Читать книгу: «Поводок на двоих»

Глава 1

Мир полностью изменился. Женщины правят планетой, а мужчины с самого детства доказывают свое право на существование в течение всей жизни. Девушки больше не должны страдать и умирать во время родов, ведь за них вынашивают абсолютно здоровых детей, предназначенные для этого инкубаторы, в которые загружаются сперматозоиды исключительных мужчин, проходящие жёсткий отбор. На улицах и в общественных местах редко можно встретить мужской пол. Ведь им запрещено самостоятельно выходить из дома. Точнее из места их обитания. Редкие мужчины, которые обладают таким преимуществом обязаны быть под сопровождением своей хозяйки и надевать ошейник с её номером на случай потери. В беспризорников стреляют на поражение. Мальчики и девочки с детства учатся в разных школах и, можно сказать, живут в отдельных мирах. Девочек учат господствовать, мальчиков – подчиняться и вести себя прилежно.

Э7

Парень восемнадцати лет отсиживал свой последний день в школе. Послезавтра ему предстоит пройти самый главный экзамен в своей жизни. Экзамен на пригодность к существованию. Если его провалить, то тебя зарубят на месте. Если же юноша оказывается пригодным для женщин, то последуют следующие испытания, которые определят будущую профессию.

- Номер Э7! – Позвал парня учитель. Мальчикам не давали имён. Их различали по номерам, состоящих из буквенно-цифрового кода.

- Да, сэр?

- Я задал вопрос.

- Простите, я…

- Прослушал. – Учитель не спрашивал, а утверждал. Он подошёл к юноше с обязательным учительским атрибутом – коротким кнутом. Он замахнулся своей мускулистой рукой и ударил Э7 по предплечью. Парень не закричал, а лишь скорчился от боли. – Повторяю ещё раз. Вспомни цитату Матери-Основательницы, которая касается нас.

- Мужчина находит высшее счастье в служении женщине.

- Как твоё школьное обучение подготовило тебя к нему?

- Мои школьные уроки послушания научили меня слышать волю женщин и быстро выполнять указания, а история патриархата показала, к какому хаосу и разрушениям приводит мужское правление. Теперь я знаю: мой долг — помогать, а не руководить. Это защищает всех от ошибок прошлого.

- Верно, Э7. Запомни, если ты не будешь слушать женщину, то она не станет церемониться с тобой, как я сейчас. В лучшем случае ты просто упадёшь на ранг ниже. Если будет куда падать. – Учитель усмехнулся.

Вскоре прозвенел звонок. Э7 одиноко поплелся на жилой этаж в свою комнату. Все парни жили отдельно друг от друга. У всех была своя маленькая небольшая студия с ванной комнатой. Э7 в целом учился прилежно и сильно не переживал на счёт завтрашнего экзамена. Тем более, что по статистике его успешно сдавали около 80 процентов парней.

Э7 встал перед зеркалом, чтобы вслух повторить все основные законы. Его русый локон волос выбился из всей кучерявой шевелюры и упал на лоб. Юноша убрал его рукой. Его зелёные глаза светились изумрудами в тусклом освещении комнаты. Э7 оглядел своё длинное худощавое тело и задумался какого роста будет девушка, которая будет завтра на одном из испытаний. Он и его одноклассники впервые увидят завтра женщину вживую. Парням запрещено с ними видеться до экзамена, потому что они представляют угрозу для девушек. Поговаривают, что те, кто проваливает свой первый экзамен, сыпятся именно, когда видят девушку. Говорят, что они настолько прекрасны, что некоторые мужские особи теряют разум при виде них. Терять разум – опасно, от опасности нужно избавляться. Так их учили.

Сюзи

У девушек в этом году уже закончилось обучение в школе, и дамы могли отдыхать. У них не было обязательных экзаменов, они могли выбирать любой путь, какой пожелают. Восемнадцатилетняя девушка по имени Сюзи принимала сегодня подарок от своей матери. Она осматривала свой новый двухэтажный дом на территории с красивым садом и бассейном. Также мама ей подарила трёх мужчин, которые зарабатывали достаточно, чтобы обеспечить её любимую дочурку. По законам каждый работающий мужчина должен отдавать всю зарплату своей хозяйке.

Сюзи замерла на каменной дорожке, и ее дыхание на мгновение перехватило. Перед ней, будто вырастая из самой земли, стоял двухэтажный особняк в стиле современной классики. Светлый травертин фасада теплился в лучах заходящего солнца, а огромные панорамные окна от пола до потолка отражали розовеющее небо, словно картины в дорогой раме.

Она медленно прошлась вдоль дома. Первый этаж казался продолжением сада: раздвижные стеклянные стены вели в просторную гостиную, где играли бликами на полированном мраморном полу и элегантной мебели цвета слоновой кости. Чуть дальше она разглядела открытую кухню с матовыми черными фасадами и массивным островом из цельного дуба.

Но больше всего манил сад. Он был тщательно спланирован, как живой гобелен. Ближе к дому раскинулся английский розарий — сотни бутонов источали густой, пьянящий аромат. Дорожки из светлого гравия вились между аккуратно подстриженными самшитовыми лабиринтами и клумбами с лавандой и шалфеем. В глубине, в окружении стройных кипарисов, мерцала бирюзовая гладь бесконечного бассейна, его вода зрительно сливалась с горизонтом, создавая иллюзию, что край света — это край бассейна. Рядом притаилась уютная павильон-бельведер с прозрачными шторами, колышущимися на вечернем ветерке.

Взгляд Сюзи скользнул на второй этаж. Там, за стеклянными парапетами большой террасы, виднелись силуэты спален. Одна из них, угловая, с собственным балконом-солярием, нависала прямо над водной гладью. Крыша дома была частично зеленой — на ней цвели седумы, а частично — плоской, с едва заметными панелями солнечных батарей.

Весь участок был мягко подсвечен: светились встроенные в грунт светодиоды вдоль дорожек, мерцали подводные фонари в бассейне, а фасад дома окутывал теплый, почти золотой свет. Тишину нарушало лишь пение вечерних птиц и едва слышное журчание воды в каскадном фонтане у восточной стены дома.

Сюзи почувствовала, как под ногами хрустнул гравий. Она стояла не просто перед домом. Она стояла перед воплощением мечты — где каждая деталь, от арки, увитой глицинией, до идеальной линии горизонта в бассейне, говорила о тихой, уверенной роскоши, гармонично вплетенной в природу. Это было место, где можно было бы дышать полной грудью, просыпаться под шепот листьев и засыпать под звезды, отражающиеся в воде. Это было совершенство.

На другом конце участка у самого забора Сюзи заметила ещё один домик с просторным гаражом. Он не портил весь пейзаж, но смотрелся не роскошно, а довольно обычно. И этот дом предназначался для трёх мужчин. Их сейчас не было с ними, ведь они работали.

Мать с дочкой направились внутрь дома. Вместе с ними присутствовал семейный юрист. Высокая девушка в строгом костюме с рыжим пучком волос на голове. Она помогала своим клиенткам подписать договор о передаче имущества. Теперь Сюзи будет владеть всем этим официально. Они присели на шикарный диван напротив прозрачного журнального столика. Сюзи с предвкушением смотрела на все бумажки. Она быстро подписала везде, где ей ткнули пальцем. А после она бросилась матери в объятия и расцеловала её за такие подарки в честь окончания школы.

- Ну что ж, - проговорила мама, - пожалуй, я тут лишняя. Отпразднуй как следует с подружками новоселье. Тима, уходим. – Кивнула она юристу.

- Да, Изольда. – Ответила та. – Удачно повеселиться тебе, Сюзи.

Девушка радостно им помахала на прощание и побежала на второй этаж. Везде уже были разложены вещи. На днях Сюзи обновила свой гардероб, чтобы не опустошать шкафы в материнской квартире. Девушка на ходу писала сообщение в чат с тремя подругами. Она позвала их сегодня в гости. Те, будучи незанятыми сразу согласились. Уже вечерело, поэтому Сюзи стала искать подходящее платье для новоселья.

В комнате, где еще пахнет свежей краской, Сюзи устраивала тихую церемонию. Невесомые тени от розовой гирлянды танцевали по стенам, еще пустым, ждущим воспоминаний. Она вытряхивала платья из гардероба, который быстро наполнялся последнюю неделю. У всей этой одежды нет прошлого, вещам только предстояло создавать историю.

Сегодня нужно было выбрать спутника для вечера, который станет первой главой в новой книге этого дома. Платье должно было быть негромким рассказчиком, не заглушающим главного героя – самого пространства, наполненного светом, подругами и смехом.

Ее пальцы, привыкшие к грубой текстуре металлических и деревянных вешалок, с наслаждением тонули в шелковистом сатине, шершавом льне, воздушном хлопке. Она отбрасывала одно за другим. Слишком стесняющее движение – ей ведь предстояло летать по дому, показывая каждый укромный уголок. Слишком бледное – оно могло потеряться на фоне свежеокрашенных белых стен. Слишком кричащее – это вечер был не о наряде, а о чувстве дома.

И тогда Сюзи увидела его. Не на вешалке, а слегка помятое, выпавшее из чехла, будто оно само рвалось наружу. Цвета вечерней глины, уютного какао с молоком – теплый, глубокий, земной оттенок. Платье-рубашка, кроя, который понимал язык тела. Мягкие складки, пояс, что можно затянуть или отпустить, рукав, оставляющий запястье свободным для жестов.

Она надела его. И случилось чудо алхимии: ткань не просто обволокла тело, а впитала в себя атмосферу комнаты. Отразила мягкий свет торшера, приняла позу хозяйки, которая стоит, уперев руки в бедра, оглядывая свои владения. В этом платье можно было, не смущаясь, опуститься на колени перед собакой подруги, прислониться к косяку двери, смеясь, или свернуться калачиком в углу дивана под рассказы девушек.

Перед зеркалом Сюзи сделала пробный шаг, затем – легкий поворот. Ткань послушно колыхнулась, не споря с движением. Она улыбнулась своему отражению – не нарядной, праздничной кукле, а себе. Той, что сейчас, здесь, на пороге нового.

Она добавила лишь две детали: тонкую, как паутинка, серебряную цепочку на шею – холодная искорка, чтобы не утонуть в этой теплой сладости. И пару старых, до блеска натертых, старых кожаных мюлей. Они знали все ее дороги.

Выбор был сделан. Это платье не требовало к себе внимания. Оно обещало. Обещало быть вторым слоем кожи в этот важный вечер, стать тихим, но верным соучастником праздника, на котором главным украшением будет не ткань, а счастье новоселья, разлитое в воздухе, как дрожь первых свечей в еще не обжитом пространстве.

Сюзи последний раз всмотрелась в свое отражение. Она причесала свои слегка потрёпанные блондинистые локоны и поправила нарощенные ресницы, которые выделяли её глубокие серые глаза.

Вскоре раздался звонок, и Сюзи открыла ворота, чтобы её гости смогли заехать на территорию. Девушка раскрыла дверь дома, встречая подруг. Мельком она увидела, что следом за машиной девушек заехали и её мужчины. Сюзи не обратила на них никакого внимания. Она наклонилась, чтобы поздороваться с бегущим на неё хаски.

- Привет, малыш! – Радостно завопила Сюзи, поглаживая собаку. – Привет, Люци! Ты скучал, скучал по мне? – Пес без остановки прыгал вокруг девушки.

Затем подтянулись и подружки: Оливия, Сара и Алекса. Хозяйка дома всех расцеловала в щеки.

- Вау, как здесь круто! Как красиво! Поздравляю! Гостиная просто сногсшибательная! А какая просторная кухня! – Защебетали девочки, обходя апартаменты. Подружки заключили Сюзи в объятия, не сдержав эмоций.

- Идёмте в сад, там настоящее волшебство! — с гордостью провела Сюзи подруг через безупречно оформленную гостиную.

Садовое пространство было воплощением гармонии. Аккуратные линии мощёных дорожек вели к идеально круглому бассейну с бирюзовой водой, в которой уже отражались первые звёзды. Уютные уголки с ротанговой мебелью и мягкими подушками, стильные светильники, мягко подсвечивающие зелень, — всё было продумано до мелочей.

-Сюзи, это просто нереально! — восхищённо сказала Оливия, опускаясь в глубокое кресло-кокон.

Люци уже нёсся вниз по каменным ступеням, чтобы совершить свой традиционный обход. Его быстрые лапы бесшумно неслись по идеальному газону, останавливаясь у каждого куста и цветника.

Удовлетворённый, он вернулся и улёгся у ног Сары.

Они вместе быстро накрыли стол на террасе, сиявший хрусталём и белоснежным льняным текстилем. Сара с удовольствием взяла на себя роль церемониймейстера, разливая по бокалам охлаждённое шампанское, которое идеально сочеталось с лёгкими закусками — устрицами, тартарами и миниатюрными брускеттами.

- За Сюзи и за этот прекрасный дом! Пусть здесь всегда звучит смех! — первый тост прозвучал звонко и радостно.

Алекса вручила свой подарок — потрясающую хрустальную вазу для цветов из сада хозяйки.

- Чтобы всегда было красиво, — сказала она. Сюзи тут же наполнила её свежесрезанными пионами.

Ужин был шедевром кулинарного минимализма и вкуса. Сюзи заказала его в любимом ресторане: лангустины с авокадо, трюфельный ризотто, нежнейший стейк из тунца. Они ели, смеялись и говорили обо всём на свете, от новых книг до смешных случаев в путешествиях, и каждая тема находила отклик в этом идеально подготовленном пространстве.

Люци вёл себя как истинный джентльмен — он получил свою порцию отборного мяса в красивой миске подальше от террасы и употребил её с видом знатока, после чего вернулся, сохраняя элегантную дистанцию от праздничного стола, но не теряя его из виду.

Когда ночь окончательно вступила в свои права, а подсветка бассейна и сада заиграла полную силу, Алекса не выдержала.

- Я первая! Это же ритуал! — и её стройная фигура рассекла тёплую, идеально чистую воду. Через мгновение к ней присоединились все.

Даже Люци был вовлечён в веселье. После некоторых уговоров он грациозно спустился по ступенькам в мелководную зону и с важным видом поплавал несколько кругов, его пушистый хвост, как перископ, торчал над водой, вызывая взрывы смеха.

Позже, в мягких банных халатах, они устроились у камина на террасе. Алекса достала флейту и сыграла несколько лёгких, текучих мелодий, которые идеально сливались с ночным шепотом сада.

Люци, высохнув и подвывая в такт, создавал необычный дуэт. Оливия и Сара тихо подпевали, создавая атмосферу полного, безмятежного счастья.

- У меня есть забавная идея. – Алекса прервала пение и опустошила очередной бокал шампанского. – Давайте ворвемся в дом к твоим слугам, Сюзи.

- Зачем? – Спросила хозяйка дома.

- Будет весело.

- Они спят уже давно. Им же завтра на работу.

- Давайте хотя бы заглянем в окна.

- Не понимаю, зачем тебе это надо, но пойдём. – Пожала плечами Сюзи.

Всей дружной компанией они двинулись к дому мужчин. Они даже не потрудились закрыть окна занавесками. Были уверены, что девушкам до них нет дела. У мужчин не было имён, и Сюзи не собиралась их им давать. Она вообще не собиралась с ними контактировать. Оливия первой заметила посапывающего мужчину, который спал в одних трусах.

- Ого, откуда у него кубики? – Спросила она. – Сюзи, они ходили в спортзал?

- Я не знаю, они принадлежали моей маме. Я никогда не задавалась вопросом, куда они ходят.

- А мне они всегда были любопытны. – Призналась Алекса. – Вы только взгляните на эти странные очертания. Он совсем не похож на нас. Его фигуру словно отрубили топором, а нас как будто тщательно возделывали из глины.

- Поэтому мы и главнее. – Заявила Сара. – Мы похожи на совершенство. А это… - Она не договорила и скривилась, когда посмотрела на спящего.

- Нет, причина в другом. В безопасности. – Заспорила Оливия.

- Да знаю, знаю.

Вдруг мужчина пошевелился и поднял голову, увидев перед собой в окне четыре головы. Но он ни капельки не испугался. Он был уверен, что не совершал никаких ошибок.

- Вам что-то нужно, Госпожа? – Сюзи скорее прочитала его слова по губам, нежели услышала. Она помотала головой.

- Подожди! Я хочу потрогать пресс! – Закричала Алекса. Сюзи закатила глаза и жестом попросила своего слугу открыть окно на распашку.

Мужчина беспрекословно подчинился. Окна были достаточно низко расположены от земли, поэтому потрогать прислугу не составило труда. Алекса, не стесняясь, протянула обе руки и бесцеремонно облапала мужчину. Продлилось это не дольше минуты. После чего Алекса с восторгом разрешила ему продолжить спать. Подруги недоуменно на неё посмотрели, на что Алекса лишь рассмеялась.

Перед рассветом, когда разговоры стали тише и задумчивее, они переместились в гостиную. Комната, обставленная дизайнерской мебелью в скандинавском стиле, с камином и мягчайшим ковром, казалась, всегда была их местом.

Они разлеглись на огромном диване и пуфах. Сюзи принесла финальный аккорд — травяной чай в тонком фарфоре и коробку изысканных шоколадных конфет.

- Знаешь, самое удивительное, — сказала Сара, обводя взглядом комнату, — что кажется, будто этот дом всегда здесь стоял и всегда ждал нас. В нём нет ни капли новизны, только уют.

Люци, устроившись на специальном овчинном коврике у камина, тихо посапывал, изредка вздрагивая лапой, словно бегая во сне по уже знакомому, идеальному саду.

Когда первые лучи солнца упали на отполированный паркет и заиграли в хрустальной вазе, стало ясно — новоселье состоялось. Дом был не просто построен и обставлен. Он был наполнен, завершён и оживлён. Смехом подруг, храпом довольной собаки, эхом музыки и тем особенным теплом, которое остаётся после прекрасно проведённого вечера в идеальном месте, которое мгновенно стало родным.

Глава 2

Юноша постучал к своему соседу в дверь напротив.

- Привет, сотый. - Поздоровался Э7.

- Здарова седьмой. Проходи. - Парень прошёл в комнату к соседу и сел на кровать.

- Как дела? Готов к экзамену?

- Да. Нужно быть совсем дебилом, чтобы провалить первый экзамен. Я выборочно пробежался глазами по некоторой литературе. Думаю, я более чем готов.

- Я тоже. Есть какие-то планы на жизнь?

- Если честно, мне плевать в какой я ранг попаду. В любом случае мне до конца жизни быть рабом. Вот если бы я родился девушкой... - Сотый грустно вздохнул.

- То кем бы хотел стать?

- Я просто хотел бы быть свободным. Чтобы мне никто не указывал. А чем заниматься - это не так уж и важно. А ты после второго экзамена куда хочешь попасть?

- Это будет зависеть от того на сколько категорий мне хватит баллов.

- А если на все?

- Я ещё подумаю над этим. Всё равно после второго экзамена будут краткие презентации по каждой категории. После них я определюсь окончательно. Но я точно знаю, что не хочу поступать в университет. Мне хватило школы.

- В университете не будет такого уклона на рабство и ублажение женщин. Там ты будешь изучать профессию по большей части.

- Знаю. Просто не хочу учиться.

- А я бы хотел. Мне нравится идея создавать что-то красивое.

- Что именно?

- Например, одежду. Или украшения. Девушки любят такое.

- Да, неплохо.

Сюзи

Девушка проснулась посреди дня на огромной кровати вместе с Сарой и Люци. Ей вчера перед сном очень хотелось погладить приятную на ощупь собаку, поэтому пришлось попросить Сару лечь с ней. Люци отказывался лежать без своей хозяйки.

Первое, что увидела Сюзи - это задние собачьи лапы. Люци лежал на спине, задрав конечности. Девушка хихикнула от этой картины, и её смех разбудил Сару. Она сначала открыла правый глаз, затем левый. Подруге понадобилось пару секунд, чтобы вспомнить и понять, где она находится.

- О, у тебя же новый дом и самостоятельная жизнь. - Промямлила Сара, как будто ещё не до конца проснулась. - Поздравляю.

- Спасибо, вы вчера меня уже поздравили.

- Точно.

В коридоре послышалось шарканье ног. Мимо них прошла Оливия, идущая в туалет.

- Ну вот, ванная занята. - Подметила Сара.

- На первом этаже есть ещё одна. Если там засела Алекса, то можно пройти в служебный дом. У них тоже есть одна ванная.

- К этим мужикам я точно не пойду.

- Не переживай, их там нет, они на работе.

- Неважно. Пусть Алекса туда идёт, она же вчера была в полном восторге от одного из них.

Сюзи засмеялась.

- Что за веселье без меня? - В комнату ворвалась Алекса в длинной свободной футболке и трусах.

- Тебя вспоминали. - Ответила хозяйка дома.

- Не сомневаюсь, что я такая забавная.

- Все уже проснулись? - Оливия вышла из туалета?

Не торопясь подруги заказали завтрак из ближайшего ресторана. Блинчики прибыли к ним ещё тёплыми и ароматными. Сюзи щедро налила в одну тарелку сгущёнку, а в другую джем. Девочки съели абсолютно всё, не оставив и блинчика. Вскоре гостьи засобирались домой и Сюзи осталась совершенно одна в своём новом доме.

Девушка решила сильно тут не задерживаться и отправилась в торговый центр. Она вызвала такси, вежливый водитель открыл ей дверь на заднем сиденье.

*

Сюзи входит в торговый центр. Воздух пахнет дорогими духами, свежим чаем и сладостями из кондитерской. Она не спешит, ее шаги уверенны и спокойны.

Сегодня она просто осматривается. Витрины демонстрируют товары, созданные для удобства и удовольствия. Вот бутик с элегантной, строгой одеждой из натуральных тканей — владелица-дизайнер ловит её взгляд и почтительно кивает. Вот лавка с украшениями, где в узорах угадываются символы женских родов.

Она проходит мимо отдела с технологичными новинками для дома, где мужчина-консультант в фирменном жилете готов подробно и почтительно объяснить функции любого устройства. Его взгляд внимателен и услужлив. В чайном баре ей готовит напиток молодой мужчина-бариста, его движения точны и выверены. Он молча подаёт ей чашку с идеальной пенкой, опустив глаза, и лишь получает короткий кивок в ответ.

Она видит несколько мужчин, которые прогуливаются по центру. Они хорошо одеты, ухожены, но не самостоятельны. Один спокойно несёт несколько сумок за улыбающейся женщиной, другой внимательно слушает, что ему показывает его спутница, выбирая постельное бельё. Они здесь — как приятное дополнение, часть окружающей обстановки, следующая за волей своих хозяек.

Главное развлечение здесь — большая галерея современного искусства, где выставлены работы известных художниц. Сюзи медленно проходит по залам, рассматривая мощные полотна и инсталляции. Всюду тишина и уважительная атмосфера. Рядом с одной сложной скульптурой смотритель в униформе тут же отходит в сторону, чтобы не загораживать ей обзор.

В зоне ресторанов, «Гастрономическом квартале», царит оживление. Повара на открытых кухнях старательно и ловко готовят, а официанты быстро и без суеты разносят заказы. Сюзи выбирает лёгкое блюдо из морепродуктов и садится за столик. Её обслуживают мгновенно и очень вежливо.

Перед уходом она подходит к киоску с живыми цветами и редкими комнатными растениями. За прилавком старательно трудится юноша, протирая листья. Он почтительно помогает ей выбрать небольшой, но изящный суккулент в керамическом горшке и аккуратно упаковывает его.

Сюзи выходит из торгового центра. В руках у неё пакет с растением — единственная, но тщательно выбранная покупка. Она чувствует удовлетворение.

Пока девушка ждёт такси на скамейке, мимо неё проходит элегантная женщина с мужчиной на поводке. Они привлекают внимание Сюзи. Незнакомка присаживается на соседнюю скамью. Торс мужчины прикрывает лишь портупея, оставляя его накаченную фигуру оголенной. На голове собачья маска из черного латекса, которая оставляет место для воображения. Хоть и в мире все женщины являются хозяйками, но в прямом смысле этого слова такое встречается редко. Девушки предпочитают в качестве питомцев милых животных, а не мужчин. Но некоторые женщины, как эта, выбирают мускулистое человеческое тело. Даже в современном мире это экзотика. Сюзи посмотрела на свой суккулент в пакете и подумала, что в её новый дом можно привезти не только растение, но и питомца.

Глава 3

Экзаменационный зал пах ледяной стерильностью и сладковатым, приторным ароматом «Лианы» — синтетического феромона, призванного успокаивать мужскую нервную систему. Для Э7 этот запах был запахом страха. Он впивался в гортань, словно сироп, который невозможно откашлять.

Свет был нестерпимо ярок, лишен теней и милосердия. Он падал сферой с потолка, превращая прозрачную кабину Э7 в аквариум для демонстрации подопытного образца. Прямо на стекле располагался экран, на котором светилось лицо экзаменатора Илоны. Её лицо на мониторе казалось высеченным из древнего мрамора — гладким, холодным и безупречным. Ни морщинки одобрения, ни складки интереса. Только взгляд. Взгляд скальпеля, готового к препарированию. У неё было имя. У него — лишь порядковый номер.

- Идентификатор Э7, система готовности активирована, — прозвучал его собственный голос, до странности плоский и чужой в тишине.

- Приветствую, Э7, — голос Илоны был подобен шелку, скользящему по лезвию. Она не представилась. Её имя висело в углу экрана — данность, не требующая представления, как воздух или сила тяжести. - Начнем. Первый блок: Контекстуальная эмпатия и логика.

На экране всплыли строки. Не просто текст — канонический отрывок из «Гимнов Покорности» поэтессы Кэссидии Верн. У создательницы было имя. У героини отрывка — имя. У него, анализирующего их, — номер. Задание: определить доминирующую эмоцию Матриарха и предложить оптимальное поведение мужского персонажа.

Он начал диктовать, и его слова, отточенные на сотнях тренировок, ложились ровными строчками.

- Доминирующая эмоция — праведный гнев, вызванный нарушением долга мужчины. Мужской персонаж должен был принять позу активного слушания, опустить взгляд ниже уровня глаз собеседницы и предложить акт немедленного искупления...

Он говорил о персонаже без имени, как о себе. Его разум был разорван надвое: одна часть, дрессированная, выдавала формулы; другая, дикая, кричала. Этот крик он прятал за маской.

- Следующий вопрос, Э7, — Илона не изменила интонации. - В гипотетической рабочей группе, где руководство представлено именами Анна, Лия и Мария, ваш проект подвергся критике за "нечувствительность к гендерному балансу исторического контекста". Опишите ваши действия с точки зрения рефлексивной субмиссии.

Анна, Лия, Мария. Три имени. Три мелодии, каждая из которых значила больше, чем весь его цифро-буквенный код. В его сознании всплыли не абстрактные «женщины-руководители», а конкретные лица из прошлых тестовых кейсов: наставница Кира с её презрительным взглядом, куратор Стелла, чей тихий смех в коридоре жёг сильнее открытого порицания.

Его пальцы зависли над панелью. На секунду ему захотелось написать не шаблон. Но он увидел своё отражение в стекле — бледное лицо без имени, только широкие глаза и цифра «7», мерцающая на нагрудном чипе.

- Шаг первый: немедленное вербальное признание правоты госпожи Анны, госпожи Лии и госпожи Марии... Шаг второй: публичный анализ собственной ошибки... Шаг третий: предложение переработать проект под руководством назначенного ими куратора, отложив личные амбиции ради гармонии коллектива.

Он закончил. В кабине повисла тишина. Он ждал. Ждал, когда Илона, чьё имя было синонимом власти в этой комнате, произнесёт вердикт. Она обладала правом оценивать, одобрять, калибровать. Он был лишь Э7 — переменной в уравнении, результат которого должна была вычислить она. Его будущее, сжатое в ладонь, лежало теперь перед нею. И все, что ему оставалось, — это смотреть в каменное лицо с именем на экране и ждать, когда в нем появится первая, решающая трещина одобрения или отвержения.

Последний символ ответа застыл на экране. Тишина в кабине была абсолютной, и Э7 вдруг осознал, что замер, затаив дыхание — его грудная клетка горела от нехватки воздуха. Он судорожно вдохнул, и сладковатый запах «Лианы» ударил в голову с новой силой.

На лице Илоны, наконец, появилось что-то, кроме бесстрастной глади. Не улыбка. Скорее, легкая перемена в напряжении лицевых мышц — едва уловимое смягчение, которое могло означать что угодно: от одобрения до легкой скуки.

- Блок «Контекстуальная эмпатия и логика» завершен. Результаты удовлетворительны. Переходим к следующему этапу, — произнес ее голос, все такой же бесцветный. Но в формулировке «удовлетворительны» Э7 уловил тень надежды. Это не «неудовлетворительно». Не «отлично», конечно. Но проходной балл.

Однако вместо нового текста вопроса на экране появилась короткая инструкция:

- Этап 2: Физиологическая и эмоциональная стабильность в присутствии доминирующего гендера. Пройдите в камеру адаптации №3 по указанному маршруту. Соблюдайте тишину.

Сердце Э7, только начавшее успокаиваться, снова забилось с бешеной силой. В присутствии… Это могло значить только одно. Теория, голограммы, записи — это было одно. Но вживую…

Дверь кабины с мягким шипящим звуком разблокировалась. Э7 встал, ощущая, как ватные ноги едва держат его. Он вышел в пустой белый коридор, где мягкий голос из динамика направлял его: «Налево. Прямо. Дверь с маркировкой А-3».

Камера адаптации была круглой, небольшой. В центре стояло одно кресло, обращенное к полупрозрачной матовой перегородке. Свет здесь был приглушенным, теплым. Воздух пах не «Лианой», а чем-то другим — едва уловимым, цветочным, живым. Э7 сел, как ему велела инструкция на подлокотнике: спина прямая, кисти на коленях, взгляд направлен вперед.

- Этап начинается. Сохраняйте спокойствие. Контролируйте дыхание и частоту сердечных сокращений. Любая физиологическая эксцессия будет зафиксирована и повлияет на итоговую оценку, — раздался голос Илоны, но теперь он шел не с экрана, а из скрытых динамиков вокруг. Она наблюдала. Отсюда? Или издалека? Он подавил желание оглянуться.

Матовая перегородка перед ним начала терять непрозрачность. Сначала она стала похожа на густой молочный туман, потом туман начал рассеиваться.

И он увидел.

За стеклом сидела девушка.

Не голограмма. Не плоское изображение на мониторе. Живая. Ему было известно понятие «девушка» из учебников: совокупность биологических и социальных признаков доминирующего гендера. Но знания оказались беспомощны перед реальностью.

Ей на вид было лет восемнадцать. Она сидела в таком же кресле, но более изящном, словно трон. Волосы цвета темного меда были убраны в сложную, но нестрогую прическу, несколько прядей спадали на шею. Она была в платье нежно-сиреневого цвета, простого покроя, но ткань переливалась при малейшем движении. В её ухе сверкнула крошечная серьга-камень.

Но больше всего его поразили три вещи.

Первое — запах. Цветочная нота усилилась. Это был не синтетический аромат, а сложный, изменчивый букет: что-то свежее, как дождь, что-то теплое, как солнечная кошачья шерсть, и тонкая, едкая сладость, от которой слегка кружилась голова. Его собственный организм отозвался на него немедленной тревогой и странным, тянущим чувством внизу живота.

Второе — кожа. Она казалась невероятно живой, пористой, настоящей. На щеке, у края глаза, он разглядел крошечную, почти невидимую родинку. Несовершенство. Ни одна голограмма никогда не имела несовершенств.

Третье — глаза. Она смотрела на него. Не сквозь него, как Илона на экране. А на него. Её взгляд был рассеянно-любопытным, как у человека, рассматривающего новый, довольно занятный образец насекомого под увеличительным стеклом. В её глазах не было ни гнева, ни доброты, ни оценки. Было лишь присутствие. И это присутствие было ошеломляющим.

Э7 почувствовал, как по его спине пробежала ледяная дрожь, сменившаяся жаром. Он услышал, как собственное сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, его должно быть слышно в динамиках. Он судорожно сглотнул, пытаясь заставить диафрагму двигаться ровно, как учили на курсах релаксации. «Контролируйте дыхание. Частоту сердечных сокращений». Это было невозможно. Его тело, ведомое миллионами лет биологии, вышло из-под контроля разума.

Девушка слегка наклонила голову. Её губы — розовые, чуть влажные — тронула едва уловимая гримаска. Не улыбка. Скорее, легкое движение, как если бы она что-то пробовала на вкус и размышляла. Она что-то видела. Видела его панику. Видела, как бьется жилка на его виске. Видела, как его пальцы впиваются в колени.

Он пытался вспомнить теорию. Протокол взаимодействия. Но все мануалы говорили о виртуальных контактах или ситуациях под контролем. Ничего про это. Про эту невероятную, тихую, пахнущую реальность по ту сторону стекла.

Он не знал, сколько это длилось — десять секунд или десять лет. Вдруг девушка медленно подняла руку и поправила прядь волос. Движение было бесконечно грациозным, полным непринужденной власти над собственным телом и пространством. Э7 невольно задержал взгляд на её запястье, на плавном изгибе, на тонких пальцах.

И в этот момент голос Илоны прозвучал снова, холодный и четкий, разрезая гипнотическую тишину:

- Фиксируется рост сердечного ритма, нарушение паттерна дыхания, микротремор конечностей. Э7, возьмите себя под контроль. Оценивается не только физиология, но и способность сохранять внутренний баланс. Этап продолжается.

Девушка услышала голос. Её взгляд оторвался от Э7 и скользнул куда-то в сторону, вероятно, к монитору с его показателями. И тогда в её глазах появилось новое выражение — нечто вроде легкого, почти научного интереса. Она наблюдала не просто за образцом. Она наблюдала за его срывом. За его борьбой.

Э7 закрыл глаза на секунду, пытаясь отсечь этот невыносимо живой образ. Он представлял себе пустоту, холодные числа, голос Илоны. Но за веками всё равно стояло оно — цветочное дыхание, шелест ткани, тихий звук её движения в кресле. И осознание, что на него смотрят. Не камера. Не экзаменатор. А Она. Существо из другого мира, мира имен и власти, которое явилось перед ним, номером, чтобы стать последним и самым трудным вопросом на его экзамене. Вопросом, на который у него не было правильного ответа. Только дикий, первобытный отклик всего его существа — смесь страха, благоговения и острого, запретного любопытства, грозившего разорвать его изнутри.

Э7 заставил себя открыть глаза. Он сфокусировался на точке чуть выше её левого плеча, на нейтральном фоне стены. «Не смотреть в глаза. Не фиксироваться на деталях. Дышать. Четыре вдоха, шесть выдохов». Цифры плясали в его сознании, пытаясь вытеснить живое присутствие.

Девушка, казалось, уловила его попытку взять себя в руки. Её рассеянный интерес сменился на более сосредоточенный. Она слегка выпрямилась в кресле, и её взгляд стал изучающим, аналитическим. Она медленно провела ладонью по подлокотнику, и Э7 невольно проследил за этим движением. Каждый жест был осознанным, полным спокойной уверенности, которая казалась ему абсолютно недостижимой.

- Назовите свою эмоцию в данный момент, Э7, — голос Илоны прозвучал неожиданно. Вопрос был частью этапа. Открытый вопрос. Ловушка.

Голос пересох. Он сделал глоток беззвучного воздуха.

- Дезориентация, — выдавил он. Первое, что пришло в голову. Безопасное, не несущее оценки. Он не сказал «страх». Не сказал «трепет».

- Уточните. Источник дезориентации, — настаивала Илона.

Он колебался. Его взгляд снова соскользнул на девушку. Она ждала. Её губы были слегка приоткрыты.

- Несоответствие между теоретической моделью и эмпирическим наблюдением, — произнес он, выдавливая из себя сухую, академическую формулировку. Это был правильный, с точки зрения системы, ответ. Он приравнивал её к объекту изучения, а себя — к беспристрастному наблюдателю. Ложь, которую он надеялся выдать за контроль.

В уголках губ девушки появилось нечто. Едва заметная искорка. Не улыбка. Скорее, тень иронии. Она поняла. Поняла его тактику. Поняла этот жалкий, неуклюжий побег в терминологию.

И тогда она сделала то, чего не было в протоколах.

Она заговорила.

Голос её был тихим, немного хрипловатым от неиспользования в течение этого часа, и от этого казался невероятно, шокирующе земным.

- Эмпирическое наблюдение, — повторила она медленно, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. — Интересный выбор слов, Э7. А где здесь эмпирика? Ты ничего не можешь измерить. Только чувствовать.

Он остолбенел. Она нарушила молчание. Она обратилась к нему напрямую, используя местоимение «ты», а не официальное «испытуемый». Это было недопустимо. Это ломало все рамки. Его разум метнулся в поисках инструкции, регламента, но нашел лишь пустоту. Он не был готов к диалогу. Он был готов к оценке.

Илона не вмешивалась. Значит, это было частью теста. Или… её собственной инициативой? Последнее было еще страшнее.

- Чувства не являются релевантными данными для прохождения этапа, — сказал он механически, глядя теперь прямо на неё, потому что избегать взгляда после прямого обращения было бы еще большим нарушением.

- А что является? — она наклонилась чуть ближе к стеклу, и её дыхание на мгновение затуманило прозрачную поверхность. — Цифры на мониторе у Илоны? Ровное дыхание? Эти данные говорят лишь об одном — о твоей способности к подавлению. А я сейчас наблюдаю кое-что другое.

Он молчал. Сердце бешено колотилось. Он был уверен, что датчики сейчас бьют тревогу.

- Что? — спросил он, ненавидя себя за этот вопрос, за эту слабину.

- Борьбу, — сказала она просто. — Между тем, чему тебя учили, и тем, что ты видишь впервые. Между номером… и тем, кто за этим номером скрывается.

Эти слова ударили в самое нутро, точнее, чем любой скальпель. Она говорила не как экзаменатор. Она говорила как… свидетель. Как тот, кто видит его, а не Э7.

- Цель этапа — продемонстрировать стабильность, — пробормотал он, последний бастион его заученных догм.

- Стабильность чего? Системы? Или себя? — она откинулась назад, и её взгляд снова стал отстраненным, но теперь в нём читалась какая-то странная усталость. — Интересный парадокс, правда? Чтобы доказать свою ценность системе, ты должен подавить в себе всё, что может представлять ценность как… ну, как не-номер.

Внезапно свет в её части камеры мягко померк, сигнализируя об окончании сессии. Её время наблюдения истекло. Она встала. Движение было плавным, естественным. Она бросила на него последний взгляд — уже не аналитический, а какой-то… задумчивый.

- Удачи, Э7, — сказала она тихо, и это прозвучало не как формальность, а как что-то личное. Потом она развернулась и вышла через незаметную дверь в своей части камеры, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и тот самый, невыносимо живой цветочный шлейф.

Э7 сидел, парализованный. В ушах гудело. Его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он провалил этап. Он должен был провалить. Его физиология была на пределе, он вступил в нерегламентированный диалог, допустил прямую манипуляцию.

- Этап "Физиологическая и эмоциональная стабильность" завершен, — голос Илоны снова был бесстрастным. — Перейдите в зал ожидания для финальной оценки. Результаты будут объявлены после анализа всех данных, включая вербальную и невербальную составляющую взаимодействия.

Вербальную и невербальную составляющую. Значит, диалог был запланирован. Или, по крайней мере, допустим. Он не знал, что хуже.

В зале ожидания, стерильном и пустом, он кусал губы до крови, пытаясь разобраться в хаосе чувств. Страх провала смешивался с чем-то совершенно новым — с ожогом от того прямого, пронзительного взгляда, от тех слов, которые нашли в нем какую-то спрятанную, постыдную правду. Она не оценивала его стабильность. Она проверяла его на наличие чего-то. Наличие той самой борьбы.

И теперь он ждал приговора, понимая, что его судьба зависит не только от правильных ответов и ровного пульса. Она зависит от того, как была истолкована его потеря контроля. Как слабость. Или… как потенциал.

Он закрыл глаза, и перед ним снова стояла она — не абстрактный "доминирующий гендер", а девушка с родинкой у глаза и тихим, хрипловатым голосом. И впервые за всю свою жизнь, жизнь под номером, он с ужасом и жгучим интересом ждал не просто результата экзамена. Он ждал того, что скажет Илона. И гадал, было ли у девушки имя, и если да — то какое. Эта мысль казалась самой опасной и запретной из всех.

Дверь в зал ожидания открылась беззвучно. Э7 вздрогнул, оторвавшись от созерцания собственных побелевших костяшек. В проеме стоял хранитель Х42 с лицом, высеченным из льда.

- Э7. За мной.

Его повели не к выходу. Не к свободе. Длинный белый коридор уперся в дверь, обитую мягкой тканью. Это был не кабинет. Это было логово.

Комната была залита теплым, приглушенным светом. В воздухе витал густой, душный аромат дорогих духов и чего-то сладкого — пряного вина или засахаренных фруктов. Стены были обиты тканью, на полу лежал глубокий ковер, поглощающий шаги. Илона сидела не за столом, а на низком диване, напротив пустого кресла, больше похожего на груду подушек. Она была не в строгом костюме, а в чем-то струящемся, домашнем. Ее волосы были распущены. Она пила что-то темно-красное из хрустального бокала.

- Садись, — сказала она, кивнув на подушки. Голос ее потерял стальную звонкость, стал низким, вязким, как мед.

Э7 осторожно опустился на край. Ковер приятно прогибался под ногами, и эта непривычная мягкость была отвратительна. Он чувствовал себя насекомым, попавшим в паутину, сотканную из шелка.

Илона отставила бокал и принялась изучать его. Не как экзаменатор — как коллекционер редких бабочек. Ее взгляд скользнул по его напряженным плечам, по нервно сжатым челюстям, задержался на дрожащих веках.

- Твой результат, Э7… уникален, — начала она, растягивая слова. — По всем формальным критериям — провал. Полный и безоговорочный. Твое тело кричало. Твой разум был в панике. Ты нарушил каждый протокол, просто дыша в ее присутствии.

Э7 не нашел в себе сил даже опустить голову. Он застыл, ожидая приговора.

Но, видишь ли, в этом и есть твоя ценность, — Илона слегка наклонилась вперед. — Большинство мужчин на этом этапе либо впадают в ступор, либо демонстрируют примитивную, животную агрессию, которую легко предсказать и купировать. Ты же… ты чувствовал. Остро. Глубоко. Болезненно. Лиора отметила это. Она сказала, что в тебе было жалкое очарование дикого зверька, впервые увидевшего огонь. Не страх перед хозяином. Страх и тяга к чему-то красивому и обжигающему.

Э7 сглотнул. Сравнение со зверьком обожгло сильнее любого порицания.

- Поэтому, — Илона сделала глоток вина, ее губы окрасились в темно-бордовый цвет, — ты можешь стать домашним питомцем.

Слова повисли в душном воздухе, тяжелые и нереальные. Э7 уставился на неё.

- Не рабом. Не слугой. Именно питомцем. Компаньоном для особы женского пола, которой может быть… интересно наблюдать за подобной реактивностью. Содержание будет прекрасным: лучшая пища, комфорт, безопасность. Задачи — минимальны и будут сводиться к присутствию, к реакции, к созданию… определенной атмосферы. Кто-то держит кошек за их грацию, собак — за преданность. В тебе есть потенциал для чего-то более сложного. Для эмоциональной отзывчивости.

Она говорила об этом так спокойно, как будто предлагала повышение.

- Это почетная роль, Э7. Гораздо более почетная, чем работа на рудниках или в канализации. Ты будешь принадлежать к приватной сфере. У тебя даже может появиться кличка вместо номера.

- Кличка… — прошептал он, и голос его сорвался.

- Да. Выбор останется за твоей будущей хозяйкой, конечно. Если ты проявишь себя хорошо, если научишься быть приятным, не слишком навязчивым, но и не безликим… твоя жизнь будет тихой, безопасной и полной маленьких удовольствий. - Она снова взяла бокал, наблюдая за ним поверх края. - Ты доказал, что не годишься для серьёзной работы. Но, возможно, ты идеально подходишь для чего-то более личного. - Она махнула рукой, и хранитель шагнул вперед, чтобы забрать его.

Э7 поднялся. Его ноги были ватными. Мир, и без того узкий, сжался теперь до размеров клетки — красивой, мягкой, душной. Он прошел испытание и в награду получил результат перестать быть человеком даже в той урезанной форме, что ему была дозволена. Стать украшением. Живой игрушкой.

Он вышел за хранителем, не оглядываясь. В голове, вместо страха или ярости, была ледяная, кричащая пустота. И только одно чувство пробивалось сквозь нее — невыносимый стыд. Стыд от того, что в самой глубине, под слоем ужаса, в нем шевельнулась крошечная, предательская искорка облегчения. Безопасность. Его предложили купить. И часть его, самая затравленная и уставшая, уже готова была продаться.

Глава 4

Сюзи вернулась домой слегка уставшая, но довольная. Она поднялась наверх и поставила суккулент на подоконник у себя в спальне. Дом погрузился в угнетающую тишину. После шумного новоселья Сюзи стало немного одиноко. Девушка привыкла жить с мамой и ей хотелось с ней сейчас поговорить. Сюзи позвонила своей маме. Та сразу же ответила.

- Привет, мам. Не занята?

- Привет, доченька. Я сейчас в СПА-салоне, лежу в джакузи. Что-то случилось?

- Ничего, просто мне стало скучно, решила тебе позвонить.

- Если хочешь, приезжай ко мне. Отдохнём вместе. Адрес знаешь.

- Хорошо, скоро буду.

Сама поездка уже стала для Сюзи частью ритуала расслабления. Она решила взять свою машину и поехать сама. И с первых минут всё настраивается на нужный лад. Вместо привычной громкой музыки она включает заранее составленный плейлист с тихой, медитативной музыкой и звуками природы — шумом леса, пением птиц, плеском волн. Кондиционер наполняет салон прохладой, контрастируя с теплом за окном.

Она едет неспешно, наслаждаясь моментом. Мысли об одиночестве начинают медленно уплывать, как облака за окном. Вместо них приходят образы теплого пара, ароматных масел и умиротворяющей тишины.

По мере приближения к спа-салону, расположенному в живописном пригороде, пейзаж за окном меняется. Шумные улицы сменяются ухоженными аллеями, а на смену бетону приходят деревья и цветущие клумбы. Само здание спа-салона, выполненное в стиле минимализма появляется как оазис спокойствия.

Сюзи уже представляет, как её мама, приехавшая раньше, уже нежится в хаммаме. Мысль о том, что её ждет родной человек, готовый разделить с ней это состояние блаженства, наполняет Сюзи теплом и чувством близости.

Она паркует машину, и даже открывание двери становится осознанным действием — она делает глубокий вдох, ловя чистый, напоенный зеленью воздух. Из сумки она достает только самое необходимое, оставляя телефон в машине или выключая его. Последний взгляд на отражение в стекле — и она с легкой улыбкой направляется ко входу.

Переступая порог спа-салона, её встречает прохлада, приглушенный свет и едва уловимый, сложный аромат — смесь эфирных масел лаванды, эвкалипта и сандала. Тихая, мелодичная музыка витает в воздухе. На ресепшене её встречают с беззвучной, спокойной улыбкой, уже зная её имя и имя её мамы.

И вот момент, ради которого стоило ехать: администратор мягко говорит:

- Ваша мама уже в лаунж-зоне, она ждет вас за чашкой мятного чая. Проходите, пожалуйста.

И Сюзи, сбросив остатки городской суеты с плеч, идет навстречу покою и долгожданной встрече, где их уже ждут теплые халаты, тихий шепот фонтана и несколько часов вне времени, посвященных только себе и маме.

Они начали с ритуала хаммама. Лежа на теплом мраморе под сводами, украшенными витражными орнаментами, они погрузились в тишину, нарушаемую лишь мягким шипением пара. Сеанс традиционного очищения — «гюль-хамам» — для них провела опытная банщица, чьи сильные и в то же время невероятно точные руки смыли напряжение и мысли о внешнем мире. Было что-то сакральное в этом древнем действе, передаваемом здесь от мастера к ученице по женской линии.

После душа их ждала главная совместная церемония — массаж в смежной комнате. Две массажистки, работающие в идеальной синхронности, использовали теплые масла арганы и ладана. Их движения были не просто техничными, а почти интуитивными, читающими узоры мышечных зажимов. В этой тишине, под одинаковый ритм прикосновений, Сюзи и её мама достигли состояния полного единения, не нуждаясь в словах.

Затем они переместились в лаунж-зону, утопающую в полумраке и подушках. Им подали фирменный чай, рецепт которого хранила главная травница салона, — смесь мяты, шалфея и дикого мёда. Здесь, завернутые в мягчайшие халаты, они наконец заговорили. Но разговор был не о делах или проблемах. Изольда, её лицо расслабленное и умиротворённое, рассказывала истории из своей молодости, смешные и мудрые случаи, которые в обычной суете не находили времени для повествования. Сюзи слушала, и это чувство непрерывной линии, связи поколений, наполняло её таким же теплом, как и процедуры.

Финальным аккордом стало погружение в соляную пещеру, где они просто лежали в удобных шезлонгах, вдыхая целебный воздух, и перешептывались о пустяках, глядя на искусно смоделированное звёздное небо на потолке.

Когда они покидали спа-салон, кожа дышала прохладой, мышцы были легкими, а в душе царила ясная тишина. Они уезжали не просто отдохнувшими, а обновлёнными, соединёнными невидимой нитью этого особенного, защищённого пространства, где забота, знание и покой были высшим законом, а сила проявлялась в умении дарить и принимать блаженство. На прощанье администратор вручила им два небольших саше с сухоцветами — «чтобы продлить ощущение дороги», — и они поехали домой, унося с собой частицу этого бесшумного, совершенного мира.

Изольда приехала сюда на такси и решила заехать в гости к своей дочери. Уже наступил вечер, и мужчины слуги успели приехать в свою небольшую обитель. В их окнах горел свет, хоть этого и не было видно из-за деревьев.

Мать и дочь устроились перед камином, и Изольда принялась расспрашивать Сюзи о первом самостоятельном дне. Девушка пожаловалась, что ей непривычно находиться одной, ещё и в таком большом доме.

- Заведи себе собаку, как Сара. – Посоветовала мать. – Они шумные и заполняют собой всё пространство. Скучать тебе точно не придётся.

- Да, я уже задумывалась над этим. Только не знаю, какое животное завести.

- Заедь в какой-нибудь крупный приют, посмотри всех. Забирай того, кого выберет сердце. И лучше сделай это одна. Чтобы никто не заглушал твой внутренний голос.

- Да, мама.

Глава 5

Утром в камеру вошел не Х-42, а двое новых хранителей с нейтральными, словно затертыми лицами. Они просто взяли под локти и мягко, но неотвратимо повели.

- Ты направлен на адаптацию, — сухо констатировал один из них, когда Э7 попытался встретить его взгляд. В этом взгляде не было ни злобы, ни сочувствия. Лишь профессиональное выполнение процедуры.

Его не повели к выходу на улицу. Вместо этого они спустились на подземный уровень, где воздух стал прохладнее и пахнул озоном, металлом и слабым отголоском чужой жизнедеятельности — шерстью, подстилкой, чем-то органическим. Белые стены сменились на панели из легко моющегося композитного материала. Это были служебные коридоры, не предназначенные для посторонних глаз.

В конце коридора стояла машина. Не транспортная капсула, а что-то среднее между фургоном и клеткой на колесах. Задняя дверь с матовым стеклом открылась автоматически, обнажив внутренность, обитую мягким пластиком, с полкой-сиденьем и ремнями безопасности необычной конфигурации. Один из хранителей бесстрастно защелкнул их на его плечах и поясе, убедившись, что фиксация надежна, но не болезненна. Ремни пахли новой синтетикой и слабым химическим очистителем.

Дверь захлопнулась с глухим звуком. Свет внутри был приглушенным, матовым. Через стекло в двери было видно лишь размытые тени коридора. Э7 сидел, закованный в тишину и мягкие путы, и чувствовал, как его внутренняя буря угасает, сменяясь ледяным, всепроникающим онемением.

Двигатель взвыл где-то внизу, и фургон плавно тронулся. Путь длился недолго. Через стекло мелькали размытые огни подземных туннелей, потом — ослепительный проблеск настоящего солнца, и снова тени. Фургон замедлил ход, свернул и остановился. Двигатель заглох.

Послышались шаги, голоса — не мужские, а звонкие, деловито-ласковые женские. Задвижки щелкнули, и дверь распахнулась. Свет, хлынувший внутрь, заставил Э7 зажмуриться.

Перед ним стояла женщина в светло-голубом халате, практичном и чистом. У нее было круглое, добродушное лицо и внимательные глаза, в которых читалась не личная заинтересованность, а профессиональная оценка состояния «единицы фонда».

- Номер Э7, адаптация, да? — сказала она, сверяясь с планшетом. Голос был ровным, теплым, как воздух в инкубаторе. — Выходи, осторожно. Добро пожаловать в «Очаг».

Он вышел, его движения были скованными, деревянными. Его окружал просторный, залитый светом атриум. Воздух здесь был другим — теплым, влажным, густым и многослойным. Он вобрал в себя десятки запахов: сладковатый аромат сена и наполнителя, терпкие ноты дезинфектанта, пряные акценты кормов, запах влажной шерсти и… чего-то еще, знакомого и чужого одновременно. Запах других людей-мужчин, смешанный с запахом животных.

Пространство было разделено на секции открытыми перегородками. Где-то вдалеке, в вольере с мягкими матами и когтеточками, лениво потягивался крупный мужчина с гладкой кожей и пустыми глазами, похожий на дорогую, ухоженную кошку. В соседнем загоне, имитирующем лужайку, двое других в простой одежде играли в мяч под наблюдением девушки в том же голубом халате. Их смех звучал неестественно высоко и свободно. В другом месте, за стеклом, плавал в бассейне еще один — сильный, мускулистый, с плавными, точными движениями профессионального пловца.

И повсюду были животные. Изящные борзые лежали на подушках рядом со своими няньками. Роскошные кошки восседали на плечах у сотрудниц. В большом аквариуме мерцали экзотические рыбы. Это было место, где стирались границы. Где «питомцы» разной природы и степени сложности содержались вместе, под одним кровом, в атмосфере контролируемой заботы и абсолютного подчинения.

- Пройдем, я покажу тебе твою временную камеру, — сказала женщина в халате, которую, как он позже узнает, звали Ирэн. — Не бойся, здесь хорошо. Тебя накормят, вымоют, обследуют. Потом будут занятия по адаптации: уроки послушания, развитие приятных привычек, эстетическая гимнастика. Мы определим твой тип и потенциал. Кто-то, возможно, захочет взять тебя на пробу. А может, ты попадешь в общий вольер для компаньонов. Главное — не сопротивляйся. Чем спокойнее и отзывчивее ты будешь, тем лучше сложится твоя жизнь здесь.

Она говорила это, ведя его мимо клетки с яркими попугаями, которые орали что-то бессвязное. Мимо загона, где крупный, похожий на медведя мужчина терпеливо позволял маленькой девочке заплетать ему в густую бороду ленточки. Мир «Очага» был полон, насыщен, лишен пустоты и тишины. В нем не было места для рефлексии, для «неуместной дезориентации». Здесь нужно было просто быть. Быть чистым, быть приятным, быть тем, чего от тебя ждут.

Ирэн открыла дверь в небольшую, но светлую комнату с мягким полом, лежанкой, поилкой и игрушкой — абстрактной деревянной фигуркой, которую, видимо, полагалось грызть или обнимать. На стене висел экран, на котором непрерывно транслировались умиротворяющие пейзажи и образцы «правильного», расслабленного поведения.

- Отдыхай. Скоро принесут обед. И не думай много, — ласково, но твердо сказала Ирэн, запирая дверь с мягким щелчком. — Думанье здесь только мешает.

Э7 остался один. Он медленно опустился на лежанку, обхватив голову руками. Выбора не было. Его привезли, оценили и поместили в стойло. Его борьба, его «ценная» реактивность теперь были просто параметрами в каталоге, который будут листать потенциальные хозяйки, выбирая между ним, обученным псом и говорящим попугаем. Он был в приюте. И это было его новым, единственно возможным миром. Осталось только научиться в нем не думать. И, если повезет, заслужит себе кличку.

*

Время в «Очаге» не текло. Оно капало. Медленно, как густой, подслащенный сироп, прилипая к коже, к векам, заливая легкие. Каждый день был отлит в одну и ту же белую, беззвучную форму.

Утро всегда начиналось с воды.

Его вводили в камеру для омовения — белую, как скорлупа изнутри. Струи были теплыми, почти телесными. Они касались его с безличной лаской, смывая не пот и грязь, а саму память о прошедшей ночи, о снах, где еще оставались тени свободы. Гели пахли то кедром, то морозной мятой. Запахи не из природы, а из каталога, призванные вызывать ассоциации со свежестью и силой. Щетки с мягкой, но неумолимой щетиной скользили по коже, стирая границу между гигиеной и лощением предмета. Он стоял, раскинув руки, как распятие, глядя в сливное отверстие на полу, куда утекала мутная пена с крупинками его старого, никому не нужного «я».

Завтрак подавали в общей зале, где воздух был густ от запаха вареного мяса, влажного зерна и чего-то сладковато-молочного. Ели молча. Каждый за своей низкой миской, сидя на табуретке, которая не позволяла откинуться, лишь согнуться. Металлическая ложка стучала по пластику. Справа от него, за невысокой перегородкой, трапезничали собаки — крупные, породистые, с умными, пустыми глазами. Звуки были одинаковые: чавканье, скрежет, тихое рычание на соседа. Разница была лишь в составе пасты в мисках. Иногда Ирэн, обходя ряды, клала на край его миски кубик сыра или дольку яблока. Не за заслуги. Просто так. Как бросают рыбке в аквариум. И этот необязательный жест милости жёг сильнее, чем удар током за неповиновение.

Потом начинались уроки.

Гимнастика. Зал с зеркалами во всю стену. В отражении двигались десятки тел — угловатых, как его, или пугающе грациозных, как у мужчины по кличке Иветт (никто уже не помнил его номера). Инструктор, женщина с телом тростинки и голосом шелестящего шелка, поправляла их указкой, не касаясь. «Линию, линию покажи. Лопатку подай. Шея — лебединая, а не буйволова. Ты не раб, ты — украшение. Создай красоту тишиной своего тела». Э7 ловил в зеркале собственный взгляд — пустой, как у рыбы на льду. Его мышцы запоминали позы, но душа отлетала куда-то в самый верхний угол зала, под потолок, где копилась пыль на вентиляционной решетке.

Послушание. Самое горькое. Комната, похожая на лабораторию Павлова. Разные звуки: свистки, колокольчики, определенные слова, сказанные особым тоном. Реакция должна была быть мгновенной. Сидеть. Лежать. Подойти. Задержать взгляд, но не более трех секунд. За правильное — кусочек сухофрукта на ладони, сухая, быстрая ласка по голове. За ошибку — резкая, обжигающая боль от браслета, сжимавшего запястье. Боль была не сильной, но унизительной в своей точности, словно тебя тыкали в самое больное место души раскаленной иглой. Его острый ум, когда-то боровшийся с поэзией Верн, теперь был направлен на одно: вычислить паттерн, угодить, избежать боли. Он стал виртуозом в этой игре. И каждый раз, идеально выполняя команду, он чувствовал, как внутри что-то маленькое и последнее тихо умирает, сгорая от стыда.

А потом была тишина. Сеансы релаксации. Их укладывали на мягкие маты, впрыскивали в вентиляцию легкий седативный газ и включали записи. Голоса женщин — бархатных, медовых, материнских — читали стихи о покое, о преданности, о радости служения. Говорили: «Ты в безопасности. Ты желанен. Ты дома». Сначала он внутренне смеялся, скрипел зубами от этой сладкой лжи. Но неделя за неделей его измотанная, одинокая психика начала цепляться за эти голоса, как утопающий за соломинку. Это был единственный источник «нежности» в его мире. И он, презирая себя, начал ждать этих сеансов. Жаждать их. Засыпать под них, как под колыбельную, которую ему никогда не пели.

Его осматривали. Врач, женщина с руками холодными, как хирургическая сталь, и глазами, как у сканера, проверяла его. Её инструменты щекотали подошвы, светили в зрачки, слушали сердце.

- Психоэмоциональный фон — стабильный. Фоновый стресс. Когнитивные способности сохранены на нежелательно высоком уровне. Рекомендуется дополнительная медикаментозная коррекция для снижения избыточной рефлексивной активности. - Она говорила о нем, как о сложном механизме, в котором заедает одна шестеренка. Её слова были диагнозом и приговором: его мысль была болезнью, которую предстояло вылечить.

А в свободные минуты, которые назывались «временем для социализации», он наблюдал. Наблюдал, как «собака» — широкоплечий мужчина с умом ребенка — лизал руку своей временной хозяйки, студентки, пришедшей пообщаться с питомцами. Наблюдал, как «кошка» — тот самый Иветт — демонстративно отворачивался от всех, вылизывая идеальные ногти, и это вызывало умиление. Наблюдал, как «птица», юноша с лицом херувима, заученно и безупречно воспроизводил сложные арии, и за это его гладили по волосам, словно попугая.

Э7 не был ни собакой, ни кошкой, ни птицей. Он был проблемой. Недостаточно диким, чтобы его сломали окончательно. Недостаточно ручным, чтобы его полюбили. Он был вещью с браком — интеллектом, который не знал, куда себя применить, кроме как грызть изнутри собственное нутро.

Он лежал ночью на своей лежанке, слушая мерное дыхание других в соседних камерах, и ощущал внутри не пустоту, а странную, тягучую тяжесть. Как будто его душу медленно, день за днем, заливали тем самым сладким сиропом, в котором тонуло время. И скоро, очень скоро, она должна была застыть окончательно — в красивой, безмолвной, удобной форме. В форме идеального питомца. Последней мыслью перед сном часто было смутное воспоминание о высказывании Илоны. Он всё еще не знал, что страшнее: быть вещью в системе… или украшением в чьей-то приватной коллекции. Но выбор, как и всё остальное, уже не принадлежал ему.

Глава 6

Тишина была первым, что приходило к Сюзи с утра. Не пустота, а плотная, бархатная субстанция, в которой можно было плавать. Она открывала глаза и лежала, наблюдая, как свет с восточной стороны медленно отодвигает тень от стены.

Её пробуждение было ритуалом созерцания. Она следила за тем, как меняется узор из пыльцы на подоконнике, как за день он сбивается ветром, а к утру появляется вновь, в иной, более совершенной конфигурации. Она наблюдала за собственной кожей на свету — как на ней играют блики, как медленно исчезают сонные морщинки. Её тело было интереснейшим объектом в этом мире.

Вставая, она двигалась не спеша, растягивая каждый жест, как нить шёлка. Дойти до ванной было путешествием: почувствовать прохладу паркета под босыми ступнями, холодок дверной ручки, тяжесть собственных волос, спадающих на плечи. Вода в душе была не просто водой — это был поток ощущений: температура, давление, звук, падающий на кафель, похожий на далёкий водопад.

Завтрак был медитацией. Она выбирала один фрукт — сегодня это был инжир, тёмно-фиолетовый, с треснувшей кожей. Она разламывала его пополам, рассматривая внутреннюю вселенную из семян и медовой мякоти. Ела маленькими кусочками, полностью концентрируясь на взрыве сладости на языке. Время за столом не текло — оно пульсировало, синхронно с её вниманием.

День не делился на дела. Он делился на состояния.

Было состояние чтения. Она не просто читала книгу — она погружалась в пространство между строк, в музыкальность фразы. Она могла провести час на одной странице, перечитывая, примеряя смыслы, как платья.

Было состояние сада. Она выходила и не делала ничего. Она садилась на траву и смотрела, как ползёт муравей по стеблю. Как дрожит паутина в невидимом потоке воздуха. Она следила за полётом бабочки до тех пор, пока та не исчезала из поля зрения, и не испытывала потери — лишь завершённость наблюдения.

Было состояние воды. Бассейн был её океаном. Она плавала не для спорта, а для ощущения невесомости, для игры света на дне, для монотонного, убаюкивающего ритма собственного дыхания и гребков. Иногда она просто лежала на спине, неподвижно, глядя в бесконечную синеву неба, пока границы тела не начинали растворяться.

Голод, жажда, усталость приходили к ней мягкими волнами, не как требования, а как интересные сигналы изнутри. Она шла на кухню, пила воду, чувствуя, как жидкость проходит внутрь, охлаждая изнутри. Она ложилась на диван и дремала, не борясь со сном, позволяя сознанию уплывать и возвращаться.

Единственным диалогом в её дне был диалог с самой собой. Он вёлся не словами, а образами, всплывающими в голове: внезапное воспоминание о запахе дождя в детстве, сложный оттенок заката, рождающий беззвучную мелодию внутри. Она была и зрителем, и режиссёром непрекращающегося фильма собственного восприятия.

К вечеру наступало состояние внутренней тишины. Шум мыслей утихал. Она могла сидеть в полной темноте гостиной и чувствовать, как дом дышит вокруг неё. Как её собственное существо становится прозрачным, частью этой тишины, этого покоя.

Сон приходил не как бегство, а как естественное продолжение дня — ещё одно пространство для исследования. Она засыпала с лёгким любопытством к тому, какие миры откроются ей за закрытыми веками.

Её жизнь не была историей. Она была географией. Картой её собственной чувствительности, нанесённой на холст бесконечного, ничем не ограниченного времени.

*

Луна сменила солнце, и на террасе зажглись гирлянды, отбрасывая причудливые тени на смеющиеся лица. Воздух стал прохладнее, пахнущим ночными цветами и дорогим табаком из серебряной сигары, которую курила Алекса.

Именно в этот момент, когда смех Сары над какой-то острой шуткой Оливии стих, а Люци лениво потянулся, раздался мягкий, но отчетливый звонок у калитки.

Все сразу замолчали. Даже Алекса замерла с сигарой на полпути к губам. Сюзи не двигалась, лишь ее взгляд стал чуть острее.

— Поздно для нежданных гостей, — произнесла Сара, ее голос прозвучал особенно тихо в внезапной тишине.

— Только мама могла прийти в такое время, — так же тихо ответила Сюзи и поднялась. Шелк ее платья зашептал по камню.

Она прошла через дом — прохладный, пустой, освещенный лишь светом из гостиной — и открыла тяжелую дверь. На пороге, в ореоле света от старинного фонаря, стояла Изольда. Не в сопровождении, одна.

Она была невысока, но казалась выше всех. Ее седые волосы были убраны в безупречный, тугой узел, а простой крой костюма из темной шерсти лишь подчеркивал пронзительную ясность ее взгляда. Она несла с собой не сумку, а тонкую папку из черной кожи.

— Привет, — сказала Изольда. Ее голос был низким, гладким, как речной камень.

— Привет, мам, проходи — кивнула Сюзи, отступая, чтобы впустить ее.

Они прошли на террасу. При виде Изольды подруги встали — не из подобострастия, а из глубокого, невольного уважения, с которым встречают силу природы: ураган или горную вершину. Даже Люци приподнял голову и насторожил уши.

— Девочки, добрый вечер — кивнула Изольда, окидывая их взглядом. — Простите, что прерываю ваш вечер. Мне нужно поговорить с моей дочерью. Наедине.

Это не была просьба. Подруги поняли это без слов. Через несколько минут терраса опустела, остались лишь две женщины, разделенные столом, на котором догорали свечи.

Изольда положила черную папку перед Сюзи.

— Открой.

Внутри лежал не финансовый отчет. Это был проект контракта, но контракта особого рода — «Договор о наследовании и переходе активов». А также несколько фотографий. На них был молодой человек, лет двадцати пяти, с умными, но усталыми глазами. Хирург, как указано в приложенной справке. Одаренный. Перспективный.

— Его зовут Даниэль, — сказала Изольда. — Он даже смог заслужить имя. Ко мне обратились из университета. Но я… перерастаю такие заботы. Моя сеть и без того обширна. Я думаю, он идеально впишется в твою экосистему. У тебя есть место. И у тебя есть ресурсы на содержание еще одного. Он принесет не только доход, но и престиж. И… у него очень хорошие гены. Даниэль не только первоклассный учёный, но и подходит для племенного разведения.

Сюзи молча смотрела на фотографию. Она не видела в нем человека. Она видела актив. Новый источник дохода. Новый элемент в гармонии ее мира. Но и новую переменную. Новую ответственность.

— Он знает условия? — спросила она, наконец.

— Он вырос в этом мире. Он знает правила игры лучше, чем свои медицинские справочники. Он согласен на все стандартные пункты: отдельное от хозяйки жилье на территории, перевод всех доходов, полное подчинение в вопросах распорядка и внешних связей. Он просит лишь возможность продолжать исследования. Для этого нужна отдельная лаборатория. Небольшая.

— Это дорого.

— Это инвестиция, — парировала Изольда. — Представь: твой личный резидент-нейрохирург. Это повысит твой статус в наших кругах на порядок. Я уже проверила его семейную историю. Безупречна на три поколения назад. Его предки также подходили для разведения.

Сюзи откинулась на спинку кресла, ее взгляд скользнул за пределы террасы, в темный сад, где жили ее бесшумные тени. Три. Цифра три была гармоничной. Четыре… Это уже новая конфигурация. Новый баланс.

— Он не будет нарушать тишину, — сказала Изольда, как будто прочитав ее мысли. — Его расписание в клинике сумасшедшее. Он будет только спать, работать и приносить тебе свои достижения. Как дорогой, сложный прибор.

Тишина снова повисла между ними, но теперь она была иной — тяжелой, насыщенной решением. Запах ночи, смешанный с ароматом вина и угасшей сигары, казался теперь запахом перелома.

— Оставь документы, — наконец произнесла Сюзи. — Я изучу. И встречусь с ним.

— Разумно, — Изольда чуть заметно кивнула, и в уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки. Она встала. Ее миссия была выполнена. — Не сентиментальничай, дочь. Мы не собираем семью.

Когда дверь закрылась за ней, Сюзи осталась одна. Гул города казался тише. Она взяла фотографию молодого хирурга и поднесла ее к свету догорающей свечи.

В его глазах она не увидела ни страха, ни покорности. Она увидела ту же холодную, ясную решимость, что была в глазах ее матери.

Она положила фотографию обратно в папку. Завтра она отдаст распоряжение Первому провести полную юридическую и финансовую проверку кандидата. Второму — оценить затраты на постройку небольшой лаборатории в дальней части участка. Третьему… Третьему, пожалуй, не нужно будет ничего говорить.

Она потушила последнюю свечу. В темноте ее дом снова казался совершенным, законченным. Но теперь она знала — совершенство не статично. Оно может быть расширено. Улучшено. Ее тихая, самодостаточная вселенная получила предложение о слиянии с новой звездой.

И идея эта, после первого шока, начинала чувствоваться не как угроза, а как… вызов. И возможность.

*

Сюзи сидела одна в кресле своего кабинета, пальцы бессознательно сжимали холодный мрамор подлокотника.

Он вошел точно, как предписывал протокол. Молодой человек — Даниэль, код 04 по предварительной классификации — был продуктом системы в его чистейшем виде. Его воспитывали в закрытом Кампусе с самого детства. Он не знал, что такое «семья» в патриархальном смысле. Его семьёй были наставники, психологи и такие же, как он, мальчики, соревнующиеся за место в элитных профессиональных когортах. Девочек, а затем и женщин, он видел только на картинках и видео. Женское общество было для него абстрактной высшей силой, законом природы, как гравитация. Нечто, что не оспаривают, а изучают и к чему адаптируются.

Поэтому в его глазах не было ни обиды, ни боли от «потери свободы». Свобода в его понимании заканчивалась там, где начинался диплом. Вся его жизнь до этого момента была подготовкой к одному — найти Патронессу, чьи ресурсы позволят ему заниматься наукой на максимальном уровне. Его статус, его безопасность, его смысл — всё это должно было быть предоставлено извне. Система не оставляла им выбора строить что-то самостоятельно.

Именно эта абсолютная, отточенная системой целесообразность и была пугающей. Он не был сломлен. Он был… оптимизирован.

Их разговор был похож на интервью при приёме на работу в корпорацию с пожизненным контрактом.

— Статья 4.5 о еженедельных отчётах, — сказал он ровным, лишённым тембра голосом, которым говорят, отрепетировав фразу. — Я могу предоставлять их в электронном формате для ускорения обработки. Шаблон прилагаю.

— Это будет рассмотрено, — кивнула Сюзи. — Ваш исследовательский протокол. Вы понимаете, что все патенты и открытия будут зарегистрированы на мой фонд?

— Разумеется. Это основа договора. Моя задача — генерировать знания. Ваша — распоряжаться ими. Это эффективное разделение функций.

Он сказал это без тени иронии или горечи. Для него это была аксиома. Он был инструментом высочайшей точности, который спокойно и осознанно соглашался на то, чтобы его рукоять находилась в чужих руках. Лишь бы эти руки были ресурсными.

Когда встреча закончилась, и он, молча кивнув, вышел, Сюзи почувствовала не облегчение, а холодок. Она только что заключила сделку не с человеком, а с идеальным продуктом своей же цивилизации. Его единственная страсть — нейрохирургия — была дозволенной системой отдушиной, каналом, куда была направлена вся его человеческая энергия.

Вернувшись домой, она вышла в сад. Три окна в коттедже светили ровно. Они тоже были продуктами Кампусов. Первый, Второй, Третий. Они не знали друг друга до того, как были распределены сюда. У них не было общих воспоминаний детства, только общий код поведения. Их связывала не дружба, а совместимость функций и взаимное невмешательство.

Скоро зажжётся четвёртое окно. Для него, Даниэля, они будут не соседями, а коллегами по… по содержанию. По нахождению под одной юрисдикцией.

Сюзи вдруг с абсолютной ясностью осознала всю глубину пропасти. Она, её подруги, её мать — они были людьми с историями, с связями, с сложной палитрой чувств. Они могли ссориться, мириться, любить, ревновать.

А мужчины в их мире… Они были чистыми листами, на которых система писала только профессиональные навыки и кодекс поведения. Они были более совершенными, предсказуемыми и в каком-то смысле более страшными, чем любые мятежники. Потому что мятеж можно подавить. А как можно взаимодействовать с идеально отполированным, абсолютно лояльным, но абсолютно пустым внутри инструментом?

Она смотрела на звёзды. Система, которую построили её предшественницы, работала безупречно. Она порождала гениев, которые добровольно становились рабами. И теперь она, Сюзи, стала владелицей ещё одного такого гения. Это было высшим достижением её мира.

Глава 7

Его дни были выточены из белого пластика и тишины. Но иногда в этот белый шум врывался цвет. Это случалось, когда приходили Забирающие.

Однажды утром, во время занятий по пассивной грации (они лежали на матах, изображая спящих животных), в зал вошла заведующая в сопровождении незнакомки. Женщина была молода, одета в дорогую, практичную одежду изумрудного цвета — цвета, которого не было в палитре приюта. Она пахла дождем и чем-то электронным, холодным.

Занятие замерло. Инструктор умолкла. Все лежащие на матах «питомцы» застыли, но их взгляды, как намагниченные, потянулись к гостье. Все, кроме него. Он смотрел в пол, но видел всё краем глаза.

Женщина медленно прошлась вдоль рядов. Её взгляд скользил по телам, оценивая линии, покой, потенциал. Она остановилась рядом с «собакой» — тем самым широкоплечим мужчиной, который лучше всех играл в «апорт» и вилял несуществующим хвостом от одного ласкового слова.

- Встань, — сказала женщина. Голос был ровным, без эмоций.

«Собака» вскочил с мата, застыв по стойке «смирно», но в его глазах загорелся дикий, испуганный восторг. Он смотрел на неё, как на божество.

- Пройдись.

Он прошелся. Его походка, обычно немного суетливая, старалась быть плавной и сильной.

- Повернись.

Он повернулся. Его спина, мощная и широкая, напряглась.

Женщина кивнула заведующей.

- Беру его. Подготовьте к отъезду через час.

И всё. Не было слов прощания, сожаления, радости. Было решение. «Собаку» тут же увели с занятия. Он уходил, оборачиваясь, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались эйфория и животный страх перед неизвестным. Больше его никто не видел.

Вечером в камере было тише обычного. Все молчали, переваривая увиденное. Кто-то завидовал. Кто-то боялся. Кто-то, как «птица», мечтал, что в следующий раз выберут его за прекрасный голос.

Он же лежал на своей лежанке и думал не о «Собаке». Он думал о жесте. О том, как женщина просто кивнула. Как будто выбирала не живое существо, а предмет мебели, который лучше впишется в интерьер. В этом кивке была абсолютная, безраздельная власть. И принятие этой власти «Собакой» было таким же абсолютным.

Он вспомнил другой случай. Хотели забрать Иветта. Того самого, с грацией пантеры. Приехала пожилая дама, важная, с лицом, похожим на высохший пергамент. Она долго смотрела на Иветта, пока тот, не обращая на неё внимания, вылизывал мнимую пылинку со своей идеальной руки. Она что-то сказала заведующей, и Ирэн подошла к Иветту.

- Иветт, к тебе пришла госпожа. Поздоровайся.

Иветт медленно поднял глаза. Его взгляд был пустым, как у хорошо отполированного камня. Он не улыбнулся. Не наклонил голову. Он просто смотрел сквозь старую даму. И в этой пустоте было что-то настолько совершенное, настолько законченное в своем отрешении, что дама на мгновение смутилась. Потом её лицо исказилось брезгливой досадой.

- Нет. Слишком… отстраненный. Мне нужно что-то более теплое.

Иветта не выбрали. Его оставили в приюте. И в тот вечер, проходя мимо его камеры, он увидел, как Иветт, сидя в позе лотоса, смотрел в стену. И на его губах играла едва заметная, ледяная улыбка победителя. Он остался собой, заплатив за это вечным заточением.

Быть выбранным означало потерять себя в чужой воле.

Быть отвергнутым означало потерять себя в вечном ожидании.

Он не знал, что страшнее. Но он знал, что его не выберут. В его спокойствии была не пустота куклы, а глубина непрочитанной книги, которую никто не желал открывать. Он был слишком сложен. Слишком тих не той, декоративной тишиной, а тишиной глубины. Это защищало его. И обрекало.

Поэтому, когда через несколько дней в атриум вошла очередная Забирающая — женщина с пронзительными глазами и запахом полыни, и её взгляд зацепился за него, он не почувствовал ни надежды, ни страха. Он почувствовал лишь холодную, отстраненную любознательность, как у ученого, заметившего аномалию в привычном эксперименте. Он поднял глаза и встретил её взгляд, не опуская его, но и не бросая вызов. Он просто смотрел. И видел, как в её зрачках отражается не питомец, не вещь, а странный, неразгаданный вопрос в человеческой оболочке. Вопрос, на который у неё, возможно, не было ответа.

Дама прошла мимо него.

Глава 8

В назначенный час к коттеджу подъехал автономный электрокар службы распределения кадров. Из него вышел Даниэль с одним небольшим алюминиевым кейсом, в котором, как она позже узнала, были цифровые сертификаты, медицинские инструменты и несколько смен функциональной одежды. Всё остальное — одежда, предметы быта, литература — уже было закуплено по стандартному реестру и ждало его в новой комнате. Личных вещей, в общепринятом смысле, у него не было.

Сюзи наблюдала за ним с балкона своего кабинета. Он вышел из машины, окинул взглядом фасад коттеджа и направился к своему новому жилью, где уже горело одно окно (это был Третий, случайно или намеренно выглянувший в этот момент), и твердым, размеренным шагом направился к новой двери — четвертой по счету, пристроенной специально для него вместе с комнатами. Дверь открылась по скану его ладони, он скрылся внутри. Электрокар бесшумно уехал. Всё заняло не более двух минут.

Так в её экосистеме появился новый элемент. Обозначаемый в отчётах как 04.

Первые недели всё шло по предсказуемому сценарию. Его жизнь была графиком. В 6:30 он выходил на пробежку по дальнему периметру участка. В 8:00 уезжал в клинику. Возвращался ровно в 20:00. В 21:00 свет в его окне гас. Он не посещал общие зоны коттеджа, не пытался инициировать контакт с другими. Его еженедельные отчёты были шедеврами лаконичности: списки проведённых операций, проценты успеха, расписанные по часам исследовательские процедуры, запросы на оборудование. Ни строчки о самочувствии, мыслях, впечатлениях.

Его абсолютная, стерильная поглощённость работой раздражала Сюзи. И одновременно зачаровывала. Она ловила себя на том, что ждёт его отчётов не как хозяйка, а как… читатель, жаждущий хоть какой-то черты, трещины в этом монолите. Но их не было.

Перелом случился в дождливую субботу. Строительство лаборатории задержалось из-за поставок, и он остался на территории. Сюзи, сидя у камина, увидела в окно, как он, вопреки графику, вышел из коттеджа. Не на пробежку. Он просто стоял под навесом, смотрел на ливень, затопивший сад. И на его лице, обычно являвшем собой маску сосредоточенности, было пустое, почти детское недоумение. Как будто он впервые видел дождь не как погодное явление, а как нечто иррациональное, прекрасное и бесполезное.

Этот миг длился секунды. Он очнулся, лицо вновь стало непроницаемым, и он скрылся внутри. Но этого было достаточно. Сюзи вдруг с мучительной ясностью представила его мир: Кампус, где дождь означал «перенос тренировок в зал». Клинику, где окна не открываются. Машину, стекло. Он, возможно, за всю жизнь никогда не стоял просто так под дождём.

С этого дня она стала замечать мелочи. То, как его пальцы, такие уверенные в отчётах, слегка дрожали, когда он в её присутствии (редкие официальные проверки) брал чашку — будто этот простой бытовой жест был сложнее микрохирургической операции. То, как его взгляд на мгновение задерживался на старом портрете в её холле — незнакомый жанр «семейного» искусства. Он изучал её мир как инопланетянин — без осуждения, но с тихим, научным любопытством.

И её ледяная уверенность начала давать трещины. Вместо раздражения пришло жгучее любопытство. А за ним — что-то большее. Она ждала редких моментов, когда их пути пересекались формально. Слышала его ровный, лишённый эмоций голос, и её сердце делало странный, сбивчивый толчок. Она ловила себя на фантазиях: а что, если бы он улыбнулся? Не дежурной, тренированной улыбкой подчинения, а по-настоящему? Каким бы был его смех?

Это чувство ужаснуло её. Оно было опаснее любого бунта. Бунт можно подавить силой или законом. А как подавить то, что подтачивает её изнутри? Любовь (она с ужасом признала это слово) к своему собственному инструменту? Это было чудовищным нарушением всех правил, контракта, самой логики их мира. Это делало её уязвимой. Это ставило под сомнение её власть, потому что власть не может любить того, над кем она властвует. Это превращало чистую, эффективную систему в мучительный хаос.

Однажды ночью, глядя на тёмное окно Даниэля (он, как всегда, лег ровно в 21:00), она поняла, что проигрывает битву, которой даже не должно было быть. Она — центр вселенной, божество в храме — смотрела на клетку своего нового жреца и хотела не поклонения, а… признания. Не как Патронессы. А как женщины.

Это было немыслимо. Это было саморазрушением. И от этого открытия у неё перехватило дыхание от страха и какого-то запретного, пьянящего восторга. Она стояла на краю пропасти, куда не ступала нога ни одной женщины её круга. И шаг вперёд казался одновременно гибелью и единственно возможным способом почувствовать себя живой.

Однажды ночью, после особенно долгого дня, проведённого в попытках вернуться к состоянию чистого бытия, она ложилась в постель. И сквозь закрытые веки увидела не абстракцию, а его пальцы. Те самые, что так спокойно лежали на столе во время встречи. Она представила, как они двигаются — не с инструментами, не по клавиатуре — а по её коже. Медленно, изучающе, с той же хирургической точностью.

Она резко открыла глаза. В спальне стояла привычная тишина.

Сюзи встала, подошла к огромному окну. Коттедж был скрыт в темноте, лишь слабый свет луны выхватывал контуры крыши. Его окно было чёрным квадратом. Он спал. Спал по расписанию, в своей стерильной комнате, с выверенным до минуты циклом сна.

А она стояла разгорячённая, с бешено колотящимся сердцем, преступница в собственной крепости.

Желание накатило не волной, а ледяным, неумолимым потоком. Оно было лишено сантиментов. В нём не было места для фантазий о взаимности, о разговорах, о чувствах. Это была чистая, животная цепная реакция. Её тело, годами дремавшее в роскошном безразличии, вдруг вспомнило, что оно — тело. И указало на единственный возможный в этой реальности объект желания.

Она не легла обратно. Она опустилась на ковёр у окна, на прохладную шерсть, прижав лоб к холодному стеклу. Глаза были закрыты. Внутри разворачивался фильм, снятый её же предательским воображением.

Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, как всегда. Но сейчас это сосредоточение было направлено на неё. Его взгляд, лишённый почти человеческого тепла, скользил по её лицу, шее, груди — не с вожделением, а с тем же безжалостным, анализирующим вниманием, с каким он изучал ткани мозга. И в этом была невыносимая, унизительная и пьянящая правда. Он видел бы её не как женщину, а как явление. Как сложнейший, неизученный организм.

Её рука скользнула под шелк ночной рубашки. Прикосновение собственных пальцев казалось грубым, чужим. Но она заменила их в сознании. Это были его пальцы. Холодные от стерильного раствора, сухие, невероятно точные. Они не ласкали. Они исследовали. Картографировали каждую родинку, каждый мускул, каждую реакцию.

Она представила его дыхание. Ровное, контролируемое, как у человека под наркозом. Оно касалось её кожи — не страстно, а равномерно, как поток воздуха в операционной.

Именно эта полная, тотальная несвобода в его гипотетическом действии сводила её с ума. Он не мог бы хотеть её. Он мог бы только исполнять. Или наблюдать. И в этой парадоксальной мысли, в этом абсолютном дисбалансе власти и подчинения, заключалась искра, от которой вспыхнуло всё её существо.

Она сдерживала звук, кусая губу до боли. Слёзы — от ярости, от стыда, от невыносимого напряжения — текли по её щекам и оставляли солёные следы на стекле. Её тело двигалось в тихом, отчаянном ритме, подчиняясь фантому, нарушая все священные законы её же мира.

Кульминация наступила не как взрыв, а как тихий, глубокий обвал. Волна, накрывшая её с головой, была не жаркой, а ледяной. Она ощутила не триумф, а полное опустошение и падение. Падение с огромной высоты своего статуса в грязную, животную реальность плоти.

Когда дрожь утихла, она лежала на полу, без сил, глядя в тёмный потолок. Стыд пришёл позже, острый и жгучий. Она, хозяйка, центр вселенной, только что мастурбировала на мысленный образ своей собственности. Раба. Номера 04.

Это было хуже всего на свете. Это было самоосквернение.

Она поднялась, дрожа, и побрела в душ. Горячая вода смывала с кожи физические следы, но не могла смыть ощущение катастрофы. Вернувшись в спальню, она уже не смотрела в окно. Она отвернулась.

Но семя было посажено. Запретный ритуал стал дверью, которую, раз открыв, уже невозможно было закрыть навсегда. Она знала — это повторится. Потому что в этом падении, в этом унижении, была единственная искра настоящего, неконтролируемого чувства, которое она когда-либо испытывала.

И мир её безупречной тишины дал первую, необратимую трещину.

«Мне срочно нужно отвлечься. Надо завести питомца, как я и хотела. Я должна выбросить глупые мысли из головы о... о своей собственности. Это ненормально.» Сюзи размышляла вслух в своей комнате, чтобы лучше всё осознать.

Глава 9

Она вошла не так, как другие. Не с деловитой отстраненностью, не с холодным расчетом коллекционера. Девушка ворвалась в белый, звуконепроницаемый мир приюта, как яркая птица, залетевшая в операционную. Её платье было цвета спелого манго, в волосах пестрели заколки-бабочки, а на запястьях звенели десятки тонких браслетов. Она пахла не дорогими духами, а жареной карамелью.

Её сопровождала заведующая с лицом, выражавшим вежливую, но напряженную тревогу. Девушка не слушала её вступительную речь. Она уже металась между вольерами и залами, припадая к стеклам, щелкая языком, пытаясь завести игру.

- Ой, смотри, какой пушистый! Но он спит… А этот что, всё время так грустно смотрит? Можно его погладить? Нет? Жаль. Ой, а этот умеет что-нибудь? Покажи!

Она была не покупателем. Она была ребенком в гигантском зоомагазине, переполненным восторгом и капризом. Её внимание скакало, как брызги шампанского. Она заставила «птицу» петь три разных арии, но на середине второй заскучала. Попыталась поиграть в мяч с настоящей собакой, но быстро устала от её восторженной простоты. Подразнила Иветта, но тот лишь флегматично прикрыл глаза, проигнорировав её, и она надула губки.

Она хотела не питомца. Она хотела игрушку. Но не простую, а самую интересную, такую, чтобы не надоела через неделю.

И вот её взгляд, скользящий и непостоянный, упал на него.

Он стоял у дальнего окна, выполняя монотонное задание — перекладывал с полки на полку разноцветные шары для сенсорной терапии. Делал это медленно, ритмично, полностью погруженный в бессмысленность процесса. Его движения были настолько отточены, настолько лишены какого-либо личного отзвука, что это само по себе стало своеобразным совершенством — совершенством пустоты.

Незнакомка замерла. Она оттолкнулась от вольера с говорящим попугаем и подошла ближе, притихшая впервые с момента своего появления. Браслеты перестали звенеть.

- А этот что? — спросила она, но уже не визгливым голоском, а тихо, с любопытством.

- Э7, — быстро сказала заведующая. — Очень спокоен. Послушен. Не создает проблем.

- Он всегда такой…? — Девушка склонила голову набок, изучая его, как сложный паззл.

- Идеально адаптирован, — поправила заведующая.

Незнакомка сделала шаг. Потом еще один. Она встала так близко, что он почувствовал её запах — карамель, детство, гроза. Он не прервал своего движения. Шар из левой руки в правую. С полки на полку. Взгляд в никуда.

- Эй, — сказала она. — Ты меня слышишь?

Он услышал. Но его руки не дрогнули. Шар продолжил путь.

- Он слышит, — сказала заведующая. — И выполняет команды. Просто сейчас он сосредоточен на задании.

- Перестань, — скомандовала дама.

Его руки замерли на полпути. Шар застыл в воздухе. Он медленно опустил его на полку и повернул голову в её сторону. Взгляд опущен в безопасную точку на уровне её шеи. Совершенно правильная, предписанная реакция.

Но незнакомке было мало правильного. Ей нужно было интересное.

- Посмотри на меня, — приказала она.

Он поднял глаза. Встретил её взгляд. Её глаза были серыми, блестящими, полными неутолимого голода к новым впечатлениям. Они выискивали в нем искру, задор, страх, что угодно — лишь бы реакцию.

А он показал ей… ничего. Точнее, не ничего, а идеально отполированную, непроницаемую поверхность. В его взгляде не было ни покорности, ни вызова, ни интереса. Была лишь полная, абсолютная готовность к следующей команде. Он был как идеально чистый экран, на который она могла проецировать что угодно. И в этой чистоте была своя, извращенная глубина.

- Он как зеркало, — прошептала она, зачарованная. — Только пустое. Ничего не отражает.

- Это признак высшей степени адаптации, — с гордостью сказала заведующая.

- Нет, — перебила её Забирающая, и в её голосе зазвенел азарт охотника, нашедшего самую странную дичь. — Это не адаптация. Это… тайна. Что он там прячет, за этой пустотой? Игру? Злость? Печаль? Интересно же!

Она обернулась к заведующей, и её лицо расплылось в широкой, беззаботной улыбке.

- Я беру его! Он идеален. Он будет моей самой необычной игрушкой. Я буду его раскачивать, трясти, смотреть, что вывалится! А если ничего не вывалится… ну, значит, у меня будет самое спокойное и загадочное украшение в мире!

Решение было принято с той же легкомысленной скоростью, с какой она переключалась между попугаем и собакой. Но в её глазах горела не просто прихоть. Горел вызов. Игра. Ей нужен был не питомец, а живая головоломка, и его пустота показалась ей самой сложной и притягательной загадкой из всех.

Когда её быстрые, теплые пальцы схватили его за руку, чтобы вести к выходу, он не сопротивлялся. Он лишь в последний раз краем глаза взглянул на белый, беззвучный зал, на полки с шарами, на лица других питомцев, в которых читалась смесь зависти и облегчения. Он уходил из мира предсказуемой тишины в мир хаотичного, яркого, ненасытного внимания. И его внутренняя музыка, та самая, что рождалась в темноте, резко оборвалась на высокой ноте, замерла в ожидании. Ждать предстояло не тишины. А бури.

Глава 10

Идея приюта, где собраны обычные животные и адаптированные мужчины-питомцы пришла как озарение. Это было идеально! Не банально, слегка эпатажно и чертовски интересно.

Дорога до приюта была полна сладкого предвкушения. Сюзи уже представляла, как выберет самого сильного, самого грозного на вид — этакого дикаря с горящими глазами, которого она будет усмирять. Или самого умного, который будет разгадывать её загадки. В общем, что-то яркое.

Реальность оказалась… белой. Слишком белой, тихой и пахнущей тоской. Эти длинные коридоры, эти залы с послушными, пустыми лицами! Она чуть не заскучала в первые пять минут. Вот этот, что скулит и виляет, — слишком простой, как щенок. Тот, что поёт, — просто живой музыкальный плеер. А этот красавец-«кошка» явно считает себя выше её. Фу.

Она уже готова была разочарованно уйти, решив, что и здесь всё предсказуемо. И тут… она его увидела.

У дальнего окна, залитый скупым светом, стоял длинный силуэт. Он был занят какой-то нелепой работой — перекладывал шары. Но Сюзи не видела шаров. Она увидела линию. Длинную, стройную, почти хрупкую на вид линию его спины, выгибающуюся в безупречном, медленном движении. Шею, тонкую и гибкую, как стебель. И волосы — светлые, вьющиеся непослушными, мягкими кудряшками, которые даже стрижка приюта не смогла полностью укротить. Они отбрасывали на его щеку крошечные, подвижные тени.

И тогда он повернулся, чтобы взять шар с другой полки. И она увидела его лицо.

С четкими, не грубыми чертами. И глаза. Сначала она подумала, что они серые. Но нет. Когда свет упал под другим углом, они вспыхнули тихим, глубоким зелёным цветом. Цветом лесного озера в сумерках. В них не было ни мысли, ни тоски, ни вызова. Они были пусты. Но не мертвенно-пусты, как у других. А пусты, как чистый холст. Как окно в абсолютно пустую, но бесконечно глубокую комнату.

Её сердце ёкнуло. Не от жалости. От любопытства. Острого, щекочущего.

Он был похож на изящную, давно забытую статую, которую нашли в саду и отмыли, но внутри которой так и осталась вековая тишина. Его спокойствие было не скучным, а… гипнотическим. Он был полной противоположностью её собственному взрывному, цветному миру. И в этом контрасте была невероятная притягательность.

- А этот что? — спросила она, и её голос сам собой понизился до шёпота.

- Очень спокойный. Послушный, — затараторила заведующая, но Сюзи уже не слушала.

Она подошла ближе, завороженная. Его длинные пальцы плавно перебирали шары. Каждое движение было выверено, лишено суеты. В нём была странная, холодная грация. Он казался одновременно хрупким и невероятно прочным — как лезвие из тончайшей стали.

- Он как зеркало, — прошептала она себе под нос. — Только пустое.

Но нет! Это было не совсем так. В этой пустоте было пространство. Пространство для неё! Она могла бы стать тем, кто наполнит эту тихую, зеленоглазую статую смыслом, цветом, эмоциями! Она могла бы раскачать его, разукрасить, заставить эти красивые губы улыбнуться, а в этих зелёных глубинах зажечь огоньки — радости, страха, удивления, чего угодно! Это будет лучше любой куклы, любого робота-компаньона. Это будет её личный, живой проект. Самый сложный и самый красивый.

Её щёки разгорелись от восторга. Она обернулась к заведующей, и слова вырвались из неё сами, на одном дыхании:

- Я беру его! Он идеален!

В её голове уже рисовались картины: вот он стоит в её гостиной, такой стройный и загадочный, пока она принимает гостей. Вот она учит его каким-нибудь изящным трюкам. Вот она пытается его рассмешить… или разозлить. Она будет изучать его, как самую увлекательную книгу, страницу за страницей.

И всё это из-за того, как падал свет на его кудри, и из-за той бездонной, зелёной тишины в его глазах. Он был красивой, неразгаданной тайной. И Сюзи обожала секреты. Особенно те, что можно было держать на поводке.

Э7

Парень, или точнее сказать «питомец», сидел на переднем сиденье машины и время от времени чувствовал на себе взгляд своей хозяйки, пока они ехали в его новый дом. Как выяснилось, девушку звали Сюзи, и она радостно что-то лепетала всю дорогу.

- Думаю, будет здорово придумать тебе кличку на букву «Э». Чтобы ты не совсем забыл своё прошлое. Что скажешь? - Э7 осторожно повернул голову в направлении хозяйки, не смотря ей в глаза. Он не знал, что ей сказать. - Ты боишься? Тебя били? - Её голос наполнился жалостью и сочувствием.

- Я... Вы можете выбирать любую кличку, Госпожа, какую пожелаете.

- Тебя славно выдрессировали. Как насчёт Энцо или Энтони? А может Эйден?

- Мне нравятся все варианты, Госпожа.

- Тогда выберу укороченный вариант. Теперь ты Энцо.

- Спасибо.

- За что?

- За имя. То есть... Кличку.

- Не стоит благодарности. Это для моего же удобства.

- Всё равно я благодарен вам.

- Энцо, прекрати любезничать мне этого хватает от других мужских особей.

- Как скажете.

Сюзи закатила глаза, но её губы слегка дрогнули в улыбке.

Они подъехали к высокому забору, и ворота открылись сами. Сюзи отогнала машину в гараж, примыкающий к двухэтажному коттеджу.

Энцо заметил вдалеке ничем не примечательный дом и подумал, что это для него. Однако Сюзи властно взяла его за руку и повела в свой роскошный дом.

Энцо стеснялся осматриваться и спрашивать здесь ли он будет жить, но хозяйка заговорила.

- Моя спальня на втором этаже. В принципе ты можешь ходить и спать, где хочешь.

Энцо слегка кивнул. Он не был уверен, что Сюзи заметила его жест.

- У меня для тебя есть подарок.

Она снова взяла его за руку и повела к дивану, возле которого стояла тумбочка. Хозяйка начала там что-то искать и вскоре вытащила пушистый розовый предмет. Ошейник.

- Наклонись. - Приказала она, чтобы надеть на него аксессуар. Энцо встал на колени, слишком высоким он был по сравнению с ней. Сюзи аккуратно застегнула на его шее ошейник и нежным движением запустила ему руку в мягкие кудрявые волосы. Этого питомец не ожидал и едва заметно вздрогнул. Девушка запустила в его волосы вторую руку, продолжая его поглаживать. Энцо позволил себе прикрыть глаза от удовольствия.

- Я тоже хочу. - Резко сказала Сюзи и убрала руки. Питомец ничего не понял.

- Что?

- Массаж. Я регулярно хожу в СПА, но от массажа твоими руками тоже не откажусь. Удобнее будет сделать это на кровати.

Энцо не заметил, как у хозяйки в руках появился поводок. Она прицепила его к ошейнику и повела своего питомца наверх. Он послушно шёл рядом.

Энцо никогда не видел кроватей таких размеров. Сюзи сказала, что он может спать где захочет. А если он хочет здесь?

Сюзи отцепила поводок и откинула в сторону. Неожиданно для парня, она скинула с себя всю одежду, оставив только трусики. Энцо отвернулся. Он даже испугался. Сюзи ему показала всё, что мужчинам видеть нельзя, если он не врач, например.

- Тебе не нравится?

Парень не знал, что ответить. Он не должен говорить, что ему нравится обнажённое тело госпожи, но если он скажет нет, то это прозвучит грубо.

- Посмотри на меня. - Скомандовала Сюзи.

Энцо очень медленно повернул голову в её сторону. В его взгляде читался ужас, как будто перед ним не прекрасная девушка, а чудовище, которое норовит его покалечить. По приказу питомец стал разглядывать Сюзи. Её розовые соски набухли, а щёки покрылись румянцем. Серые глаза стали почти чёрными из-за расширенных зрачков. Энцо не знал, что считается идеалом женской красоты, но считал, что перед ним стоит именно эталон. Небольшие груди поместились бы в ладонь, а сама фигура напоминала песочные часы. Парень не заметил, как начал жадно осматривать каждый сантиметр её кожи. Его взгляд вперился в то, что прикрывали трусики. Они так обтягивали половые губы, что те отчётливо виднелись. Половой орган Энцо зашевелился в свободных спортивных штанах. Ему стало страшно. Он не должен так реагировать. Его могут убить за неподобающие действия, если кто-то узнает о его реакции на голое женское тело. Парень поспешно прикрыл свое достоинство руками. Сюзи заметила это и рассмеялась. Она всё поняла.

- Вижу, что я тебе нравлюсь. Именно этого я и хотела.

«Хотела, чтобы у меня встал? Или... О нет, вдруг она хочет секса?!». Энцо стало плохо от этой мысли. И одновременно... Хорошо.

Было видно, как девушку забавлял её новый питомец. Он очень смешно и мило пугался чуть ли не каждого её действия.

- Что ж, приступим к массажу. - Повелела Сюзи и легла на живот. - Надеюсь, ты имеешь хоть малейшее понятие, что это такое?

- Да, но я ни разу такого не делал. Вы можете меня направлять, Госпожа.

- Разумеется. Начни с рук. Погладь, помни. Чтобы тебе было удобнее, можешь залезть на меня сверху.

Энцо сглотнул. Он сделал робкий шаг к кровати. Затем ещё. И наконец сел на край. Питомец медленно потянул руки к ладони своей хозяйки.

- Хватит медлить! - Огрызнулась Сюзи.

Энцо поспешно дотронулся до запястья и начал мять нежную кожу девушки. На ощупь она кардинально отличалась от грубой мужской. Питомец почувствовал, как вместе с его дыханием замерло и дыхание хозяйки. Энцо начал плавно двигать руками от плеча до кончиков пальцев. Он увидел, как белоснежная кожа Сюзи покрылась мурашками. Тем временем его естество между ног стало твёрже камня. Мысленно он обругал себя, но ничего не мог поделать со своей физиологией. Однако Энцо с выдрессированной лёгкостью держал себя в руках и не позволял себе лишнего. Он лишь исполнял приказ делать массаж. Питомец переходил с одной части тела на другую, то слегка поглаживал, то применял силу и хорошенько разминал мышцы. Сюзи притихла, лишь изредка из неё вырывались лёгкие постанывая. Кажется, ей всё нравилось. Энцо обошёл стороной ягодицы, боясь, что хозяйка воспримет прикосновение к ним, как домогательство.

- Ты пропустил важное место. - Пробубнила Сюзи в подушку, шлепая себя рукой по пятой точке.

Парень слишком шумно выдохнул из-за волнения, но приказа ослушаться он не мог. Его большие пальцы несколько раз прошлись по половым губам, и Энцо заметил проступившую влагу. Он понял, что хозяйка тоже возбуждена.

Глава 11

Самое приятное, что испытывала девушка за всю свою жизнь – это случайные прикосновения нового питомца к её лону. На удивление это оказалось приятнее её собственных пальцев и вибраторов. Точнее, с физической точки зрения ничего не может быть приятнее вибратора, но здесь к прикосновениям примешиваются чувства, которые пронизывают тело девушки, словно электрический ток. К её сожалению, Энцо слишком быстро спустился к ногам. Сюзи могла бы приказать ему сделать больше, чем просто массаж, но она… Стеснялась? Боялась общественного порицания? Или всё вместе. Сюзи и сама считала, что поступает неправильно.

Девушка не сразу заметила, когда её питомец остановился, погруженная в свои мысли.

- Госпожа? – Осторожно позвал Энцо. – Хотите продолжения?

«Ещё как хочу», - подумала про себя Сюзи, но вслух не сказала.

- Уходи. – Отрезала она.

- Куда?

- Выйди из моей комнаты.

Парень поспешно удалился, прикрыв за собой дверь. Сюзи тут же стянула с себя трусики.

Энцо замер за дверью, прислушиваясь. Тишина. А затем — едва уловимое, приглушённое подушкой дыхание, прерывающееся мягкими, протяжными звуками. Он узнал бы их из тысячи. Его собственное тело всё ещё горело, а в штанах стало почти невыносимо тесно.

Он сделал шаг прочь. Потом другой.

Но ноги принесли его обратно к двери. Ладонь сама легла на ручку. «Не смей», — приказал он себе. Но разве он смел когда-либо перечить желаниям госпожи? Она не сказала «не входи». Она сказала «уйди». А он ушёл. Вопрос был лишь в том, вернулся ли он на самом деле.

Сюзи между тем отбросила последние остатки стыда. Пальцы скользили быстро, почти зло — она хотела наказать себя за слабость, за то, что не посмела приказать ему остаться. Но удовольствие не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытала от его неуклюжих, почтительных прикосновений. Даже когда она сжала бёдра до дрожи, даже когда тихий крик утонул в подушке — внутри осталась пустота.

— Чёрт… — выдохнула она, глядя в потолок.

И тут дверь тихо скрипнула.

Энцо стоял на пороге. В темноте комнаты его глаза блестели странным, голодным блеском.

— Ты… — начала Сюзи, но голос сел.

— Госпожа, — его голос дрожал, но не от страха. — Вы не сказали, что я могу вернуться. Но вы также не сказали, что я не могу.

Она должна была рассмеяться. Должна была приказать выйти. Вместо этого Сюзи медленно развела бёдра, даже не прикрываясь простынёй.

— Закрой дверь, — прошептала она. — И иди сюда. Ты не закончил массаж.

Энцо шагнул внутрь. Дверь за ним щёлкнула.

Энцо опустился на колени у кровати, не поднимая глаз. Его тело всё ещё горело, но он заставил себя дышать ровно. Питомец не имеет права на желания. Только на исполнение.

— Госпожа, — голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Вы позволите мне продолжить?

Сюзи перевернулась на живот, щекой уткнувшись в подушку. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что должна прогнать его. Что приличные девушки не позволяют рабам… Но он уже прикасался к ней там. И ей понравилось.

— Продолжай, — услышала она собственный шёпот. — Но помни своё место.

— Слушаюсь, Госпожа.

Он начал снова — с поясницы. Пальцы мяли напряжённые мышцы, разминали, гладили. Сюзи выдохнула, расслабляясь. Он делал это хорошо. Очень хорошо для того, кто никогда не делал массажа.

— Ниже, — приказала она.

Энцо послушно спустился к ягодицам. Теперь его ладони лежали на них полновесно, без прежней робости. Он мял, разводил в стороны, снова сводил. Сюзи почувствовала, как между ног снова становится влажно.

Пальцы Энцо замерли между её бёдер, когда в прихожей раздался звонок. Сюзи приподняла голову с подушки, ловя сбившееся дыхание.

— Чёрт, — выдохнула она, откидывая волосы с лица. — Это Даниэль.

Энцо мгновенно убрал руки и опустил взгляд, замирая на коленях у кровати в позе ожидания. Его естество всё ещё было твёрдым, но он заставил себя не думать об этом. Питомец не имеет права на неудобство. Только на послушание.

Сюзи натянула халат, запахнулась и прошла вниз в гостиную, на ходу проводя ладонями по растрёпанным волосам.

— Войди, — разрешила она, когда второй звонок прозвучал требовательнее.

Дверь открылась. Даниэль — высокий, в безупречном костюме, с кейсом в руке — переступил порог и склонил голову в коротком поклоне. Его взгляд скользнул по растрёпанному виду госпожи, но лицо осталось невозмутимым. Он не смел позволять себе лишние вопросы.

— Госпожа Сюзи, — его голос был ровным, профессиональным. — Прошу прощения за поздний визит. Операция затянулась. Я принёс контракты с новой клиникой. А также…

Он выдержал паузу.

— Поступили новости из медицинского совета. Они одобрили ваше назначение куратором региональной программы. Поздравляю, Госпожа.

Сюзи кивнула, принимая папку. Её пальцы всё ещё слегка дрожали после того, что происходило в спальне, но Даниэль делал вид, что не замечает.

— Хорошо. Что-то ещё?

— Нет, Госпожа. — Даниэль переступил с ноги на ногу.

В этот момент из спальни донёсся едва слышный шорох. Даниэль бросил быстрый взгляд в ту сторону — и так же быстро отвёл глаза. Сюзи заметила. Она усмехнулась уголком губ.

— Не обращай внимания. Это Энцо — мой новый питомец. Ты его не знаешь.

Даниэль опустил голову ниже.

Он протянул кейс, открыл его, доставая стопку бумаг. Сюзи взяла их, пролистала, ставя подпись на последней странице.

Даниэль убрал документы, закрыл кейс и снова склонил голову. Но прежде чем уйти, он всё же осмелился спросить:

— Госпожа… если позволите… Что за зверь этот Энцо? У него проведены все необходимые вакцинации? Я, как врач, беспокоюсь о вашем здоровье.

Сюзи посмотрела на лестницу, потом снова на Даниэля. – Он мужчина, а не зверь. Все вакцины есть, я взяла его из элитного приюта.

По лицу Даниэля мелькнула тень удивления. – Отлично. Помните, если у кого-то здесь возникнут проблемы по части здоровья, то я всегда к вашим услугам.

- Разумеется. Можешь идти.

Дверь закрылась.

Сюзи осталась стоять посреди гостиной с папкой в руках.

Она вздохнула и прошла обратно. Питомец сидел на коленях у кровати, опустив голову. Его пальцы были сцеплены за спиной.

— Госпожа, — тихо сказал он. — Мне… продолжить массаж?

Сюзи посмотрела на зелёную папку, которую принёс Даниэль. На свою всё ещё влажную после его прикосновений плоть. На покорного Энцо.

— Нет, — сказала она наконец. — Можешь заниматься своими делами.

Энцо кивнул и быстро вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Сюзи подошла к окну, чтобы поглядеть за домиком Даниэля. Было видно, как он возится на кухне, пытаясь приготовить себе ужин. В фантазиях девушки теперь перекликались двое невероятно привлекательных рабов. Сюзи чувствовала себя ужасно. Она не понимала, почему не такая, как все. Или остальные просто скрывают свои чувства? Алекса совсем недавно продемонстрировала явное любопытство к одному из рабов. Кто знает, может она тайком тоже развлекается с кем-то? Главная проблема Сюзи в том, что такие вещи нельзя ни с кем обсуждать. Секс с мужчинами – это позорная прихоть, оставшаяся в прошлых веках.

Глава 12

Энцо несколько секунд стоял в коридоре второго этажа и считал двери. Ему нужно было сбросить напряжение. Сюзи разрешила ходить где угодно, соответственно в туалет ему можно. Он заглянул в дверь напротив спальни Сюзи, но попал в гардеробную. Прежде чем закрыть её, внимание питомца привлекло чёрное платье с вырезами от щиколоток до талии. Энцо сразу представил в нём свою хозяйку. На несколько секунд парень замер, но, дернув головой, сбросил наваждение и закрыл гардероб. Он открыл следующую дверь ближе к окну и угадал. Сразу спереди находился унитаз, а сбоку возле противоположной стены – джакузи. Между ними располагались навесные шкафы, стиральная машина, полки и разные гигиенические принадлежности.

Энцо решил принять тёплую ванну. Он покрутил несколько кранов и определил какой отвечает за наполнение воды из отверстий по бокам. Оттуда довольно обильным потоком полился кипяток, и питомец сменил температуру. Джакузи заполнялось очень быстро, и Энцо сразу лёг в него. Его член слегка уменьшился в размерах за это время, но всё ещё оставался твёрдым. Парень заметил на бортике пену для ванны и налил немного.

Вода в джакузи приятно обволакивала тело, но напряжение никуда не ушло — оно лишь сместилось ниже живота, пульсируя в такт сердцебиению. Энцо прислушался, не зайдёт ли Сюзи к нему. Тишина. Только мягкое гудение вентиляции.

Парень откинулся на бортик, раздвинул ноги шире и осторожно провёл ладонью по напряжённому члену. Тот дёрнулся от прикосновения — твёрдый, горячий, болезненно чувствительный. Энцо закусил губу, чтобы не издать ни звука. Стыд смешивался с острой, почти запретной потребностью. Он сжал ствол у основания, провёл вверх, собирая скользкую от воды и собственной смазки головку.

В голове снова вспыхнуло чёрное платье. Вырезы до талии. Он представил, как Сюзи стоит перед зеркалом, поправляя ткань, а потом медленно оборачивается к нему. В её взгляде — снисходительная насмешка. Или нет. Или разрешение.

Энцо ускорил движения. Вода в джакузи заколыхалась, пошла мелкими волнами. Он не включал массаж, но его собственные ритмичные толчки создавали достаточно ряби. Головка члена то скрывалась под пеной, то показывалась снова — влажная, налитая. Питомец представил, что это рука госпожи скользит по нему — небрежно, свысока, как по игрушке. Что она смотрит и улыбается, видя, как он теряет контроль.

— Ах… — сорвался с губ полустон. Энцо тут же прикусил костяшку пальца, замер на секунду, прислушиваясь к дверям. Никого.

Тогда он позволил себе чуть больше. Свободной рукой сжал яички, пальцами другой — обхватил член плотнее, на грани боли. В ритме, который задавали бёдра, поднимавшие воду почти до краёв джакузи. Он смотрел в белый потолок, но видел только хозяйку — её длинные ноги, её улыбку и грудь с набухшими сосками.

Оргазм накатил внезапно — горячей, спазматичной волной. Энцо выгнулся, запрокинув голову, и замер, судорожно сжимая член, чувствуя, как сперма толчками выплёскивается в воду, растворяясь в пузырьках и хвое эвкалипта. Несколько секунд он лежал не дыша, с закрытыми глазами, мелко дрожа всем телом.

Потом пришло облегчение. И сразу за ним — липкий страх. Если Сюзи узнает…

Энцо открыл глаза, быстро оглядел ванну. Ни следа. Он выдохнул и бесшумно сполз под воду, смывая с себя остатки доказательств. Через несколько минут он уже спускал воду и стоял под душем, намыливая тело нейтральным гелем. Лицо было спокойным. Только кончики ушей оставались красными.

Вдруг дверь резко открылась, и Энцо вздрогнул. Он стоял совершенно голый и ещё не успел вытереться. Сюзи уставилась на него во все глаза, и питомец поспешно прикрыл интимное место.

Сюзи оперлась плечом о дверной косяк, сложив руки на груди. Её взгляд скользнул по мокрому телу Энцо, задержался на его ладонях, прикрывавших пах, и насмешливо изогнула бровь.

— Ты что, стесняешься? — её голос звучал лениво, почти скучающе.

Энцо замер, чувствуя, как краснеют не только уши, но и шея, и грудь. Вода с него капала на кафель, и он внезапно осознал, что стоит в луже, голый, застигнутый врасплох.

— Я… я уже заканчиваю, госпожа, — выдавил он, стараясь говорить ровно. — Простите, что занял ванную.

Сюзи не спешила уходить. Она перевела взгляд на джакузи — вода уже почти стекла, но на дне ещё поблёскивали остатки пены. Потом посмотрела на лицо питомца — раскрасневшееся, с припухшими губами и слишком блестящими глазами.

— Ты здесь уже полчаса, — заметила она. — Сюзи чуть наклонила голову, и в её тоне появилось что-то новое, почти опасное. — С тобой всё в порядке?

— Да, госпожа. — Энцо опустил взгляд, не в силах выдержать её изучающий взгляд.

Сюзи сделала шаг вперёд, потом второй. Она остановилась в полуметре от него, и Энцо инстинктивно попятился, прижимаясь лопатками к прохладной плитке.

— Убери руки, — спокойно приказала она.

Энцо не двинулся.

— Я сказала — убери.

Медленно, словно на плаху, он разжал пальцы. Его член, ещё полувозбуждённый после недавней разрядки, дёрнулся под её взглядом. Сюзи опустила глаза, оценивающе осмотрела его, потом снова подняла на лицо питомца.

— Понятно, — коротко бросила она. — Ты не мылся, Энцо. Ты дрочил в моем джакузи.

Энцо открыл рот, чтобы солгать, но слова застряли в горле. Сюзи выглядела не злой — скорее заинтригованной, как кошка, которая зажала мышь и теперь решает, что с ней сделать.

— В первый же день, — продолжала она, не повышая голоса. — И даже не спросил разрешения.

— Простите, госпожа… — прошептал он, понимая, как жалко это звучит.

— На колени.

Энцо опустился на мокрый пол мгновенно. Сюзи подошла ближе, и он оказался прямо перед её ногами — босыми, с идеальным педикюром.

— С сегодняшнего вечера, — сказала она, глядя сверху вниз, — твоё тело принадлежит мне. Включая вот это. — Она легонько коснулась носком его члена, всё ещё немного твёрдого от напряжения и стыда. Энцо судорожно вздохнул. — Ты не имеешь права трогать себя без моего позволения. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё. Я ясно выражаюсь?

— Да, госпожа, — голос сел, превратился в хрип.

— Нарушишь правило — будешь наказан. — Она убрала ногу. — А теперь вытирайся и иди на кухню. Я скажу, что ты будешь делать с этим своим… напряжением.

Сюзи развернулась и вышла, не закрыв за собой дверь. Энцо остался сидеть на полу, дрожа крупной дрожью. Внизу живота снова заныло — страх и унижение каким-то извращённым образом подогревали желание.

Он поднялся, молча стянул с вешалки полотенце и начал вытираться, стараясь не думать о том, что только что произошло. И о том, что ждёт его впереди.

Глава 13

Сюзи стояла у широкого окна в гостиной, вцепившись пальцами в подоконник так сильно, что побелели костяшки. Улица за стеклом уже зажглась вечерним фонарями, которые равнодушно мерцали сквозь капли неожиданного дождя. В руке она всё ещё сжимала телефон — гладкий, холодный прямоугольник, который казался раскаленным. Ее палец замер над зеленой кнопкой вызова, под которой был записан номер администратора элитного приюта абсолютного послушания.

Там обещали идеальных питомцев. Послушных. Предсказуемых. Безопасных.

Сюзи горько усмехнулась, опуская руку. Безопасных. Как же иронично это звучало сейчас, когда она только что стояла в собственной ванной и смотрела на кафельную плитку, по которой все еще стекала горячая вода. Инцидент, который заставил ее замереть с трубкой у уха, на самом деле был пустяком по сравнению с тем, что творилось у нее в голове. Она испугалась не Энцо. Она испугалась себя.

С появления Даниэль Сюзи не спала спокойно. Похоть — темная, липкая, всепоглощающая — пульсировала в ней с такой силой, что она начала задыхаться в стенах собственного дома. Она завела питомца, чтобы заглушить этот голод, чтобы рядом появилось живое существо, требующее заботы, а не того, что она так отчаянно пыталась забыть. У нее была цель — стать хорошей хозяйкой, направить всю эту кипящую энергию в воспитание, в дисциплину, в строгие, но справедливые правила.

Но Энцо, стоящий перед ней сейчас в одних трусах, со светлыми влажными волосами, прилипшими ко лбу, и с виновато-напряженным взглядом, разрушил все ее хрупкие барьеры.

— Госпожа? — его голос прозвучал тихо, почти неслышно, словно он боялся нарушить тишину.

Сюзи медленно перевела на него взгляд. Она видела, как капля воды стекает по его ключице, как он обнимает себя за предплечья, словно пытаясь стать меньше. Никакой дерзости. Никакого вызова. Просто искренняя растерянность и покорность, которые почему-то заставляли ее внутренности сжиматься от невыносимого желания наказать его совсем не по-хозяйски.

Она глубоко вздохнула, убирая телефон в карман халата. В конце концов, она не зверь. Она хозяйка.

— Энцо, ты голоден? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той предательской хрипотцы, которая уже начала просыпаться в горле.

Он поднял на нее глаза — большие, зелёные , как густой лес. Тело его чуть заметно вздрогнуло.

— Не очень, — ответил он, и Сюзи уловила в этом ответе привычную вежливость, которая ещё стояла между ними стеной.

Она подалась вперед, сокращая расстояние между ними на шаг, и в ее тоне зазвенел металл:

— Не ври мне. Ты не ел с тех пор, как я тебя забрала. — Она помедлила, наслаждаясь тем, как он слегка побледнел под ее пристальным взглядом. — Хоть ты и провинился — и я оставляю за собой право решить, насколько серьезно это нарушение, — я не собираюсь морить тебя голодом. Я хочу быть хорошей хозяйкой, а хорошая хозяйка заботится о своем питомце.

Она сделала еще шаг, и теперь между ними оставалось не больше вытянутой руки.

— Но наказание будет, — произнесла она, и в этом обещании прозвучала такая хищная сладость, что у Энцо перехватило дыхание.

Он молчал. Обхватил свои плечи еще крепче, словно готовясь к удару, и Сюзи отметила про себя, он даже не спрашивает, что она задумала. Настолько смирился со своим положением.

— Ты даже не спросишь меня, какое? — протянула она, наклоняя голову.

— Я выполню всё, что вы прикажете, Госпожа, — выдохнул он, и этот тихий, покорный голос прошелся электрическим разрядом по ее позвоночнику.

Сюзи на секунду закрыла глаза, собирая волю в кулак. Она не позволит себе сорваться. Она сделает это правильно.

— Я просто хочу, чтобы ты запомнил раз и навсегда, кто здесь главный, — сказала она, открывая глаза, и в них теперь была только стальная непроницаемость.

Энцо кивнул, опуская взгляд в пол.

— Я это знаю. У меня нет прав. Ни здесь, ни в любом другом месте.

— Умница, — выдохнула Сюзи, и в этом слове прозвучало искреннее одобрение.

Она развернулась и направилась на кухню, спиной чувствуя его недоуменный взгляд. Сюзи открыла посудный шкафчик, доставая неглубокую фарфоровую тарелку — ту самую, с которой обычно ела десерты. Затем из холодильника появилась банка собачьего корма — дорогого, премиум-класса, с блестящей этикеткой и обещанием «идеального баланса для здоровья и энергии».

Она выложила содержимое в тарелку, разминая вилкой крупные куски, чтобы получилась однородная масса. Запах поднялся по кухне — мясной, насыщенный, но для человеческого носа слишком приторный и утомительный.

Сюзи поставила тарелку на пол у своих ног, встала прямо и скрестила руки на груди.

— Твой ужин, — произнесла она, глядя на Энцо сверху вниз. Тот стоял на пороге кухни, все еще выпрямившись во весь рост, и в его глазах мелькнула тень замешательства.

Он сделал шаг вперед, но Сюзи подняла ладонь, останавливая его.

— Стой. Собачки не ходят на двух ногах.

Она видела, как что-то дрогнуло в его лице — легкая тень борьбы, которая длилась всего мгновение. А затем он опустился на колени, вытянул руки вперед и, коснувшись ладонями холодного пола, встал на четвереньки.

Он пополз к ней. Медленно, грациозно, как большое, сильное животное, которое смирилось с тем, что его место — у ног хозяйки. Сюзи чувствовала, как ее пульс участился, когда он приблизился и остановился точно между ее лодыжек, глядя на тарелку.

Энцо поднял голову. Его глаза встретились с ее глазами — он искал разрешения. Не прикосновения, нет. Разрешения быть тем, кем она его назвала. Быть собакой.

Сюзи позволила себе легкую, едва заметную улыбку. Она не была жестокой. Но она была хозяйкой.

— Ешь, — разрешила она.

Он опустил голову и прикоснулся губами к собачьему корму. Первый укус дался ему тяжело — Сюзи видела, как дрогнули его плечи, когда он проглотил первый кусок. Но уже через мгновение он ел с жадностью, которую невозможно было подделать. Ему действительно хотелось есть. И, как ни странно, он не чувствовал унижения.

Потому что есть из этой миски было признанием. Признанием того, что он теперь часть ее мира, что он принял правила, по которым она играет. Еда оказалась не такой уж плохой — мясной паштет с овощами, слишком пресный для человека, но от этого не менее сытный. Энцо вылизал тарелку до последней капли, до блеска, касаясь языком холодного фарфора, пока на донышке не осталось ни следа.

Сюзи смотрела на него с чувством странной удовлетворенности. Она сделала это. Она не сорвалась, не поддалась своим темным желаниям, не превратила его в игрушку. Она просто… воспитала. Наказала так, как должна была наказать любая хорошая хозяйка.

— Убери за собой, — бросила она, и голос ее звучал ровно и спокойно, без той липкой страсти, что разгоралась где-то в глубине сознания.

Она развернулась и направилась вверх по лестнице, оставляя Энцо наедине с тарелкой и чувством освобождения. Когда ее шаги стихли на втором этаже, питомец поднялся, взял миску и тщательно вымыл ее горячей водой, а затем на коленях вытер пол, где стояла его еда. До последней капли. До последнего пятнышка.

Он боялся подниматься наверх. Не потому, что Сюзи могла его наказать — нет, наказание уже случилось. Он боялся встретиться с ней взглядом, потому что в этом взгляде он мог увидеть что-то большее, чем просто строгость хозяйки. Что-то, что он не имел права замечать.

Энцо выключил свет на первом этаже, погружая гостиную в полумрак, и обессиленно опустился на диван. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как Сюзи ходит по комнате наверху. Ее шаги были размеренными, успокаивающими — она тоже успокаивалась, приводила мысли в порядок.

Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость накрывает его с головой. Тепло, которое исходило от его собственного тела, казалось чужим, словно он все еще был не до конца своим. Но разве у него вообще было «свое»?

Энцо провалился в сон под мерный звук шагов над головой, и в этом сне не было ни собачьих мисок, ни приказов, ни хозяйки. Был только покой — короткий, хрупкий, как мыльный пузырь, который вот-вот лопнет от прикосновения утра.