я, Сеньк! Кому я теперь нужен, бездомный старик с клюкой, инвалид.

— Мне нужен, — попытался я его успокоить. Мне нравилось, что он разговорился.

— Ну, если только тебе, чудику.

— А коленка твоя причем?

— Да перед дождем ныла, зараза! — махнул он рукой. — Я ни сидеть, ни лежать не мог. Места себе не находил. Вниз спустился к вахтеру нашему. Там пожар меня и застал — мы с вахтером в 01 позвонили. Потом кричали, людей будили. А как огонь разбушевался — в парк я похромал. А кое-кто из наших ведь крепко спал, да так и не проснулся, Сень!

— А ты знаешь, что с ними со всеми случилось? С Семеном, с Вано? — заглянул я в его глаза.

— Так расселяли же нас перед закрытием. Слава Богу, а то жертв было бы на порядок больше. Вано в Серпухов уехал, в другую богадельню. А Семен умер, еще до пожара.

— Как? — ужаснулся я.

— Так, Сень! Это у нас, стариков, обычное дело. Мы ж древние, как экскременты мамонтов!

— Вечная память ему.

— Он хорошо умер, во сне. Это не каждому дано. Теперь, наверное, уже с сыном встретился, с которым так разлучаться не хотел.

— А другие?

Я задержал дыхание, боясь услышать ответ.

— Зою видел. Бегала, кричала, металась. Ее пожарные вывели, а она обратно рванула. Все мальца своего искала. Так и смерть свою нашла.

— А про мальчика ее ничего не известно? — нахмурился я.

— Он, Сень, чудо наше солнечное, если пугался чего, прятался. То под кровать, то в шкаф, то за кресло. И сидит тихо, как мышонок. Думал, видать, не заметит его горе, мимо пройдет. Только вот от огня не спрячешься. Сожрет — и не подавится!

— А, может, его спасли, а он и имя свое назвать не смог? Ведь про него и не знали толком, на птичьих правах в богадельне вашей жил.

Кузьмич вздохнул. Какой-то прибор у его койки жалобно пискнул.

— Знаешь, сынок, жестоко это, но мое мнение, лучше б ему умереть. Как он без матери-то? Дите убогое…. Кому нужен? Он ведь, как зверек неразумный…

— Кузьмич, ведь это все из-за меня. Не смог… — понурил я голову.

— Сень, ты надежду нам дал, а она дорогого стоит. И борьбу твою отчаянную — один против всех — мы видели. Чай, газеты читаем. Только человек для системы — как Котенька для того самого пламени. Сожрет и косточек не оставит. Это нам всем и показали, бестолковым.

Я встал со стула у его постели, не в силах спокойно усидеть на месте.

— А ты, Кузьмич? Что теперь с тобой?

— Эх, Сень, сердце кровью обливается, как подумаю, что от могилки родной уеду. И тебя больше не увижу. Только делать нечего…

Кузьмич снял очки, потер переносицу. А потом тихо добавил:

— На квартиру-то свою я дарственную подписал, как в богадельню переехал. Брат у меня был, старший. Благодаря ему и выжил в детдоме. На войну в 41-м нас обоих призвали. Только он под Сталинградом сгинул, а я до Берлина дошел.

Кузьмич тяжело вздохнул, но продолжил:

— Сынок у брата моего остался, племянник мой единственный. Ему я все отдал — своих-то детей Бог не дал. Он тогда в Израиль собирался — жена у него оттуда. Квартиру он продал, деньги нужны были на новом месте обустроиться.

— А сейчас? — ляпнул я и запоздало смутился, что лезу не в свое дело.

— Сейчас меня к себе зовет. Только не поеду я, помирать на Родине надо.

Кузьмич замолчал, а потом сон сморил его, и я укрыл его тонким больничным одеялом со штампом. Тихонько попрощался с товарищами Кузьмича и прикрыл дверь.

Я шел домой, а в ушах, как эхо, повторялось «Помирать на Родине надо».

Вечером перед сном в мою комнату пришла бабуля. Села на край кровати, задумавшись о чем-то. А потом сказала:

— Сень, добрая ты душа. Вижу, что терзаешься, хочешь ветерану помочь. Страшно это, но приходит время, когда понимаешь, что всем не поможешь.

— Ба, я все понимаю, — прошептал я, — только сердце замирает, как подумаю, что уедет он в чужое место, никому не нужный и неприкаянный. Совсем один на всем белом свете. Не жить — доживать.

— Сень, только вот как ему помочь-то? К нам его забрать? Дед не вынесет, характер… Ты же знаешь. Менять что-то в таком возрасте…

— Баб, я все понимаю, не маленький.

Она поцеловала меня в лоб и подоткнула одеяло, как в детстве.

А потом робко спросила:

— Сенечка, а с Марусей что? Поругались вы, что ли?

Я лишь вздохнул, ничего не сказав. А бабуля ласково произнесла:

— Помиритесь еще, ты только горячку-то не пори. Эх, молодежь!

Она покачала головой и вышла, прикрыв дверь в комнату.

Потом пришел дед.

— Сеньк, не спишь еще? — громко спросил он.

— Нет.

— Ты не думай, я всегда на твоей стороне, только вот бабка твоя привыкла хозяйкой быть в доме. Ей покоя хочется и стабильности.

— Ты о чем? — приподнялся я с подушки.

— Знаю, не можешь ты своего полковника на чужбину отпустить, но вот мы…

— Дед, я понимаю, это точно не выход. Помочь одному человеку, при этом нарушив покой других. Не по-человечески это. Надо другой выход искать. Но какой, ума не приложу.

— А ты подожди чуть-чуть, — устало выдохнул он. — Жизнь сама подскажет. И с Марусей тоже…

Он похлопал меня по плечу и вышел из комнаты.

В четверг я вновь сдал недельную выручку Семе. Идея о закупке учебников хозяина заинтересовала.

— Организовывай, дело выгодное. Собирай заказы, рекламируй, но учти — работа только по предоплате.

Я кивнул, надо было все обдумать. А Сема вновь протянул мне конверт.

— Вот, для Камы.

Меня перевернуло.

— Что, нагнал бригадир ужаса? — ухмыльнулся Сема.

— Да, неприятная личность, — поморщился я.

— Приятная или нет — не наше дело, — назидательно произнес он. — Плати и все будет в порядке. А в страхе держать — это он умеет, работа такая. Я после первого серьезного с ним разговора вообще на неделю в запой ушел. Жить не хотелось — не то, что бизнес держать.

— А сколько в конверте? — нахмурился я.

— Вот смотри, лист с расчетами кладу, Виктор Палыч с Камой точность любят. Кстати, учись, присматривайся, потом сам все считать будешь.

— Сам? — испугался я.

— Да дело нехитрое, — махнул рукой хозяин. — А мне сейчас не до этого. Комок открываю, помнишь, про московский секс-шоп-то тебе рассказывал? Он там красивый, весь в зеркалах и розовых сердечках. Консультанты, как из борделя: молодые и пафосные. И название такое… Как там? Кино еще есть…

— «Любовь и голуби»? — брякнул я.

Сема заржал.

— Какие еще голуби? А, вспомнил, «Основной инстинкт».

— А ты как свое детище назовешь?

— Не думал пока. Мож, у тебя какие идеи? Ты ж у нас парень с фантазией!

— «В гостях у сказки», — ляпнул я первый попавшийся вариант, — или это… «Штучки-дрючки».

Сема вновь захохотал, распугивая припозднившихся посетителей рынка.

— А ты молоток, доцент! «Штучки-дрючки» — это звучит. Голова! А я сперва думал, Жорик мне какого-то малохольного подсунул! — Он задумался. — А может, консультантом в комок мой пойдешь? Морда у тебя смазливая, язык подвешен. Дело выгодное, зуб даю.

— Нет, — отчаянно замотал головой я. — Лучше с книгами.

— Ну, да, это я не подумавши брякнул. Ты поди с бабами-то только после свадьбы! А сначала — одобрение семьи и венчание в церкви! — Сема хрюкнул. — Ну, как знаешь. Мое дело предложить…

Сема ушел, я долго раскладывал привезенный товар, оттягивая самое неприятное — встречу с Камой. Рынок почти опустел, когда я собрался с духом и направился к тяжелой двери. Той самой, двери в Нарнию, страну, где узурпатор Мираз истреблял коренных жителей, уничтожая магию. А коварный божок Таш пожирал души тех, кто в него верил. Я зажмурился, коря себя. Вечно мои сравнения не к месту!

Дверь в другое измерение была чуть приоткрыта, слышались голоса. Я сжался, как кролик, собирающийся шагнуть в лисью нору. Голос Камы, хрипловатый и резкий, я узнал сразу:

— Ты не забыл, с чьей руки кормишься? И кто у руля теперь…

Незнакомый глухой голос что-то ответил, слов я не разобрал.

Здравый смысл вопил, что нужно уходить. За дверью явно обсуждали что-то, не предназначенное для посторонних ушей. Однако ноги будто приросли к полу.

— Накосячили вы тогда с мальчишкой-дауном, Борис в ярости. Вам же сказали, его…

От порыва ветра дверь захлопнулась. Я вздрогнул, как от выстрела. Уйти? Или постучать и посмотреть с кем говорит Кама.

Борис… Мальчик-даун…Может, речь о Котеньке?

Сердце колотилось. Пульс стучал в ушах. Я сжался, как от удара.

А потом сжал в руке пухлый конверт и постучал.

— Че надо? — рыкнул Кама из-за двери.

Я вошел. Бригадир вальяжно сидел в кресле, задрав ноги в грязных кроссовках на стол. Несмотря на разговор на повышенных тонах, он выглядел спокойным и расслабленным. В кабинете пахло сладким одеколоном и крепким табаком. Перед Камой стоял приземистый мужик с бычьей шеей и маленькими бегающими глазками в синем спортивном костюме с лампасами. Его я видел впервые. Он явно был на взводе в отличие от бригадира: на лбу блестели капли пота, бескровные губы были нервно закушены.

— А, сверчок, явился? — бросил Кама, крутя колесико неизменной зажигалки Zippo. Я посмотрел на синий язычок пламени и тихо ответил:

— Деньги принес.

— Деньги — это хорошо. Только у меня неприемные часы. Видишь, занят? — он кивнул на нервно переминающегося с ноги на ногу собеседника.

— А как же… Может, все-таки возьмете, не таскать же такую сумму?

— Не, ну ты посмотри, совсем оборзел, — ухмыльнулся бригадир, обращаясь к «быку». Сказано — занят! Завтра в гараж принесешь. До обеда там буду. А теперь пошел вон, — Кама издевательски помахал рукой мне вслед.

Я не нашел в себе силы спросить, где этот гараж, вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Домой я шел пешком — боялся карманников, орудующих в автобусе. Бабушка часто пугала:

— Сумки режут, а ты и не чуешь!

Шел, нарочно выбирая самые многолюдные улицы с хорошим освещением. Рука — в кармане, сжимает шершавый конверт.

Только дома мог вздохнуть спокойно.

А после ужина дед сказал:

— Людмила днем забегала, тебя спрашивала. Вопрос у нее к тебе.

— Какой? — только болтушки Людмилы мне не хватало для полного счастья.

— Я почем знаю, — огрызнулся дед, — сходи — она все расскажет.

Идти никуда я, конечно, не хотел. Но слушать ворчание деда мне хотелось еще меньше. Поэтому я все же собрался, прошел самой короткой дорогой через сад и постучался в окно.

Штора отодвинулась. Людмила открыла дверь:

— Сенечка, как хорошо, что ты пришел. Заходи, поговорить надо!

Я зашел в прихожую с облупившимися по углам стенами, покрашенными когда-то темно-зеленой краской. Стекло в одном из маленьких окошек треснуло, из него тянуло холодом, и Людмила зябко завернулась в серый пуховый платок, кое-где проеденный молью.

— Сень, у Олежки с русским совсем швах…, — начала соседка. — Ты бы подтянул его. Когда вы с ним занимались, он даже читать начал и правила учить. А сейчас класснуха его звонила, говорит, два за четверть выходит!

— Люд, так это лето было, а сейчас я ж работаю с одним выходным. Времени совсем нет!

— Сень, да я ж не за так! — затарахтела соседка. — Бабуля твоя мне про ветерана рассказала. Про неприкаянного. Так я могу баню сдавать. Пусть полковник твой живет! И к тебе поближе, и ему удобно.

Я замер. Это был хоть какой-то вариант. Но не слишком ли там убого для Кузьмича?

— Люд, да там же нет ничего! — притворно нахмурился я.

— Как ничего? — возмутилась соседка. — Есть там все необходимое: вода, ну, холодная, правда. Газ, АГВ, свет.

Она на минуту задумалась, а потом добавила:

— Так я с тебя много-то не требую! Занимайся с Олежкой пару раз в неделю да коммуналку оплачивай. И ладно. Она говорила быстро, будто боялась, что я откажусь, и тогда рухнет её собственный план — и для Олежки, и для Кузьмича:

— А что там ремонт требуется, и удобства во дворе, так ты с руками, со временем все обустроишь! А так нормально. Въезжай — и живи! Кровать есть, шкаф, плита старенькая. Холодильника нет, конечно, ну так зима на носу, продукты и за окно вывесить можно!

Я представил Кузьмича в маленькой бревенчатой бане, пахнущей смолой и березовыми вениками. За колченогим столом. У крохотной плиты на две конфорки. У крыльца, в валенках и телогрейке. Не хоромы, конечно. Но жить можно. А главное, среди людей. А чем могу — помогу. Да и бабушка с дедом помогут, хоть и поворчат для порядка.

Я вернулся домой. Дед, который явно уже знал о планах Людмилы и не сомневался в моем решении, одобрительно покивал головой.

— Это к лучшему, Сень. Может, и убого маленько, но зато не на чужбине. Да и он, полковник-то твой, всю жизнь не в царских хоромах прожил: то детдом, то окопы да землянки, то гарнизоны, а на старости лет и вовсе богадельня, казенный дом. Баня-то ему после всего этого райскими кущами покажется. Спокойно здесь у нас, воздух, места святые — только здесь и доживать…

— Жить, дед! — поправил я.

— Ну, ты у нас ученый, тебе видней! — усмехнулся он.

— Какой из меня ученый! Так! — отмахнулся я.

А потом положил конверт под подушку. Усталость накрыла меня, и я сразу отрубился, проснувшись только утром. Но не от звонка будильника, а от громкого, настойчивого стука в окно.

Глава 20

О ранних гостях, чужих сочинениях и о нитях, сплетенных в клубок

Трек: Наутилус Помпилиус «Я хочу быть с тобой»

Я протер глаза — на часах было шесть утра. Рановато для гостей. Может, что-то случилось? Торопливо сунул ноги в шлепки — полы в доме холодные — и выглянул во двор. За окном стояла Людмила. Она виновато улыбнулась и махнула в сторону крыльца. Я тихонько прикрыл дверь, стараясь никого не разбудить. Накинул старый ватник, переобулся в сапоги и вышел на крыльцо.

— Сень, — начала Людмила и опустила глаза, — Олежек вот сочинение написал, проверить бы, а то грымза эта пару опять выставит.

— И ты из-за этого прискакала с утра пораньше? — возмутился я.

— Ну да, пацан вчера до ночи сидел, стонал, что не понимает, как писать. Я уж и орала, и за ремень хваталась. А самой жалко его, сил нет. Учителя сейчас такие, совсем без понятия! Только требуют — совсем ничему не учат! Одни контрольные да сочинения! А нам, родителям, мучайся!

— А Олег сам что же не пришел? Я б ему объяснил…

— Да ты че, Сень?! Он же и так не высыпается. А ты ведь в семь на рынок уходишь, я проследила. Успеешь все ему исправить! — Людмила зевнула, прикрыв рот ладонью.

Я обреченно кивнул, мысленно проклиная все подряд: и избалованного лентяя Олежку, и его суетливую мамашу, и школьную программу за седьмой класс. И себя самого, за то, что не смог отказать.

— Ну, ты исправь все и принеси мне тогда. Чего я ждать-то буду? Мне завтрак готовить, ребенка в школу собирать! — развела руками соседка, заискивающе улыбаясь.

Я покачал головой, глядя ей вслед, открыл тетрадь и прочитал первые строки:

«На картине Григорьева я вижу врОтаря. Это пОцан в шортах. Он сАгнулся и ждёт мячЬ...»

Исправлению этот шедевр не поддавался. Надо было переписывать. Но как? Если я напишу сочинение за него, то учительница вряд ли закроет глаза на столь очевидный подлог и внезапное изменение стиля.

Я отпустил Фауста побегать, а сам взял чистую тетрадь и карандаш из дома, сел на лавку и начал безуспешно вживаться в роль тринадцатилетнего балбеса. Мой пес несколько раз подбегал, становился передними лапами на лавку и тыкался мокрым носом в тетрадный листок, удивляясь, чем это его хозяин так занят. Я гладил его по лохматой голове, зачеркивал строку и вновь писал. Наконец сочинение было готово. Я отнес тетрадь Людмиле, она горестно заохала:

— Это что ж, переписывать еще? Когда ему?

Но я, не слушая причитаний, отправился домой. Пора было на работу.

— Куда тебя носило-то в такую рань? — сонно проворчал дед, оторвав голову от высокой подушки в мелкую синюю клетку.

— Да я с Фаустом гулял, спи, все в порядке, — успокоил его я.

Раздраженный и невыспавшийся, я пришел в свой книжный закуток. Тяготили и встреча с Камой в его загадочном гараже, и чрезмерно активная Людмила с амебным сыночком. Да и Кузьмич вызывал опасения. Как он отреагирует на мое предложение?

Во рту стоял горький привкус — то ли от дрянного кофе Пеле, проглоченного второпях, то ли от волнения. Чтобы чуть успокоиться, я взял купленный заранее в канцтоварах ватман и маркеры. Разложив лист на прилавке, я намалевал яркое «Заказ учебников, контурных карт и атласов. Скидки оптовым покупателям». Внизу нарисовал потрепанный портфель с торчащей книгой и длинной линейкой. Подумал, и пририсовал пару кривоватых пятерок.

Примитивное творчество так поглотило меня, что я не заметил первого посетителя. Он стоял в дверях и презрительно щурил бесцветно-серые глаза, будто все вокруг вызывало у него презрение. Это был Алексей, тот самый бальник, надеюсь, уже бывший парень Ларисы.

— А вы, Арсений Сергеевич, гляжу, выживете даже после ядерного взрыва, как таракан. Из универа выставили — так вы здесь на теплое место пристроились, — гнусавым голосом протянул он.

— Завидуете, Алексей? — поразился я.

— Диву даюсь! —небрежно бросил бальник. — Ну, ничего, недолго вам здесь красоваться! — мне показалось, что он хотел добавить что-то еще, но промолчал.

Я лишь пожал плечами. А Леха в ответ смачно харкнул прямо на прилавок, развернулся и быстро удалился, держа спину неестественно прямо по старой привычке танцора. Его речь, будто напоказ, и театральность поведения сразу напомнили мне выступление на паркете: зализанные волосы, слипшиеся от геля, блестки на груди концертного костюма, узкие брючки, обтягивающие тощие кривоватые ноги и неестественно вывернутые, как у кузнечика, колени. Даже сейчас, одетый в куртку и джинсы, он казался каким-то искусственным, пластиковым: быдловатым хамом в роли примерного студента. Интересно, откуда в нём столько злости? Это не просто ревность к Ларисе — тут что-то глубже, личное. И эта детская выходка… будто нарочно, чтобы сильнее задеть.

У меня руки чесались схватить его за ухо и ткнуть в грязный прилавок носом, как нашкодившего щенка. Но я же педагог… взрослый. Хотя какой я педагог теперь!

Я вытер за ним, чертыхаясь, прилепил плакат к двери на скотч, убрал маркеры, поправил книги на полках.

— О, пчела Майя, собственной персоной, — услышал я хриплый голос за спиной, — плакатик наваял, чистоту навел… Может, ко мне домой придешь уберешься?

Я обернулся. Жорик стоял, вальяжно привалившись к двери моего закутка, и улыбался.

— А самому слабо? — подколол его я.

— Не царское это дело! — фыркнул Жорик. — Я так-то природой для другого задуман.

— Для чего, интересно? — не удержался я.

— Я, ботан, творец! Мастер художественного слова! — пафосно вещал мой однокурсник. — Вот где ты видел, чтобы Толстой там или Пушкин полы мыли?

— Ну у тебя и сравнения, Жор! — усмехнулся я.

— Не, ну а с кем еще сравнивать? Лондона-то твоего любимого я на две головы выше. Он бы от зависти сдох, если б мои статьи прочел! И вообще, — хитро прищурился он, — а бабы тогда на что, если мужики по хозяйству шустрить будут?!

— Ну, значит, жену тогда проси порядок навести.

— А вот тут, ботан, неувязочка вышла… — он потер заросший пегой щетиной подбородок. — Обидел я ее!

— Что, опять с любовницей тебя застала?

— Не-е… Духи мамаша ей подарила на днюху, Валька их на трюмо поставила. Коробка какая-то странная — будто картина в рамке, а флакон вообще с губами и носом…

Жорик замолчал, трагически задумавшись.

— Ну, и…— прервал я молчание.

— А я с похмелья был. Ты ж знаешь, я когда в таком состоянии, заснуть не могу, если в доме что-то горючее стоит… Выпил я их. Потом два дня ладаном икалось.

Я сначала старался сдержать смех, но тут меня просто прорвало. Я заржал так, что Ашот со стуком воткнул топор в колоду и, оставив поросячью тушу в покое, вопросительно уставился на наш угол. Я жестом показал, что все в порядке, но перестать хохотать не мог.

— Ботан, вот ты ржешь, а Валька знаешь, как орала? Французские, говорит, «Сальвадор Дали»! А ты, плачет, выжрал и не подавился! А потом к подруге ночевать ушла!

— А ты?

— И я ушел, к Соньке из гастронома! Она баба щедрая, духов бы для любимого не зажмотила!

— А Костик?

— А Костика я матери отвез в деревню! Пусть воздухом дышит. Меня мать воспитала, человеком с большой буквы Ч сделала. И его на ноги поднимет.

— Жор, а ты чего пришел-то? — ухмыльнулся я.

Однокурсник вновь почесал подбородок.

— Я это… Дай Константину Георгиевичу на памперсы-то… В десять магазин за углом открывается…

— Какой магазин за углом? «Детский мир»? — снова заржал я. — Или ты про автолавку в деревне Красный Лапоть? Туда ты сына отправил? Там памперсами теперь торгуют?

— Какой еще Лапоть? Из села Жокино мы, в Рязанской области!

— Так ты коренной жокинец?

— Да, и горжусь этим, между прочим! Денег дай, ботан, похмелиться мне надо, трубы горят. Понял же все, не выпендривайся!

Я полез в карман.

— Жор, на, только…

— Не сопьюсь, ботан, не боись! Я для сына примером быть должен! Чтоб, как говорится, до синевы выбрит и слегка пьян. Или наоборот, что ли?

Он попрощался и пошел на выход, но я окликнул его.

— Жор, мне надо Каму найти. Знаешь такого?

— Обижаешь, ботан, я полгорода знаю. А уж бригадира-то здешнего изучил вдоль и поперек!

Я вновь улыбнулся — с Жориком забывались все печали.

— Мне в гараж к нему надо. Где это?

— А! Так он автосервис держит. Как с рынка выйдешь, направо. Там еще реклама автомойки с бабой в купальнике, знаешь?

Я выдохнул. Автосервис я знал, это было реально недалеко. Мы распрощались, довольные друг другом.

Я закрыл свой лоток, повесив на стекло записку с кривой надписью: «Перерыв 15 минут». Сунул за пазуху конверт.

Через пять минут я уже стоял у облезлых ворот гаража. Потянул на себя дверь, которая отворилась с глухим скрежетом. В гараже было сумрачно. Один мужик возился со старой черной Вольво. Другой лежал на каталке под брюхом Фольксвагена.

Я сделал пару шагов. И тут раздался визгливый лай. Цокая когтями по испачканному мазутом бетону, на меня выбежало странное существо с безумным ирокезом на голове. На тонкой серой шейке с темными пятнышками красовался голубой ошейник с переливающимися камешками. Тщедушное тельце защищала от холода кашемировая попонка цвета морской волны. На дрожащих лапках и куцем хвосте торчали пучки редкой серой шерсти. За уродцем вальяжно вышел Кама.

— Элвис, радость моя, не надрывайся! — бригадир ловко подхватил существо под живот. — Мальчик нам бабки принес, видишь, какой послушный и дрессированный! Место свое знает, тапочки по свистку приносит… Еще команде «фас» обучим, и цены ему не будет.

Я молча протянул конверт.

В этот раз бригадир просто сунул деньги за пазуху, не пересчитывая.

Я развернулся, собравшись уходить. Но что-то остановило меня.

—А что это за порода? — поинтересовался я.

— Китайская хохлатая, чистый эксклюзив. Одежку вот для него братан мой из Милана привез, ошейничек… Здесь о таком и не слышали! — Кама ласково почесал песика за треугольным серым ухом. — У него родословная длиннее китайской стены. А уж стоит…

— Неужто дороже человеческой жизни? — нахмурившись, ляпнул я.

— Конечно! — Кама ухмыльнулся, и глаза его превратились в две узкие щелочки, а шрам на щеке четко разрезал лицо. — Жизнь-то нынче совсем не в цене, сверчок! Особенно у любопытствующих, да на пожаре гуляющих. За таких и гроша ломаного не дадут, правда, Элвис?

Сердце пустилось вскачь, болезненно ударяясь о ребра.

— Цена для жизни человеческой не назначена, это правда. Да только одному Богу дано ей распоряжаться, — голос слегка дрожал, но я из последних сил старался держаться уверенно.

— Это да, но и нам негоже глупости делать, о близких забывая. Кстати, полковнику привет передавай!

Я совсем ошалел от опасных намеков Камы:

— А откуда вы про полковника-то?..

— Приглядывать за тобой велели, серьезные люди спрашивали. Да и сам я, честно говоря, маленько заинтересовался — уж больно ты странный. Так что рамсы не путай, сверчок, сиди себе, да не ерзай!

Как я доработал в тот день, не помню. Кажется, что-то продавал, отвечал на чьи-то вопросы. А перед глазами неотвязно стояли пальцы Камы, перебирающие шерстку серого уродца Элвиса, и в ушах звучал его вкрадчивый голос: «Не ерзай!»

В этот день я смалодушничал и не пошел к Кузьмичу. Надо было все обдумать. Просто набрал намертво отпечатавшийся в памяти номер дежурной медсестры кардиологии.

— Алло! — раздалось в трубке жизнерадостное приветствие.

Хоть здесь повезло. На посту была солнечная Саша. Она узнала меня и согласилась сама сходить проведать моего полковника. Передать ему, что я занят и не приду сегодня вечером. Саша, кстати, напомнила мне о кино:

— Представляете, в видеосалоне у меня рядом с домом на этой неделе «Крик» крутят, а я на ужастик одна боюсь… Может, вместе сходим?

Никуда идти с ней мне не хотелось, воспоминания о Марусе, все еще свежие, мешали новым свиданиям. Поэтому я промямлил нечто неопределенное в ответ, мысленно ругая себя на чем свет стоит.

Вечером к нам прискакал Олежка с тетрадкой и учебником русского под мышкой.

— Сень, Михална тебе четыре-четыре за сочинение поставила, — сообщил он, плюхаясь на стул. — Получше, что ль, постараться не мог?

Требовать от Олежки, чтобы называл меня официально, по имени-отчеству и на «вы», было бесполезно. Он, всего на тринадцать или четырнадцать лет младше меня, наверняка помнил еще те времена, когда я сам учился в его школе у той самой Серафимы Михайловны. Для него я навсегда останусь соседом Сеней. Поэтому я лишь вздохнул:

— Если б я написал без ошибок, твоя Михайловна ни за что бы не поверила, что твой стиль настолько изменился за один вечер.

— Давай у тебя сегодня позанимаемся? — чуть запоздало предложил он. — Там мой блудный отец явился, будут сейчас с матерью орать, обвинять друг друга, что неправильно меня воспитывают!

Отец Олежки, шофер-дальнобойщик, ушел от Людмилы лет пять назад, но деньгами помогал и регулярно требовал от соседки отчет о проделанной с сыном работе.

— Сень, батя сказал, если на три русский в следующей четверти вытяну, он мне Соньку-Плейстейшн купит. Так что уж ты давай, упражнение-то домашнее пиши. Почерк бы еще мой научился подделывать…

— мечтательно протянул он, глядя куда-то в потолок.

В этот вечер мы осилили только одно домашнее упражнение. Попытались разобрать новую тему «Склонение причастий». Но оказалось, что такое причастие Олежка не помнит. Нужно было начинать с азов. Договорились, что пацан будет приходить ко мне каждый вечер, кроме выходных.

Собираясь домой, Олежек вдруг спросил:

— А чего, правда этот твой предбанник крематория специально спалили? Чтоб гостиницу строить?

— Что? — вытаращил я глаза.

— Ну, там завалы расчистили и уже стройку собираются начинать, мы с пацанами видели.

— Но с чего ты взял? О поджоге-то? — я был поражен его словами.

— А мы с ребятами на пожар рванули в ту ночь. Щелкать все подряд! — я удивленно уставился на мальчишку, не понимая, о чем он говорит, а он продолжал.

— Ну, че тормозишь? Другану моему отец фотик клевый подарил — кадры отпад получились. Зарево, дым столбом, искры! Как в аду! Офигели, когда из фотосалона забрали! — восхищенно расписывал Олег.

— И?! Ты видел там что-то интересное? На фотках или на самом пожаре? — вытягивал информацию я.

— Тебя видел на пожаре, но не подошел, побоялся, по шее дашь и маман нажалуешься, — махнул рукой парень. — Но ты и не замечал ничего, носился как чокнутый, бабку какую-то на руках в скорую тащил. Потом искал кого-то.

— Ясно. То есть ты за мной следил?

— Больно нужно! А вот какой-то мордастый мужик в кожанке на тебя косился.

— Мужик? — переспросил я.

— Ну да! У него машина еще зачетная — джип Pajero черный. Стекла сзади тонированные. Мы хотели его тачку сфотографировать, а он нас обматерил и уехал.

— Да вы прямо агенты Малдер и Скалли, ничего от вас не укроется, — искренне восхитился я.

— У него в машине еще пацанчик сидел. — вдруг добавил Олег. — Местный дурачок...

— Что? — воскликнул я.

— Да нормально все, че орешь-то? — махнул он рукой.

— Ты видел на пожаре мальчика? — допытывался я.

—Ну да! Мы раньше с пацанами часто в парк ходили, в тот, что у этого твоего стариковского отстойника. А там этот дебил с мамашей своей, мегерой, гулял. Улыбается, слюни текут, «Котенька-Котенька» лопочет — довольный! Мы ржали, а тетка эта бесилась, — Олежка замолчал.

— А в ту ночь? — теребил его я.

— В ту ночь он в машине орал дурниной. Мужик дверь открыл, замахнулся, чтоб замолчал. А дебил в саже, сопли по щекам размазывает и пуще прежнего заливается. Мужик тогда дверью хлопнул, выругался и на машине его увез.

— Какой мужик?

— Да говорю же, мордастый качок с бритой башкой в кожанке! На джипе! Ты в натуре тормоз какой-то, хоть и заливал мне здесь про причастия какие-то! — Олежка начал одеваться. — Пойду я! До завтра!

Я чувствовал, что странные события все туже закручиваются в какой-то невообразимый клубок. Где Котенька? Что за странные личности на пожаре? А главное, что со всем этим делать мне?

Маруся — ее отец-новый русский — полковник — Котенька — Кама… Весь этот хоровод людей, которые недавно появились в моей жизни. Один загадочнее другого.

Надо аккуратно, по ниточке разбираться с этой путаницей. Не торопясь, шаг за шагом. И первый шаг — Кузьмич.

Следующим вечером после работы я пошел в больницу. Полковник сидел на постели и читал, сдвинув очки с треснутым стеклом на кончик носа. На потертой обложке я прочитал «Сто лет одиночества».

— Сенька, пришел! — радостно произнес Кузьмич. — Как я рад. Здесь и побеседовать не с кем! Одни престарелые инвалиды. Только и разговоров, что про кардиограммы, анализы и лекарства.

— А ты про что хотел? Про магический реализм? — я кивнул на книгу Маркеса. — Или, может, про любовь?

— Можно и про трагический алкоголизм, — расхохотался полковник так громко, что его товарищи по палате зашикали. — И про любовь тоже неплохо. Уж всяко лучше, чем про процедуры.

Кузьмич задумался, а потом тихо добавил:

— Но лучше про кулинарные изыски твоей бабули.

Полковник наблюдал, как я выставляю очередные баночки с разносолами на тумбочку:

—Мне уже все сопалатники завидуют! Я однажды в ресторане был на Тверской. «Арагви», слыхал? Там и то не так вкусно! Только вот ты, че тощий такой, с таким-то питанием?

На прикроватной тумбочке Кузьмича я увидел ярко-розовое пластиковое сердечко на цепочке.

— Кузьмич, а это что? Поклонницы сердечки дарят? — улыбнулся я.

— Не-е, ну темная ты личность, Сенька! — махнул рукой Кузьмич. — Это ж тамагочи! Сашка, медсестра наша, мне притащила. Говорит, чтоб не скучал здесь один.

— Тамагочи? — Я перевернул сердечко и увидел малюсенький экран с тремя кнопочками под ним.

— Кормлю вот теперь, спать укладываю, лоток выношу. Умирать мне нельзя — загнется от стресса Васька-то мой!

— Кузьмич, ну ты даешь!

— А что, удобно! Кнопку нажал — и все! Придумают же! Хрень, а не оторваться! Скоро, наверное, и детей с кнопкой на пузе изобретут вместо пищащих младенцев. И вместо баб — роботов железных, чтоб не пилили…

Я рассмеялся, вспомнив Сему с его «Основным инстинктом» и запчастями.

— Кузьмич, милый, а если… — я не знал, как начать говорить о самом важном.

— Что, Сень?

— Переезжай к нам после выписки, соседка баню сдает… Ты не подумай, там не парятся уж давно. Сруб маленький, но есть газ, АГВ, вода холодная, кое-что из мебели…

— Сень… — полковник сглотнул. — Ты меня к себе, что ли, забрать хочешь?

— Очень хочу! Не отказывай только, я ремонт сделаю и…

— Сень, это что же? У меня дом будет? Почти свой? — старческий голос задрожал.

— Да! — я осторожно обнял его.

— А как же деньги?

— Я все решил!

Он удивленно посмотрел на меня, но лишь добавил:

— И ты будешь рядом?

— Да! А у меня еще бабушка с дедушкой есть, пес и кот! Со всеми тебя познакомлю.

— Да, Сень, это тебе не тамагочи… — тихо сказал Кузьмич, и по его морщинистым щекам потекли слезы.

Кажется, одна нить из клубка судеб, пройдя через узлы испытаний и резкие повороты, аккуратно вытягивается и ложится ровно. Яркая, прочная, она готова вести к заслуженному покою.

Счастливый, я попрощался с полковником. Вышел из кардиологии, прошел между терапевтическим корпусом и роддомом с гинекологией на первом этаже, направляясь на выход из больничного городка. И тут застыл, как вкопанный. У крыльца стояла та, встретить которую я никак не ожидал. Маруся. Осунувшаяся и бледная, она тихо плакала. Я смотрел на нее. Мне так хотелось подойти, провести ладонью по соленой щеке, обнять и прижать ее к себе. Но нужно ли ей все это?

Я стоял за раскидистым кленом, уже давно опавшим, и ловил каждое ее движение, каждый всхлип. А Маруся открыла сумочку, достала жетон из кошелька и подошла к телефону-автомату. Вставив жетон в прорезь, она набрала какой-то номер, а потом громко отчеканила:

— Отказали! Наотрез! Поздно уже.

Маруся повесила трубку, резко развернулась и пошла на выход. А я все стоял и смотрел ей вслед.

На крыльцо вышли две молоденькие медсестры в накинутых поверх халатов куртках. Закурили.

—Вон, пошла, принцесса! — язвительно проворчала одна, постарше, махнув рукой вслед удаляющейся Марусе. — К главврачу приходила скандалила!

— А чего ей надо-то? — выпустив колечко дыма, заинтересовалась другая, молоденькая блондинка.

— А то ты не знаешь, зачем сюда приходят да слезы льют! На аборт, конечно! — презрительно выплюнула старшая. — Деньги совала, папашей крутым угрожала.

Я застыл, не в состоянии ни пошевелиться, ни вдохнуть. Они говорили о Марусе. Моей Марусе, ведь именно так я до сих пор называл ее в своих мыслях.

Девушки продолжали сплетничать.

— А наш что сказал?

—А что он скажет? Все сроки прошли, ребенок уж шевелиться вот-вот начнет. А, может, уже… — мндсестра сплюнула и затушила сигарету. — Говорит, сразу и не поняла, что залетела…Денег до хрена, а предохраняться не умеют! Куры безмозглые!

Медсестры переключились на обсуждение других пациентов. А я, оглушенный, все стоял за деревом. «Ребенок шевелиться вот-вот начнет. А может, уже…» — звучало в моей голове. Я лихорадочно подсчитывал сроки. Июнь… Июль… Август… Лето! Когда мы с Марусей впервые были вместе…

Пошел снег. Хлопья падали на мой пуховик и не таяли. В голове была пустота, сердце бухало: «У меня будет ребенок». Перед глазами стояли диатезные щечки Костика и его беззубая улыбка. Надо было срочно что-то делать. За одной ниточкой в клубке потянулась другая, окрашенная абсолютно по-новому.

Я потер лоб. Как идиот стоял здесь, теряя время. А надо было бежать на парковку догонять Марусю. Чувствуя, что безнадежно опоздал, я рванул к воротам, но Cherokee там, конечно, уже не было. Я подошел к дремавшему в стареньком жигуленке пожилому таксисту.

— Подвезете?

— Садись, договоримся, — кивнул он.

Конечно, он удивился, когда я назвал адрес на выезде из города. Но протянутая мной стотысячная купюра с Большим театром быстро сделала его более благосклонным.

Мы поехали в поселок, где жила Маруся, остановились у ворот. Поблагодарив таксиста, я выскочил из машины. Охранник в камуфляже лениво вышел навстречу и вопросительно посмотрел на меня.

— К Марьяне Борисовне! — уверенно отчеканил я.

— О гостях не предупреждали! — отрезал он, изучающе глядя на меня.

— Она не знала о том, что я приеду. Но это реально дело жизни и смерти! Свяжитесь с ней, вы же можете.

— Да не ори ты, пацан! — Мужик покачал головой. — Нету ее дома.

— Но…

— Да пустил бы я тебя, — развел руками охранник, — знаю, хахаль ты ее. Помню, как она тебя сюда возила.

— Понятно, — протянул я и отошел от ворот.

Мужик вернулся в свою будку.

Я решил ждать Марусю здесь, прямо у КПП. Когда-то ведь она вернется?

Снег сыпал, не переставая. Погода в ноябре уже репетировала зиму. Я поглубже надвинул капюшон пуховика и убрал руки в карманы. Обязательно дождусь!

Охранник хмуро смотрел на меня из окна своей будки, подливая себе чай из термоса. Я топтался у него на виду, чтобы не вызывать лишних подозрений. Стемнело, зажглись оранжевые фонари. Пару раз проезжали машины, шлагбаум перед ними услужливо поднимался. На меня, занесенного снегом и почти превратившегося в сугроб, изумленно смотрели из окон авто, но ни о чем не спрашивали.

Через час охранник все же не выдержал и вышел ко мне из будки:

— А если она сегодня не вернется? Всю ночь караулить будешь?

— Да, мне очень надо ее увидеть! — решительно ответил я.

— А если я ментов вызову? — нахмурился он.

— Но за что? Я просто стою на виду у всех!

— Нечего тут стоять! — гаркнул он. —Домой вали!

— Но мне правда очень нужно, это… — мысленно я уже прикидывал варианты, где ждать, если меня все же прогонят. И что делать, если Маруся действительно в ближайшее время не вернется.

— В будке тогда жди! — неожиданно смилостивился охранник. — Трупа влюбленного дурака мне еще здесь не хватало! Для полного счастья…

Я, ошарашенный неожиданными переменами, растянул замерзшие губы в улыбку и поблагодарил его.

— Эх, всыпать бы тебе, дураку! — ворчал мужик, наливая мне чая. — Замерзнешь здесь до смерти из-за своей любви! Бутербродик хочешь?

— А можно домой позвонить? — робко спросил я.

— Ну, глянь на него! Наглость — второе счастье! Так есть хочется, что переночевать негде! —он махнул рукой. — Ладно, звони давай.

Я набрал номер Людмилы. Трубку взял Олежек. Я предупредил его, что занятия у нас сегодня не будет и, услышав его тихое «Ура», попросил предупредить бабулю и деда, что я у Маруси. На всякий случай, чтоб точно не волновались. Олег клятвенно пообещал, что сходит к моим прямо сейчас. Я немного успокоился. Потом отогрелся и начал клевать носом.

— Эй, Ромео, — хохотнул охранник, — небось, надеялся на шелковых простынях сегодня поваляться, а приходится…

— Простите! — пролепетал я.

— Да ладно, сам молодой был. Иди вон на топчан приляг!

Я свернулся калачиком на узкой лежанке и сразу отрубился. Во сне мне чудилось, что я слышу рык Марусиного джипа, выбегаю навстречу, но вижу, что она в машине с Гошаном. Они целуются, а я понимаю, что все мои фантазии — просто туман. Я просыпался, испуганно оглядывался, но услышав «Спи» от охранника, снова опускал голову на подушку. В этом зыбком забытьи, на тонкой грани между сном и бодрствованием, я, наконец услышал «Приехала» и резко вскочил. Протер глаза, будто полные песка, и, в спешке застегивая пуховик, вышел вслед за охранником.

Черный джип стоял у ворот. Маруся была в нем одна. Она устало посмотрела на меня, даже толком не удивившись, и опустила окно:

— А ты здесь откуда?

— Марусь, — хрипло начал я, — давай поговорим.

— Говори! — развела она руками.

— Может, все же не здесь? — робко предложил я.

— Ты разве не понимаешь, что все закончено? — обреченно произнесла Маруся.

— Это просто так кажется, а на самом деле…

— Если ты скажешь, что все только начинается, я тебя ударю.

Я замолчал, ведь именно эта фраза крутилась на языке.

— Ладно, поздно уже и холодно, — Маруся нажала на кнопку, и стекло поднялось.

Она сейчас уедет. Я замолотил в окно:

— Пожалуйста, я просто хочу поговорить…

Она нехотя приоткрыла дверцу, но не вышла.

— О чем говорить? Ты ведь ничего не знаешь! И лучше бы тебе остаться в твоем уютном и чистом мирке. Не лезь в это дерьмо…

— Марусь, прости, —только и мог прошептать я.

— Простить? Тебя? — Она удивленно подняла глаза. — Ты бредишь?

— Марьян, он на улице два часа мерз, пока тебя дожидался, может, и правда бредит, — вмешался охранник. — Погреться хоть разреши, куда ему в четыре утра-то?!

— Ну ладно, садись, полярник! — обреченно махнула рукой Маруся. — Только в гости не приглашаю, не до этого сейчас. В машине поговорим, если так жаждешь.

Я сел. В салоне было тепло. Пахло кофе и кожей. Мерцали зеленые огоньки магнитолы. Маруся нажала на кнопку — «Наутилус» запел «Черные птицы». Мы развернулись и поехали прочь от поселка. Маруся неслась по темной дороге в своей привычной резко-скоростной манере. Мы молчали. Щелкнула зажигалка — Маруся затянулась, выпуская свой любимый вишневый дым.

Я опустил глаза, но не утерпел:

— Марусь, пожалуйста, не надо курить….

— Это еще почему? — резко произнесла она.

— Просто не надо и все…

Я видел, как слезы текут из-под ее ресниц, и не знал, что сказать. Ярко-оранжевые фонари, мелькающие за запотевшим стеклом, красили свежевыпавший снег в ржавый оттенок. Мы были одни в этом вымершем мире. Близко, только руку протяни и вместе с тем беспредельно далеко. Песня сменилась. Мрачная атмосфера «Крыльев» и усталый вокал Бутусова добавляли сцене драматизма. Наше с Марусей нескончаемое молчание начинало тяготить.

— Марусь, что нам делать? — произнес я почти шепотом, сглотнув горький ком в горле. — Почему мы так легко соглашаемся все разрушить?

Маруся резко затормозила и съехала на обочину. В глазах ее все еще стояли слезы, но она смотрела на меня с вызовом.

— Потому что я живу в аду. В комфортабельном двухэтажном аду с итальянской мебелью. И никого не хочу тащить за собой.

Я пытался подобрать слова, но все они казалась неуместными и банальными. Верил ли я ей тогда? Конечно! Мог ли я ей помочь? Я искренне хотел хоть что-то сделать, но уже тогда сомневался в своих силах. Ее внезапные исчезновения, безумные качели настроения, ее картины с кровавым закатом на фоне апокалипсиса, любимая тема обреченности в философских беседах, и даже депрессивный рок в динамиках — все указывало на то, что беспросветный колодец ее души глубже Марианской впадины. И, кажется, никто не пытался заглянуть в эту бездонную пропасть, полную монстров разных мастей.

— Ты так часто говорила мне, что я ничего о тебе не знаю. Может, пора рассказать?

— Зачем? — вздохнула она.

— А ты начни, — предложил я. — Хоть с чего-нибудь… А там разберемся.

Маруся обняла руками руль и опустила глаза.

— Слышал про царя Мидаса, рыцарь? — начала она.

Я кивнул. Кажется, она решила начать издалека.

— Его дар, одновременно проклятие, – сродни моему. Только все, к чему прикасаюсь я, превращается в угли. И пепел уносит ветер…

— Марусь, о чем ты?

— Дом престарелых в руинах. Приют для животных закрывается. Наши отношения разрушены. Моими же руками.

В груди потеплело. Значит, они были, эти отношения…, И она о них жалеет.

— Марусь, царь Мидас вымолил у Диониса прощение и избавился от дара, омывшись в реке Пактол. А в реке теперь находят золотые самородки…

— Нет, Сень, Пактол мне не подходит. Вот Лета или даже Стикс с ее безмолвным Хароном, — поморщилась она.

Помолчала, а потом неожиданно добавила нарочито весело:

— Я, кстати, по Средиземному морю на пароме в Афины ездила. Круто было: семь палуб, три бассейна, пять ресторанов…

И вымученно улыбнулась.

— Марусь, ну их, Стиксы и бассейны. Давай ребенка оставим…

Она замерла. Я зажмурился, предвкушая, что меня сейчас выкинут из машины посреди дороги, и домой я пойду пешком. Но Маруся — она, как сон: логика непостижима, образы хаотичны. Предсказать ее — высшее искусство, неподвластное смертному. Она лишь грустно посмотрела на меня:

— Так и думала, что ты уже знаешь. Иначе ты бы не приехал…

— Иногда надо наделать глупостей, чтобы понять, что реально важно. Может, еще есть шанс все исправить?

— Шанс есть, смысла нет. И будущего нет, Сень.

— Но хотя бы настоящее…

— Сень, и настоящее весьма неприглядно.

— Но почему? — пораженно выкрикнул я.

Мы сидели в джипе, в самом центре темной бесконечности. Нас заметал снег, путая следы. А Маруся вдруг сказала:

— Я защищала тебя, как могла от того запределья, в котором живу. Хочешь лишиться иллюзий прямо здесь и сейчас? Созрел? Нырнешь в бездну без акваланга?

Я подавил желание выпалить «да» и задумался.

Жить в неизвестности — страшно. Тыкаться наугад слепым котенком — невозможно. Попытаться понять непостижимо сложное явление с простым именем Маруся — жизненно необходимо.

— Марусь, я хочу знать правду. И из своего сказочно-уютного мирка я уже начинаю вырастать.

— Ну, как скажешь, герой. Дело твое! Хочешь увидеть мир с изнанки — ответь на пару вопросов-загадок. Готов? Уже мысленно сравниваешь себя с литературными героями? Давай, ты будешь Бильбо, а я — Голум.

— Марусь, я же не настолько идиот…

Но она не слушала, а просто прошептала:

— Первый вопрос. С чего ты взял, что ребенок твой? — ее слова кинжалом воткнулись куда-то под ребра.

—Но он ведь мой! Сроки… — пролепетал я.

— Ответ неверный, герой! Момент истины для чистеньких мальчиков из хорошей семьи: я понятия не имею, от кого он.

Я потрясенно молчал.

— Второй вопрос. Мне нельзя рожать. У меня поэтому спираль, не знаю, что там за сбой произошел в моем загадочном организме… Знаешь, почему нельзя?

Я лишь покачал головой.

— Я на учете в дурке стою. Даже в школе на дому из-за этого училась. Маниакально-депрессивный психоз у меня, рыцарь, — Маруся резким движением потерла глаза. — Таким, как я, не то что детей — аквариумных рыбок доверять нельзя. Да и законы наследственности никто не отменял!

Музыка стихла, лишь за окном завывал ветер. Знаете, о чем думает человек в критической ситуации? Правильно, о всякой чепухе. Вот и я вдруг поймал себя на глупом желании: пусть скажет есть ли у нас хоть какой-то шанс. И замер, прислушиваясь к первым аккордам. Бутусов запел «Я хочу быть с тобой». Интересно, было ли это хорошим знаком? Песня о трагической любви, или нет, скорее о безумной одержимости. О боли утраты и о робкой надежде. Эх, «Наутилус», ничего прояснить мне вы так и не смогли…

— Молчишь, рыцарь? А это я еще далеко не все тебе рассказала, — резко произнесла Маруся. — А теперь, как в сказке, третий вопрос: все-таки оставляем ребенка?

— Ты же сама знаешь, что да.

— Я? — усмехнулась она. — Ничего я не знаю!

Уголок ее рта чуть дрогнул.

— Марусь, а можно теперь я спрошу? — робко пробормотал я.

—Только не о нашей счастливой будущей жизни, пожалуйста! — отрезала она.

Я опешил:

— Почему?

— Потому что я вообще плохо себе представляю, что делать дальше.

— Мой дедушка говорит, надо просто подождать. Жизнь покажет.

— Единственное, что она может нам показать, это фигуру из трех пальцев, — вздохнула Маруся.

— А как же свадьба, любовь, «жили долго и счастливо»? — решил разрядить обстановку я.

Она вмиг посерьезнела:

— Никакой свадьбы не будет. Я тебя не люблю.

Я поднял на нее глаза. Внутри все окончательно онемело.

— Да, не люблю! — продолжила она. — Просто… Как объяснить? Вот по телеку фильм про гуманоидов с летающей тарелки показывали. Ты для меня — такой же гуманоид. Никогда не видела таких, как ты. Интересно, увлекательно… Но я-то с Земли. Мы из разных вселенных, на разных языках разговариваем — совместимость 0%.

— А выход? — спросил я. Все эти откровения будто пропустили меня через мясорубку, эмоций просто не осталось.

— Я рожу этого ребенка, другого варианта все равно нет. Но замуж за тебя я не собираюсь. И жить вместе мы не будем: я слишком ценю личное пространство, а ты не выдержишь психбольную рядом.

Она вырулила на дорогу и отвезла меня домой, больше не сказав ни слова.

А я? Еще утром я думал, что разберусь и с сочинением, и с работой, и со своей жизнью. А сейчас лишь чувствовал, что почва уходит из-под ног.

Глава 21

О сжатой пружине, мышеловке и о драконе Фафнире

Трек: Наутилус Помпилиус «Черные птицы»

Пружина событий сжималась все туже, дни мелькали, как оторванные листки численника: утро – вечер, день – ночь, понедельник – пятница.

Я убрался в бане Людмилы, поменял подтекающий кран, прибил карниз и повесил шторы на окна. Кузьмича вот-вот должны были выписать. По вечерам занимался с Олежкой, который каждый раз после урока оставался поболтать и выпить чая с бабушкиными плюшками.

На рынке все шло своим чередом: Маринина — Абдуллаев — Дашкова — Перумов — Шелдон. Мои новшества с заказом учебников пока были не слишком востребованы: не сезон, ведь уже наступил декабрь. Но первые заказы все же были.

Только с Марусей не клеилось: дважды я приезжал к ней домой, но ее так и не застал. Пришлось успокаивать самого себя, убеждая, что она, как дикая кошка — гуляет сама по себе и найдет меня, когда придет время. Тяготило одно: я так и не сказал бабушке с дедушкой о ребенке.

Наконец, пришло время забирать полковника из больницы. Я отвез его в новый дом. Он долго ходил по своему скромному жилищу и широко улыбался:

— Сень, а запах какой! Смолой пахнет! Хвоя!

Дыхание его сбивалось от переизбытка чувств, но голос звенел от счастья.

Я лишь кивал, радуясь его сияющему взгляду.

А он гладил рукой потемневшую вагонку в крохотной кухоньке:

— Теплое! Вот что значит дерево! Это ж сосна, Сенька!

Потом подходил к окну, за которым уже занимались ранние декабрьские сумерки:

— А вид-то какой, простор! Заснеженный сад, сирень голыми ветками в окно стучит. Красота! А воздух, скажу тебе! Не надышишься!

Он, кажется, даже про возраст и болезни позабыл, оставив свою палку с пластмассовым набалдашником в предбаннике — будто она ему больше не понадобится.

Сначала я опасался, что мой полковник останется неприкаянным чужаком в крохотном срубе, но через пару дней понял, что ошибался. Кузьмич приятно удивил меня. Сходил сам в сберкассу и в военкомат, добился восстановления потерянной на пожаре сберкнижки. Получил пенсию. Сам навел уют: купил синюю новогоднюю скатерть со снеговиками и елками, настольную лампу с оранжево-солнечным абажуром, картину-гобелен с рыцарским замком. Кастрюлю и сковородку.

— Я ж готовить люблю, Сень! Только особо не удавалось раньше, — развел он руками.

Бабушкино сердце Кузьмич покорил, когда попросил у нее черенки герани — ему захотелось украсить окошки.

Людмила объявила себя его преданной фанаткой, когда он починил ей утюг.

Фауста полковник подкупил неторопливым почесыванием за кудлатыми ушами и вкусными мозговыми косточками:

— На, милый, я щи вчера варил, а кость специально не обгладывал, тебе приберег.

Только Байрон и дед оставались непреклонны, и принимать чужака не торопились. Рыжий лорд игнорировал ласковое «кис-кис» и смотрел свысока. Дедушка отпускал язвительные реплики, на которые полковник отвечал остроумно и метко. Испытывали друг друга.

— Николай Кузьмич, это куда же вы ходили-то с самого утра? — начинал дед.

– К Людмиле, — объяснял полковник, — у нее розетка искрит! Помочь хотел по-соседски.

— Временным мужем, что ль, заделались? Смотрите, аккуратнее с ее розетками-то, баба одинокая, горячая! — ухмылялся дед. — Кстати, поделитесь планами! Завтра опять встречаетесь или уж с первого раза управились?

— Управились! Долго ли умеючи! — подмигивал полковник.

— Главное, не переусердствуйте там! — с серьезным лицом поучал дед, — А то в следующий раз как бы из вас искры не посыпались.

— Хорошо хоть не песок, — притворно вздыхал Кузьмич.

— Песок тоже неплохо, по радио на завтра гололедицу передавали.

Я улыбался их пикировкам. А бабушка ворчала:

— Не вредничай, старый! Что ты все цепляешься к человеку!

— Так это у нас вроде зарядки…— хитро улыбался дед.

В понедельник, свой законный выходной, я вновь собрался к Марусе. На КПП меня встретил знакомый охранник.

— Дома она, — кивнул он, — только вот…

— Что? — устало спросил я, привычный к Марусиным сюрпризам.

— Да ладно, ничего, — махнул он рукой. — Иди уж!

Я подошел к дому, нажал на кнопку звонка.

Подозрительно быстро открылась дверь. На пороге стоял крупный лысоватый мужчина средних лет в очках в тонкой оправе с аккуратной седой бородой и усами, отдаленно похожий на Марусю. Он пристально посмотрел на меня:

— Арсений, значит! Давно нужно было познакомиться, — сказал он, будто упрекая меня в чем-то. — Заходи!

— Борис Евгеньевич, как я понимаю, — взглянул я на него исподлобья.

— Правильно понимаешь! Пошли, о жизни поговорить надо.

Я разулся, снял пуховик и шапку. В гостиной потрескивал камин. Мне кивком указали на кресло.

— Выпьешь? — спросил Марусин отец.

—Нет, — решительно покачал я головой.

— А я выпью, пожалуй. Может, разговор легче пойдет.

Он подошел к зеркальному шкафу и достал пузатую бутылку с надписью «Connoisseur's Choice» на зеленом фоне. Плеснул напитка соломенного цвета в квадратный стакан, чуть поболтал в руке и сделал глоток.

— Хороший виски, — задумчиво произнес он, — слегка маслянистый и пряный. Может, все же плеснуть? Разговор лучше пойдет…

— А с Марусей все в порядке? Она дома? — я смотрел на стакан, который Борис Евгеньевич нежно обнимал своими ухоженными пальцами с аккуратными ногтями. И почему-то не волновался, находясь на территории «великого и ужасного». Сам себе удивляясь…

— Марьяна наверху, — спокойно произнес он. — Запретил ей спускаться, пока мужчины говорят. И к тебе бы присмотреться надо. Наслышан я о твоих подвигах, хотел теперь свое собственное мнение составить.

Он замолчал. Лишь завороженно смотрел на жидкость в стакане, и пальцы его чуть подрагивали.

— Я должен оправдываться? —мое терпение закончилось раньше, чем его.

— Пока нет, может, позже, — его густой голос был холоден, но он говорил неторопливо и размеренно. — Сначала просто послушай. Очень внимательно. И подумай, пока есть время.

Я кивнул и откинулся на спинку кресла.

Борис Евгеньевич усмехнулся и начал степенно:

— Марьяна рассказала тебе о ее проблемах со здоровьем?

— Да, — кивнул я.

— И ты уверен, что знаешь, в чем они заключаются?

— Да.

Он нахмурился и вопросительно посмотрел на меня, явно ожидая объяснений.

— Читал в медицинской энциклопедии, я ведь не врач, — добавил я тихо.

— Значит, интересовался. Уже неплохо, — он устало откинулся на спинку стула. Только одно дело в умной книге прочесть, а другое — своими глазами видеть.

Марусин отец вздохнул, чуть помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил:

— Ну, так послушай, что я расскажу. Полезно таким молодым, да шустрым вроде тебя. Приземляет слегка.

Я хотел возразить, но он царственным жестом попросил помолчать.

— Иногда период у нее — бегает, смеется, идеями фонтанирует, — начал он негромко. — На подвиги ее тянет — машины, скорость бешеная, танцы до утра, мужики вокруг, деньги тратит направо и налево. То спасать мир рвется, то рисует запоем, то куда-то сорвется и уедет вдруг. А потом, как в пропасть — лежит лицом к стенке и молчит. Не ест, не говорит ни с кем, спать не может. Он сделал глоток из стакана, прикрыл глаза, будто пытался оживить забытые воспоминания. И продолжил:

— Я как-то приехал, Марьяна еще девчонкой совсем была, и ужаснулся — бледная, худая, щеки ввалились, на голове колтуны, под глазами синяки.

Он вновь плеснул себе виски — совсем чуть-чуть, чтобы потянуть время, наверное. А потом подошел к шкафу, достал шоколадку и разломил на дольки.

—Я допытывался у врача, откуда это у нее, — с трудом проговорил он, тяжело сглотнув. — Говорит, наследственное. Я своих-то предков знаю: отец летчик-испытатель, мать военный хирург. Нет у нас в роду таких ужасов, — он задумался. — А вот мамашу Марьянину родители-алкоголики в детдом сдали. Что там, с той стороны, одному Богу известно. Я ведь с дочерью и не общался сначала. У меня жена, сыновья. Деньгами откупался. А ее мамаша, шлюха, на ребенка плевать хотела. С мужиками развлекалась, да деньги мои тратила. Может, спровоцировало что-то Марьянину болезнь. Только вот что? И думать не хочу. А дочка ни мать, ни прошлую свою жизнь и не вспоминает. Как блок какой-то…

Борис Евгеньевич встал с кресла и подошел к окну. Эта исповедь явно давалась ему непросто. За маской опасного человека, богатого бизнесмена, проглянуло его настоящее лицо — несчастного, виноватого перед собственным больным ребенком отца.

— Она, бедолага, и в психушке лежала еще подростком, — еле слышно продолжил он. — И в частную клинику мы обращались. Нет волшебных средств, чтоб ее нормальной сделать. Таблетки пожизненно, уход. И люди рядом. Те, которые ее на этом свете держать будут.

Он посмотрел на меня хмуро:

— Ты готов быть рядом с ней? Теперь, когда все знаешь?

—Я хочу быть рядом, — голос чуть дрогнул, хоть я и старался звучать уверенно. — Только вот она… И еще… у нас ребенок будет…

Я чуть зажмурился, решив, что он сейчас не сдержится и ударит меня. Но он, такой же непредсказуемый, как дочь, спокойно сказал:

— Про ребенка я знаю. Твой ли он — не уверен. Да Марьяна и сама, думаю, не знает. А то, что она не хочет… Пойми, боится она. — Чего? — поднял я глаза на Бориса Евгеньевича.

— Жизнь твою никчемную разрушить…

Я закрыл ладонью глаза. Меня, конечно обидело это слово — «никчемную». Но, может, не так уж этот суровый мужчина и ошибается.

Марусин пазл в моей голове сложился. Все встало на свои места. Ответ от меня, кажется, требовался немедленно, а я был не в силах выразить то, что творилось в моей голове. Борис Евгеньевич молчал. Равнодушно потрескивал камин. Где-то там, наверху, Маруся ждала моего решения. Или ей было все равно? Если бы я только мог понять… И ребенок… Оставить его одного, с несчастной больной матерью?!

Я поднялся с кресла и посмотрел прямо в глаза Борису Евгеньевичу.

— Я не брошу ребенка. Он мой. И Маруся тоже.

— Знаешь, Арсений, ты, конечно, много раз пожалеешь о своем решении. Но и благодарить судьбу за него ты будешь неоднократно. Ясно вижу это, хоть я и не пророк.

Он протянул мне руку.

— Я внесу твое имя в список на КПП. И ключи от дома дам.

— А Маруся не против? Она ведь…

— Моя дочь — больной человек, за ней глаз да глаз. Как за ребенком. Так что спрашивать ее мнения я не собираюсь, — жестко прервал меня он. — Если ты будешь с ней, мне будет спокойнее.

— А ей?

Борис Евгеньевич на минуту задумался.

— И ей так лучше. Поверь, я знаю, что говорю.

Он плеснул еще виски в стакан.

– Иди к ней, если будет истерить, не обращай внимания…

Как не обращать внимания, я не понимал. И Борис Евгеньевич, кажется, рассказал мне не все, а только то, что нужно.

Мне хотелось просто сесть и спокойно все обдумать. Или поговорить с кем-то — хоть с первым встречным. Но с кем? В который раз я почувствовал одиночество, находясь среди людей.

Я поднялся в Марусину комнату. Туда я еще ни разу не входил. Да и сейчас, строго говоря, меня туда не приглашали. Застыл у двери и робко постучал. Никто не ответил.

Я открыл дверь и застыл на пороге. Маруся сидела с ногами в кресле-качалке. Обнимала потрепанного плюшевого мишку с чуть раскосыми глазами и алым бантом на шее. На голове – студийные наушники, глаза прикрыты. Я воспользовался тем, что меня не заметили, и осмотрелся. Комната выглядела так, будто ее оформляли два абсолютно разных человека: темно-фиолетовые стены, в углу нарисован огромный красноглазый паук, караулящий жертву в центре своей сети. Тяжеловесная мебель цвета мореного дуба. Красные мигающие огоньки гирлянды на плотных темно-серых портьерах.

А на диване — меховое розовое покрывало и подушки с пушистыми котятами, за ним — торшер с нежно-кружевным абажуром и блестящими висюльками. На письменном столе — завал из тюбиков с красками и недорисованная картина. На полке над столом — коллекция разномастных Барби и бегемотики из киндер-сюрпризов.

Из наушников пробивались тяжелые басы рок-музыки и резкие, звенящие высокие частоты — будто кто-то водил иглой по стеклу.

Подойдя к Марусе почти вплотную, я протянул руку к наушникам. Она распахнула глаза и, нажав на кнопку CD-плейера, стащила наушники с головы.

— А, это ты? — слегка разочарованно протянула она.

— Ты надеялась увидеть кого-то еще? — не сдержав эмоций, ответил я.

— Нет. Но раз ты здесь, значит, проверку папеньки прошел. И он приставил тебя к непредсказуемой дочурке с нестабильной психикой соглядатаем, — безразлично проговорила она.

— Я правда хочу помочь тебе!

– Мне поможет только цианистый калий! — выкрикнула она и уткнулась носом в рыжевато-коричневый мех плюшевого медведя.

Мне вдруг стало абсолютно не по себе. Будто я обидел беззащитного малыша.

— Марусь, но… — я отчаянно пытался подобрать нужные слова.

— Ладно-ладно, знаю! Пришелец, который развивается внутри… Ради него я должна быть умненькой-благоразумненькой!

— Марусь, пожалуйста! — отчаянно взмолился я.

— Ты идиот, Сеня! — горестно прошептала она и подняла на меня глаза, в которых плескалось что-то такое, что я не до конца понимал. Недоверие? Отчаяние? Безнадега?

А она лишь добавила:

— Не понимаешь мотивов моего отца, не знаешь, каково это жить с пациентом дурдома. И безмолвно соглашаешься. Как слепой котенок! — она тяжело вздохнула. — Вот увидишь, в ближайшее время тебя ждёт куча открытий — и все неприятные! Мой папаша — совсем не белый и пушистый. А я — вообще монстр, которого разрывает на части его естество.

Она отшвырнула медведя на диван и выскочила из комнаты. Я пошел за ней.

— Он не будет здесь жить! Нянька мне не нужна! — крикнула она отцу прямо в лицо.

Он лишь устало посмотрел на нее:

— Он будет тебе не нянькой, а мужем. Ты же всегда мечтала, чтобы тебя любили. Вспомни!

— Дура была. Любовь не для меня. А муж тем более.

—Марьяна, я все сказал, — отрезал он ледяным тоном.

— Точно? А про твои дела темные делишки он знает? Про земли под застройку? Про бизнес на крови? И про туманное будущее?

Борис Евгеньевич посмотрел на меня, поджав губы, и глухо приказал:

—Уезжай сейчас! Обдумай все, и, если не передумаешь, возвращайся. Я тебе расскажу, что делать, когда Марьяна не в себе.

— Письменную инструкцию ему дай! С гарантийным талоном и возможными неисправностями! — крикнула Маруся.

Возможно, это было малодушно, но я больше не мог здесь оставаться. Оделся, попросил знакомого охранника вызвать с КПП такси и уехал домой. В ушах стояли Марусины слова — о монстрах и слепых котятах. И паучья сеть в углу комнаты осталась перед глазами.

Дома было тепло и спокойно: бабушка и дед смотрели «Комиссара Рекса» по РТР, Байрон посапывал, уютно свернувшись рыжим клубком на кресле. Бабушка засуетилась:

— Сень, голодный? У меня все готово, сейчас ужинать будем.

Она пошла на кухню, загремела тарелками. А дед настороженно прищурился и спросил меня строго:

— И скажи-ка ты мне, дорогой внучок, как к зазнобе-то своей съездил?

— Как ты догадался? — опешил я.

— А кто с самого утра побрился, намарафетился и на себя полфлакона одеколона вылил? Байрон даже чихать начал от твоей вонищи… Скажешь, это для встречи с Жориком наряжался? Или на рынок в таком виде ходил книги разбирать?

Я насупился. Шпионские навыки в моей семье были как всегда на высоте. А вонища, которую дед с Байроном не оценили, была дорогой и вполне приятной туалетной водой «Cool water», купленной мной специально для торжественных случаев.

— Ты прав, дед. Рынок закрыт по понедельникам. К Марусе я ездил.

– И как?

Я зажмурился. И выпалил:

— У нас будет ребенок!

Я ожидал, что дед отвесит мне затрещину или что бабуля, выглянувшая на шум из кухни, заохает и запричитает. Но они меня удивили:

— Счастье-то какое, до правнуков ведь дожили, дед! — всплеснула руками бабушка.

— Да уж! — крякнул дед и отправился на кухню, видно обдумать услышанное.

Тяжело опустился на табуретку у кухонного стола и покачал головой:

— Во шустрые-то! А ты, мать, меня до свадьбы к телу не подпускала! Все мурыжила! Сначала штамп в паспорте — потом остальное. А они вон, состряпали младенца без всяких штампов.

— Дед, не хочет она свадьбы, предлагал уже! — оправдывался я.

— Здесь надвое: или плохо предлагал, неубедительно, или не по Сеньке шапка.

— А я думаю, дело в другом, — перебила деда бабушка. — Токсикоз у нее, живот растет — не до свадьбы Марусеньке сейчас. Хочется и праздника, и платье красивое. Вот родит — и поженятся. А и не поженятся — их дело. Колечко на пальце еще никого счастливым не делало!

— Не, ну ты глянь, как заговорила! — обиделся на бабушку дед. — Двуликий Янус! А раньше…

— Раньше глупая была! — бабушка махнула полотенцем. — А сейчас и времена другие.

— Причем здесь времена… — нахмурился дед. — Сень, мой вердикт такой: хоть женись, хоть холостяком ходи, но ребенок — это главное. Вся жизнь теперь твоя ради него. Дурной пример матери твоей, кукушки, перед глазами…

— Дед, я все понимаю. И очень хочу этого ребенка.

— А папаша-то Марусин как, не против мезальянса? — поинтересовался дед.

— Нет, даже «за», по-моему.

— Ну, тогда и мы с бабкой вас благословляем, — торжественно произнес дед, хотя в глазах у него плясали задорные чертенята. — Ребеночка-то на старости лет дадите нам понянчить? Доверите?

— Конечно!

Мы поужинали, а потом бабуля напекла сырников к чаю. Мы пили чай с чабрецом и ели сырники с вишневым вареньем. На душе было тепло и спокойно, как и должно быть дома.

— Сень, поди сырничков-то соседу отнеси. Вон какие пышные получились, все равно все не съедим, — предложила бабуля.

Я накинул куртку, сунул ноги в валенки и пошел по заснеженной тропинке.

Дверь была не заперта, как часто бывает в деревенских домах. Я прошел на кухню, где горел свет. У Кузьмича сидел Олежка.

— О, привет, Сень! — сказал полковник, а Олежек важно кивнул.

— Я вам от бабушки гостинцев принес!

— Спасибо ей передай! — улыбнулся Кузьмич. — Святая женщина! Да и дед у тебя ничего, хоть и язва…

Он чиркнул спичками, поставил на плиту чайник.

— Сейчас сообразим по чашечке!

— Да я только что из-за стола.

— Ну да, чай не водка — зря не пьют! — усмехнулся Кузьмич. — Тогда вот глянь, что Олежка мне принес!

Полковник достал из бумажного пакета с надписью «Kodak» глянцево-блестящие фотографии и разложил на столе.

Если бы вы знали, как мне хотелось тогда собрать все фотографии обратно в пакет, не разглядывая. А потом бросить в костер. Я так устал от драм и трагедий. Еще раз увидеть лица, искаженные страхом, черный дым до небес и адское пламя было выше моих сил. Детективные сюжеты хороши в романах Агаты Кристи, в реальной жизни они заставляли меня чувствовать себя игрушкой в руках всесильного великана. В книге проницательный герой уже ухватился бы за ниточку, которая вывела б его на преступника. Он не боялся бы рискнуть и придумал бы, как наказать виновных. Я же ощущал себя глупой мышью, попавшейся в мышеловку. Пружина захлопнулась. А тот, кто зарядил ловушку, злорадно смотрит на бессмысленные трепыхания и ехидно улыбается.

Мои собеседники, к счастью, не видели моей реакции, увлеченные снимками.

— Дядь Коль, гляди, как мы здорово получились!

— Олежк, ремень по тебе плачет! Был бы я твоим отцом, ты бы неделю сесть не мог! — погрозил кулаком Кузьмич.

— Да чего я? Михей сказал, крутые фотки получатся! — заныл парень.

— Это ж трагедия человеческая! Ад настоящий! А вы рожи строите, — поучал Кузьмич. — Сень, скажи хоть ты ему.

Я сделал глубокий вдох и подошел к столу.

По-идиотски улыбающиеся мордахи ребят на фоне остова здания, из окон которого вырываются алые языки пламени. Странное, почти мистическое освещение из-за пожара и мигалок. Огонь, искры до небес. Пожарный брандспойт, изрыгающий толстую струю воды.

— Сень, смотри, а вот и ты! Мы тебя из-за угла щелкнули!

Олежек протянул мне фотографию. Я, уже без куртки, с безумным взглядом и сажей на щеках. На плечо мне опирается старушка с заплаканным лицом.

— А ты в это время где был, дядь Коль?

— Так меня тогда уже на скорой, поди, увезли. Прям дышать не мог! И боль была такая — искры из глаз.

— Ты что ж, и не видел ничего? — выпытывал парень.

— Ну, почему не видел? Видел, как пожарные людей выводили. Как старики из окон выпрыгивали. Как Зоя Котю своего искала. Нагляделся на всю оставшуюся жизнь, — горько произнес полковник.

Я перебирал снимки и вдруг… Нет, я не увидел виновника пожара с уликами, его обличающими. Не нашел ключ, открывающий все тайны. Просто на одном из снимков боком стоял тот самый бритоголовый бычара, которого отчитывал Кама тогда на рынке. Он был в тех же самых трениках и в куртке защитного цвета. Стоял, оперевшись на черный джип, и смотрел на пожар.

— Кстати, Сень! Вот тот джип, про который тебе говорил. И мужик, который пацана чокнутого увез, — кивнул Олежка на фото.

— Кого? — вмешался удивленный Кузьмич.

— Так этого… Как его? Котю вашего… Ох, и орал он, когда в машину его сажали! Я в кусты зашел отлить, а машина уже там стоит, и мальчишку грузят.

Я похолодел.

— Олег, он видел тебя? Бритоголовый-то этот?

— Ты че, теплый что ли? Я ж не посреди улицы это самое… Говорю ж, в кусты зашел!

— А ты кому-нибудь говорил?

– Кому? Мать и не знает, что мы на пожар бегали. Я сказал, что в тот день у друга был — вместе уроки делали, засиделись! — хохотнул он. — А еще кому?

— Вот и не надо никому говорить, опасно это!

— Ясен пень! — гордо ухмыльнулся парень. — Бандюки богадельню сожгли вместе со всеми ее экспонатами, а я буду на всех перекрестках об этом орать? Чего ж я, совсем в делах не шарю? Это я только вам… Вы ж и так все знаете.

— Ну-ка, Штирлиц, дай глянуть! — взял снимок в руки Кузьмич.

Он сдвинул очки на кончик носа.

— О, — воскликнул он тоном знатока, только что выигравшего близ в «Что? Где? Когда?», — это ж Фафнир!

— Кто? — заинтересовался Олежек.

Я же не удержался и прыснул в кулак.

— Да это вон Сенька, учитель твой, ума палата, однажды нам с Семеном, царство ему небесное, сказки такие рассказывал. Про дракона Фафнира, который золото проклятое охранял.

— Значит, ты и сказки можешь? – с упреком взглянул на меня Олег. — Не только про причастия свои любимые зудишь?

— Ну, строго говоря, это не сказки, скандинавский эпос. А дракон там — символ губительной жадности.

— Ты, Сень, давай не умничай! Не перед студентами, чай! — хохотнул Кузьмич. — Фафниром-то я его в первый же день окрестил, изо рта у него больно воняло. Ты ж как раз рассказывал, что от драконова ядовитого дыхания трава вяла.

Я снова засмеялся. Олежка тоже захохотал.

— Не, ну а что? — продолжил полковник, смотря на наши веселые лица. — Сходство колоссальное: голова лысая, блестит, как яйцо дракона. Плечи — шире ворот и смотрит брезгливо так исподлобья, ну, чисто, сокровища свои в пещере сторожит, никого не подпускает!

— А где вы с ним виделись-то? — спросил я, поражаясь полковничьим сравнениям.

— Так в приют он в наш приходил. Сначала уговаривал уехать. Все расписывал, в какие чудесные места нас переселят. Райские кущи обещал. Потом денег предлагал, говорит: «Даю вам по миллиону каждому на обустройство да на первое время, только сгиньте отсюда». Миллион, видал? Копейки сущие! Какое обустройство? Вот она, жадность-то драконья! А в конце и вовсе угрожать начал…

— Прям угрожать? Открытым текстом? — удивился я.

— Ну, как сказать… Улыбается своей змеиной ухмылочкой, и нос морщит, будто в дерьмо наступил… А сам приговаривает: «Уезжали бы вы лучше по добру по здорову, зачем лишние стрессы в вашем-то преклонном возрасте».

— Значит, этот дракон унес Котеньку в свою пещеру… — начал я. — Зачем он ему, интересно? Чем помешал? И, главное, что делать-то со всем этим?

Кузьмич вздохнул и покачал головой:

— Ни-че-го! Давайте лучше чай пить с сырниками. Бог им всем судья.

Мы пили чай, беседовали, пока за Олежкой не пришла Людмила.

— Не-е, ну смотри, дружков нашел! Чаевничает сидит! А уроки Пушкин делать будет? — закричала она с порога и увела отпрыска домой.

Мне тоже пора было уходить. Кузьмич лишь сказал на прощание:

— Не лезь в пекло, Сенька! Живи своей жизнью. Был Котя — и нет его! Не вспоминай — целее будешь!

— И огненный ад забыть? И запах паленой кожи? И крики, которые в ушах до сих пор стоят?

— Да, забыть! — сказал полковник, как отрезал. — Случись что с тобой — все сгинем: и бабушка твоя, и дед, и я. И Олежка так недорослем неразумным да невоспитанным и останется. Не имеешь ты права всех оставлять — мы ж в ответе за тех, кого приручили.

Я часто вспоминал слова полковника. И соглашался с ним. Но почему мне так хотелось узнать правду и влезть в самое пекло? Юношеский максимализм? Упрямство? Или просто глупость?