Читать книгу: «Принципы»

Последняя глава

Сидя у края кровати, я безучастно наблюдаю за работой двух аккуратных и серьезных мужчин, убирающих комнату. В удобных спортивных костюмах, с бахилами, тонкими резиновыми перчатками и медицинскими масками, они без лишней суеты наводят идеальный порядок. Своими точными действиями они напоминают сотрудников какой-то элитной клининговой компании. В мусорный пакет отправились два носовых платка и пара одноразовых тапочек, оставленных съехавшими уже постояльцами.

Все поверхности тщательно вытираются и обильно поливаются дезинфицирующим средством. Залитая слезами простынь, подушка, пододеяльник – все это уже заменено на другой комплект постельного белья, взятый из соседней комнаты.

Чистильщики – правильно называть их так – въехали в эту придорожную гостиницу сегодня утром, под видом сотрудников научно-исследовательского института, направляющихся в служебную командировку. Попросили комнату на втором этаже – получилось прямо напротив моей. Удобно.

Ну а спустя полчаса, убедившись, что никто не помешает, они деловито и аккуратно вскрыли дверь в мой номер, и началась уборка… Весьма необычная. Я первый раз в жизни наблюдаю, как убирают место преступления. Первый и, очевидно, последний.

Мои гости превращают убийство в пропажу без вести. Интересно, как они будут избавляться от тела? Оно лежит за моей спиной, на кровати, и упокоенно ждет, когда придет его очередь покинуть помещение. Я смотрю на него с меланхоличной грустью.

Это мое тело.

Уборщица гостиницы должна придти около двенадцати, так что времени у молодых людей не очень много.

Один из них деловито смотрит в коридор и дает знак другому. Ну, конечно, можно было догадаться. Сейчас они перенесут тело в свой номер, осторожно и обстоятельно расчленят, а ночью вывезут куски в багажнике и закопают в одной из многочисленных придорожных лесополос.

Меня это не трогает. Я здесь, а мое тело – там, меня больше не касается, что ему уготовано. Мне остается лишь думать, анализировать, что со мной случилось. Не вчера, а вообще – что это было? Что это такое – моя жизнь? Что для меня значат люди, оставившие в моей душе все эти следы? Любимые, уважаемые, ненавидимые, презираемые… люди. Конечно, рефлексия уже ничего не изменит, но займет мой ум. Отвлечет меня от странного ощущения присутствия чего-то постороннего рядом. Даже потустороннего. Мара уже ушла, так что это не она. Если хорошенько вспомнить, это ощущение возникало порой и при жизни, а теперь усилилось и наполняет меня неясной тревогой. Как будто прямо за спиной незнакомый человек… ты оборачиваешься, но никого нет. При этом каждая клеточка внутри тебя кричит – кто-то невидимый точно находится рядом.

И это не Мария. Она уже ушла.

Наконец, номер очищен, и незнакомцы уходят, профессионально заперев дверь. Одиночество в стерильной комнате меня полностью устраивает… Как же до этого дошло?

Прямо-таки школьная задача.

Седьмого августа две тысячи двадцать первого года из Энска в Томск на легковом автомобиле выехало пять человек. Известно, что обратно вернулись только четверо.

Внимание, вопрос: почему и за что одного из них убили?

Ошибки

I

Покинутый пять лет назад родной город встречал меня мрачным, угрюмым, серым видом из окна плацкартного вагона. Мелкие дождевые капли щедро посекли стекло, что вполне соответствовало моему настроению. Стояла аномально теплая осень – к началу октября снег еще даже не пробовал заботливо укрыть энскую морозную землю.

Хорошо, что попутчиков не было, мне не нравится, когда на меня смотрят в такие моменты. Я не так часто бывала в Энске за прошедшие пять лет, но каждый раз едва сдерживала слезы, и погода не имела значения, будь то мелкий печальный дождь или яркое и теплое солнце. Я не одну свою детскую, юношескую и взрослую иллюзию здесь похоронила, и это делало меня только сильнее и мудрее. Но когда пришло время для настоящих, а не метафорических, похорон – вся сила и стойкость сразу закончились. Говорят, от своей памяти нельзя убежать, но я попыталась. Убежать нельзя, но бежать можно. Пока бежишь – нормально. В этом деле главное – не останавливаться.

В отличие от своих последних визитов, на этот раз я посещала Энск по служебной необходимости. Не предполагала долгой задержки, но все-таки прихватила небольшой командировочный набор, постаралась запихнуть все необходимое в один дорожный чемодан на колесиках.

Мне очень не хотелось брать с собой в дорогу беспокойство за детей, но материнскому сердцу не прикажешь. Уже с утра, едва приведя себя в порядок, я позвонила домой. Конечно, все нормально. Конечно, «мам, успокойся». Позвонила родителям. Конечно, «дочь, все в порядке». Все равно не могла избавиться от беспокоящих покусываний совести за то, что оставила детей дома одних, хотя и под периодическим присмотром бабушки и дедушки. Меня никак не могло отпустить чувство вины перед родителями, несмотря на то, что они были рады больше времени уделить внукам. Старшие – Яков и Роза – были взрослыми, учились в университете, и с ними уже не было проблем, но младшему сыну было всего одиннадцать, и я очень боялась, что Максим будет чувствовать себя покинутым. Что же до Льва и Сони… О, эти волшебные семнадцать лет. Бедные мама и папа, на что я их обрекла. Я ужасная дочь.

Когда поезд остановился на станции у ГЭС, на краю города, я неспешно пошла по коридору вагона к выходу. Недоуменно взглянул проводник – обычно люди готовились заранее, остановка была довольно короткой. Я бы не расстроилась, если бы ее пропустила.

Продуваемый неприятным холодным ветром перрон был практически пуст. Люди не особенно часто посещают Энск. Человек, вытащивший меня в эту командировку, предлагал встретить и устроить в городе, но я отказалась. Предпочитаю самостоятельно все решать. К тому же было кое-какое дело, которое я хотела закрыть заранее, еще до того, как приступлю к работе.

На данный момент ограничилась сухим текстовым сообщением о прибытии.

Проходя через здание вокзала, я невозмутимо проследовала через турникеты с металлоискателями и пропустила сумку через рентген. В Иркутске всего этого оборудования до сих пор не установили.

Уже на выходе меня, к моему удивлению, остановил полицейский патруль.

– Сержант Тишков, – полицейский вежливо представился и попросил предъявить документы. Быстро осмотрев паспорт, он вернул его мне и поинтересовался: – С какой целью посещаете Энск?

Кратко напомнив сержанту Тишкову основные положения федерального закона «О полиции», касающиеся его прав относительно моей персоны до тех пор, пока я не совершаю преступления и пока не определено, что я нахожусь в розыске, я поинтересовалась о цели его вопроса. Не буквально «с какой целью интересуетесь?», но в таком роде.

– Вы из наших? – смущенно спросил напарник сержанта. В ответ на мой молчаливый взгляд добавил: – Рядовой полиции Терехин.

– Конечно, из наших. Мы все – наши.

– Извините, пожалуйста, Елизавета Лазаревна – сержант Тишков не собирался так легко сдаваться. – Но после известных событий с нас требуют максимальной бдительности. Сами понимаете. Так что я хотел бы получить ответ.

Все же я не стала издеваться над молодыми совсем парнями и решила рассказать, как есть. В общих чертах.

– Я штатный корреспондент журнала «Русский Иркутск». В Энск прибыла по работе, буду писать репортаж.

Посчитала, что этого вполне достаточно. К моему удовлетворению, полицейские посчитали так же. Сержант Тишков и рядовой Терехин пожелали мне удачи и более не задерживали.

Выйдя из здания, я быстро вызвала такси через приложение в телефоне. Появившееся лет пять назад новшество было очень удобным и сразу пришлось мне по вкусу. Я отправилась на съемную квартиру, о которой договорилась заранее. Сняла в центре, подальше от старого дома, до конца недели. У меня в городе еще оставались знакомые от старой жизни, и даже друзья. Но я не хотела никого видеть. В конце концов, я здесь по делу, а воспоминания будут меня отвлекать. В случае с Энском это будут режущие по сердцу воспоминания. Особенно, если радостные и счастливые.

Во время дороги я флегматично обозревала неприветливый Энск через окно. Упомянутые сержантом Тишковым «известные события» были городом практически изжиты. Бдительность полиции и меры безопасности – прямое следствие террористического акта, перевернувшего жизнь всех без исключения горожан – вот, пожалуй, и все, что напоминало о пережитом ужасе. Фасады привели в порядок за месяц, капитально отремонтировали все поврежденное в тот же год. Не осталось никаких внешних следов. Жаль, что людей так отремонтировать нельзя. Люди помнили. Летом этого года власти открыли у телецентра мемориал. Для меня это было важнее любых фасадов. Перед тем, как приступить к работе, я планировала его посетить.

Получив от хозяина квартиры ключи и передав ему деньги, я решила здесь не задерживаться. Конечно, душевая кабинка в ванной комнате манила после дороги. Искушение было сильным, но в моем характере была борьба с искушениями. Тем более, в данном случае не надо отказываться, надо просто перенести на вечер. Тогда наслаждение будет намного больше. Я оставила сумку в коридоре, не разбирая, и вышла из квартиры.

Энская телевышка располагалась в пяти минутах ходьбы. По дороге мне попался цветочный магазин, и я взяла две гвоздики. Мемориал располагался в сквере неподалеку от башни. Мне понравилось, как он был сделан. Огромный черный скошенный камень, на котором золотыми буквами были нанесены имена погибших в теракте энсковичей. Просто, без лишних скульптурных деталей. Я подошла ближе и коснулась пальцами черной холодной поверхности, считывая грубые углубления траурных букв. В общем списке я быстро нашла родное имя. Иванов И.М. 1970-ого года рождения. Дата смерти у всех была общая – 14 июля 2012 года. Помним, скорбим.

Для меня это всегда будет больше, чем «помню, скорблю». Это черта, которая разделила всю мою жизнь на «до» и «после». Слишком несправедливо, нечестно. Я знала – что бы ни случилось, любящий муж всегда подставит плечо, всегда поддержит. Я до сих пор не могу нормально жить без этого ощущения. Если за эти годы не смогла вернуться к полноценной жизни, то уже и не смогу. Остались дети, которых я бесконечно люблю. Теперь эту любовь некому разделить. Скоро они станут взрослыми, уверенно встанут за ноги и создадут свои семьи. Вместо тихого заслуженного отдыха в зрелой, спокойной любви и нежности мне останется одиночество.

Меня это устраивает.

Несмотря на ком в горле, мне удавалось сдерживаться – в конце концов, я же не на кладбище, чтобы выть в голос. То, что осталось от мужа, похоронила в закрытом гробу. Оставила на его участке свободное место. Мне едва за сорок, но я точно знаю, где буду похоронена.

Меня и это устраивает.

Я любила и была любима, родила пятерых прекрасных детей. Ничего лучше со мной уже не случится.

Когда-то я была такой деятельной и оптимистичной… Я попыталась подумать в стиле прежней меня. В конце концов, мне еще детей поднимать и внуков нянчить. Я пока еще хотела жить. Даже если я не буду больше счастлива… у меня должны быть хорошие моменты. Я положила гвоздики на постамент. Сегодня мои цветы были единственными, но держу пари – в середине июля тут будет не один десяток венков и букетов.

Многие потеряли здесь своих мужей, отцов, сыновей. У многих остались вопросы, на которые, видимо, никогда не будет дан ответ. Есть официальная версия – на город напали террористы неизвестного происхождения, им дали отпор горожане, объединенные в народные дружины, которые держались, пока на помощь не пришла армия. Как-то так получилось, что все нападавшие на город боевики были уничтожены. Властями первое время распространялись страшилки о какой-то тоталитарной секте «Церковь Рода», но потом эту информацию признали не соответствующей действительности – что за организация, откуда взялась – ничего не было известно. В итоге, как-то так оказалось, что все события тех двух дней оказались засекречены – что, понятное дело, само по себе породило слухи и теории заговора. Они запутали дело окончательно. Сейчас мне казалось, что уже никто, кроме меня, не ищет правды. Но и я уже не надеялась. Я просто хотела, чтобы люди, убившие моего мужа, понесли справедливое наказание. Но уверенности в этом у меня не было.

Отвернулась от камня, быстро пошла в сторону. Просто подальше, не выбирая дорогу. Нужно было собраться и начать работать. Я бросила взгляд на часы – обеденное время. Это меня не смутило, я и так потратила два часа рабочего дня на личные дела. В конце концов, отдышавшись и успокоившись, я достала телефон и набрала нужный номер.

– Добрый день, Дмитрий Иванович. Это Елизавета Иванова, простите за небольшую задержку. Я готова приступить к работе. Когда мы можем встретиться?

Несмотря на уверенность, что Ростовцев сохранил мой номер, я все равно представилась – привычка и хороший тон от тех времен, когда люди звонили друг другу на домашний телефон, не имеющий автоматического определителя номера.

– Здравствуйте, очень рад вас слышать. Не переживайте, время вполне терпит. Где вы сейчас?

– В центре, недалеко от «Останкино».

Несмотря на то, что энская вышка была раза в три ниже московской, в моем бывшем городе было принято называть ее именно так.

– Давайте я заеду за вами.

Лень и усталость от дороги довольно зашевелились где-то внутри. Я честно хотела сказать им «нет»… но все же поддалась.

– Давайте. Я подожду вас в «Азии», на Янгеля. Знаете, где это?

Не то чтобы это было какое-то особенно хорошее заведение, просто оно находилось достаточно близко и было достаточно широко известно.

– Конечно. Будем ждать друг друга там.

Я пришла первой. Думала заказать поесть, но решила, что делать это одной было бы невежливо, ограничилась кофе. На мое сообщение Ростовцев ответил, что скоро будет. Подошел примерно через полчаса, но я не стала обижаться – у каждого свое понимание слова «скоро».

Я узнала его по наитию, в опрятном и аккуратном мужчине моего возраста, который, войдя и едва оглянувшись, сразу же направился ко мне. Приятная улыбка. Пожалуй, красив. Он как-то сразу располагал к себе. Либо открытый хороший человек, либо опытный манипулятор. Либо и то, и другое. Видела его первый раз в жизни, а вот он откуда меня знает? Неужели моя журналистская деятельность сделала меня известной? Эта мысль льстила, но вряд ли была верна.

Мы вежливо поздоровались, и я предложила ему поесть – не обедала. Как выяснилось, он тоже. Ростовцев подозвал официантку, и мы сделали заказ. Я с рыбным уклоном, а он – с мясным. Пока нам готовили еду, разговор о деле не склеивался. Общие и неловкие вопросы – о том, нормально ли я доехала, как обстоят дела в Иркутске и как мне нравится нынешняя теплая погода. Как будто Ростовцев не решался говорить со мной прямо, искал аккуратный подход. Был осторожен и боялся все испортить.

Когда принесли заказ, я решила направить наше общение в деловое русло.

– Думаю, пока мы едим, вы можете ввести меня в курс дела, – сказала я.

– Пока мы едим, поверьте, не стоит его обсуждать, – уклончиво ответил Ростовцев. – Аппетит испортится.

Мои подозрения сложились еще в начале прошлой недели из туманных намеков моего собеседника, когда он впервые позвонил в редакцию «Русского Иркутска». Теперь подозрения перешли в разряд уверенности – речь пойдет об убийстве.

– Тогда давайте вокруг да около. Почему я? В Иркутске много квалифицированных журналистов и репортеров с большим опытом, чем у меня.

– Если я отвечу, что это случайность, вы мне поверите? – с улыбкой ответил Ростовцев.

– После такого ответа – точно нет.

Он криво усмехнулся.

– И, тем не менее, в какой-то мере это так. Я вспомнил о вас совершенно случайно, когда мы выбирали, с кем сотрудничать. Дело в том, что в 2005 году я работал в восточном управлении милиции Энска…

Должно быть, я не смогла сдержать эмоции, потому что выражение лица моего собеседника сменилось с беспечно-приветливого на обеспокоенное.

– …простите, я понимаю, что для вас это тяжелые воспоминания.

«Тяжелые воспоминания» – это очень слабо сказано. Погибла лучшая подруга, а убил ее якобы муж. Мой лучший друг. В рейтинге худших событий в моей жизни это занимает устойчивое второе место. До смерти Илии я считала, что ничего хуже со мной случиться не может.

– Да, вы правы, воспоминания довольно тяжелые. Выдающийся пример «высокого» уровня российской милиции, – я пальцами изобразила саркастические кавычки. – Вы обвинили невиновного человека, ни в чем толком не разобравшись.

Ростовцев нервно заерзал на стуле.

– Насколько я знаю, были серьезные улики. Стоит ли сейчас об этом? Я не вел это расследование.

– Хорошо, что вы напомнили про улики. Было бы неплохо увидеть их на суде, вы не находите?

Раз уж он сам поднял эту тему, я не дала с нее соскочить.

– Но вы же сами знаете, что дело было прекращено в связи со смертью обвиняемого.

– Ах, как это удобно, – я горько усмехнулась. – Максим сам облегчил вам работу. И похороны прошли так быстро. Все, что мне осталось от друга – маленький участок с черной табличкой. Я даже проводить его не успела.

– Возможно, самоубийство – это результат раскаяния…

– Или результат отчаяния. Отчаяния оклеветанного и невиновного человека.

– Насколько вы уверены в его невиновности? – Ростовцев говорил с некоторым нажимом. Как будто пошел в наступление.

– Настолько, что назвала в его честь младшего сына.

Он смущенно потупил взгляд, мне удалось хорошо его срезать. Только победа в этом словесном конфликте не принесла мне удовлетворения.

Я угрюмо опустила взгляд в тарелку. Мертвая форель смотрела на меня в ответ пустыми глазами. Вспомнила, что Лена любила рыбу и бросила вилку. Хотя мы и не говорили о деле, аппетит уже пропал. Да и помогать мне больше не хотелось. Как мне редактор сказал? «Это твой крупный шанс, Лиза. Сделаешь большой материал. Может, даже книгу напишешь».

Да пошли вы все.

Даже интересно, как вы попробуете меня уговорить, Дмитрий Иванович. В тот момент я думала, что шансов у него нет.

– Наверно, вам было непросто…

– Непросто. Родители просили дать еврейское имя, но я настояла на своем, и муж меня поддержал.

– Я не об этом. Я понимаю ваши чувства. Серьезно. Но как я уже сказал, я не имею никакого отношения к судьбе вашего друга. Я лишь случайно стал свидетелем одного из ваших допросов. Вы произвели на меня тогда сильное впечатление.

Как можно произвести сильное впечатление за какие-то двадцать-тридцать минут? Да и допросов было несколько, я не знала, какой он имел в виду.

– Я увидел в вас сильную личность, честного и принципиального человека. Смелого…

Он размял затекшую шею и открыто мне улыбнулся, стараясь показать свое позитивное отношение, несмотря на нашу пикировку.

– У нас не заладился разговор. А впереди еще самое сложное. Давайте прогуляемся, парк недалеко. Пока погода позволяет. А заказ я оплачу, разрешите, пожалуйста.

Вот еще.

– Не разрешаю. У нас не свидание, а общее дело. Оплатим каждый сам за себя.

Ростовцев тяжело вздохнул, но был вынужден согласиться.

Осенний парк выглядел мрачно и даже страшно. Оголенные деревья с тонкими ветками, покрытые рыжими пятнами гниющих листьев газоны, черный от воды асфальт. На обновленной детской площадке стояли памятники героям советских мультфильмов. В такую погоду они выглядели уныло и как-то меланхолично. Это было место не легкой печали, а беспросветной тоски.

Мы присели на отдаленную скамейку, и Ростовцев начал говорить. Наконец-то по делу.

– Елизавета Лазаревна, я прошу вас правильно меня понять. Несмотря на то, что вас просили приехать, и довольно срочно, информацию, которую я вам собираюсь сообщить, вы пока что опубликовать не сможете…

– Вот так сразу облом?! – удивилась я. – Вообще-то это моя работа. Что мне редактору сказать?

– Не перебивайте меня, пожалуйста. Виктор Сергеевич в курсе. В данный момент ваши профессиональные навыки, безусловно, высокого уровня, мне не нужны. Ваша работа необходима мне как часть расследования. Если хотите, элемент оперативной игры. Но такая игра сопряжена с определенными рисками, и я хочу, чтобы вы их понимали. Вы должны опубликовать некоторые материалы в интересах дела, для поимки подозреваемого. Чтобы спровоцировать его на ошибку.

Говоря честно, Ростовцеву удалось меня заинтриговать. Но не более. Ненавижу, когда меня используют втемную.

– По телефону вы говорили иное.

– Простите. Правду по телефону я сказать не мог. Это очень деликатная информация.

– Тогда мы опять возвращаемся к первому вопросу. Почему я? Не в смысле я как Елизавета Иванова, а я как корреспондент «Русского Иркутска». Не то чтобы у нас был очень популярный журнал, тем более в Энске.

– Вы будете публиковаться не в «РИ». Вы должны дать свой материал в «комсомолку». К этой пятнице.

Я почувствовала давление сроков. Уже вторая половина дня понедельника.

– Я могу не успеть, – коротко ответила я. – Скорее всего, не успею.

– Не скромничайте, – Ростовцев улыбнулся. – Вы уже публиковались в «КП». Но дело не в этом. Материал уже подготовлен, место для него выделено. Ваша статья будет на передовице.

А я должна типа обрадоваться?

– Если статья не моя, то и моей подписи не будет. Мне это не нужно, публикуйте под своим именем.

– Я предполагал, что вы можете отказаться. Но причина отказа будет несколько в другом. Вы можете сделать эту статью своей – внесите необходимые правки, измените стиль. Вот только решитесь ли?

Он что, берет меня на слабо? Я поневоле рассердилась, в том числе и потому, что он нашел мое слабое место. Не люблю, когда в моих возможностях сомневаются.

– Я должна буду чего-то испугаться? – скептически усмехнулась я.

– Да. Должны, – спокойно ответил следователь, и вот это спокойствие действительно меня напрягло.

– Хорошо. Рассказывайте.

– Я не буду ходить вокруг да около. У нас в городе орудует серийный убийца.

Серийный? Я внимательно посмотрела на своего собеседника. Его усталый и серьезный взгляд говорил о том, что он не шутит. Ничего себе… Мой внутренний журналист азартно оживился. Самый настоящий маньяк. Нечастое явление для русской провинции.

– Почему никто об этом не знает? Из широкой публики. Мало жертв?

– Елизавета Лазаревна, в нашем деле жертв никогда не бывает мало. Их шесть. Вам хватает? – с вызовом спросил он.

Мне понравилось, что мой вопрос его задел. Очевидно, мой собеседник не был циником и серьезно относился к своему делу.

– Простите, – искренне сказала я. – И одной более чем достаточно.

– К сожалению – или к счастью, как посмотреть – он убивал слишком редко, чтобы его почерк заметили. Это позволяло ему не совершать ошибок и не слишком выделяться. Первых трех он убил с интервалом в год, два. Тринадцатый, пятнадцатый, конец шестнадцатого. В марте этого года мы, наконец, связали дела в одно производство. И тут прорвало, как будто именно это его спровоцировало. Май, июль, август.

– Если он серийный, должен быть общий почерк, – сказала я, и Ростовцев кивнул, едва сдерживая победную улыбку. Я выглядела слишком заинтересованной.

– Все жертвы – молодые женщины, около двадцати-тридцати лет. Убийства сопряжены с сексуальным насилием, совершенным способом, типичным для данного маньяка. Другой характерный почерк – он не оставляет следов.

В каком смысле – не оставляет следов? Это при изнасиловании-то?

– Как это? – перебила я. – Очевидно, что должны быть следы, образцы ДНК.

– Это особенно неприятная часть его профиля – способ изнасилования. Он делает это ножом.

У меня между ног все само собой неприятно сжалось. Какие же все-таки выродки бывают!

– Он очень осторожен, – продолжал Ростовцев. – У нас совсем нет свидетелей. Его не видели даже жертвы – он типично нападает исподтишка, сразу душит, избивает, не дает опомниться. Это судя по результатам экспертизы. Затем надевает на голову несчастной непроницаемый пакет и делает свое дело. Не удивлюсь, если при этом он использует балаклаву и молчит.

– Странно… Зачем прятаться от своих жертв. Они уже ничего не расскажут.

– Елизавета Лазаревна, поверьте, я тоже очень хотел бы это знать.

Ростовцев грязно выругался в адрес неуловимого убийцы и тут же извинился за мат. Не стоило извиняться.

– Раз эта сволочь ускорилась, следствию труднее удерживать все в тайне, – предположила я и саркастически спросила: – Паники опасаетесь?

– Молчать – это решение руководства, не мое. Тем не менее, я понимаю, почему так. Боимся спугнуть. Однако вы правы – слухи уже ползут. В этом случае – не можешь победить, возглавь.

– И здесь появляюсь я.

– Да. Корреспондент крупного издания из областного центра публикует в самой читаемой еженедельной газете Иркутской области сенсационный эксклюзивный материал. Утечка сопровождается психологическим профилем преступника – он весьма неприятен, а также и фотороботом подозреваемого.

– Каким фотороботом? – удивленно спросила я. – Вы сказали, свидетелей нет?

– Не было до прошлого месяца. Один появился. Редкая удача. Заслуга главного следователя по делу, руководителя нашей следственной группы, майора Родионова. Ему удалось точно предугадать место следующего появления преступника, повезло и со временем. Удалось предотвратить очередное убийство. Это было в конце сентября. К сожалению, убийца смог уйти, однако земля наконец-то полыхнула под его ногами. Жаль только, майор не справился с этим подонком, а несчастная женщина, наш случайный и единственный свидетель, сильно пострадала и находится в коме, из которой может не выйти.

– Но убийца об этом не знает, – я поняла ход его мыслей. – Только как же вы планируете выдать фоторобот?

– Кое-что мы все-таки знаем, с точки зрения экспертизы, примерно. Рост, вес, телосложение. Что касается лица – дадим среднее, самое стандартное. Родионов тоже что-то видел. В конце концов, было темно, какие-то детали свидетель мог и не разглядеть. Важен сам по себе факт публикации в крупном издании. Нужно, чтобы наш убийца почувствовал, что кольцо вокруг него сжимается. Вы спрашивали, почему именно вы. Елизавета, по двум причинам – во-первых, для правдоподобности. Вы реальная журналистка из областного центра, очевидно, что такой важный материал не доверят энским писакам. А во-вторых, потому что я считаю, что именно вы можете согласиться на определенный риск. Мы надеемся, что убийца захочет узнать, что еще нам известно и начнет действовать в этом направлении.

– Я понимаю, – задумчиво протянула я. – Вы хотите меня подставить. Наивная дурочка из Иркутска, обрадовано слившая такие ценные материалы. Легкая мишень с ценным источником.

– Вы умная женщина, – Ростовцев сделал мне комплимент. В данном контексте он мне совершенно не понравился. – В статье вы дадите свой контакт – например, электронную почту. Чтобы было еще надежней, мы сольем в какую-нибудь ВК-шную группу, типа «подслушано в Энске», адрес, где вы остановились.

Я поймала себя на мысли, что слушаю и принимаю все, как есть. А здесь и нечего думать.

– Достаточно, – прервала я его. – Я вас выслушала. Мой ответ – нет.

Он расстроено и удивленно пожал плечами.

– Почему?

– Возможно, для вас это привычное дело, но я обычный обыватель, и мне есть что терять.

– Мы полностью обеспечим вашу безопасность…

Ростовцев меня не понимал.

– Дело не во мне. У меня есть дети.

Он разочарованно сжал губы. Да, с таким аргументом спорить невозможно. Любая женщина – прежде всего мать.

– Вы знаете, у Виктории Деркач тоже были дети. Три сына и младшая дочь. Она ничего не будет помнить о матери.

Какого черта?!

– Перестаньте! Это нечестный прием!

– Я знаю. А Лера Ионова не успела родить ребенка. Была на третьем месяце. Ей было двадцать лет, считай, сама еще ребенок… У меня в рукаве еще четыре таких нечестных приема. Может, их было и больше, просто мы не знаем.

Это ужасно раздражало. Мое лицо горело, я едва сдерживала эмоции.

– Как бы вы не надеялись, это не изменит моего решения.

Он сделал жест, призывавший меня успокоиться. Положил свою руку на мою, я сразу ее отдернула. Неприятный человек.

– Я вижу, насколько сильно вас это задевает. Жестоко с моей стороны. Возможно, вы не поверите, но если бы вы сразу согласились, я бы напомнил вам о риске и даже о детях. И хотя я считаю, что вероятность, что они будут вовлечены, близка к нулевой… Я понимаю, что близка не значит равна. Что бы вы ни решили, вы должны осознавать последствия и принимать их. С другой стороны, мы можем поймать маньяка и без вашей помощи, кто знает.

– Если бы вы в это верили, меня бы здесь не было.

Следователь пожал плечами, подтверждая мою правоту.

– Елизавета Лазаревна, если честно – мы в отчаянии. То, что я предлагаю вам – авантюра, которая может сработать. Но нет никаких гарантий. – Он вздохнул и добавил: – Жаль, что мне не поможет хороший, но циничный довод – подобный репортаж может дать хороший толчок вашей карьере. Не такой вы человек, чтобы на это повестись.

Смешно. Ростовцев пытался не только давить мне на совесть, но и одновременно подкормить мое тщеславие. Я встала со скамейки, показывая, что заканчиваю разговор.

– Найдите кого-нибудь другого.

Мой голос предательски и неуверенно дрогнул. Ростовцев сразу это уловил.

– Елизавета Лазаревна, давайте вы переспите с этой мыслью. Это серьезное решение, не принимайте второпях. Хорошенько все обдумайте, а завтра с утра позвоните. Обещайте мне подумать. Я больше не буду давить, честно.

Он уже надавил более чем достаточно. Тем не менее, я кивнула ему и ушла из парка. Решила идти пешком – моя квартира была недалеко. Ростовцев не пытался проводить или подвезти. Почувствовал, что мне нужно побыть одной. В умении читать других людей ему не откажешь. Это профессиональное. Похоже, он был неплохим следователем.

Я приготовила себе легкий салат на ужин и позвонила домой. Ужасно соскучилась по детям. Так странно – порой не можешь себе места найти, чтобы тебя оставили в покое, а когда остаешься в одиночестве, все время думаешь о них.

Может, одиночества я больше всего и страшусь, поэтому настрогала себе аж пятерых? К тому времени, как Максим станет взрослым, Яков и Роза должны будут принести внуков. Мне всегда будет кого любить. В доме всегда будет шумно и весело. За редкими мгновениями одиноких вечеров… Но я научилась засыпать рано и быстро.

Я набрала видео-звонок на телефон Льва, но ответил младший.

– Здравствуй, малыш.

Вообще-то, уже и не малыш, все-таки одиннадцать лет. Но все же еще такой невинный и солнечный.

– Здравствуй, мама.

Хотя сегодня он скорее пасмурный.

– Как ты, дружок?

– Я очень скучаю. Когда ты вернешься?

– Пока точно не знаю.

Почему не знаю? Поезд на Иркутск отходит завтра утром, чуть меньше суток в пути. Свободные места точно будут, он всегда полупустой. Послезавтра должна быть дома.

Я грустно стиснула губы. Я колебалась. И не хотела давать ребенку напрасных надежд.

– Ты домашку сделал?

Максим кивнул.

– Умничка.

– Мама, а ты правда помогаешь полиции?

Ох уж эта Соня. О чем я думала? Конечно, наша болтушка все ему рассказала. Я не хотела грузить младшего.

– Да, солнышко.

– Здорово!

Неподдельный восторг. Сын мной гордится. Мама-детектив. Теперь всем в школе расскажет.

– Максим, я просто пишу репортаж.

Сын кивнул, но светящиеся глаза выдавали его восторг. Да, он легко вытерпит разлуку.

– Бабушка и дедушка были сегодня?

– Уже ушли. Соня тоже, гуляет с Артемом.

Я машинально посмотрела на часы. Восемь часов вечера. Начинать волноваться? Да нет, время еще детское. Правда, уже стемнело…

– А Лев где?

– У себя. Играет.

Играет. Конечно, мама не пилит, ушел в отрыв. Мальчику семнадцать, а в голове одни компьютерные игры. Хоть бы за девочками начал бегать. Правда, там свои волнения начнутся.

Про Розу и Якова я не спрашивала, они жили отдельно, в квартире поближе к университету. Старшие дети очень серьезно относились к учебе. Заодно друг за другом присматривали.

Я уже собиралась прощаться, но сын успел меня опередить:

– Мама, Соня пришла. Позвать ее?

– Спасибо, сыночек. Позови.

Максим убежал прочь от камеры, и вскоре я увидела дочь. Ее блестящие глаза и поплывшие тени. И этот взгляд – с таким вызовом, но при этом с грустью, тоской. С остывающей любовью к человеку, который оказался «не таким». И надеждой, что все еще может вернуться. Это мои шестнадцать лет. Я как будто в зеркало смотрела.

– Соня, мне стоит волноваться?

Независимо от ответа, я уже волновалась.

– Нет, мама. Все будет хорошо.

– Мы поговорим, когда я вернусь. Это не телефонный разговор. Но ты же помнишь: – «все пройдет…».

– «…пройдет и это». Помню.

– Ты у меня молодец. Поругай Льва за меня и позови младшего – попрощаюсь.

Я пожелала Максиму спокойной ночи – думала лечь пораньше и больше не хотела звонить. Обычная семья, обычные проблемы. Такие важные сейчас, такие мелкие потом.

Теперь пришло время поддаться искушению свежим душем. Я заранее представила, как после тяжелого разговора с Ростовцевым я подставлю свою гудящую голову струям горячей воды, смывающей с меня прошедшую дорогу, все волнения и мысли. Даже тяжелые и сложные. Ничего еще не случилось, я смогу абстрагироваться от прошедшего дня.

Подготовила постель заранее, предвкушая хороший сон. Не понимаю тех, кто предпочитает принимать ванну. И какой смысл валяться в гигантском, медленно остывающем корыте, глядя в пустоту перед собой. Эти люди не понимают, от чего отказываются. Как чудесно стоять в запотевшей кабинке, полностью отрешившись от окружающего мира, и ощущать этот нежный поток, омывающий тело сверху вниз.

Никогда не буду принимать ванну. Только душ.

Съемная квартира в этом плане – всегда лотерея, но с этой мне повезло. Большая кабинка, с различными режимами подачи воды. Почти как у меня дома. Гель и мочалка мои, я взяла их в дорогу, и не зря. Закончила день с наслаждением и чувствовала себя великолепно.

Вдоволь насладившись вечерним душем, посвежевшая и чистая, я с удовольствием забралась в постель, чтобы поскорее уснуть.

Уснуть до того, как в мою голову полезут плохие мысли. О том, что я нахожусь в проклятом Энске. О том, почему я здесь нахожусь.

Пожалуйста, Господи, пошли мне скорый сон.

Я ненавижу бессонные ночи.

II

Теплый зимний вечер. Посланные черным, как смола, небом, оседают на землю крупные снежные хлопья. Я сижу на старых скрипящих качелях, напротив меня – Максим Логинов. Макс выглядит таким, каким я помню его по школе – с грустной и усталой ироничной улыбкой и взглядом как будто сквозь меня. Это не признак высокомерия, как могло бы показаться. Просто Максим всегда витает в своих облаках. Мы частенько проводили так время вдвоем, общаясь после школы.

Меня посещает стойкое ощущение дежа вю. Как будто мне уже это снилось, просто я забыла. Может, и снилось. После смерти Илии я видела очень много снов, но все они с годами исчезали из памяти – как песок сквозь пальцы.

Первое время, когда я видела осознанные сновидения, я любила «затаскивать» в них своих детей. Создавала для нас огромный зеленый луг с бабочками и стрекозами, где мы проводили пикник, весело разговаривали, играли. Мои папа и мама тоже бывали с нами, они любят внуков. Я была бы счастлива, если бы у меня получилось увидеть Илию, но увы – его образ всегда ускользает от меня, и материализовать его не получается. Нечестно. С Леной тоже ничего не выходит. Она давно умерла. Наверно, я ее уже забыла… но в таком случае, почему я не могу воссоздать образ Илии?! Его я никогда не забываю!

Последние годы тяжело даются. И я начала замечать, что стараюсь так отвлечься, чтобы вообще не видеть снов. Все равно дети в этих – да, безумно прекрасных, счастливых, но всего лишь снах – ненастоящие. И эта иллюзия счастья, какой бы прекрасной она не была, не должна замещать настоящую, тяжелую и трудную жизнь.

Пытаюсь отвлечься от грустных мыслей. У меня есть работа. Сегодняшний сон нужен не для души, а для дела. Я последую совету Ростовцева – хочу обдумать его предложение. Для этого мне и нужен Максим. К счастью, хотя бы его образ у меня получается представить во сне хорошо.

– Лиза, здесь что-то не так, – говорит Макс. – У меня ощущение, как будто я здесь уже был.

Снящиеся люди всегда реагируют на меня с удивлением.

– Неудивительно, ты же тульпа, а не настоящий Максим. Ты – проекция моих воспоминаний о нем, поэтому ты испытываешь дежа вю так же, как и я. Но на самом деле ты – это я.

– Ты взрослая, а я чувствую себя как ребенок.

– Мне сорок один. Я такая, какая и есть. А тебе семнадцать, потому что мне так удобнее.

Максим смотрит на свои руки, загибает пальцы. Интересно, что он пытается посчитать.

– Так странно. Мне кажется, это ты мне снишься, – отвечает он.

– Ничего страшного, я не возражаю, – говорю я. – Можешь думать, что я – проекция твоих воспоминаний о Лизе. Это неважно. Думаю, тебе все же лучше считать, что я настоящая. Главное не запутаться.

– Ты сказала, что я – «тульпа». Что это такое?

– Созданный силой разума двойник. Это из «Твин Пикса», – поясняю я.

– Не помню там такого… Слушай, давай так… – Максим оживляется, спрыгивает вниз и останавливает качели. – Я буду как агент Купер, а ты – Лора Палмер. Помнишь его первый сон? «Мы встретимся через двадцать пять лет». И поцелуй. В конце концов, прошло уже двадцать лет, как мы дружим. Не будем ждать еще пять, поцелуй меня. Во сне-то можно?

Я не обращаю внимание ни на это неуклюжее приставание – он не всерьез, ни на ошибку с подсчетом прошедших лет – настоящему Максиму было трудно считать из-за дискалькулии, очевидно, что его двойник перенимал это свойство. Снова. Каждый раз как первый.

– Я совсем не похожа на Лору Палмер. В отличие от.

Он знает, от кого.

– Да, – грустно улыбается Максим. – Ты скорее Донна Хейворд.

Что-то в этом есть. Но я, конечно, не так красива. Кстати, надо погуглить, почему ее не взяли в третий сезон.

Я достаю из кармана пачку сигарет, так кстати лежащую в кармане, и раскуриваю одну из них. В настоящей жизни я уже сто лет как бросила (да я толком и не привыкала), но во сне иногда себе позволяю.

– Довольствуйся суррогатом, – сделав небольшую затяжку, я передаю сигарету ему, оставив на фильтре смачный след от помады. Странно, но когда мы в школе выкуривали одну сигарету, затягиваясь по очереди, или выпивали одну бутылку пива на двоих, это казалось естественным и совсем не интимным. Все робкие поползновения Максима «развивать» отношения я оборвала на корню, а вскоре они прекратились сами собой – Макс нашел, кого ему любить. Со временем он стал моим самым близким другом.

Затянувшись, Максим возвращает сигарету назад.

– Знаешь, ты меня трижды по-крупному спасла. Вот бы вернуть тебе должок.

– Не знаю, о чем ты. Самое лучшее, что я сделала – нашла тебе жену.

– Да, это был последний из трех. Жаль, что так вышло, Лиза…

– Ты точно не убивал Лену?

– Конечно, нет.

Глупый вопрос. Если я не верила в его виновность, конечно, и Максова тульпа не верила.

– А кто убил?

Максим не отвечает. Неудивительно, откуда ему (то есть мне) это знать.

– Сомневаешься в моей невиновности… – с укоризной говорит Макс. – Может быть, ты назвала младшего сына, как меня, не потому что я для тебя много значу, а потому, что ты упрямая, как овца?

Он пытается уйти от ответа. Я не возражаю, не хочу ковыряться в прошлом, тем более, таком неприятном.

– Это бараны упрямые. А овцы тупые.

Я выбрасываю недокуренную сигарету в сторону. Не чувствую никакой вины, потому что я и не мусорю. Окурок просто растворяется в ночи без следа.

– Здесь мрачновато, не находишь? – спрашиваю я и не дожидаясь ответа, решаю сменить обстановку.

Школьный кабинет литературы мне нравится гораздо больше. С ним связаны хорошие воспоминания. Мы с Максом любили оставаться на дежурство вдвоем и могли часа два проболтать под портретами классиков.

Легкое движение руки, синхронное с нужным образом, всплывающим в моих мыслях, заставляет окружение меняться. Я извлекаю детали из постаревших воспоминаний. Результат выглядит неплохо.

Пора заняться собой.

Я сбрасываю с себя зимнее пальто и шапку куда-то за учительский стол. Вообще-то я аккуратная, но привычка осознанных снов сделала меня несколько несобранной.

Думаю, мне сейчас куда больше пойдет строгий серый деловой костюм. Несколько стесняет движения, но подчеркивает тонкую талию – ту часть тела, которую мне не стыдно подчеркнуть. Ухмыляюсь забавной мысли – все остальное подчеркнуть просто невозможно ввиду почти полного отсутствия.

Мне не нужно переодеваться, одежда просто меняется. Я добавляю к каблукам пару лишних сантиметров, чтобы смотреться выше. Небольшое баловство с моей стороны.

Максим аккуратно кладет зимнюю куртку на парту перед собой. Занял место на первой парте и с интересом смотрит на меня. Как будто не знает, о чем я думаю.

А я думаю о том, что было бы забавно увидеть Макса в советской школьной форме, но сдерживаю себя. Это будет слишком. Пусть будет аутентичным.

– Тебе не кажется, что мы пропустили несколько логичных этапов до того, как перешли к ролевым играм? – ехидно отмечает он. Видимо, он как-то прочувствовал мои мысли о школьной форме. Строгая учительница и нашкодивший ученик… Да, трудно будет воспринимать его как семнадцатилетнего.

– Помолчи, Логинов. А то получишь линейкой.

– Ты великолепна в образе учительницы.

Я пропускаю его комплимент мимо ушей и молча беру в руки мел. Вывожу в верхней части доски: «Классная работа…».

– Лиза, ты такая красивая… Тощая, как школьная указка.

Тощая… Комплименты никогда не были сильной стороной моего друга.

– К директору захотел? – я бросаю замечание через плечо и продолжаю чуть ниже: «Решение об участии…».

– Злючка-сердючка. Училка моей мечты.

Не обращаю внимание. Старательно пишу аккуратным почерком: «Решение об участии в операции по поимке серийного убийцы в качестве наживки».

Затем разделяю доску пополам, озаглавив части – «за» и «против». Пишу в графе «против»: «Риск для меня и моей семьи». Сажусь за учительский стол.

– Макс, я хочу, чтобы ты попытался убедить меня принять предложение Ростовцева.

– Я не хочу, чтобы ты его принимала. Ему на тебя наплевать, он просто делает свою работу. Ты ему ничем не обязана. Садись в поезд и возвращайся к любимым детям. Поступи разумно.

Я вздыхаю.

– Разумно и где-то даже цинично могу рассуждать и я. Я неспроста сделала, что тебе сейчас семнадцать. Мне нужен тот самый Максим Логинов – романтичный, наивный, неловкий, но добрый и смелый мальчик. Тот самый, который заступился за тихую и скромную замухрышку. Влез в драку, не думая о последствиях.

– Ты же понимаешь, что мне на самом деле столько же, сколько и тебе?

– Постарайся хотя бы притвориться.

Максим поднимает руку, демонстрируя готовность отвечать урок.

– Логинов, к доске, – командую я.

Макс подходит и молча добавляет к моей записи слово «маловероятный».

– Поясни.

– Ты очень драматизируешь ситуацию. Скажи чисто технически – как убийца может выйти на твоих детей? Вряд ли у него есть доступ к информации о твоем местожительстве. А слишком активно проявлять к тебе интерес рискованно – засветится.

– Ему необязательно вообще светиться, – опровергаю я. – Мои дети активно пользуются соцсетями. Там он их и найдет

– Можно подумать, в Иркутске мало Ивановых…

– С еврейскими именами? – парирую я.

– Ну, хорошо, найдет, а потом что?

– Узнает по фотографиям и общим группам, где учатся. Дальше можно и проследить.

Максим стирает в слове «маловероятный» часть «мало».

– Но не сто процентов, – говорит он.

– Есть такое понятие – катастрофичность события, некая абстрактная величина. Для адекватной оценки рисков ее надо умножать на вероятность. То есть даже если событие маловероятное, но очень опасное, игнорировать его нельзя. Катастрофичность любых неприятностей с моими детьми для меня абсолютна. Я не буду подвергать их опасности. Считай это моим основным принципом.

Не представляю, чем покрыть такой довод. Макс пишет в столбце «за»: «Новый интересный опыт». Пытаться меня убедить подобным аргументом – все равно, что вручную дотолкать товарный поезд отсюда и до Москвы.

Я стираю его запись и заношу в графу «против»: «ужасный опыт».

– Почему?

– Я ненавижу насилие. Участвуя в данном расследовании, мне придется ознакомиться с материалами дела. Такое себе удовольствие.

Макс не сдается: «помощь полиции – хорошо».

Я ухмыляюсь, снова стираю и пишу на правой стороне: «помощь полиции – плохо».

– Почему? – искренне удивляется Максим.

– Хороша полиция, – криво усмехаюсь я. – Привлекает к такому серьезному и опасному делу гражданское неподготовленное лицо. И давай начистоту – я хорошо знаю методы работы наших органов. Когда главное побыстрее закрыть любого мало-мальски подходящего человека, чтобы заработать себе очередную звезду. Когда выбивают признание и подбрасывают улики.

– Из меня не выбивали признание.

– Тогда почему ты признался? И вообще, откуда тебе знать? Ты же не настоящий Максим.

Он пожимает плечами.

– Чувствую себя настоящим.

– Дело не только в тебе, – говорю я. – Илия работал адвокатом, какое-то время по уголовке. У меня нет никакого пиетета к полиции. Я много неприятного могу тебе рассказать.

– Охотно верю. Но ты уверена, что здесь такой случай? Да, Ростовцев – это циничный манипулятор, и ты должна быть осторожна. Но в своем стремлении найти убийцу он выглядит искренним.

Мы стоим рядом, смотрим на исписанную доску. В графе «за» так и не появилось ни одного аргумента.

– И все же я здесь, – словно угадав мои мысли, говорит Максим. Да что я говорю, чему удивляюсь? Так и должно быть. У нас общие мысли.

– Да, – неопределенно киваю я.

– Чем он тебя зацепил?

– Жертвами убийств. Легко думать о каких-то чужих умерших в страданиях людях. То есть не легко, конечно, но можно не обращать внимание. Но когда ты узнаешь имя, когда понимаешь, что где-то осиротел ребенок, где-то воет чья-то мать, когда представляешь себе все муки, что испытали эти девушки перед смертью – страх, унижение, отчаяние… Я не могу быть спокойной. Не могу развидеть и забыть.

Максим уверенно подходит к доске и пишет в графе «за»: «ты сможешь спокойно спать».

Я возражаю:

– Но я прямо сейчас спокойно сплю.

– Это пока. Ты вернешься в Иркутск, к своей семье и прежней жизни. Материалы, которые предлагали тебе, опубликует кто-нибудь другой. А спустя месяц ты прочитаешь про жестоко убитую известным энским маньяком какую-нибудь Машу Петрову. Тогда твой сон ухудшится.

Он говорит совсем как Ростовцев.

– А знаешь, что будет потом? – продолжает Максим. – Почувствовав, что кольцо вокруг него сжимается, убийца переедет в Иркутск. В большом городе затеряться намного легче. И потом, если эту мразь не поймают, будут, к примеру, Вика, Рита…

Максим поворачивается к доске и вписывает в графу «за»: «Соня».

– Не пытайся меня этим испугать. Вероятность того, что это случится, один на миллион.

– Лиза, не в страхе дело. А в тебе. Если ты откажешься помочь сейчас, то в каждой убитой девушке будешь видеть Соню или Розу.

К сожалению, он прав.

– Давай я скажу, как оно на самом деле будет, – говорит Максим. – Твоя статья не сыграет вообще никакой роли. Поймают его или нет – от тебя не зависит, не нужно переоценивать свою значимость. Ты вернешься в Иркутск, в твое резюме добавится опыт работы с полицией. Если выродок продолжит убивать, тебе будет больно и обидно… Но тебя не будет грызть совесть. Потому что ты сделала все, что от тебя зависело.

– Когда ты стал таким циником, Максим?

Он пожимает плечами.

– Я вырос, Лиза. Меня окружили циники, и я заразился этой болезнью. Это очень опустошает. Но в тебе всегда было больше огня. Внешне такая спокойная и даже холодная… но внутри бушуют страсти. Я надеюсь, ты никогда не очерствеешь, подруга.

Молчу в ответ. Тоже на это надеюсь. Но умом понимаю, насколько проще быть черствой.

Похоже, я скоро совершу опрометчивый поступок, продиктованный незрелыми эмоциями. Надеюсь, мне не придется заплатить за него слишком большую цену.

Чтобы поддержать, Макс крепко меня обнимает.

Как же мне его не хватает… Как Лены. Как Илии…

Мысли о муже расстраивают меня окончательно и чтобы не расплакаться на плече у друга, я просыпаюсь.

III

Когда я открыла глаза, за окном стояли серые сумерки. Шесть тридцать утра. До будильника еще час, но я решила не досыпать.

Какое-то время я упорядочивала в голове содержимое своего сна. Анализировала, что мне снилось, соотносила с реальностью. Значит, все-таки «за»…

Взяла телефон и написала Ростовцеву сообщение: «Я согласна. Прошу вас срочно выслать материалы для публикации на ознакомление и правки. Приезжайте, как только сможете, нужно обсудить детали». Добавила свой адрес.

Дмитрий прислал в ответ файл и короткое «Спасибо, Лиза».

Не слишком ли панибратски? Неважно. Я навела крепкий кофе и бегло просмотрела текст статьи, предлагаемой к публикации. Как я и думала, он был ужасен и требовал полной переработки. Было видно, что человек, написавший его, никогда не имел дело с текстом сложнее полицейского протокола. Сухо, скучно, кратко. Это не тот случай, когда краткость – сестра таланта. Еще надо умудриться с таким жареным материалом так тоскливо написать.

Поймала себя на мысли, что становлюсь занудной, как старая бабка. Неужели сказывается возраст? Старческое брюзжание пугает меня сильнее морщин. Морщины можно скрыть тональником. В мозги с тональником не залезешь.

Быстро набросав от руки план статьи, я осознала, что без реального доступа к материалам дела – по крайней мере, частичного – ничего не получится. Написала об этом Ростовцеву. Ответил: «Нужно поговорить с Родионовым. Я приеду в 10, и подвезу тебя».

В десять?!

Это значит, что потеряно три часа. Чем эти следователи в полиции вообще занимаются? Небось, какая-нибудь бессмысленная утренняя планерка, плавно перетекающая в обед. Неудивительно, что у нас такая слабая раскрываемость.

Чтобы успокоиться, позвонила домой, узнала, как дела. Пожелала удачи в школе и предупредила, что немного задержусь. Соня вроде повеселела, ну и хорошо – сон лечит. Чтобы не терять время потом, я продумала наш с ней серьезный разговор. Не про «это» (думаю, она знает уже не понаслышке), а про настоящую любовь. Тут и взрослые не в силах разобраться, детям самостоятельно точно не справиться.

Дистанционная подготовка к выполнению важной части родительского долга позволила мне убить два часа. Пришла пора готовиться к поездке в город.

В мои годы прихорашиваться необходимо.

Зеркало показало какую-то худую вяленую щуку. И вот такой, только к тому же уставшей с дороги, меня вчера видел мужчина. Но это ничего, у меня в рукаве пара козырей. Тем эффектней будет выглядеть мое преображение.

Природа не наделила меня привлекательной внешностью. Длинный узкий нос, широкий рот, выделяющиеся от худобы скулы. Но было во мне что-то такое восточно-экзотичное… Мне самой нравилось. Черные глаза, пышные черные волосы. С годами я научилась посредством косметики грамотно подчеркивать достоинства и скрывать недостатки. Чтобы выглядеть красиво, нужен правильный взгляд – на себя в своих собственных глазах и в чужих… Не знаю, как это точнее объяснить.

Вчера на мне были мешковатые джинсы и толстовка с начесом. На ногах – практичные кроссовки. Волосы наскоро уложены под белую шерстяную шапку. Ноль косметики. Серая мышь, да и только.

Сегодня я выгладила и надела серый деловой костюм – да, тот самый, что видела во сне. Строгая обтягивающая юбка до колен с небольшим вырезом подчеркивала фигуру и стройные ноги. Черные колготки, черные туфли – не шпильки, но с достаточно высоким каблуком. Собрала пышные кудрявые волосы в конский хвост и надела очки в аккуратной оправе.

Провела небольшой сеанс самовнушения перед зеркалом.

– Я красивая. Я красивая.

Господи, какая я дура.

– Я злая училка. Я буду рвать и метать.

Вот так гораздо лучше.

Увидев меня, Дмитрий не смог сдержать своего удивления.

– Ты прекрасно выглядишь, Лиза! – сказал он, открывая передо мной дверь машины. – Боевой настрой – это то, что нам надо.

Меня могло бы задеть, что мне сделали комплимент с удивлением, если бы мужчины в данный момент меня хоть как-то интересовали. Хорошо выглядеть было важно прежде всего самой себе.

Так, стоп. С каких это пор он перешел со мной на «ты». Когда Ростовцев сел за руль, я задала ему этот вопрос.

– Как только прочел твое сообщение рано утром.

Семь часов утра – это «рано»? Совсем не хочет работать.

– Не то что бы мы были близки, – сказала я.

– При чем здесь это? Подумай сама – мы ближайшие дни будем работать вместе над одним серьезным делом, мы одного возраста, мы не скованы рамкой «начальник – подчиненный». Поверь, на «ты» общаться намного проще. Конечно, если ты хочешь…

– Не надо, – я перебила его. – Ты как будто мои мысли озвучил.

Я всегда предпочитаю неформальное общение. Это и делу полезней.

– Отлично! Можешь называть меня просто Дима, – Ростовцев завел машину и потянул руку к магнитоле. – Музыку? – предложил он.

– Подожди. Куда ты собираешься меня везти?

– К майору Родионову. Будем в отделении к одиннадцати. Ты же написала, что нужно посмотреть материалы.

Как же меня раздражает, когда люди так делают. Не спрашивают.

– Нет, стой! Сперва нужно кое-что обсудить. Скажи, это ты писал текст статьи?

– Да, – он улыбнулся, сияя от гордости. – Ну как тебе?

Почему-то мне было приятно от того, что я сотру его самодовольную улыбку.

– Это ужасно. Никуда не годится.

– Почему?! – Ростовцев заметно расстроился. Не такой реакции он ждал.

– Ты написал не статью для газеты, а бухгалтерский отчет. Язык очень примитивный.

С каждым моим словом сверкающая улыбка следователя блекла, а брови грустно опускались домиком. Было даже его немного жаль. Библия учит нас ставить себя на место других. Всегда хотела поставить себя на место редактора. Интересно было оказаться по эту сторону процесса критики. Я безжалостно продолжила громить его творение:

– Составленный психологический профиль – даже для меня, с моими скромными психологическими познаниями, выглядит как школьное сочинение. Абсолютно непрофессионально. Я понимаю, что ты сам сочинял, но у тебя же был перед глазами нормальный документ. Можно было хотя бы постараться. Но главная твоя проблема – ты все делаешь не для других. А для себя. Решил, как будет лучше, и сразу действуешь, а мнение окружающих тебя не интересует. Статью написал не для дела, а чтобы эго потешить. И сейчас заранее решил меня везти в отделение. Я не просила об этом.

– Не просила? – он как будто даже удивлен.

– Я просила дать мне доступ к делу. Принести мне копию. Если надо, замазать, что мне знать не положено. Сам подумай – зачем мне светится в отделении? Я думала, что у нас следующая легенда – мне кто-то сливает материалы за деньги. Вот и следуйте легенде – слейте мне материалы. Только я деньги не дам. Кроме Родионова, кто-нибудь из ваших обо мне знает?

К моему облегчению, Дима покачал головой.

– Хорошо. Но я все равно хотела поговорить с ним. На нейтральной территории. Есть такой вариант?

– Есть. Он предпочитает ходить на обед в другую столовую, не в нашу. Можем там его поймать и заодно пообедать.

Я кивнула.

– Отлично. Так гораздо лучше.

– Лиза, мне кажется, ты драматизируешь. Ну, подумаешь, засветишься в отделении. Почему это проблема?

– Ты мне гарантируешь, что никто из твоих коллег – каких-нибудь практикантов, например – не напишет от нечего делать в твиттере статус про меня, фото не приложит? Что никто не спросит, что за женщина приходила к начальнику следственной группы? Никто не свяжет это с выходом в конце недели статьи в самой популярной газете?

– Мне кажется, ты параноишь, – улыбнулся Ростовцев.

– Если ты параноик, это не значит, что за тобой не следят.

Ближе к двенадцати мы подъехали на место. Выйдя из машины, Дима направился ко мне, чтобы галантно открыть дверь, но не успел. Я не собиралась принимать знаки внимания.

– Куда ты меня привез? – я в недоумении оглянулась на какое-то полузаброшенное промышленное здание. Ржавые буквы под крышей гласили: «Энскэлектротранс». Похоже, здесь раньше располагался ремонтный цех для трамваев или депо.

– Не была в подобных заведениях? – следователь кивком головы указал на старую ржавую дверь с наполовину выцветшей табличкой с названием заведения общепита и часами работы. Столовая называлась «Столовая». Открыв скрипящую дверь, внутрь быстро зашли несколько человек.

Мы последовали за ними и оказались в темном коридоре с низким потолком, заканчивающимся металлической лестницей, ведущей на второй этаж. Большой промышленный лифт не нуждался в табличке «лифт не работает» – все было видно и так. Место было довольно популярным – навстречу нам шли усталые, на скорую руку поевшие люди труда.

Оценивающие мужские взгляды не слишком меня радовали – я прекрасно понимала, что вызываю скорее удивление своим несоответствием окружению, чем интерес.

Толкнув очередную дверь, мы, наконец, попали в помещение, где принимали пищу. Небольшой зал, плотно заставленный столами с дешевыми скатертями, стандартная конвейерная раздача блюд на подносы. Три умывальника сразу у входа.

Я помыла руки, взяла поднос и оглядела столовую, пытаясь угадать Родионова среди деловито обедающих рабочих, но это не удалось. Очевидно, он прекрасно вписывался в это место.

Решила поесть от души – все равно хоть сколько-нибудь пополнеть мне не удавалось – и набрала на поднос полный комплект. Дима провел меня в самый угол зала, где мы подсели к одиноко сидящему мужчине. Перед ним стояла наполовину заполненная кружка с компотом и две пустые тарелки.

– Давно вас жду. Тетки с раздачи скоро начнут на меня косо смотреть.

– Лиза, это майор Родионов. Александр Семенович. А это Елизавета Иванова.

Я протянула руку майору, которую он неохотно пожал. На вид Родионову было лет пятьдесят. Уже седой, с короткой стрижкой, угрюмый. С крупными и неприятными чертами лица. Крепкие подкачанные руки позволяли делать вывод, что майор все еще не чужд оперативной работе. Заметные следы от заживших травм костяшек пальцев говорили о том, что когда-то – видимо, в девяностые – он работал с полной отдачей.

– Как вам наш город? – спросил он. Слова он говорил отрывисто, как будто чеканил.

– Я местная. Уехала в Иркутск пять лет назад.

– После взрывов… Понимаю. Кто?

Несмотря на свою грубоватую внешность, Родионов оказался довольно проницателен.

– Муж.

Он кивнул и допил компот.

– Соболезную. Ладно, давайте к делу. Уже познакомились с нашей рок-звездой?

– Саша, ну зачем ты так?

Родионов только усмехнулся.

– Я не люблю, когда его привлекают, – сказал он мне. – Но Дмитрий эффективен и приходится его терпеть. Хотя он и не настоящий следователь.

Я удивленно посмотрела на Ростовцева. Тот пожал плечами.

– Покажи ей свой документ, – сказал Родионов.

Дима вытащил из кармана удостоверение. Оно было серого, а не красного цвета. Внештатный сотрудник.

– Окружающие как-то принижают мой статус, – как бы извиняясь, сказал он. – Поэтому я стараюсь вести себя как обычный следователь. Тем более что такова, по сути, моя работа.

– Ну да. Протоколы не оформляет, отчеты не пишет, на совещания не ходит, начальство не трахает. Простите, Елизавета Лазаревна, – он извинился за грубость, но было видно, что ему плевать. – Никакой настоящей работы. Потому и рок-звезда.

– Не думаю, что все перечисленное – основная часть вашей работы, – попробовала возразить я.

– Конечно, но без этого никуда. Должен быть порядок. А Дмитрий не подчиняется дисциплине. Но ему позволяют. Я не знаю, как он это делает, но большинство его дел раскрыты. Жаль, что наше дело – пока что одно из исключений.

– Я хотела бы о нем поговорить.

– Пожалуйста. Можете дать мне свой телефон?

Ход со стороны Родионова неправильный – если бы я хотела его записать, нашла бы, как это сделать. А вот стену недоверия между нами он поставил зря. Усилил и без того неприятное впечатление.

Я отдала ему телефон, он выключил его и положил на стол, чтобы тот был на виду. Затем сказал:

– Я считаю эту задумку глупой, бессмысленной и даже вредной. Но не буду возражать. Все согласовано с большим начальством, а оно ждет волшебного решения проблемы. Потому что уже забыло, не понимает, как все работает.

– А как работает? – спрашиваю я, одновременно начиная есть. Это такой прием – я делаю вид, что занята и едва отвлекаюсь, но на самом деле полностью поглощена разговором.

– Вы же не берете у меня интервью? Не хочу говорить это публично.

– Ну что вы, это останется между нами.

Если, конечно, не подойдет к материалу, подумала я. Но промолчала, естественно.

– Мы не сможем поймать его с тем, что имеем. У нас почти ничего нет. Идея Димы – это не передовые методы, не озарение какое-нибудь. Это жест отчаяния.

– Да, он говорил.

– Надо же, не соврал, – удивленно сказал майор. – Но писать этого не надо, конечно, – тут же добавил он.

– Тогда какой же план? – спросила я.

– Я уже почти его поймал. Нужно работать в этом направлении – предугадывать. У нас получается.

– И сколько времени это может занять?

– Понимаю, к чему вы клоните. Но, боюсь, здесь не получится ускориться.

– А если он снова убьет?

Родионов пожал плечами.

– Не для печати. Простите за цинизм, но для нас это будет не так уж и плохо. Каждое новое убийство – это потенциальные свидетели, улики, ошибки. Рано или поздно он ошибется, оставит след. Такие попадаются на ошибках.

– Только вот жертвам от этого не легче, – ответила я.

– Поверьте, мне жаль их, как и вам.

Очень сомневаюсь.

– Вы читали текст Дмитрия, который он предложил мне напечатать? – спросила я.

– Она сказала – никуда не годится, – расстроено добавил Дмитрий.

– Профиль преступника – курам на смех, – я изложила свою основную претензию.

Родионов сухо кивнул.

– Я согласен. Но это не моя затея и я не отвечаю, так что развлекайтесь. Только постарайтесь мне ничего не испортить.

Майор достал откуда-то снизу стандартную картонную папку с надписью «Дело №» и передал мне.

– Я собрал то, что вы просили. Вернете, как только сдадите материал в газету. Обращаю ваше внимание – что бы вам в личных разговорах не говорил товарищ Ростовцев, вам запрещается печатать информацию сверх того, что я передал.

Я открыла папку и бегло ее пролистала. Описание мест преступлений, несколько фотографий – без натуралистичных подробностей.

– Здесь нет психологического профиля, – заметила я.

– Естественно, – спокойно ответил Родионов. – Эта информация представляет для следствия огромную ценность. Результаты экспертизы, метод убийства – субъект знаком с этим лучше нас. Но я не собираюсь давать ему информацию, в какой мере мы к нему подобрались. Поэтому вы не найдете там и отчетов криминалистов. Я даже устно вам не скажу, без записи. Слишком многое на кону.

– Я прекрасно вас понимаю, – с жаром сказала я. – Я лишь хотела использовать профиль как образец, чтобы было от чего оттолкнуться. Мои выводы будут такими же неверными, как у Дмитрия, но противоположными.

– Как это? – спросил Ростовцев.

– Вспомни, что ты написал. Это даже не «желтуха», это уже «чернуха». За пределами объективных данных, которые могут быть определены криминалистической экспертизой – я не знаю, в какой мере ты добросовестно ей следовал, у тебя просто кошмар. Убийства совершены на сексуальной почве, это очевидно…

– Елизавета Лазаревна, – строго сказал майор, привлекая мое внимание, и кивнул мне за спину. Скучающая кассирша в отсутствии посетителей тщательно прислушивалась к нашему разговору. За соседним столиком на нас косились двое работяг в спецодежде газовой службы. Очевидно, я не заметила, что увлеклась и начала говорить в полный голос. Зал постепенно начинал пустеть, и стук вилок о тарелки перестал заглушать наш разговор.

– Прошу прощения, – пробормотала я и продолжила на два тона тише: – Дима, ты зачем хотел выставить на посмешище себя и своих коллег? Которых, прости за неприятную метафору, имеет закомплексованный извращенец, женоненавистник и импотент, компенсирующий сексуальным насилием свою половую слабость. Возможно, девственник. Еще бы написал, что его мама никогда не любила. Ты серьезно хотел, чтобы это напечатали?

Ростовцев пожал плечами.

– Мы должны заставить его отреагировать. Оскорбить.

– Ах, так это троллинг такой… Ты еще поучись панчам у Славы КПСС, если баттл еще не смотрел.

По непонимающим взглядам я поняла, что у них либо нет детей-подростков, либо они с ними недостаточно близки. Садясь смотреть со Львом «легендарный» баттл Оксимирона и Гнойного, я морально подготовилась к самому настоящему дну… Но была приятно удивлена, и даже матюки меня не смутили. Оказалось, что ребята неплохо владеют словом.

– Неважно, проехали. Ты мне лучше ответь, если наш маньяк такой дегенерат, то кто тогда вы такие?

– А что вы предлагаете, Елизавета Лазаревна? – спросил Родионов.

– Из того, что я знаю, вам противостоит опасный и безжалостный психопат. Почему бы не написать, что преступник имеет высокий уровень интеллекта? Как Ганнибал Лектор.

– Лиза, это расхожий миф. Психопаты не умнее обычных людей, – снисходительно возразил Ростовцев.

– Я знаю. Дело не в этом. Смотри, я напишу, что он успешный в жизни человек, возможно, творческой профессии. Его метод убийства – извращенно-утонченное социальное высказывание на тему танатической привлекательности полового акта как последствия сексуальной революции XX века. Такой перформанс оппонирования Фрейду – танатос, приходящий через эрос. Мы не будем оскорблять его, мы ему польстим. Мы почешем его ЧСВ, ведь люди склонны иметь о себе высокое мнение. Усыпим бдительность. Кто знает, вдруг он сам захочет что-нибудь о себе рассказать.

Дима не смог сдержать скептическую усмешку. Да, я, конечно, сильно разогналась.

– Что-то я путаюсь, – сказал Родионов. – Разве изначальная задумка была не в том, чтобы он как-то напрягся, засуетился, разозлился? А теперь мы с ним играть собираемся.

– Если он образован и хорошо себя контролирует, то напрягать его неразумно. Он может надолго затаиться. Или вовсе уехать в Иркутск и продолжить убивать там. Я понимаю, что энские полицейские в этом случае выдохнут с облегчением, но у нас ведь другая целевая функция?

– Другая, – спокойно ответил Родионов.

– А если он эгоцентричный самовлюблённый нарцисс, то может наделать массу ошибок от повышенного внимания к своей персоне. В любом случае, лучше так, чем как у него, – я кивнула в сторону Ростовцева.

– Хорошо. Делайте, как считаете нужным. Перед отправкой статьи в редакцию, согласуйте ее со мной. И ещё… Добавьте, пожалуйста, в профиль для публикации запись примерно следующего содержания: несмотря на сексуальный подтекст, удары ножом нанесены с высокой точностью, хладнокровно, с большими временными промежутками, что может указывать на отсутствие у преступника возбуждения в момент убийства, а также на его возможное отношение к медицине.

Фраза была стройная и стандартная, будто из полицейского протокола. Видимо, сказывался опыт, и подобные фразы выскакивали сами собой, как по накатанной.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. Информация была действительно ценной и важной.

– Пара слов не для печати, – сказал майор. – Возможно, ваш подход имеет смысл. Наш субъект, безусловно, жестокий садист, но, к сожалению, при этом не дурак. С какой-то особо мерзкой выдумкой, не каждый додумается.

Я поблагодарила его за согласие с моими доводами. Оказалось, он не так уж и неприятен. Дима молча слушал наш разговор.

– Значит, на том и порешили, – обговорив ещё несколько мелочей касательно публикации, Родионов, наконец, поднялся, пожал нам руки и вышел прочь.

– Пойдем, – сказала я Ростовцеву, задвигая стул.

– Ты не будешь есть? – удивленно спросил он.

Действительно, на столе были расставлены тарелки с недобитой едой.

– Теперь я понимаю, почему ты такая худая, – с улыбкой сказал он.

Нет уж. Если взялась, обязательно доем. Я молча села за стол и схватилась за ложку. Еда уже остыла и оказалась далека от моих стандартов, но они, по правде, весьма высоки. Если смотреть объективно – вполне съедобно.

После обеда Дима подвез меня домой, и я приступила к работе над статьей. На фоне включила телевизор – никак не могла избавиться от привычки создавать на заднем фоне какой-нибудь шум. Работа шла хорошо – доступных мне материалов было достаточно.

Но не все было так просто. Нужно ведь отложить что-то на потом – на случай, если придется делать продолжение, а новых материалов мне не сольют. Да и фантазию приходилось прикладывать старательно – издание может быть не готово к излишне натуралистичным подробностям, а времени на переделку нет. Конечно, меня подредактируют и подцензурят, но все же я не люблю, когда мои статьи переделывают. Предпочитаю сразу делать, как требуется.

Пока я работала, наступил вечер, и столь неожиданно, что я едва спохватилась – сегодня еще не звонила детям. К счастью, они были заняты своими делами и не скучали. Даже Максим говорил рассеянно, будто куда-то спешил.

Может, это не к счастью, а к сожалению?

Меня коснулась тень черной меланхолии. Пройдет еще несколько лет… Не старение меня пугает. А то, что дети вырастут, заведут свои семьи. Это здорово, я очень хочу, чтобы они были счастливы. Но они покинут мой дом. И тогда я останусь совсем одна. В первый раз за всю сознательную жизнь.

Надо быть оптимисткой. У меня будет много внуков. Они будут настолько шумными, что я буду мечтать об одиночестве. И умру, мечтая об этом, так и не познав, что такое настоящее, абсолютное одиночество.

Когда закончу дело, куплю себе бутылку красного. Я заслужила.

После общения с детьми я не стала возвращаться к статье сразу. Все равно осталось немного, попробую причесать перед сном, если что – доделаю завтра. Пока что отправила черновой вариант на согласование Родионову и на ознакомление Ростовцеву.

Поужинала. Чтобы себя занять, решила посмотреть телевизор в кой-то веки внимательно. Шла местная передача, что-то политическое. Я загуглила телепрограмму. «Серьезный разговор», ну и название. Есть даже канал на Ютубе. Современный подход. Коллектив программы старался изо всех сил, но, несмотря на их усилия, от провинциальной маленькой студии так и отдавало какой-то наивностью и скромностью. Казалось бы, маленькой студии – маленькие проблемы, но гость передачи имел другое мнение.

Титр гласил, что я имею удовольствие слушать Олега Некрасова – аж целого депутата иркутской городской думы. Молодой относительно своих коллег – около сорока лет. Гладко выбрит, носит аккуратные круглые очки, слегка полноват, но по сравнению с иными депутатами, можно сказать, стройный. Внешне он чем-то напоминал Филиппа Нуаре из фильма «Старое ружье».

Несмотря на весьма скромную должность – городская дума Иркутска, это не бог весть что – депутат Некрасов за словом в карман не лез и спокойно излагал свое мнение по самым широким вопросом. Он представлял крупную оппозиционную политическую партию, что давало ему широкие возможности для критики власти, чем Некрасов и пользовался. Однако мне импонировала та форма, с которой он это делал. Вместо лозунгов, сколь громких, столь и бесполезных, неизвестный мне до этого депутат грамотно излагал свое видение проблем области, терпеливо объяснял, почему у такого-то конкретного чиновника не получается их решить, предлагал четкие шаги для исправления ситуации. Как модно сейчас говорить, «дорожную карту».

Говорил Некрасов уверенно, но легко, непринужденно захватывая внимание аудитории. Он как бы подмигивал зрителям – я умный и грамотный, но я ваш, народный, понимаю ваши чаяния. Складывалось впечатление, что он уважает собравшуюся у телевизоров аудиторию, да и в целом простых людей. Привлекал отсутствием высокомерия и чванства.

Разумеется, это была лишь имитация. Маска, намертво приклеенная к лицу каждого более-менее эффективного политикана, к коим, без сомнения, относился и Некрасов.

– А сейчас вопросы от наших телезрителей, – сказал ведущий, и я обратила внимание на титры в нижней части экрана с номером телефона студии и заинтриговавшей меня надписью «прямой эфир».

Так уж и прямой?

– Можете задавать Олегу Вячеславовичу любые вопросы.

– В рамках законодательства, конечно, – с улыбкой добавил тот.

Какого черта, почему бы и нет?

Я убрала звук телевизора, чтобы не было эха от телефона, и набрала нужный номер. За все свои годы никогда не звонила ни на радио, ни на телевидение. Это было веление момента – из тех, что кажутся незначительными, но могут изменить всю жизнь.

Оператор быстро сообщил мне инструкции и отправил на ожидание. Вскоре я услышала голос ведущего передачи:

– Олег Вячеславович, наконец-то у нас звонок. Говорите, вы в эфире.

Я усилием воли подавила неизвестно откуда взявшееся волнение и сказала:

– Добрый вечер. Меня зовут Елизавета Иванова, я корреспондент журнала «Русский Иркутск». Но я родилась и выросла в Энске, который покинула пять лет назад. С тех пор прошло уже достаточно много времени, но родственников погибших 14 июля энсковичей до сих пор не удостоили нормальными объяснениями. Сколько еще можно все это скрывать? Зачем этим событиям был придан гриф секретности? Я понимаю, что вы не можете его снять, но мой вопрос заключается в следующем – что вы, как, возможно, будущий депутат Иркутской областной думы, планируете сделать для раскрытия истины? Спасибо.

Я выключила трубку и вернула телевизору звук. Внутри все кипело и дрожало. Не хотела общаться по этому вопросу ни с ведущим, ни с депутатом. Уже одно то, что мой вопрос прозвучал по телевизору, было весьма неплохо. Я очень волновалась перед ответом, хотя и понимала, что ничего сверхъестественного не услышу.

– Елизавета? Вы все еще с нами? – спросил ведущий и, не получив ответа, обратился к собеседнику: – К сожалению, она повесила трубку.

– Жаль. Я не боюсь острых вопросов и готов к диалогу.

– Ответьте нашей зрительнице хотя бы заочно.

– С удовольствием. Для начала хочу сказать, что являюсь регулярным читателям «Русского Иркутска» и в некотором роде знаком с Елизаветой по ее материалам. Несмотря на то, что она лишь недавно вошла в коллектив издания, ее статьи довольно заметны. Она подкупает искренностью. Чувствуется, что у нее душа болит, вот и этот вопрос такой. В Иркутске Энск больная тема, я с этим столкнулся. Как будто город прокаженных.

– Вы же знаете, ходят разные слухи…

Надежда на то, что я получу ответ на свой вопрос, таяла с каждой секундой. Некрасов ответил ведущему:

– Подождите. Слухи ходят не без причины. Сухая статистика говорит нам о том, что после двенадцатого года и до настоящего момента ежегодный рост насильственных преступлений и психических заболеваний в городе Энске составляет от 10 до 20 процентов, несмотря на убыль населения. Если вы этого не чувствуете, это не значит, что этого нет. Сегодня мы видим, что на данную ситуацию обратило внимание государство, есть подвижки к улучшению ситуации с Энском. Там живут наши сограждане, наши люди. С ними случилась большая беда, и нужно не отворачиваться от них, а помочь. Ну и если цинично, простите – это второй по величине город области. Если ситуацию не исправить, вся область это почувствует. Так что обывателям не стоит отворачиваться от проблем Энска. Хорошо, что какие-то шаги все-таки делаются.

Все понятно. Ну ничего, я и не рассчитывала на многое. Депутат Некрасов меня не удивил. Я потянулась за пультом.

– Вы имеете в виду, открытие сети реабилитационных психологических центров? – спросил ведущий. – Расскажите об этом нашим зрителям.

– Хорошо. Тем более, я входил в депутатскую рабочую группу по этому вопросу. Это национальный проект, финансируемый из государственного бюджета, для преодоления последствий тех страшных событий… – он печально вздохнул. – Так, подождите.

Я уже собиралась выключить телевизор, но вместо этого добавила на пульте немного громкости. Неужели?

– Вы знаете, это уже мой рефлекс как политика, – сказал Некрасов. – Кажется, я уже дорос до уровня, когда могу профессионально замылить любую тему. Еще и вы мне помогаете, отвлекаете внимание людей. Пару минут назад мне был задан конкретный вопрос, и я чуть сам о нем не забыл. Вообще, со мной такое нечасто бывает. Но вопрос, признаюсь, тяжелый, неуютный. Я бы предпочел бесконечно рассказывать о том, сколько фасадов и километров дорог было отремонтировано в моем районе, скольким людям была оказана юридическая помощь, сколько запросов в прокуратуру было направлено по заявлениям граждан, и какой получен результат. Все депутаты такие. А про Энск говорить… Я приношу извинения уважаемой Елизавете, но на тяжелый вопрос будет тяжелый ответ. Не могу дать вам никаких обещаний по вопросу раскрытия истины. Энским событиям лета двенадцатого года не просто придан гриф секретности, это сведения особой важности. Такого рода информацию не станут обнародовать ради успокоения родственников погибших. Я бессилен вам помочь, и более высокий пост ничего в этом плане не изменит. Могу посоветовать вам обратиться, в установленном порядке, в соответствующее учреждение с целью оформления допуска, но вы, скорее всего, так уже сделали и получили отказ.

Он пожал плечами, показывая, что ему искренне жаль. Как ни странно, ответ Некрасова меня вполне удовлетворял. Я и сама устала биться в эту стену.

– У нас пока нет новых звонков?

– К сожалению, нет. Граждане, не бойтесь, – как-то беспомощно попросил ведущий.

Похоже, я оказалась их единственным зрителем сегодня. Кто вообще смотрит сейчас телевизор, тем более местное телевидение.

– Раз так, я бы хотел дополнительно обратиться к Елизавете Ивановой – если у нее будет желание или служебная необходимость взять у меня интервью, я с удовольствием отвечу на все ее вопросы, сколь угодно неприятные. Можете не спешить, продумайте, что будете спрашивать. Предложение бессрочное.

– Отлично, у нас есть новый звонок, – обрадовано воскликнул ведущий. – Говорите, вы в эфире.

Далее последовала жалоба какой-то бабушки на управляющую компанию – никак не могут заменить старый проржавевший мусорный контейнер во дворе. Прозвучали толковые встречные вопросы Некрасова – это его стихия. Уточнил, разъяснил, предложил шаги по решению проблемы. Как рыба в воде.

Так и должно быть. Он местный депутат, для этого и выбирали.

В Иркутске всем плевать на проблемы Энска, на эту боль, на эту память. Увы, но плевать уже многим и в Энске. Жизнь продолжается, да?

По крайней мере, до пятницы, когда выйдет моя статья. Надеюсь, хоть кто-нибудь проснется.

Я снова убавила звук до легкого фона, но вернуться к работе не удалось. Статья в основной своей части была готова, оставалось проверить, выровнять стилистически, сократить излишний текст – есть у меня грешок, наливаю слишком много «воды», но стараюсь исправиться.

Пальцы без движения висели над клавиатурой. Затем постучали об стол. Мой пустой взгляд никак не мог уцепиться за строки и начать вникать в написанное. Никак не могла отвлечься от посторонних мыслей.

У меня на этой неделе так много событий. Я помогаю полиции ловить серийного убийцу. Громко сказано, конечно, моя помощь ничего не решает, я не дура. Но все равно было приятно. Прихвастну своему младшему сыну, когда вернусь в Иркутск. Разумеется, без подробностей, но покажу себя героиней. Не для себя – я просто хочу увидеть лучистый восторг в его наивных глазах.

Ещё депутат позвал на интервью. Выложим в интернет, у журнала есть свой канал, и даже какие-то просмотры. Новый формат СМИ – вскоре даже телевизор начнет жить своей жизнью, выходя в интернет вместо приема телеэфира, а профессиональные студии будут конкурировать с бесчисленной армией различных обзорщиков и блогеров – и не факт, что выиграют конкуренцию. Если мое интервью будет достаточно профессиональным и соберет большое количество просмотров, ко мне будут обращаться и более серьезные люди. «Острые вопросы с Елизаветой Ивановой». Боже, как пошло это звучит… Нет, ну его, этот интернет, лучше пусть будет журнал, как в старые добрые.

Подумав, я решила обязательно взять интервью у Некрасова. Чем-то он меня зацепил.

Конец рабочего дня. Общение с близкими уже было, теперь душ. Повторяющиеся действия рутинизируют жизнь. Но мы рабы своих привычек, как и своих чувств. Рутина – неизбежное следствие порядка. Порядок лучше, чем хаос.

Как только легла в кровать, почувствовала наступление апатии. Заряд интереса, вызванный работой над делом, уже начинал иссякать. Так быстро… Неужели это возраст? Нет, это что-то другое. Это пустота у меня внутри. Если не кормить ее дофамином, она начнет питаться мной.

Когда я дома, в семье, мне удается отвлечься. Но, оставаясь в одиночестве, я порой хочу быть поглощенной ею до конца. Остаться в нигде навсегда, как будто меня и не было. Может, сегодня обойтись вообще без снов? Выключить себя хотя бы на одну ночь…

Нет уж, Лиза! Я собралась и отругала себя за малодушие. У меня есть важное, по-настоящему важное дело. Так что сон у меня будет, и не простой, а осознанный – попробую взглянуть на эти преступления другим, свежим взглядом. У меня еще будет возможность себя пожалеть и ощутить сладость забытья. Но сегодня это время еще не пришло.

IV

Открыв глаза, я оказываюсь в удивительном и совершенно неожиданном для себя месте. Да, Дмитрий Ростовцев здесь, как я и хотела. Но в таком образе… Иногда сны подкидывают сюрпризы.

Закинув ноги на мой стол и откинувшись назад на стуле напротив, Дима внимательно меня изучает. Он черно-белый, как и вся обстановка вокруг. На расстоянии вытянутой руки я вижу раздражающие меня аккуратные лакированные ботинки.

Я сразу спихиваю их вниз. Ростовцев выпрямляется на стуле и вальяжно закидывает ногу на ногу. На нем одеты черные, гладко выглаженные брюки, белая рубашка с тонкими вертикальными серыми полосами, черный галстук и подтяжки. Пиджак повешен на спинку стула. Под плечом располагается черная кобура с большим револьвером.

В пепельнице на столе прямо передо мной дымится сигарета, дым от которой застилает белыми клубами окружающую обстановку. Рядом початая бутылка виски и небрежно брошенный пистолет, совсем маленький, меньше ладони. Видимо, мой.

– Лиза, что мы здесь делаем? – спрашивает Ростовцев.

– Мы собираемся расследовать убийства, – отвечаю я, стараясь своей интонации воодушевить Диму.

Мне все равно, что это звучит глупо и самонадеянно. Это моя голова и мой сон – что хочу, то и делаю.

– Приснится же такое… Смотри, Лиза. – Ростовцев передает мне в руки табличку с моего стола, и я вижу на ее серой поверхности надпись, сделанную крупными черными буквами: Elizabeth Ivanoff, PD. PD значит «private detective» – частный детектив. Я быстро перевожу взгляд на входную дверь. Такая же надпись на стекле крупными буквами, различаемая через наполовину закрытые жалюзи.

На полке с картотекой стоит ламповый радиоприемник, и в воздухе плывет нежный голос Синатры.

– Мне кажется, неподходящее время и место, – говорю я.

– А по-моему, неплохо. Мне нравится. Ты классно выглядишь.

Я встаю – ого, какие высокие каблуки – и иду к зеркалу. Увиденное заставляет меня улыбнуться. Я же знаю, какая я на самом деле. Совсем не такая. На мне облегающее черное вечернее платье с блестками, но не это меня забавляет. Моя грудь прибавила размера полтора-два. Это не сделало ее большой, но, теперь она достаточно различима и соблазнительна, чтобы хорошо смотреться для откровенного V-образного выреза. Морщины у глаз слегка разгладились. Волосы аккуратно уложены, на губах темно-серая контрастная помада. Интересно, какого она на самом деле цвета? В жизни у меня помада нейтральная.

Мне льстит, что в зеркале на меня смотрит привлекательная красотка, чуть за тридцать. Роковая женщина. Боковой разрез длинной юбки демонстрировал стройную ножку в черных чулках. Я отвела ткань в сторону… Ну, разумеется. Поверх канта чулок закреплена маленькая кобура, сейчас пустая. Пистолет на столе действительно мой.

Боже, я, наверно, собрала все возможные нуарные клише.

– Когда ты в таком виде, трудно что-то расследовать, – говорит Дмитрий. – Давай лучше расслабимся и выпьем, – он взялся за бутылку, наливая виски в стакан.

Я не согласна расслабиться. Решаю для начала сменить место. Время пока пусть останется тем же.

Разочарование Димы невозможно описать. Не сказать, что карета превратилась в тыкву, но определенное превращение, конечно, совершилось. Элегантный стакан с кубиками льда стал обычным советским, граненным. Бутылка неопределенной формы в его руках содержала в себе мутноватую жидкость. Скорее всего, самогон. Дима разочарованно выдохнул и поставил ее на место. Его туфли стали кирзовыми сапогами, брюки – военными штанами галифе, рубашка сменила ткань, цвет и фасон и обернулась обычной военной рубахой защитного цвета, подпоясанной кожаным ремнем с серпасто-молоткастой звездой.

Все вокруг теперь цветное.

Синатра затих.

Со стены на нас внимательно смотрит товарищ Сталин. Вместо радиоприемника на картотечном шкафе стоит внезапный двухкассетный магнитофон.

Зеркала в помещении нет, так что себя осматриваю частично. Конечно, все иначе. Мои формы вернулись к естественному состоянию, и одета я в самую обычную женскую военную форму сороковых. Только с нюансом… Я сняла с головы фуражку. Синяя. То, что надо.

– Отставить пьянствовать, товарищ Ростовцев, – приказываю я.

– Есть отставить, товарищ… Погоди-ка… – Дима встает и смотрит на меня свысока.

– Товарищ Иванова, соблюдайте субординацию.

Я проверила свои погоны. Вообще никаких звезд. А у него их было много. Не помню, какое звание идёт следующим по счету, так что концентрируюсь и просто делаю себе столько же звезд, сколько у него, плюс одна.

Ростовцев громко смеется.

– Лиза, пятизвездочными бывают только отели и коньяки.

– Разговорчики!

Громко стуча сапогами по облезлому паркету, я подхожу к магнитоле и нажимаю на пуск. Ожидаю услышать что-то вроде «утомленное солнце нежно с морем прощалось» или какой-нибудь гимн о несокрушимой и легендарной, но запись соответствует духу своего носителя – я сразу узнаю популярный некогда хит группы «Любэ».

«Глеб Жеглов и Володя Шарапов за столом засиделись не зря…».

Илия очень любил «Место встречи изменить нельзя». Он ценил в этом фильме нечастый для советского кинематографа конфликт между законом и целесообразностью.

Странно так говорить, но еще молодой, неопытной девушкой я безумно влюбилась в его мозги. Меня восхищало, как муж мыслит, как говорит. И слушать прекрасно умел.

Почему он никогда не приходит ко мне во сне, сколько бы я не просила? Я хочу еще хоть раз сказать, как люблю его, как скучаю. Поговорить по-взрослому. О чем угодно. Я сто лет ни с кем нормально не говорила.

– Я понял, к чему это, – говорит Дима. – Ты хочешь войти в образ Жеглова, чтобы помочь мне найти преступника.

Вовсе нет. Так получилось случайно, я вообще не думала сюда попадать. И если Ростовцев еще как-то походил на Шарапова, то какой из меня Жеглов…

Смена планов. Убийство подождет.

Я сажусь за стол и достаю из ящика бутылку «Столичной» и еще один стакан. Наливаю Ростовцеву где-то полстакана и себе на два пальца. Дима, недоумевая, молча смотрит на меня.

– Кто прав? Жеглов или Шарапов? – без обиняков спрашиваю я.

До чего я опустилась… Как будто у этого как бы «Ростовцева» есть собственное мнение. Дискутировать с созданной мной же тульпой – это что-то вроде вербальной мастурбации. Удивительно точная метафора.

Но если приспичит – что поделаешь. В конце концов, пять лет воздержания. Никто не осудит.

– Лиза, что с тобой? – серьезно спрашивает Дима.

Ответ в стиле «вопросом на вопрос» – это антисемитский стереотип, меня он не устраивает.

– Кто здесь еврей – ты или я? – парирую я.

– Мы вроде хотели что-то расследовать…

– Это сон. Мы можем растягивать и сжимать время, как нам угодно. Все с тобой успеем. Сейчас я хочу с тобой поговорить. Мне это необходимо.

– Хорошо. Жеглов, – коротко отвечает Ростовцев.

– Обоснуй, – требую я.

Он залпом осушает свой стакан и рассуждает:

– В лице Шарапова и Жеглова мы имеем столкновение двух противоположных мнений о приоритете справедливости над правом. Это дилемма из области этики, а что мы в первую очередь знаем об этих проблемах? Они диалектичны.

– Не соглашусь, ты слишком категоричен. Не все, – я вставляю свое замечание и подливаю ему еще.

– Я знаю, что ты хочешь сказать – существуют базовые категорические императивы, сама суть которых проблематизирует диалектичность морали. Но в отрыве от жизни наступает сложность с их не то что реализацией, а определением. Ты помнишь, что там у Канта?

До Илии ему, конечно, далеко, но Дима старается. Я отвечаю по памяти:

– «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы стать всеобщим законом».

– Ой, как понятно. Гитлер примерно так и поступал. Прикладывал колоссальные волевые усилия, чтобы все жили по всеобщим законам Третьего Рейха. Нужно было просто разделить людей на сорта – к людям второго сорта применять нравственные императивы абсурдно, как мы не применяем их к курам и свиньям.

– Какие определения ты предлагаешь?

– Никакие. Пусть философы дают определения. Мы, простые люди, и так проживем, по наитию.

– А если что попроще? Не убий? – я провоцирую его, и успешно. Ростовцев быстро вливает содержимое стакана в горло и жестом показывает мне налить еще.

– В каком смысле «не убий»? А если человек настолько сильно страдает, что просто не может жить. Полностью парализован, например? Можно прекратить его мучения?

– Зависит от каждого конкретного случая…

– Вот! «Зависит». Значит, нет однозначного ответа. Или аборт. Здесь речь идет не просто о человеке, а о невинном ребенке. Где проходит граница допустимости убийства ребенка? Пока он в животе у матери – его можно убить, а как только вылез – сразу нельзя. А почему? Где та граница, за которой сперматозоид и яйцеклетка становятся полноценным человеком? Ученые спорят, с какой недели после зачатия он уже что-то чувствует. Но сам подход к установке границы абсурден – вот в 23:59 его можно убить, а в ноль часов, ноль минут – уже нельзя.

Ростовцев специально встал на эту скользкую дорожку – чтобы отвлечь меня и замылить вопрос.

– Дима, ты что, политик? Не уходи от ответа.

– Лиза, я тебе именно что отвечаю. Ты же просила развернуто, так терпи. В этом вопросе церковь наиболее последовательна и принципиальна – якобы наш самый «мракобесный» институт. Она просто говорит – жизнь священна, нельзя отнимать и все. Только если есть угроза для жизни матери, потому что ее жизнь священна тоже.

– Ты считаешь, у православной церкви монополия на истину?

– Нет. Я не православный, и не воцерковленный. Кстати, а что говорит твой ребе?

Забавно. Делает вид, что не знает, что я неверующая.

– У меня нет никакого ребе.

– Ну, в принципе, в иудаизме что говорится?

– Да то же самое.

– Вот! Вот он, значит, императив! А теперь скажи – осудишь женщину, сделавшую аборт, узнав, что ребенок будет иметь тяжелейшую инвалидность, испытывать страшную боль и жить ему суждено не больше двух-трех лет? Или другую женщину, зачавшую во время группового изнасилования?

– Разумеется, не осужу.

– Итак, мы за пару минут слили такой жесткий и фундаментальный принцип, как «не убий». Так сказать, поработали над поправками. Что уж говорить о мелочи вроде нашей дилеммы – справедливость или право? Что там у римлян – «пусть погибнет мир, но свершится правосудие». А у Жеглова? «Вор должен сидеть в тюрьме». Все просто, и миру для этого не нужно погибать. В то конкретное послевоенное время, в той конкретной стране – прав был Жеглов.

Он на меня даже голос повышает, а речь начинает замедляться. Так он реагирует на алкоголь.

– А сейчас? – спрашиваю я. – В наше время, в нашей стране. И не Жеглов, а ты – можешь так поступить? Улики подбросить, чтобы кого-нибудь подставить? Или держать за решеткой заведомо невиновного, чтобы настоящего убийцу не спугнуть?

– Нет. Легкий путь развращает, сам не успеешь оглянуться, как себя возненавидишь. Я так не поступлю. Считай это за принцип. Просто я не люблю моралистов. Федор Михайлович любил в это дело поиграть… Слезинка ребенка, то да се. Ему легко было рассуждать, писатели – они такие. Им бы только… – мой собеседник делает паузу, подбирая слова, – попусту болтать. И за свои писульки ничем не отвечают. Екатерина Вторая – та еще хуже. «Лучше отпустить десять душегубов, чем казнить одного невиновного». А если сто душегубов? Тысячу, миллион? Понимаешь мою мысль? Страшно представить, как она управляла государством. Вряд ли в соответствии с этим принципом, а то бы все развалилось. Значит, просто лицемерила… Ну, для политика это вообще не грех. Нас так корежит подходить с линейкой к человеческим жизням, но иногда нужно просто посчитать. Убить сотни тысяч ради спасения миллионов. Вот он, – Ростовцев тычет пальцем в портрет Сталина, – вот он – умел считать.

– Мы Сталина возьмем за этический эталон?

– Боже упаси, – Дима качает головой и отставляет в сторону пустой стакан. – Больше не наливай. А то я не знаю, до чего еще договорюсь.

– Скажи, Дима, – тихо говорю я. – Если этику можно взвесить или измерить, если все как ты говоришь… Есть ли добро и зло вообще?

– Безусловно. Просто грань между ними нечеткая. Большинство людей живет в этой серой зоне. Но все же добро есть – в таинстве материнской ласки, искренней молитвы, первом поцелуе и бескорыстно протянутой руке помощи… А зло… Так, мы вроде как раз собирались покарать зло… Лиза, я немного окосел. Прости, но ты сама виновата

Ничего страшного, я легко исправляю эту неприятность по щелчку пальца. Ростовцев удивленно смотрит на меня. Да, Дима, ты мне еще пригодишься.

– Ты бы хоть предупредила! – возмущается он. Мгновенно протрезветь ему не понравилось.

– Ты меня тоже выслушать должен, – говорю я. – Когда-то я рассуждала примерно как ты. Но муж смог меня переубедить. Он работал какое-то время адвокатом по уголовным делам и не понаслышке знал о многих фактах «жегловщины». Не всегда из лучших побуждений. Это в фильме герой благородный и честный. Думаешь, все в жизни такие? Раз преступил закон, два… Страшен не конкретный проступок. Страшно уподобиться преступнику. Поэтому в нормальном обществе бандитов и убийц ловят и судят по закону, скрипя зубами от злости, потому что эти мрази вместо заслуженного отмщения соответственно совершенному злу получают возможность безопасно провести несколько лет с крышей над головой, бесплатным питанием, а иногда даже последующим трудоустройством. И все же это лучше, чем уподобиться этим подонкам. Холодно наказывать, но не мстить. Давать шанс на искупление тем, кто сохранил в себе человеческое.

Ростовцев усмехается.

– Удивительно, что ты против принципа «кровь за кровь».

– Потому что я еврейка?

– Да.

– Я давно обрусевшая. Спасибо за разговор, Дима. Давай займемся делом.

Ростовцев с облегчением кивает. Видно, что он не любит подобные разговоры. Илия любил…

– Давай я сменю атмосферу, – говорю я. – Нужно осовременить.

Поскольку я не имею никакого представления о работе полиции, приходится обращаться к отечественному кинематографу. Сериалов было очень много, в том числе и с сильными женщинами, вроде Анастасии Каменской или Марии Швецовой. Но эти героини были слишком профессиональны, и мне не подходят. Я объективно оцениваю свои способности. Так что я останавливаюсь на другом варианте, попроще и как-то… роднее, что ли.

– Что-то знакомое, – говорит Ростовцев, сменивший военную форму на черные брюки и строгий серый свитер. Оглядывает кабинет, где мы оказались. В углу дешевые простенькие шкафы, заваленные толстыми канцелярскими папками с кольцами. На стене карта Энска и календарь за 2003 год. Одна стена отделана деревом. Удобно, в нее можно безжалостно втыкать канцелярские кнопки. – Неужели это то, что я думаю? – спрашивает он.

– Скорее всего.

– Да ладно, Лиза… У тебя кто был любимый?

– Андрюша Ларин, – отвечаю я. – Он такой красивый и серьезный.

Ростовцев картинно хлопает в ладоши.

– Вот это да, – говорит он. – Мечта детства.

Я собираюсь собрать волосы в пучок, чтобы не мешали, но обнаруживаю, что все уже сделано заранее. Очень удобно, я прямо как Абдулова. Подхожу к шкафу и достаю нужную папку – такую же, какую мне дал Родионов, а также коробку с цветными кнопками и моток тонкой красной веревки

Кнопки втыкаю в места преступлений на карте города. Шесть красных и одна синяя – где жертве удалось спастись.

– Может, лучше сделать, как в «Особом мнении»? Чтобы был сенсорный экран и трехмерная визуализация данных, – предлагает Ростовцев.

– Это фильм о внедрении системы наказания за преступление, которое еще не совершали, – я скептически ухмыльнулась. – Тебе мало первой дискуссии?

Он качает головой.

– Я тут подумал… и так сойдет.

Когда Ростовцев подходит ближе к карте, я слышу музыку и сразу ее узнаю. Тревожные мотивы Назарука трудно с чем-либо перепутать.

– Откуда музыка? – спрашивает Дима.

Я оглядываюсь, но не вижу источника звука. Звучит как будто отовсюду.

– Похоже, я смотрела слишком много выпусков «Криминальной России». Извини.

– Страшная чернуха. Мне даже сейчас жутко такое смотреть, а ведь я видел реальные убийства.

– Девяностые, – я пожимаю плечами. – Дерьмовое время, мы ко всему привыкали. Давай работать.

Дима сразу берет у меня из рук папку, а вместе с ней и инициативу. Отлично. Для этого он и был мне нужен.

– Начнем с жертв, – говорит он. – Кратко пройдемся, в хронологическом порядка.

Он достает из папки одну из фотографий.

– Первой была Ольга Титова. Убита 17 мая 2013 года. 28 лет, замужем, мать двоих детей. Дочери, 5 и 2 года. Работала продавщицей в магазине одежды. В день смерти гостила у подруги в соседнем поселке, возвращалась домой ночью, и не доехала. Ее тело обнаружили в лесополосе на следующий день. Машину мы так и не нашли. Очевидно, убийца использовал ее, чтобы покинуть место преступления, после чего тщательно спрятал ее или уничтожил.

Когда он пересказывает мне обстоятельства преступления, то закрепляет на стене рядом с фотографией женщины другие материалы – семейные фото, фото с места преступления, отдельные листы из отчета криминалистов – те, которые Родионов посчитал возможным мне дать. Я понимаю, что это должно помочь нам составить цельную картину.

– Дело вскоре было приостановлено. Очень плохой висяк – ни свидетелей, ни подозреваемых, ни улик. Вообще ничего. Просто жестоко убитая молодая женщина, выброшенная у дороги, словно мусор.

– Вероятно, вы отнесли это убийство к вашему маньяку из-за способа совершения?

Мне не хочется лишний раз об этом слышать, но, очевидно, придется.

– Да. Хотя небольшие отличия есть. Характер нанесения ударов – также в паховой области, но ближе к животу. Не снизу, между ног, а прямо. Как показала экспертиза, жертва лежала на спине, убийца наносил мощные и расчетливые удары сверху вниз. Причина смерти – кровопотеря. Надеюсь, болевой шок избавил ее от долгих страданий.

– Нож какой-нибудь особенный?

– Нет, обычный кухарь. Все убийства совершены разными ножами, но похожими друг на друга. Длина лезвия колеблется от пятнадцати до двадцати сантиметров. Короче говоря, в орудии преступления нет ничего особенного. У меня на кухне два таких ножа.

Ростовцев взял со стола ручку и написал цифру «1» у кнопки на карте – там, где нашли Титову. Затем, не отходя от карты, отметил другую кнопку двойкой.

– Вторая из наших несчастных женщин – Дарима Царева, двадцать пять лет, убита 12 июля пятнадцатого года. С момента убийства Титовой прошло больше двух лет. По национальности бурятка. Замужем, сын четырех лет. Работала инженером на ГЭС. За три месяца до убийства произошла ссора с мужем, они разъехались. Временно. Я говорил с ним, не думаю, что собирались разводиться. Мне кажется, там дело в темпераменте супругов. В тот день ее сын был у мужа, Царева осталась дома одна. Когда отец привез ребенка назад, она была уже несколько часов как мертва.

– Надеюсь, мальчик ничего не видел.

Ростовцев пожимает плечами.

– Не знаю, я тогда еще не работал над этим делом. Сейчас я считаю, что в течение этих двух лет могли быть еще убийства, просто мы не нашли тел.

– Почему?

– Дело в почерке. Между первой и второй жертвой серьезные изменения в профиле поведения – теперь убийца убивает в черте города, со второй жертвы наблюдается устойчивый почерк – пять-шесть глубоких колющих ударов в районе влагалища. Чтобы обезвредить своих жертв, применяет перцовый баллончик или удушение. Перед убийством связывает, оставляет полностью беззащитными. Надевает на голову непрозрачный пакет, но оставляет в нем прорези, чтобы жертва могла дышать.

– В этом случае – тоже без свидетелей?

– Свидетелей у нас в принципе нет. Ну, почти.

Мне интересно это «почти». Что заставляет мое подсознание так считать?

– Может быть, он знал ее лично? – спрашиваю я. – Если убивал дома, значит, она впустила.

– Может быть. Кто знает? Но следствие проверило всех знакомых, до кого только могло дотянуться, все чисты. Среди друзей и родственников всех жертв нет никого мало-мальски подозрительного. На втором случае у убийцы проявляется уже какой-то ритуал.

Он закрепляет под улыбающейся Даримой ее же фото, после смерти. Не знаю, смогу ли теперь развидеть все эти фотографии.

– Если Титову он просто выбросил, почти что на дорогу, то к Царевой отношение другое. Поза, в которой маньяк ее оставил, вызывающе сексуализирована – она лежит на диване, раскинув ноги, одна рука при этом расположена так, как будто она ласкает свою грудь, вторая кокетливо запущена в волосы.

– Дима, – я перебиваю его. – Пожалуйста, не проговаривай все это. Я и так вижу по фотографии.

– Прости. Это профессиональное, – он искренне извиняется. – На работе я научился быть отстраненным. Не представляю, насколько тебе тяжело.

– Все нормально, – я приободряю его. – Я тоже профессионал, просто в своем деле. Ты проговаривай информацию, просто без натуралистичных подробностей.

– Дальше убийца начал ускоряться. За номером три у нас идет Елена Крамаренко. Единственная несовершеннолетняя списке, ей было семнадцать. Братьев и сестер нет. Мне очень запомнились ее родители, я говорил с ними. Они еще относительно молоды… никогда не видел настолько отчаявшихся людей.

Он молча добавил на стенку их семейное фото.

– Когда и где это случилось?

– Десятого декабря шестнадцатого года. Гуляла со школьными друзьями, возвращалась домой одна, через лесной массив. Тут ее и убили.

Я обращаю внимание на посмертную фотографию в заснеженной чаще.

– Непохоже, чтобы с ее телом производили какие-то манипуляции.

– Зришь в корень, Лиза, – одобрительно замечает Ростовцев. – Я считаю, что маньяка могли спугнуть. Возможно, она успела закричать, и он решил действовать быстро. Очень уж круто эволюционировал – убивал хоть и ночью, но в относительно публичном месте – там рядом церковь и их могли бы услышать. Убийца очень спешил. Не стал дожидаться, когда она истечет кровью и добил ударом в грудь. Тело бросил там же, где и убил. Здесь наш дорогой следственный комитет проснулся и решил связать три дела в одно производство, так как стал очевиден общий почерк. Почему так не сделали после второго убийства – у меня не спрашивай.

Мне кажется, или при словах «следственный комитет» я разглядела на лице Ростовцева злую ухмылку. Это странно – я подозреваю некоторые трудности в наших межведомственных взаимодействиях, но с чего я решила, что мой собеседник недолюбливает своих коллег из СК?

– Четвертая жертва – Марина Резник. Двадцать восемь лет, фармацевт. Замужем, есть дочь пяти лет. Была убита двадцать седьмого мая этого года, в конце рабочего дня. Маньяк совместил свое основное действие с ограблением аптечного пункта, где работала убитая. Было похищено большое количество седативных и наркотических средств.

– Вот почему Родионов сказал о том, что преступник может быть как-то связан с медициной.

– Возможно, поэтому, – уклончиво отвечает Дмитрий. – Он почему-то привязал это к способу совершения убийства.

– Может, так проще, – предполагаю я.

Ростовцев усмехается в ответ. Так и есть – я еще днем приметила, что они с майором не очень ладят.

– В аптеке есть камеры? – спрашиваю я.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Увы, конкретно в этой аптеке камера висела для вида. Либо преступник знал это, либо ему очень повезло.

Ростовцев достает из папки фото тела Марины Резник. Она раздета и лежит на боку. Одна рука стеснительно и кокетливо прикрывает грудь, другая в истоме тянется к неизвестному любовнику, остающемуся за кадром этой композиции. Полагаю, примерно так это выглядит в глазах этого неуловимого выродка.

– Чем-то напоминает картины Валеджо, – говорю я. – На стыке фэнтези и эротики. Демонические, насыщенные сексом образы. Не бог весть какое искусство, но в девяностые частенько мне попадались.

– То есть ты понимаешь, что он хочет сказать? – удивленно спрашивает Дима.

– Не уверена. Может быть, угадываю. Я в статье написала, выслала тебе и Родионову. Скорее всего, ты уже прочитал.

– Значит, для него это – своего рода искусство?

– Не называй эту мерзость искусством. Но да – он что-то пытается донести окружающему миру. По крайней мере, мне так кажется. Есть еще какие-нибудь особенности с ее смертью?

– Как легко ты привыкаешь, – как будто с упреком говорит Дима. – Есть особенности. Любящий муж и осиротевший ребенок. Одинокая мать, мгновенно состарившаяся на десять лет. У всех этих женщин – свои особенности. Довольно обыденные, впрочем.

– Мне удивительно, как ты не привыкаешь.

– Наверно, просто не хочу привыкать. Боюсь быстро очерстветь. Цинизм очень заразителен, Лиза.

Говорит прямо как Макс. Видимо, это один из моих неосознанных страхов.

– Впрочем, одна особенность есть – именно после этой жертвы руководителем группы был назначен майор Родионов. Подсидел предыдущего начальника. Не знаю, почему он рвался на эту должность – можно преуспеть, а можно и все потерять.

– Полагаю, надеется преуспеть.

– Насколько я его знаю, он не амбициозен. Если честно, я сомневаюсь, что он продержится во главе группы достаточно долго.

– А когда привлекли тебя?

– Ты же читала материалы по делу. После пятой женщины. Дело не двигается, грозит слишком большой резонанс, никому не нужный, особенно в предвыборный год. В этот раз у оппозиции есть серьезный кандидат, который может протащить людей в областную думу, вот местная власть и задергалась. Нужен результат. В узких политических кругах хорошо знают талантливого внештатного сотрудника.

Ростовцев улыбается, не в силах сдержать тщеславное самодовольство.

– С полицией мне как-то проще было работать, чем с СК, – продолжает он, – там меня недолюбливают. Считают каким-то местным выскочкой. Но когда убили Леру Ионову, меня им безальтернативно навязали. Возможно, это просто совпадение, но в СНТ, где ее убили, в это же время на своей даче отдыхал председатель Иркутского областного суда, буквально через три дома. А у него есть внуки, внучки. Я его лично знал еще со времен, когда работал в полиции. Нормальный, честный мужик.

Дима грустно вздыхает.

– Если бы я подключился с самого начала, возможно, часть этих девушек осталась бы жить…

Ростовцев прикалывает на стену очередное фото.

– Итак, Валерия Ионова, двадцать лет. Студентка Энского государственного университета, училась на архитектора. Есть жених, в этом году они планировали свадьбу. Убита пятнадцатого июля на территории садового товарищества «Ангара». В ее теле нашли большое количество снотворного – очевидно, из украденного в аптеке во время убийства Марины Резник. Убийца опоил Ионову, затем связал, заткнул ей рот и несколько часов хладнокровно убивал среди бела дня в дачном поселке. Никто ничего не видел, не слышал, не запомнил. Ну и в довесок шокирующая подробность, которая так тебя задела – на момент смерти Ионова находилась на третьем месяце беременности.

– Как думаешь, убийца знал об этом? – тихо спрашиваю я.

– Каких-то особенных травм, указывающих на это, не найдено. Срок не такой большой, чтобы быть очевидным.

Ростовцев молча добавляет на стенку фотографии, потом говорит:

– Лиза, я не уверен, что в этом человеке осталось хоть что-то человеческое. Мог и знать.

Он тычет в очередную жуткую фотографию. Фотографию с мертвым телом. Да, я вижу. У меня пятеро детей, я сразу поняла.

– На что похожа ее поза? – спрашивает Дима.

– «Ложки». Самая безопасная поза для секса во время беременности.

Ростовцев кивает.

– Я исхожу из того, что он знал. Скорее всего, понял уже, когда опоил и начал истязать. Но это его не остановило.

– Может, он знал ее лично? Любовник?

– Общий для всех? – недоуменно спрашивает Ростовцев. – Не думаю, что у них были любовники, если честно. У меня сложилось впечатление, что те из них, кто был замужем, были счастливы в браке. По крайней мере, не слишком несчастны. Я читал протоколы допросов… Много горя, Лиза.

– Кем была шестая? – спрашиваю я. Разумеется, я знаю, но мне нравится, как Ростовцев организует нам рабочее место для мозгового штурма и систематизирует информацию в моей голове.

– Виктория Деркач.

Дима достает фотографию полноватой и улыбчивой хохотушки.

– Тридцать один год, четверо детей. Образование среднее специальное, бухгалтер. Работала по специальности на продовольственной базе, но периодически и непродолжительно. Многодетная мать. На момент смерти как раз находилась в отпуске по уходу за ребенком. Сиротами остались трое сыновей восьми, шести и трех лет и маленькая дочка, два года. Двенадцатого августа, в субботу, оставила детей с мужем, пошла гулять с подругой. Домой уже не вернулась. Ее тело тоже нашли в лесном массиве. Убийца усадил ее у дерева, рядом положил яблоко.

– Навевает чем-то историю о грехопадении.

– Скорее всего. Другой вариант, к которому мы пришли: дерево часто является символом плодородия, а яблоко – типичный плод, пусть и «греховный».

Это было всего два месяца назад. Я смотрю на эту женщину, совсем некрасивую, если по правде, но вижу что-то такое солнечное в ее сощуренных от улыбки глазах. Не сомневаюсь, что муж ее обожал, что дети любили, и это было взаимно.

Думаю о ее детях, не получается сдержать слезы. Ростовцев деликатно подает мне носовой платок, ничего не говоря.

– Не могу себе представить, как сказать детям, что их мамы больше нет…

– Они еще маленькие, Лиза. На данный момент, их вполне устроит «мама ушла на небо», «она в лучшем мире». Вот потом… Пройдет несколько лет, и старший сын проснется среди ночи, заливаясь слезами, которые не сможет сдерживать. Когда через это пройдут все ее дети, невинный детский смех навсегда покинет эту семью. Здесь многое зависит от отца. Я общался с ним, думаю, он справится.

Ростовцев говорит, как будто знает не понаслышке, что такое потерять мать. Интересно, почему я наделила его образ такой деталью?

– Осталась только Анна Точилина. Тридцать восемь лет, по профессии акушер-гинеколог…

Возраст удивляет меня. Женщина на фотографии выглядит моложе.

– Это свежее фото? – перебиваю я.

– Да.

– Она очень молодо выглядит.

– Скорее всего, именно поэтому она и оказалась в этом ряду. Наш маньяк предпочитает женщин помоложе. Разведена. Детей нет. Работает в женской консультации. Отзывы с работы самые положительные – вежлива, аккуратна, заботлива к пациентам. Убийца напал на нее в парке Металлургов двадцать шестого сентября.

– Довольно смело, парк небольшой.

– Да. Видимо, хотел повторить убийство Крамаренко, оно тоже было рядом с городом. Толкнул жертву, она сильно ударилась головой при падении. По счастливому совпадению рядом оказался наш удачливый руководитель следственной группы и спугнул его. К сожалению, как свидетель Анна бесполезна – она находится в коме.

Мне кажется, или я услышала в его голосе неприятную усмешку, когда он говорил о Родионове?

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Ростовцев криво улыбается.

– Я не люблю такие совпадения. Лиза, опыт работы подсказывает мне, что совпадения – очень редкая вещь. Да и странное поведение маньяка – вряд ли у него было много времени, чтобы мучить ее и что-то изображать с телом. Боюсь, с этим случаем в парке не все чисто. Думаю, майор Родионов нам что-то недоговаривает.

– Что тебя смущает?

– То, как он упустил убийцу. Предпочел оказать помощь пострадавшей. Он не производит впечатление сентиментального человека. На помощь быстро пришли случайные прохожие, но убийца уже успел скрыться.

– Прохожие? – удивляюсь я.

– Да, было не слишком поздно. Вообще, эта попытка убийства в парке – очень рискованная. В предыдущих случаях убийца был намного осторожней. Возможно, пошел в разнос, перестал себя контролировать. Или иная причина. В любом случае, думаю, маньяк скоро ударит снова. У нас не так много времени.

Мы отступаем на два шага назад, и осматриваем стену, увешанную фотографиями и документами.

– Что общего у этих женщин? Помимо ужасного конца? – спрашиваю я.

– Я понял, что ты хочешь сказать. Ты имеешь в виду, у него должен быть какой-то профиль с точки зрения выбора жертв. Давай пройдемся по каким-то общим чертам.

– Они довольно молоды.

– Если мы учтем, что Анна Точилина выглядит моложе своих лет, а Елена Крамаренко чуть старше, то можно сказать, что возраст жертв находится в диапазоне от двадцати до тридцати лет.

– Возраст как возраст.

– Ну, не совсем, – возражает Ростовцев. – Это возраст, когда женщина наиболее привлекательна.

– Самый хороший возраст, чтобы рожать детей, – добавляю я.

– Давай по детям. Крамаренко и Точилина – бездетные, Деркач – многодетная, четыре ребенка, Титова – двое, Царева, Резник – один, Ионова – детей нет, но беременна. Видишь закономерность?

– Нет, – честно говорю я. – Но в статистике, чтобы лучше оценить картину, иногда убирают «выбросы» – крайние результаты.

– Ты считаешь, что в данном случае можно применить статистические методы?

– А почему нет? Все хорошо, что поможет нам понять преступник, а значит, и приблизиться к его поимке. Ты считаешь это неэтичным?

– Нет, совсем нет. Ты не поняла. Выборка очень маленькая. Для статистики нам нужно не шесть, а двадцать шестьдесят убийств.

– Боже упаси… Надеюсь, вы поймаете его раньше.

Ростовцев разворачивается к стене и, указывая на лица, жертв, говорит:

– Если уберем бездетных и многодетных, получится, что нашего убийцу привлекают молодые матери с одним-двумя детьми. Лиза, мы об этом думали. Большинство матерей заводят детей в этот промежуток времени и большинство от большинства – заводят одного или двух. Думаю, количество детей для убийцы ничего не значит.

– Что насчет национальности?

– У нас шесть русских и одна бурятка. Примерно соответствует этническому составу области. Какой-то корреляции по национальности нет. Присмотрись к фотографиям и данным по жертвам внимательнее. У нас здесь есть русые, брюнетки, одна блондинка и одна рыжая. Одна полная, две худые, остальные – среднего телосложения. С карими и серыми глазами, с худыми и полными губами.

Я понимаю, что он хочет сказать.

– Они абсолютно разные, – говорю я. – Но при этом похожи этой «разностью». Как будто эти женщины набраны совершенно случайно.

– Если судить по внешним данным – именно так.

– А так бывает?

Дима качает головой.

– В моей практике – нет, Лиза, никогда. Всегда есть что-то общее. И здесь оно есть, просто выпадает из нашего поля зрения.

Я еще раз прохожу вдоль стены, изучая материалы по жертвам. Образование и профессии – разные. Найдены в разных местах…

– Что насчет места жительства? Воткни черные кнопки в карту.

Ростовцев выполняет мою просьбу.

– В этом что-то есть… – задумчиво говорит он. Четыре из семи жертв жили в Зареченском районе города. Еще две на правом берегу и одна в центральном районе.

– Может быть, они где-то пересекались? Знали друг друга?

– Да, следствие очень быстро нашло эту связь, но она имеет естественные причины. Так как они жили в одном районе, то во время беременности наблюдались в одной и той же женской консультации.

– Где работает Точилина?

– Да.

– Вы проверяли сотрудников?

– Да. Никого подозрительного.

– Возможно, что другие женщины жили в этом районе раньше, но переехали?

– В материалах дела эти данные есть, но если честно, я не помню их.

Разумеется. Среди документов, которые мне дали, этой информации не было.

– Значит, есть некоторая вероятность, что убийца живет в этом районе города.

– Скорее не живет, а работает, – усмехнулся Дима.

– В каком смысле?

– Ты не обратила внимание на даты преступлений? Они совершались только на выходных.

Мне нужно немного подумать. Я не спеша просматриваю созданную Ростовцевым информационную стену.

– Знаешь, что я думаю? – спрашивает он.

Еще бы.

– Мы должны отойти от жертв как таковых и рассмотреть поближе сами преступления. Меня очень напрягает чистоплотность этого убийцы. У нас нет совсем никаких следов. Сейчас уже не двадцатый век, преступника может выдать случайный плевок. ДНК лучше отпечатков. Но мы ничего не нашли.

– Может, просто очень осторожен?

– Нападение на Точилину было очень неосторожным. Не в осторожности дело. Нужно знать, как правильно не оставлять следы.

– Для этого нужно быть врачом. Поэтому Родионов сказал, что убийца может быть связан с медициной, – отвечаю я.

– Есть еще одна профессия, Лиза…

Он молча смотрит на меня. Какого черта… Что за парадоксальный вывод? Я чувствую, что внутри все похолодело. Если раньше мои «игры разума» были чем-то вроде несерьезного интеллектуального упражнения, то теперь это были уже не «игры». Игры кончились.

Кнопка с фотографии Точилиной выскочила из стены, и лист фотобумаги упал на пол. Ростовцев не обратил на это никакого внимания.

– Один из ваших? – спрашиваю я. У меня пересохло в горле, и я помимо воли перешла на шепот.

– Не только. Чем больше я думаю над этим, тем больше считаю, что он, возможно, имеет отношение к расследованию. Это объяснило бы увеличение частоты убийств. Маньяк не пошел в разнос. Он просто уверен в себе и чувствует безнаказанность, потому что контролирует ситуацию.

Ничего себе у меня выверты бессознательного. Так можно очень далеко зайти.

Думаю про себя: не согласна! Это ни на чем не основано. Какая-то паранойя.

Я пытаюсь возразить своему воображаемому собеседнику вслух, но мои слова заглушает звон будильника.

V

Поднялась резко и напряженно. Переоценила свои возможности по контролю сновидения, пробуждение было внезапным. Не хватило времени. Впрочем, сетовать на его потерю ради неуместной рефлексии было бессмысленно – сама виновата. Надолго растянуть не получилось.

От увиденного остались очень странные впечатления. Очень яркий, насыщенный сон. Если Максим безжалостно излучал тоску и негатив – так же, как он это делал и при жизни, то Ростовцев представился во сне легким на подъем деятельным оптимистом. Простым, но хорошим человеком, знающим свое дело. Несколько авантюрным и самонадеянным.

Разумеется, я не приняла всерьез его последние слова (вернее, изложенные его тульпой мои собственные мысли). Выключив будильник, увидела, что на телефоне меня уже ждало сообщение от Родионова. Оно было очень длинным и неожиданным по содержанию.

«Елизавета Лазаревна, я ознакомился с вашим материалом. На публикацию даю добро, существенных замечаний не имею. Вы очень хорошо и на удивление деликатно смогли написать статью на столь тяжелую тему. Однако я не согласен с вашим выводом, что убийца использует трупы жертв как художественную инсталляцию. Возможно, такое впечатление могло сложиться у вас при ознакомлении с работами Гюнтера фон Хагенса, который использует в своем творчестве специально обработанные тела. Если вы не слышали о нем ранее, стоит ознакомиться. Думаю, чтобы понять нашего маньяка, необходимо изучить работы немца, у них есть что-то общее. Самая знаменитая работа – выставка «цикл жизни», гвоздем которой является пара совокупляющихся тел. Трудно представить себе более остроумную и жестокую насмешку над эросом. Но все-таки, несмотря на сходство, это другое. Перфомансы Хагенса – это больше про него самого, извращенный способ самовыражения. Его не интересует общество, он ни к кому не адресуется. А вот наш убийца хочет что-то сказать. У меня устойчивое ощущение, что зафиксированные в сексуальных позах жертвы – это не инсталляции, это его манифест. Необходимо его расшифровать. Мне кажется, вы что-то нащупали. После публикации обсудим дальнейшие шаги. Звоните, если что-то понадобится. Удачи».

Странное сообщение. Этот человек вообще очень странный.

Едва поднявшись с кровати, я сразу взялась листать выданную мне вчера папку с материалами. Прямо так, в ночной рубашке, непричесанная и с нечищеными зубами. В голове возникали уместные и разумные мысли – куда я лезу, есть же профессионалы своего дела! Но все было бесполезно. Мне нужно было мысль разрешить, очень нехорошую мысль.

Вот оно, нападение на Анну Точилину. Со слов Родионова, он провел вечер в парке – одном из потенциальных мест нападения преступника. Я открыла в телефоне карту Энска и оценила размер парка Металлургов. Небольшой участок земли километр на полтора. Есть небольшая речка и пруд. Нападение на Точилину было где-то здесь, прямо рядом с окружной дорожкой!

Родионов сообщил, что увидел подозрительного мужчину, преследующего девушку. Заметив, что убийца уже надевает балаклаву, он громко крикнул и побежал к нему. Точилина успела обернуться и увидела его лицо. Возможно. Преступник с силой толкнул ее, при падении жертва ударилась головой о скамейку. К тому времени как к нему добежал майор, убийца уже успел надеть маску.

К сожалению, Родионов не имел при себе табельного оружия, что порождает естественный вопрос – почему?! Почему он его не имел, если предполагал, что может возникнуть необходимость его применения? Вступив в рукопашную схватку с убийцей, майор не справился. Маньяк столкнул его в воду и убежал. Выбравшись из реки, Родионов оказал Точилиной первую помощь вместе с кстати появившимися прохожими.

У меня не было протоколов допроса этих прохожих, скорее всего, они подтвердили слова майора или толком ничего не видели.

По описанию, преступник был молодым, физически сильным мужчиной, около тридцати лет, рост около 170 сантиметров, вес примерно 70 килограмм, русые волосы. Больше майор ничего разглядеть не успел.

Я решилась позвонить Ростовцеву, несмотря на ранее время.

– Доброе утро, Дмитрий.

– Здравствуй, Лиза. Не спится?

– Вообще-то уже пора вставать, нам нужно работать. Ты уже прочитал проект статьи?

– Да, надо его обсудить.

– У меня есть одна просьба. Можно совместить с обсуждением. Отвезешь меня в парк?

– Зачем? – удивленно спросил Дима.

– Прогуляться.

– Елизавета Лазаревна, вы приглашаете меня на свидание?

Ростовцев пытался флиртовать. Вот еще, размечтался.

– Нет. Это по делу.

– Из-за Точилиной?

– Да. У меня есть вопросы, не складывается стройная картина. Нужно разобраться самой, тогда и качество статьи будет выше.

– Когда мне заехать?

Почистить зубы, позавтракать, привести себя в порядок, одеться…

– Через полчаса.

– Ничего себе… Я постараюсь.

Удивительно, что ему приходилось для этого стараться. Все-таки мужчине должно быть проще начать день.

Ростовцев смог подъехать только через час. Я вся совершенно изнервничалась, не могу спокойно ждать.

– А какие у тебя вопросы? – спросил Дима, выехав со двора.

– Очень много необычных обстоятельств, нехарактерных для других нападений.

– Например?

– Оно крайне рискованное, в потенциально людном месте. В случае провала может быть трудно уйти. Рядом центр города, есть различные камеры, на которые можно попасть.

– Так… – кивнул Ростовцев, соглашаясь.

– Жертва все же сильно отличается от остальных. Она намного старше.

Он попытался возразить, но я перебила.

– Я знаю, что ты скажешь. Дата рождения на лбу не написана. Точилина выглядит моложе своих лет, ей можно дать тридцать. Но этот довод работает, если мы принимаем за факт, что он не знал своих жертв. Давай предположим, что знал – они почти все жили в одном районе города. Тогда он знал и возраст Точилиной – и все равно напал, хотя она ему вроде и не подходит.

– Кто знает, что в его голове? – пожал плечами Дима.

– Почему он ее не добил? После того, как сбросил Родионова в реку, было время быстро прикончить свою жертву. Ведь она видела его лицо.

– Не факт. Так Родионов сказал, он мог ошибаться.

– Все равно, зачем рисковать, если можно убрать свидетеля.

– Запаниковал, – предположил Ростовцев. – Рядом были люди.

– Пусть так. Но это возвращает нас к первому доводу – зачем в принципе нападать, если так рискованно? У меня есть вариант ответа.

– Какой?

– Это нападение могло быть спонтанным. Я имею в виду, не само по себе – раз была балаклава, значит, думал напасть. Но что именно на Точилину – не факт. И вообще, этот преступник может не быть нашим маньяком. Почему мы решили, что это он?

– Да у нас в Энске не так много преступников.

– И вообще нет насильников? Мелких грабителей? Им маска нужнее, чем убийцам, потому что они, как правило, не убивают своих жертв.

– Параметры подходят – вес, рост, физическая сила…

– Откуда мы знаем?

Ростовцев прищурился.

– Со слов товарища майора. Ты ему не доверяешь?

Я не стала отвечать напрямую и достала телефон.

– Я переслала тебе его утреннее сообщение. Будем в парке – прочитаешь, скажешь свое мнение. Он согласовал текст статьи, высказал комплимент ее качеству, а также в культурной форме сообщил о своем несогласии с моими доводами. Майор Родионов считает, что убийца хочет нам что-то манифестировать и для его поимки нужно обязательно понять, что.

Ростовцев молчал, что-то напряженно обдумывая. Хоть бы что-нибудь ответил… Я подождала еще минуту и все же решилась добавить:

– При нашей встрече в столовой он не проявил такой интерес к этой мерзости… Знаешь что? Я считаю, что он лжет о нападении на Точилину. Той ночью произошло что-то другое.

Мы, наконец, доехали до парка. Остановившись на стоянке, Ростовцев внимательно прочитал пересланное сообщение.

– Ты чувствуешь? – спросила я. – Эти речевые нюансы, обороты?

Дима кивнул.

– Похоже на письмо поклонника. Ему понравилась твоя статья… или то, о чем она? Елизавета, насчет майора Родионова… Если честно, ты будто мысли мои читаешь.

Ну, в некотором роде, усмехнулась я про себя.

– Нехорошо говорить такое о коллеге, но я ему даже больше, чем не доверяю.

Он проникновенно посмотрел на меня, но я сделала вид, что не поняла.

– Не подумай, что я слишком много о себе думаю, – предупредила я, – но мне хочется посмотреть место нападения.

Мы вышли из машины и отправились в нужную точку парка. Хорошая погода для прогулки – яркое солнце, легкий теплый ветер. Я сняла тонкие осенние перчатки и почувствовала ладонями свежий воздух…

Мы остановились на мосту, в центре парковой дорожки, где она переходила в арочный пролет над рекой. Я перегнулась через перила – до воды было метров пять. Дорожка просматривалась в обе стороны метров на триста.

– Хочешь провести следственный эксперимент? – спросил Ростовцев.

– Чтобы задаться вопросами, никакой эксперимент не нужен. Смотри, согласно показаниям майора, убийца сбросил Родионова в реку с моста. Сколько времени нужно, чтобы выбраться из воды и вернуться на мост?

– Минуты две.

– Пусть даже одна. Допустим, он увидел людей в конце тропинки, которые прибежали на крики майора… Сколько нужно, чтобы добежать вон оттуда?

– Здесь метров двести пятьдесят. Усейн Болт пробежал бы за двадцать пять секунд.

– Тогда ответь мне снова – почему он ее не добил? Просто ударил бы ножом в сердце – и все. Надежно и просто, и никаких волнений, что кто-то может опознать.

– Я уже говорил. Все пошло не по плану.

– И он запаниковал? – я скептически ухмыльнулась. – Наш хладнокровный и неуловимый субъект, не оставляющий следов? Я думаю, что это был просто какой-нибудь наркоман или насильник. Точилиной просто не повезло, а Родионов набивает этой историей себе цену.

К моему удивлению, Дима вообще не расстроился моему выводу.

– Ты умница, Лиза. Но у тебя нет полной картины. Давай присядем.

Мы отошли чуть в сторону и заняли скамейку под красным кленом. Ростовцев достал из внутреннего кармана два сложенных листка и отдал мне.

– Это материал для статьи. В части описания подозреваемого.

– Мы же согласовали, – возмутилась я, но Дима меня перебил:

– Только дочитай до конца, не отвлекайся. А потом спрашивай.

Я открыла листок с аккуратно написанным от руки текстом, и с каждым прочитанным словом мои брови ползли все выше, а глаза расширялись – сперва от удивления, а потом и от ужаса. Когда я поняла, во что именно оказалась втянута, и что последствия у моей статьи будут самые серьезные.

Описание субъекта гласило – хорошо развитый физически мужчина средних лет. Склонный к проявлению агрессии и насилия. Возможно, работающий в правоохранительных структурах. Садистические проявления во время совершения преступления, могут говорить о властном характере. Такой характер и возраст убийца позволяет сделать обоснованное предположение о том, что преступник занимает руководящую должность.

Не может быть…

Я раскрыла вторую бумагу. На ней был фоторобот. Но лицо легко было узнать.

– Я не напечатаю это, – я вернулся Ростовцеву бумаги.

– Лиза…

– Я не буду рисковать своей карьерой из-за твоих фантазий.

– Ты знаешь об операции «Лесополоса»? В ней Чикатило участвовал. Дружинником. Патрулировал и дежурил. Помогал себя ловить.

– Так то дружинником! А ты говоришь о…

Он перебил меня.

– Да. Говорю. Дружинник не может сорвать следствие. А руководитель следствия – может.

– Это просто твои домыслы!

– Это не домыслы, – сказал Дима. – Я ТОЧНО знаю, что это он.

– Тогда действуй, чего ты ждешь?! Передай свои доказательства в следственный комитет, пусть арестовывают.

– Нет у меня доказательств, Лиза. Таких, которые можно предъявить – нет. Для этого и нужна вся игра. Ты не заметила за вчерашним разговором, но Родионов очень вспыльчив. Это должно сыграть нам на руку. Я заставлю его совершить ошибку, заставлю раскрыться. Подставлюсь.

– А как же я? Что обо мне подумают после такой публикации?

– Читатели будут в восторге от жареного материала. А вопросы со стороны органов тебя беспокоить не должны. Мой почерк на этой бумаге – доказательство, что ты ничего не выдумывала от себя, что именно я поручил тебе это напечатать.

– Как же ты на него вышел?

– У меня был свидетель. Но он не мог дать показания… Боялся. А теперь и умер. Но его слова заслуживали доверия. Я начал присматриваться к майору Родионову… Есть много косвенных признаков. Агрессия, теперь вот увлечение какими-то некрофилическими художествами… Ты была права насчет нападения на Анну Точилину – Родионов солгал. Но не в том смысле, как ты думала. Он напал на нее, толкнул… Но не успел закончить. Я думаю, услышал голоса приближающихся людей. Времени до того, как его увидят, было мало, и он запаниковал – пришлось спрыгнуть с моста. Ты спрашивала, почему убийца не добил Точилину. Вот тебе и ответ – не было у него ни одной лишней секунды. Не добил, потому что не успел.

Такое странное ощущение. Вот так, буднично и внезапно, я узнала, кто именно является убийцей. В детективах все было иначе – раскрытие преступника стереотипно становится следствием интеллектуального труда талантливого и храброго следователя. Здесь эта работа, очевидно, тоже была, но для меня осталась за кадром. Ростовцев просто ставил меня перед фактом и просил помощи. Неужели эта идиотская авантюра как-то может помочь?

Он был в отчаянии. Скрывал это за улыбкой и хорошим настроением, но я видела, как он на меня рассчитывает. Имею ли я моральное право отказать?

А если он ошибается? – я спросила себя в тот момент. И сердце ответило мне – нет, не ошибается.

– Есть шанс, что Точилина очнется и сможет его опознать?

– Вряд ли. Врачи дают ей кому второй степени. Анна еще может к нам вернуться, но что она будет помнить и будет ли помнить вообще – большой вопрос. Поэтому Родионов и не беспокоится об этом – считает, что вне опасности. Ему очень повезло на этот раз, и он надолго заляжет. Я очень надеюсь, что он ошибается, и Точилина выйдет из комы, но честно говоря, это надежда на чудо.

– Я не знаю, Дима… С чего ты взял, что это поможет?

– Я хорошо знаю Александра Родионова. Он вспыльчивый и агрессивный человек, и не оставит это просто так. У меня есть туз в рукаве, и он это поймет. Я вызову огонь на себя.

Похоже, он давно не работал под чьим-то началом. Совершенно не понимал последствий своих действий. Это было просто глупо.

– Ты хочешь спровоцировать конфликт руководителя следственной группы и внештатного консультанта? Ты уверен, что одержишь в этом конфликте верх?

– У меня раскрываемость выше.

Ну как ему было объяснить?

– Ты не понимаешь....

– Лиза, я все отлично понимаю, – он улыбнулся и встал со скамейки. – Пойдем, прогуляемся. Куплю тебе кукурузу, угощаю.

Соленая желтая кукурузина на палке была безумно вкусной… Увидев ее, я сразу поняла, что нормально не поела. Голый кофе с утра не считается.

– Соскучилась по детям?

– Соскучилась еще в поезде, – кивнула я и пожала плечами. – Я мама, таково мое призвание.

– Но не «яжемать»? – уточняюще спросил Ростовцев. Я поняла, что он имеет в виду.

– Нет, – улыбнулась я. – Я понимаю, что мои дети не делают меня какой-то особенной…

– Вовсе нет. Именно что делают, – перебил меня Дима.

– Но в смысле «яжематери». Дети – это почти вся моя жизнь, это главное, что у меня есть. Я не думала, что стану многодетной, когда была молодой и юной. Материнство требует отказа от многих возможностей, а у меня были кое-какие амбиции. Потом в моей жизни появился Илия, и я поняла, что счастье важнее, чем амбиции. Счастье быть с любимым человеком… А потом еще и с маленькими любимыми людьми.

– Тогда у меня для тебя радостная новость, – улыбнулся Ростовцев и извлек из внутреннего кармана билет на поезд. – В пятницу обнимешь своих великовозрастных «малышей». Завтра утром выезжаешь. Так безопасней и лучше – чтобы тебя не было в Энске, когда говно упадет на вентилятор.

Он сумел меня удивить.

– Как же ты заказал?

– Еще в воскресенье, – с улыбкой ответил Ростовцев. – Взял на себя смелость достать твои паспортные данные. Одно из преимуществ работы в полиции, путь даже внештатно. У меня там хватает хороших друзей.

– Но я тогда еще не дала тебе согласие, – сказала я.

– Лиза, а что это меняет? Но если честно, тебе и не надо говорить. Я уже прочел ответ в твоих черных бездонных глазах.

– Они просто очень темно-карие, – ответила я. Что со мной… мне понравился его комплимент моей внешности. По-видимому, Дима это уловил.

– Я понимаю, что время крайне неподходящее, но подходящее черт знает когда будет. Давай как-нибудь поужинаем вместе, когда все уляжется. Выпьем за успешно завершенное дело, отпразднуем, поговорим о чем-нибудь приятном.

Ростовцев приглашал меня на свидание. Очень интересно. Я молча шла рядом, улыбалась… Что же он мне еще скажет?

– Я понимаю, что без букетно-конфетного этапа. Жаль, что так получилось. Но я обещаю сделать позже все, как надо.

И это все? Мне казалось, что он не испытывает трудности с женщинами. Видимо, я ошиблась.

– Ну что же ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь, – потерял терпение Дима.

– Ты хочешь пригласить меня на свидание… А это тебя не смущает, – я показала ему обручальное кольцо.

Он недоуменно остановился.

– Оно на левой руке. Я думал, это от первого мужа… Или у вас принято иначе? Прости, я не знал, что ты замужем, – он расстроено вздохнул. – Это, конечно, многое меняет… Но не отменяет предложения поужинать. – Дима приободрился, несколько картинно. – Придешь вместе с мужем, отпразднуем вместе.

Мне понравилось, как он пытался меня пригласить, а потом сгладить неловкость. Я решила быть откровенной, чтобы сразу закрыть все вопросы. Пусть знает мою подноготную. Откуда-то я просто знала, что ему можно доверять.

– Ты прав, это кольцо от первого мужа. Я вдова.

– Тогда я не понимаю, почему меня должно это смущать? Пять лет прошло. Ты можешь жить дальше.

– А если бы прошло пять дней?

– Ну, это понятно.

– Пять недель? Пять месяцев? Где грань, отделяющая «это понятно» от «жить дальше»?

Дима пожал плечами.

– Полагаю, у каждого человека эта грань своя.

– Совершенно верно. И что касается меня… Я не уверена, что мне и пятидесяти лет хватит. Тебе трудно понять, как много для меня значил Илия… Попробую объяснить. У меня в юности был тяжелый период. Меня предал любимый человек. Сейчас я понимаю, что была глупым подростком, но в какой-то момент мне просто жить не хотелось. А потом я подружилась с мальчиком, которому было еще хуже.

– Это был Илия? Вы как будто спасли друг друга?

– Нет, – с улыбкой ответила я. – Не угадал. Но этот парень стал моим близким другом.

– Максим, – понял Ростовцев.

– Да. Надеюсь, я сделала для него что-нибудь хорошее. Он для меня сделал – своим примером показал, что счастье можно обрести в любой момент, а потом – что можно жить, несмотря на боль, несмотря на утрату. Жизнь побила его так сильно, а он выдержал. С тех пор я поклялась самой себе, что никогда не сломаюсь. Если он смог, смогу и я. Взяла себя в руки. Как хорошая еврейская девочка, прошла Шидух. Я всегда скептически смотрела на все эти обычаи, по хорошему счету, уже чужие. Даже моим родителям, не то что мне. И вот ирония – старый обычай предков принес мне счастье. Илия мне идеально подошел – не буду рассказывать, насколько, пощажу твое самолюбие.

Я улыбнулась, чтобы Дима не воспринимал очень уж серьезно. А то он уж слишком внимательно слушал.

– Я уже тогда понимала, насколько мне повезло. Мы действительно были одним целым, понимаешь? Я не идеализирую нисколько, понимали друг друга с полуслова. Знаешь, бывало, поссоримся, ведь у всех бывает, а он вдруг посреди моих повышенных тонов говорит тихо – «что же мы делаем, любовь моя?». Боюсь, если у тебя такого не было, ты не сможешь понять.

– Мне искренне жаль, Лиза, – сказал Дима.

– Он очень любил людей. Конечно, меня, детей, но и не только. Мне кажется, вообще всех. Мерил других по себе и считал окружающих лучше, чем они есть. Адвокатура – не самый удачный выбор профессии для человека с таким характером. Ему трудно было поладить со своей совестью. Далеко не все клиенты были невиновными, а защита полагается всем. Наверно, поэтому он оставил уголовное право и занялся имущественным. Ему больше нравилось примирять людей. И защищать их. Вот почему в решающий момент не остался в стороне. Бесконечно жалею, что не смогла его остановить. Надеюсь, ублюдок, который убил его, горит в аду. Прости, Дима.

Вот и выговорилась. Нужен был кто-нибудь посторонний, если бы попыталась сказать все это детям, не смогла бы закончить.

– Ничего.

Ростовцев внезапно остановился, потянул меня за руку и нежно обнял. Объятия были дружескими, я не стала возражать.

– Надеюсь, ты никогда не сломаешься, – сказал он.

VI

Я недолго раздумывала, как мне поступить. Ростовцев был прав – я уже все решила. На кону стояло намного большее, чем моя карьера и журналистская репутация. Иногда нужно просто делать то, что должно. Что мне грозит? Статья за клевету? Своим текстом Дима действительно взял ответственность на себя, по крайней мере, большую часть.

А если он прав? Что значит «если» – конечно, он прав.

Я знала, чем рискую.

Подредактировала текст и отправила его в редакцию с описанием, которое просил Ростовцев. Дима, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я была совершенно измотана и в расстроенных чувствах. Мне даже почудилось присутствие в квартире кого-то еще. Словно кто-то стоит у меня над душой и наблюдает за тем, что я печатаю. Пока не отправила текст, это ощущение никак не проходило. Зато потом – как камень с плеч.

Едва нашла в себе силы позвонить детям. Но зато обрадовала, что скоро вернусь домой. Соня хорошо держалась. Умничка, моя дочурка. Максим был веселым, с озорными и смеющимися глазами. Лев показал ему что-то веселое на компьютере. Бери пример с детей, Лиза. Им так мало нужно для счастья, немного любви и ласки.

В тот момент мне верилось, что все наладится. Я охотно улыбалась детям, несмотря на усталость. Все было хорошо.

Мне ужасно хотелось спать.

Но выспаться мне было не суждено.

Звонок в дверь раздался часов в десять вечера. Раздраженно поднявшись, я набросила халат и направилась к двери, недоумевая, кто это может быть. Может, хозяину квартиры что-нибудь нужно?

Едва я взглянула в глазок, сердце резко ускорилось, и я почувствовала головокружение. На площадке стоял улыбающийся майор Родионов. Очевидно, он заметил шевеление в глазке, или услышал мои шаги, поэтому сказал:

– Добрый вечер, Елизавета Лазаревна. Простите за столь поздний визит. Нам нужно поговорить. Впустите меня?

Соберись, Лиза!

– Секунду! Сейчас, оденусь.

Спокойно. Статья еще не вышла, у него нет причин нападать на меня. Может, просто пришел обсудить после работы творчество того ненормального немца – Хагенса. Сошлюсь, что уже поздно и отправлю его домой. А утром уже поезд в Иркутск.

Трясущимися от напряжения руками, я набрала номер Димы. Снова стук в дверь. Нетерпеливо. Подозрительно, что я так долго хожу… Я аккуратно набросила цепочку и отперла замок.

– Добрый вечер, – повторил Родионов. – Вы простите, что так поздно, просто решил заехать после работы, обсудить наши дальнейшие действия после статье. Вы меня не пустите?

– Александр Семенович, это очень неожиданно. Видите ли, я уже легла спать…

Я старалась говорить громче, чтобы Дима услышал. Динамик не включила, чтобы майор не узнал о телефоне.

– Я ненадолго. Это не займет много времени.

– И все-таки нет, – я ответила твердым отказом, но сделала тон как можно мягче. Это не помогло.

– Это срочно. Я настаиваю.

В голосе Родионов появились металлические нотки. Карты были практически раскрыты. Нас разделяла маленькая хлипкая цепочка. Чтобы снова запереть дверь, нужно было идти на хитрость.

– Хорошо, – вздохнула я, как бы нехотя соглашаясь, и подалась к двери. Я хотела резко закрыть ее и повернуть ручку замка, но, видимо, что-то в моем голосе выдало мои настоящие намерения.

Родионов со всего размаху пнул дверь с такой силой, что она ударила меня, и я упала на пол. Цепочка захрустела, и заныл дверной косяк. О том, чтобы пытаться запереться, можно было забыть. Еще два-три таких удара, и щеколда с цепочкой полетит в сторону. Я подскочила с пола и, шлепая босыми ногами, бросилась на кухню. Вбежав в нее, я сразу включила громкую связь, кинула телефон на стол и заорала:

– Дима, это Родионов! Он здесь, он ломится ко мне!

– Держись, – громко крикнул он мне и еще кому-то рядом: – Он у Ивановой! Ташаев, Пименов, за мной!

Стук из прихожей прекратился, и я услышала, как звякает цепочка. Все понятно, он пытался открыть ее рукой. Я схватила кухонный нож и крепко сжала обеими руками. Выдохнула, стараясь успокоиться. У меня оставалось не более пары секунд.

– Лиза, балкон! – крикнул Ростовцев. – Третий этаж, прыгай!

Черт, да ведь он прав! Но…

– Поздно, – упавшим голосом сказал я. – Он уже здесь.

Мрачно смотревший на меня исподлобья Родионов стоял в дверях кухни.

– Кричи! – запыхавшись, требовал Дима. Он спешил… Пытался успеть. Я услышала, как хлопнула дверь автомобиля. – Соседи услышат.

Я успела только набрать в легкие воздух, чтобы показать все, на что способна, но майор был к этому готов. Достав из кармана пистолет, он сухо потребовал:

– Не вздумай, сука, – и я сразу осеклась.

Мы застыли напротив друг друга, и нас разделял только кухонный стол.

– Добрый вечер, Дима, – с улыбкой сказал он в телефон.

– Не смей ее трогать, – угрожающе и в то же время беспомощно сказал Ростовцев. Майор криво и зло усмехнулся в ответ.

– Мне не нужно ее трогать. У меня ствол. Я могу ее просто застрелить.

Я посмотрела Родионову в глаза. Да, этот человек способен выстрелить, если посчитает необходимым. И зная возможную альтернативу… Пулю можно назвать милосердным вариантом.

План Ростовцева сработал. Но, как говорится, есть нюанс.

– Чего ты хочешь? – деловито спросил Дима.

– Все, чего я хочу – это ответ. Кому из вас пришла в голову эта дурная идея?

– Это я, Саша. Она ни при чем.

– Я этого не делал.

– Не отпирайся. Мы оба прекрасно знаем, что это ты. У меня есть доказательства.

Родионов стукнул кулаком по столу.

– Не верь ей! Это она.

– Что?! И какую еще чушь ты выдумаешь?! Просто сдайся, не усугубляй.

В ответ майор обрушил рукоять пистолета на мой телефон, отчего он разлетелся на куски, а я вздрогнула и еще сильнее сжала нож. Мы остались совсем одни.

– Это будет непросто, – я пыталась храбриться, но получалось откровенно жалко. Родионов в ответ холодно направил ствол мне в лицо.

– Ты имеешь к этому какое-то отношение? Или тебя использовали втемную? Что за доказательства у вас есть?

Черное отверстие ствола показалось мне огромным, размером с черную дыру. В этот момент лишь небольшое движение пальца серийного убийцы отделяло меня от небытия. Правдивый ответ был, очевидно, самым лучшим.

– Использовали втемную. Ростовцев поставил меня в курс только сегодня утром. У меня нет никаких доказательств.

А Родионов-то откуда узнал? Я никому не говорила. Неужели просочилось через кого-то в редакции?

За окном послышался отдаленный вой сирены.

– Вы совершили огромную ошибку, – угрожающе сказал Родионов и выбежал из квартиры. Попадаться было не в его планах.

Теперь, когда опасность миновала, силы оставили меня и я осела на пол, выронив нож. Руки предательски тряслись, дыхание все никак не могло успокоиться. Я не смогла собраться даже когда снова услышала бег в коридоре. Кто-то метался из комнаты в комнату. Это был Дима. Увидев меня, он бросился ко мне с вопросами:

– Цела? Не ранена?

Я только мотала головой. В кухню вошли двое молодых и крепких парней.

– Когда он ушел?

– Минуту назад.

– Слышали ее? Теперь это ваша забота, вперед! – он отдал приказ, и опера бросились в погоню. Я сомневалась в ее успехе. Родионов был опытным сотрудником органов и наверняка умел запутать следы.

– Как он узнал, что в опасности? Я никому не говорила, честное слово.

– Ты не поверишь…

– Я во все поверю, – резко перебила я.

– Четыре часа назад очнулась Анна Точилина. Она все вспомнила и сразу начала давать показания. Очень повезло. Я показал ей фото майора, и она его опознала.

– Вот так просто…

– Лиза, это настоящее чудо. Так везет очень редко. Но иногда – да, везет. Не все дела раскрываются в результате кропотливой работы или оперативной игры. Иногда работает случай. Вставай, – Дима помог мне подняться. – Здесь оставаться нельзя. Бери документы, деньги и выходим.

– Подожди! – картина в голове никак не хотела сходиться. – Когда она проснулась, он понял, что скоро его арестуют, это я понимаю. А про статью откуда?

– Думаю, догадался, что я под него копаю. Разве это сейчас важно? Давай поспешим. Я боюсь, он может быть где-то поблизости.

Меня не нужно было долго упрашивать. Мы заперли дверь и спустились во двор, к Диминой машине. Впереди меня ждала долгая и бессонная ночь. Сначала я провела время в отделении, подала заявление о нападении, дала показания.

Меня попросили пока остаться в городе, разумеется, об утреннем отъезде не могло быть и речи. Дима пообещал с утра решить вопрос по включению моей семьи в программу защиты свидетелей. Вряд ли это было необходимо, но так мне было намного спокойнее. Странно, но следователь, который меня допрашивал, похоже, чувствовал себя виноватым. Хотя он был из полиции, а не из следственного комитета, складывалось ощущение, что ему все равно стыдно.

Теперь понятно, почему Родионов так рвался руководить следственной группой. Карьерные амбиции здесь были совершенно ни при чем. Кто бы мог догадаться?

А вот один скромный внештатный консультант смог. Правда, насчет скромности я сильно приукрасила. Скромностью Дима не страдал.

Ростовцев, очевидно, подтвердил свой статус «рок-звезды» – вел себя в отделении уверенно и непринужденно, словно не он работал на полицию, а полиция работала на него.

Закончив свои дела в отделении, мы направились в управление СК. Здесь нас ждало уже осторожное, даже озлобленное отношение. Я с трудом сдерживалась, чтобы на них не наорать – мы вообще-то вам дело раскрыли. Оборотня в погонах обличили, который вашу честь запятнал. Ну да ладно, хорошо, хотя бы засуетились, забегали. Самое главное – преступление раскрыто, можно перед начальством отчитываться. А за поимку убийцу спросят потом, у нас так далеко не заглядывают.

Выбраться из враждебно настроенного учреждения нам удалось только к утру.

VII

Едва мы сели в машину, я сразу попросила у Ростовцева телефон – мой-то был разбит. Позвонила маме, объяснила ситуацию в целом, заверила, что со мной все в порядке. Я опасалась, что она будет ругать меня за то, что невольно подвергла семью опасности, но мама меня удивила.

– Это стоило того?

Вопрос был задан спокойным и даже деловитым тоном.

– Определенно стоило, – твердо сказала я.

– Ну и не переживай, дочь. Ты поступила по совести. Ты сказала, нас будут защищать.

– Да, полицейские. Я сейчас передам трубку другу, он тебе все объяснит.

Ростовцев, приняв от меня телефон, улыбнулся мне. Я как-то легко назвала его другом… Сама от себя не ожидала. Внимательно изучала Диму, пока он спокойно инструктировал мою мать. Выглядел, словно гончая, почуявшая след. Возбужденный, нервный, радостный, уверенный в себе. Словно до этого момента держал в себе какое-то внутреннее напряжение, нашедшее выход. Словно жил ради этих мгновений. Да, полицейская работа – это его стихия.

– Я заметила, что в СК нас встретили без большой радости.

– А что ты хотела, Лиза? Мы пришли, чтобы сообщить, что у них руководителем группы по особо важному делу работал серийный убийца-психопат. Сейчас большое начальство там на ушах стоит, ищет крайнего, кто двигал Родионова на должность. Такой провал будет стоить кому-то теплого места, головы полетят.

Он сказал это с явным удовольствием.

– Недолюбливаешь следователей?

– Не всех. Конкретно СК-шных.

– Почему? Недостаточно профессиональны?

Дима усмехнулся.

– Не в этом дело. Профессионализм зависит от людей и образования, с этим все в порядке. Просто мы как-то больше к земле были. В девяностые, хоть и мрак был кромешный, мне больше нравилось расследовать. Было как-то проще все. Я чувствовал, что мне спину прикрывают. Знаешь, свои, родные менты. К концу двухтысячных все начало меняться.

– Ты не вписался?

– Да. В Энске при создании отдельного управления СК не успели толком ничего организовать, как грянул двенадцатый год. Ты сама знаешь, большую часть местных силовиков просто выгнали. Остались очень немногие. Родионов, кстати, один из таких. Ну и если даже заслуженным сотрудникам выписали пинок под зад, кто будет всерьез относиться к какому-то мелкому внештатнику?

– Тебя это задевало?

– Конечно, как профессионала. Но мои навыки смогли оценить в другом месте, так что поверь, Лиза, я с голоду не умру. Можно сказать, живу, как у Христа за пазухой. А это дело для меня – было как хобби. Просьба серьезных уважаемых людей.

– Ты сказал «было». Что изменилось?

– Теперь это стало личным делом, – серьезно ответил Дима.

Неужели, из-за меня, подумала я. Если так, мне это льстило, если честно.

– Пора вести тебя на новое место, – сказал Ростовцев. – Давай заедем за твоими вещами. С хозяином квартиры я все вопросы улажу, не переживай.

Он отвез меня домой, где я быстро собрала вещи. Загрузив сумки в багажник, Дима огорошил меня неприятной новостью: теперь мы должны были надолго расстаться. Меня это очень расстроило – я доверяла Ростовцеву, но с другой стороны, понимала – я уже сыграла свою роль. Оставалось только ждать успешного розыска Родионова. Я надеялась, что он не сможет долго скрываться.

По дороге на мой новый адрес, Ростовцев решил заехать в больницу, на всякий случай проведать Точилину, узнать ее состояние. Я не возражала, но предпочла остаться в машине – все равно меня к ней не допустили бы.

Оставшись одна, я попыталась успокоиться. Не получилось. Было как-то не по себе. Не складывалась стройная картина всего случившегося. Наверно, из-за недосыпа.

Дима вышел из больницы довольно быстро и чем-то взволнованный. Он отогнал машину ко двору соседнего дома, за угол от больничного корпуса и остановился у обочины. Но двигатель не заглушил.

– Лиза, о том, что сейчас случится – никому не слова, – сказал он.

Его волнение передалось и мне, но я даже и предположить не могла, что произойдет дальше. Через три минуты из-за угла со стороны больницы быстро выбежала стройная блондинка в черном спортивном костюме. Она быстро достигла автомобиля, распахнула заднюю дверь и, едва успев плюхнуться на сидение, крикнула Диме:

– Гони!

Вопреки ее запыхавшемуся тону, Ростовцев плавно тронулся с места, чтобы не вызывать подозрений.

Я повернулась назад.

– Привет, – блондинка протянула мне руку. – Я о тебе наслышана.

– Знакомься, Лиза, перед тобой – Анна Точилина. Твой товарищ по несчастью.

– Мы выжили, Дима, – в пику ему ответила Анна, – так что мы товарищи по счастью. Не на тех женщин он напал, Лиза. Для тебя просто Аня.

Хоть Точилина и тяжело дышала после своего продолжительного забега, она не выглядела как человек, только что вышедший из месячной комы. Действительно, чудо.

Меня поразило, насколько хорошо она выглядит. По возрасту ей было почти столько же, сколько и мне, но, если судить по внешности, больше тридцати дать было невозможно. Даже без косметики она прекрасно смотрелась Спортивная фигура, тонкая талия, высокая грудь, ограниченная спортивным топом, угадывающимся под тонкой обтягивающей футболкой, красивые длинные и пышные светлые волосы, к сожалению, лишь наспех причесанные. Черты лица у Анны были очень приятны – может быть, немного резко отточен подбородок и скулы, что делало ее внешность несколько стервозной, но с другой стороны, это и привлекало. Она открыто и с интересом смотрела на меня своими большими красивыми зелеными глазами. Представляю, насколько великолепно она будет выглядеть, если дать ей время привести себя в порядок. Привлекательная внешность дополнялась обволакивающим томным голосом.

Я с удовольствием пожала ее протянутую руку. Изумилась мягкости кожи на ее ладонях. И это без всякого крема! После месячной комы! Надо будет спросить, как она добилась такого…

О чем я только думаю? Жаль признавать, но некоторые мужские стереотипы о женщинах имеют под собой основания. Вчера вечером меня могли убить, а я уже думаю о том, как украсть у новой знакомой секрет красоты.

Я с трудом отошла от неожиданного появления Анны в нашем автомобиле и спросила Диму по делу:

– Ты что, ее из-под охраны вывез? Почему?!

– Не смотри на меня так, Лиза. Это была ее идея.

Я недоуменно уставилась на Точилину.

– Тебя там не было, – пояснила она. – Как они на меня смотрели. Выжила чудом, только очнулась. Для вас месяц прошел, а для меня десять секунд. Я как будто вынырнула из черной бездонной реки. Яркие и очень неприятные ощущения. Пытаюсь сохранить эти воспоминания, пока они свежие, понимаю, как они важны. И какое я получила отношение от дорогой полиции?

– Это следственный комитет, Аня.

Аня? Быстро они успели подружиться.

– Дима, оставь при себе ваши межведомственные нюансы. Короче, Лиза, только он меня внимательно выслушал, – она указала на Ростовцева. Показал мне фотографию… Я обрадовалась сначала, подумала, что уже без меня уже все расследовали. Представь, как я офигела, когда узнала, что я не первая такая несчастная, и кем работает этот человек.

– Тебе нужно быть под защитой! – воскликнула я.

– Я ей то же самое говорил…

– А я не знаю, где есть теперь безопасное место! – перебила Точилина. – Кому вообще можно доверять? Вот вам я точно могу доверять.

– И какой у вас план? – спросила я.

– Передам тебя под охрану, а Аню надежно спрячу. Может, это и неплохо, что она как бы «пропала».

Я не понимала.

– Почему?

– Подумай, Лиза. В пятницу выйдет твоя статья, а в субботу по местным пабликам пойдет слух о том, как органы упустили самого главного свидетеля и что убийца в розыске и еще не пойман. Я анонимно солью пару интересных подробностей из внутренней кухни для достоверности и перчинки. Да мы можем весь Энск на уши поставить! Обосравшиеся следаки будут землю носом рыть аж до вечной мерзлоты. А мы переждем бурю в стороне.

– И куда ты ее отвезешь?

– Есть кое-какое местечко, километров пятьдесят от города. Небольшой загородный дом. Со мной никак не связан, вычислить невозможно, даже если есть доступ к данным. А у Родионова его и нет. Место глухое. По-моему, там сейчас вообще людей нет.

– Лиза, давай со мной, – внезапно предложила Анна. – Подумай, это сейчас самое безопасное. Как я поняла, твою семью защитят. Ты должна подумать о себе.

– Я не уверен насчет того, что это самый безопасный вариант, – сказал Ростовцев.

– А я уверена. Сам посуди, куда они будут ее прятать? Каким образом будут охранять? У нее будет пять профессиональных охранников в непосредственной близости, или дежурный офицер с пузом?

– Это не так работает, Аня.

– Вот именно, я не знаю, как это работает. А Родионов прекрасно знает. Он уже трахнул систему, когда резал женщин и сам себя разыскивал. Нельзя недооценивать его как специалиста.

То, что она говорила, звучало хоть и авантюрно, но логично. Бежать из-под охраны было, конечно, нехорошо. Но, с другой стороны, никакими обязательствами меня не связали – я не давала подписки.

– Мне нельзя надолго задерживаться с вами, – сказал Дима. – Метнусь туда и обратно. Если я не вернусь в город быстро, меня свяжут с пропажей Ани. Так что решать надо прямо сейчас.

Я не любила что-то решать под давлением. Но нашла компромисс.

– Вечером сможешь приехать? – спросила я.

– Не факт… Но ночью или рано утром – точно.

– Хорошо. Тогда вези меня вместе с Аней. Я сегодня побуду с ней, а завтра решу, как быть дальше.

Мы помчались прочь из города. Когда серые панельные многоэтажки остались позади, я вздохнула с облегчением. Мне казалось, что среди бетонно-асфальтной серости всюду пряталась опасность.

Проезд мимо частного сектора вызвал уже другие эмоции, по сердцу резануло душевной болью. Я жила здесь когда-то. В лучший период моей жизни, счастливой молодой женой и любящей матерью. Дети были любимы и сейчас, по-прежнему, но без мужа все было не то.

Пусто.

Я попыталась отвлечься от грустных мыслей и сразу пришла к тревожным.

Дима вцепился в руль побелевшими пальцами и практически не отводил взгляд от зеркала заднего вида.

– Что случилось? – испуганно прошептала я.

– Серый «рено» едет за нами на отдалении, от самого города. Я пытался чуть ускориться или замедлиться, но он держит дистанцию. Иногда отстает, но всегда нагоняет.

Ростовцев наклонился в мою сторону и полез в бардачок. Моему изумленному взору предстал самый настоящий пистолет. Дима взволнованно сказал:

– Скоро нужный поворот, так что дальше тянуть нельзя. Делаем так. Я включаю «аварийку» и останавливаюсь на обочине. Вы наклоняете голову, чтобы не посекло стеклом. Возможно, он тоже будет по нам стрелять. Готовы?

К этому невозможно было подготовиться. Аня протянула руку между сидениями и крепко сжала мою ладонь.

– Держись, Лиза. Ты справилась с этим однажды, справишься и теперь, – сказала она.

Я неуверенно кивнула.

– Давай, – сказала Точилина, и мы наклонились вниз.

Ростовцев медленно остановил машину. Ритмично цокала аварийка. Я слышала, как издалека приближается равномерно гудящий звук мотора. Краем глаза я заметила, что Дима направил пистолет в дверь, намереваясь при необходимости начать стрелять через нее…

Звук снаружи достиг своего максимального уровня и тут же стал затихать – машина проехала мимо. Ростовцев расслабленно выдохнул.

– Все чисто. Ложная тревога, – с облегчением сказал он.

Свернув с шоссе, минут через пять он привез в неприметную деревню, затерянную среди лесопосадок. Дом, в котором мы должны были разместиться, оказался довольно большим – лучше, чем я ожидала. Две комнаты, кухня и спальня на втором этаже.

– Простите, что не могу разместить с комфортом, дом не подготовлен для гостей, – неуместно извинился Дима. – И простите, что должен оставить. Вырвусь, когда будет возможность. Холодильник пуст, сюда давно никто не приезжал. Но в ящике есть консервы. Электричество… – он щелкнул выключателем, и в домике загорелся свет, – …к счастью, есть. Разогреете на плите, она электрическая.

– Дима, оставь нам телефон, на всякий случай, – сказала Анна.

– Я предусмотрел.

Ростовцев достал из кармана телефон и отдал ей.

– Это не мой, так что отслеживать его не будут. Мой номер занесен в контакты.

– И еще… – Аня несколько неуверенно смутилась, – было бы хорошо получить твой пистолет.

– Уверена? – деловито спросил Дима. – Ты знаешь, как пользоваться?

Очевидно, он считал эту просьбу вполне разумной, но опасался доверять оружие человеку, который не умеет стрелять.

– Знаю. Всегда обращайся с оружием, как будто оно заряжено, не держи палец на спусковом крючке, если не собираешься выстрелить и никогда не направляй ствол на то, что не хочешь уничтожить, – Аня оттарабанила какие-то неизвестные мне правила, очевидно, старательно выученные наизусть. – Это семнадцатый «глок». Могу стрелять, могу перезарядить, могу даже неполную разборку.

– Ничего себе, – уважительно пробормотал Дима. – Откуда ты все это знаешь?

– Бывший муж был завсегдатаем стрелкового клуба. И меня пристрастил.

Ростовцев вышел, но вскоре вернулся с оружием и передал его Точилиной.

– Все должно быть хорошо, – сказал он. – Когда вернусь, сообщу вам новости. Отдыхайте. Обе. Ты не спала всю ночь, а ты только после комы. Удивляюсь, как ты на ногах держишься, – Ростовцев обратился к Ане. – Еще и бегать умудряешься.

– Я спортивная. Все, давай, удачи!

Мы тепло попрощались с Димой и остались одни.

Аня чем-то она напомнила мне Лену… Пожалуй, эта девушка вполне может стать моей хорошей подругой, подумала я. Девушка… Все никак не могу привыкнуть, что Анна на самом деле практически моего возраста.

– Как тебе удается так потрясающе выглядеть? – спросила я.

Я должна была это узнать.

– Не думаю, что я сейчас выгляжу потрясающе, – с улыбкой ответила она. – После месяца на койке… – Аня внезапно осеклась и прошептала: – Боже, они же мне зубы не чистили…

Она пулей побежала на второй этаж, в ванную комнату. Оттуда удовлетворенно крикнула:

– Лиза, тут водопровод есть! – и через несколько секунд добавила восторженным тоном: – и бойлер! Лиза, я душ приму!

У нашего убежища была интересная планировка. Дверь с улицы вела в гостиную-кухню, из которой можно было попасть на второй этаж, где находились спальные комнаты. Напротив входа в главную комнату стояло напольное зеркало на подставке. Видимо, чтобы бросить на себя последний взгляд перед выходом наружу. Никакого камина или печки. В подвале дома располагался котел, а рядом с диваном – радиатор отопления. Сейчас он не работал, но в запасе имелся другой вариант – электронагреватель. Я незамедлительно включила его, и вскоре теплый воздух поплыл по комнате, так что я сняла верхнюю одежду и сложила в шкаф.

– Ничего особенного в моей внешности нет, – скромно сказала Анна, когда спустилась вниз. – Просто уход за собой и спокойная, размеренная жизнь. С мужем в разводе, детей нет.

– Да уж, – ухмыльнулась я. – Детки ускоряют старение.

– Сколько у тебя, – спросила Аня?

– Пятеро.

– Сколько?!

Никогда не привыкну к этим восторгам. Почти все люди так удивляются, как будто это что-то из ряда вон. Хотя по нашей жизни это, пожалуй, действительно так.

– И сколько тебе лет, что ты так много успела?

– Сорок, – чуть соврала я.

– Лиза, и ты спрашиваешь меня о внешности?! Это ты потрясающе выглядишь, с таким-то количеством детей!

Мы с Аней быстро нашли общий язык. Даже удивительно. Оказалось, что мы довольно похожи. Мне всегда нравились сильные и самостоятельные женщины, и Точилина определенно была такой. А еще общительной и даже веселой, несмотря на наше тяжелое положение. Как же сильно она располагала к себе… Толком даже трудно объяснить, чем. Мы с ней словно думали в унисон – я не успевала развить какую-то свою мысль, как ее подхватывала Аня, в точности, как сделала бы я. Просто потрясающе. Я еще никогда не встречала столь понимающего и обаятельного человека.

Через два часа вода в бойлере нагрелась, и Аня ушла мыться. Я машинально оглянулась в поисках телефона. Посмотреть новости. Найти его не вышло, видимо, Аня положила его в какой-нибудь ящик. Я не стала беспокоить ее этим вопросом и махнула рукой. Обойдусь без телефона как-нибудь. И так уже развилась привычка смотреть в него каждую свободную минуту. Зачем мне сейчас новости? В итоге я даже радио включать не стала, которое в комнате было.

Постаралась ни о чем не думать, и перейти от режима тревожного напряжения к спокойному расслаблению – насколько это было возможно. Не получалось, несмотря на то, что я чувствовала себя в безопасности.

Вскоре Точилина спустилась вниз, на ходу вытирая свои шикарные волосы полотенцем.

– К сожалению, нет возможности сменить этот дурацкий спортивный костюм, – сказала она.

– И не нужно. Он тебе идет.

Ощущение было, как будто разговариваю со старой подругой. Я почти не знала эту женщину, но она удивительно располагала к себе. Мы сели вдвоем на диван и продолжили наш разговор, который постепенно зашел о личном. Анна был довольно откровенна. Я узнала, что достигнув определенных профессиональных высот, она упустила нужный момент, чтобы завести детей. «Это был мой выбор», так она сказала, печально принимая ответственность за свое решение. Муж предпочел уйти к другой женщине, которая была больше нацелена на материнство.

– Жалею об этом, – с горькой улыбкой сказала она. – Карьеру можно делать в любом возрасте, в отличие от детей.

Я кивнула, удовлетворенно отметив, что когда-то я сделала правильный выбор.

– Слушай, насколько вы близки с Димой? – внезапно спросила Аня.

– Интересуешься? – улыбнулась я. – Не претендую, можешь забирать.

– Я пока еще не решила, мы только вчера первый раз увиделись. Решила узнать о нем поподробней. Не хочу быть наивной дурочкой, которая вешается на шею своему спасителю.

– Ань, я знакома с ним с понедельника. Ну, еще созванивались до этого, договаривались о приезде. Так что мы почти незнакомы.

– Удивительно. Он говорил о тебе вчера. Совсем немного, времени почти не было. Но мне все равно показалось, что он заинтересован тобой.

Всегда приятно слышать, что тобой заинтересованы.

– Говоря честно, интерес есть и даже был озвучен. Он пригласил меня на свидание. Еще до того, как все закрутилось.

– Считай, почти сразу, как познакомились, – отметила Аня. – А ты что?

– Ответила вежливым отказом.

– Он тебе не понравился?

– Да нет. Дима оставил неплохое впечатление. Несколько самоуверен, но для мужчины это нормально.

– Но ты все равно уступаешь его мне. Почему?

– Это личное, – тихо ответила я. Аня понимающе кивнула, бросив взгляд в сторону моего когда-то обручального, а теперь вдовьего кольца.

– Давно погиб? – спросила она.

– Пять лет.

– Немало… И ты все еще ему верна. Настоящая любовь, да?

– Самая настоящая, Аня, – ответила я серьезно.

Моя собеседница чуть раскинула руки, предлагая обняться. Я приняла эту бессловесную просьбу и подалась навстречу.

Но вместо объятий мне в лицо резко прилетел ее кулак, и удар этот был настолько сильным, что сознание выключилось еще до того, как я успела почувствовать боль.

VIII

Мне с трудом удается очнуться, но, к сожалению, это происходит не в домике Ростовцева. Мне неясно, почему состояние отсутствия сознания перетекло в осознанный сон. С другой стороны, столь жуткого жизненного опыта у меня пока и не было.

Я пытаюсь вернуться в свое тело, но у меня ничего не получается. При попытке сконцентрироваться на пробуждении мысли расплываются и тонут в где-то в пустоте. Словно меня отключили от системы контроля собственным телом. Ничего не могу поделать.

Чтобы успокоиться, я смотрю в черное небо, и оттуда начинают медленно падать крупные редкие снежинки. Бриллиантовая россыпь звезд заманчиво мерцает сквозь бесконечность космического пространства. Мне приходит мысль слетать когда-нибудь в космос во время сна. И тут же холодом приходит осознание: «когда-нибудь» может уже не наступить. Возможно, я уже не смогу с этим ничего поделать. Я рывком сажусь и оглядываюсь.

Хотя я сижу в снегу, мне совершенно не холодно. Возможно, спасает одежда – я почему-то одета в мешковатый ватник времен Великой Отечественной. На голове – ушанка с красной звездой, на ногах – валенки, руки – в серых вязаных варежках, на груди – ППШ на ремне. В высшей степени неожиданный образ.

– Собираешься дать отпор настоящему злу? – до меня доносится иронично-печальный голос, который я ни с чем не перепутаю. Мне нужна помощь… надеюсь, Максим сможет ее оказать.

Он сидит напротив, и нас разделяет слабый костер. На нем нет военной формы, он одет в какой-то охотничий костюм, вроде бы это «горка». Макс подкидывает в огонь несколько небольших веток, которые пламя радостно съедает, чуть усиливая освещение. На лицо моего друга падает зловещий красный отсвет. Максим смотрит на меня с грустью.

– Хотела бы я иметь возможность дать отпор… – отвечаю я. – Я ошиблась, Макс. По-крупному, по-настоящему. Так ошибаются саперы.

– Ты в опасности? – встревоженно спрашивает он.

Я киваю.

– В смертельной. На самом деле, меня могут убить в любую секунду. Каждое слово может стать последним.

– Черт… Прости, Лиза. Я не могу тебе помочь, ты же понимаешь. Ты должна проснуться.

– Думаешь, я не пробовала? Я думаю, что могу быть в коме.

Макс отводит глаза и смотрит в землю. Говорит себе под нос:

– Ты рассматриваешь вариант отпустить.

Он не спрашивает. Он утверждает. Разумеется, он в курсе моих мыслей. Он – это я.

– Что? – я делаю вид, что не поняла.

– Ты слышала.

Я задумываюсь. Если рассуждать здраво, пробуждение может не принести мне радости. Возможно, я буду даже молить о смерти. Насколько ли велик шанс вырваться? Есть ли он вообще? Может, стоит раскрыть объятия окончательной тьме?

– Да пошла ты, Лиза!

Чему он возмущается?

– Делаешь вид, что забыла о детях. Что не мечтаешь о внуках. Будь честной сама с собой. Ты хочешь жить.

– Иногда я не знаю, Макс…

– Я знаю. Мою подругу не сломала даже смерть любимого человека. Борись! Пытайся снова! Изнутри своей головы ты точно ничего не сможешь сделать.

Я стараюсь, но ничего не выходит. Словно я застряла в этом черном зимнем лесу, сидя у затухающего огня. Я решаю узнать у Макса то, о чем он никогда не говорил при жизни. В свое время я построила кучу гипотез на этот счет. Интересно, какую из них я услышу в ответ.

– Помнишь, в девяносто девятом, ты говорил, что мог погибнуть?

Он кивает и одновременно возражает:

– Какое это имеет значение сейчас, спустя тринадцать лет?

Снова ошибается в счете. Как всегда.

– Я хочу знать, что тогда случилось. И как ты справился. Если я проснусь, попробую применить твой опыт.

Интересно, какие советы мне подкинет тульпа?

Он колеблется несколько секунд и говорит:

– Опасность была сосредоточена в одном человеке. Мне пришлось вступить с ним в схватку и убить его.

Я подсознательно боюсь этого признания. То, что мой друг – самый настоящий убийца, это один из моих самых больших страхов. Насилие мне омерзительно.

– Без этого можно было обойтись?

– Пожалуй. Но, оказавшись в стрессовой ситуации, я сделал несколько ошибочных шагов. Неправильно понял, что должен делать. Так что с какого-то момента это противостояние стало неизбежным.

Это звучит очень похоже на мой случай.

– Что ты испытал, когда убил человека?

– Спрашиваешь, потому что думаешь, что тебе придется поступить так же?

Киваю.

– Мне это понравилось, – говорит Максим, глядя мне в глаза.

Ничего себе откровения.

– Максим, я в это не верю. Этого не может быть. Я тебя знаю.

– Хорошо ли знаешь? Возможно, ты видишь только то, что хочешь видеть? Я знаю, что правильно и неправильно, знаю, что хорошо, а что плохо. Я всегда старался слушать голос разума и поступать по совести. У меня есть совесть. Но знаешь, подруга… сердцем я всегда тянулся к злу. Я считаю его притягательным, естественным, созвучным моей природе. Возбуждающим и радостным, дарящим чувством подлинной свободы и абсолютной власти. И хотя я отнял чужую жизнь по велению долга – как я его понимал, в этот момент я получил самое настоящее наслаждение.

Слышать подобное от лучшего друга предельно отвратительно. Настоящий Максим был совсем не таким. Тульпа продолжает:

– Мой опыт тебе не годится. Тебе даже Гитлера будет тяжело убить. Насколько плох человек, от которого исходит опасность?

– Это женщина. Возможно, в сговоре с ней действует еще кто-то. Точно не знаю. Но в любом случае – это очень плохие люди. Вроде Чикатило.

– В таком случае, я дам тебе простой совет. Ищи возможность и если она представится – действуй без колебаний. Пусть в нужный момент рука твоя не дрогнет, и разум будет холоден. Подави эмоции и ни о чем не жалей. За таких людей Бог с тебя не спросит.

Из глубины черного леса доносится гулкий шум. Он приближается.

– Что это? – спрашиваю я.

Среди деревьев проявляется что-то черное, стремительно несущееся на нас.

– Помни, что я сказал! – кричит мне Макс через грохот и рев несущейся воды. Гигантская ледяная волна, сносящая перед собой деревья, подхватывает меня, словно щепку, и уносит вдаль.

IX

Чтобы разбудить меня, Точилина плеснула мне в лицо воду из кружки. Судя по ее температуре, кружку она какое-то время держала в морозильной камере холодильника.

– Проснись и пой, радость моя, – с улыбкой сказала она. Сейчас она уже не показалась мне такой обаятельной, как раньше.

Я обнаружила себя у радиатора отопления, мои руки были притянуты кабельными стяжками к трубе. Хоть кожа и болела в месте, где ее натер пластик, этим ощущениям было далеко до боли в разбухшей левой щеке. Мой пересохший рот был плотно закрыт смотанным полотенцем, туго стянувшим голову.

Однако, оглянувшись, я сразу забыла обо всей этой боли. Оказывается, я многое пропустила, пока была без сознания. Мы были не одни. На полу в противоположной части комнаты лежал труп мужчины. Я испугалась, что это Дима, но это был Родионов. Насколько я поняла из положения тела, Точилина застала его врасплох и выстрелила в спину. Судя по кровавому следу на полу, майор отползал от входной двери. Он закончил свой путь у зеркала, на блестящей поверхности которого остался багрово-красный развод, оставленный рукой майора.

– Ты должна послужить мне еще немного, – сказала Точилина и сфотографировала меня на телефон. Она отправила кому-то сообщение и добавила: – не бойся, я ничего особенно страшного тебе не сделаю. Ты для меня слишком старая.

За окном уже стемнело. Сколько же я была в отключке? Настенные часы показывали десять часов вечера. Мои ноги противно онемели от долгого лежания в неудобной позе.

Точилина бросила взгляд на часы.

– Думаю, минут сорок у нас есть. Даже если Дима будет гнать – а он будет, не сомневаюсь.

Она подошла ко мне и наклонилась.

– Мне скучно, и я могу с тобой поболтать. Наверняка у тебя полным-полно вопросов. Но ты должна пообещать, что не будешь кричать. Не потому, что это тебе все равно не поможет – здесь нет ни души. А потому, что я ненавижу, когда кричат.

Почему-то мне казалось, что ей это нравится. Я закивала, и Анна развязала полотенце.

– Спрашивай, что хочешь, – великодушно разрешила она.

– Вы с ним не заодно? – я кивнула в сторону мертвого Родионова.

Глупое и нелогичное предположение, но я надеялась, что удастся успокоить свою совесть. Не вышло.

– Ты крепко мне поверила! – довольно усмехнулась Точилина. – Но нет, милая, старый служака был предельно честен. Даже чересчур. Возомнил себя народным мстителем. Жаль, что он уже не расскажет, как на меня вышел. Но я решила не рисковать.

– А Дима? – упавшим голосом спросила я.

– Лиза, ты меня разочаровываешь.

И что это, черт побери, должно было значить?

– Я вижу в твоих глазах отчаяние и пустоту. Я могла бы съездить тебе по ушам, что мы любовники и убиваем дуэтом, а ты нужна была, чтобы устранить Родионова, что все это был хитрый план – ты сейчас поверишь в любую чушь. Но я не буду. Лучше разожгу в тебе надежду – Дима такой же прихлопнутый, как и ты. Я написала, что если он будет не один, ты умрёшь. Сейчас мчится тебя спасать. Мнит себя рыцарем. Предсказуемо чувствует ответственность за тебя. То, что ты здесь – это его вина.

– Ростовцев не дурак. Он приедет не один.

Анна довольно рассмеялась.

– В том-то и дело, что дурак. Но пусть будет, как ты говоришь. Ничего страшного. Тогда Родионов быстро убьет тебя, а я убью его. Экспертиза может определить время смерти с точностью до двух часов, так что несоответствие моим показаниям спишут на погрешность.

– А дальше что? Такие, как ты, не могут остановиться. Тебя все равно поймают.

Анна снисходительно улыбнулась в ответ

– Дурочка, ты ничего обо мне не знаешь. Думаешь, я получаю от этого удовольствие? Я просто взяла у них то, что хочу, и мне больше не нужно. Осталось лишь замести следы. Меня никогда не поймают.

Пока мы разговаривали, я смогла размять свое тело и обрести над ним относительный контроль, сесть более удобно. К сожалению, освободить руки не было никакой возможности. Отопление в доме зачем-то провели не пластиковыми, а стальными трубами, так что сломать их не представлялось никакой возможности.

– Что будет со мной? – я спросила ровным голосом, стараясь не выдавать волнения.

– Ты умрешь, – спокойно ответила Точилина. – Но если будешь хорошо себя вести, умрешь быстро.

Что же, по крайней мере, честный ответ. Я вспомнила свой сон. Всегда считала Максима добрым и хорошим человеком. Мог ли он на самом деле в глубине души тянуться к злу? Могу ли я найти в своем сердце частичку тьмы, чтобы понять Точилину и убедить ее сохранить мне жизнь. Клянусь богом, стоит ей освободить меня – я сразу убью ее, или умру, пытаясь.

– Если я скоро умру, то я хотела бы получить ответ – о чем все это было? Что ты хотела сказать, в чем твое послание?

Я надеялась, что она изложит мне что-то псевдофилософское про эрос и танатос, на что я выражу свое восхищение, постараюсь удивить ее… Как же глубоко я заблуждалась.

Точилина удивленно взглянула на меня, словно не ожидала такого вопроса, а потом громко, в голос захохотала.

Успокоившись, она сказала:

– Лиза, я думала, ты умная женщина. Это Родионов все время пытался понять, найти второе дно. Мужики такие рациональные, все им надо объяснить, но обязательно, чтобы было понятно и логично. Чем больше следствие копало в этом направлении, тем веселее мне было. Разумеется, я убивала не без причины, но послание, манифест – это все вообще мимо.

– Тогда зачем?

– О, этого я тебе не скажу. Вдруг ты расскажешь кому-нибудь?

– Ты же сказала, я умру.

– Это не помешает тебе рассказать.

В каком смысле – не помешает?

Точилина проверила телефон, ухмыльнулась и снова сфотографировала меня.

– Просит доказать, что ты еще жива, – пояснила Точилина. – Клюет только на живую приманку. Даже жаль, что он должен умереть, он мне действительно нравится. Предсказуемый. Послушный. Дорогая, он едет сюда один, готова побиться об заклад.

– Что готова поставить? – спросила я.

– Ну, уж точно не тебя. Скажи, Лиза, тебе льстит, что он готов рискнуть жизнью, чтобы попытаться тебя спасти?

– Это потому что он хороший человек.

Похоже, Дима был моей последней надеждой.

– Дима? – Анна усмехнулась – Жалкий, самовлюбленный, мелочный, эгоистичный. Такие, как он, любят манипулировать другими, но проблема в том, что он сам легко поддается манипуляциям. Ростовцев любит сладкую ложь, потому что надеется сблизиться с кем-нибудь по-настоящему. Пообещаешь ему это – и можно из него веревки вить.

Это они за два дня так близко познакомились? Что-то не сходилось.

– Ты хорошо его знаешь, – сказала я.

– Конечно, мы уже почти год знакомы.

Точилина, очевидно, увидела непонимание в моих глазах и добавила, поясняя:

– Видишь ли, я кое-что умею. Нечто за рамками общепринятых представлений. И Дима умеет. Поэтому он способен мне помешать и должен умереть. Если не сегодня, то позже. Это не будет трудно. Потусторонние девушки – это его слабость.

Я совершенно не понимала, о чем она говорит. Но кое-что поняла однозначно – Анна Точилина не только опасна, но и безумна.

– А ты что-нибудь умеешь? – спросила она.

– С чего ты взяла?

– Ты из Энска, Лиза, здесь каждый второй что-то умеет. Но немногие понимают… Видимо, ты из большинства.

Интересно, мои осознанные сны сойдут за «что-то умею»? Выхода у меня все равно нет. Мое время уходит, и Анна не проявляет к моей персоне настоящего интереса. Она просто убивает время разговором со мной, в нетерпении ожидая Ростовцева, чтобы расправиться с ним. И если я ничего не сделаю, у нее, скорее всего, получится. Он считает ее одной из жертв, и не ожидает нападения с ее стороны.

Мне вспомнился старый рассказ Джека Лондона, «Любовь к жизни». Я действительно хотела жить. Тьма еще успеет поглотить меня, я никуда не денусь. Но пусть это будет не сегодня.

Решилась действовать, момент был подходящий. Одна только мысль о моей задумке заставляла желудок противно скручиваться, но что еще мне оставалось?

– Есть кое-что, – загадочно сказала я.

Анна с интересом посмотрела на меня.

– Говори, – великодушно попросила она.

– Я не могу сказать громко. Иначе нас услышат.

– Кто? – усмехнулась Точилина.

Да мне откуда, блин, знать, подумала я. Но вслух холодно сказала:

– Мне кажется, ты поняла, о ком я.

– Она? – встревоженно спросила Анна.

Я медленно кивнула. Похоже, я смогла захватить ее внимание.

– Подойди и наклонись. Я скажу.

Давай, Аня. Ты ничем не рискуешь. Просто подойди. Тебе ничего не угрожает.

Точилина подошла ближе и села на колени рядом. Мое сердце бешено застучало, адреналин разогнал кровь по венам. У меня была только одна попытка, и я вложила в нее все силы. Как только Анна наклонилась, чтобы услышать мой ответ, я бросилась на нее, целясь в горло. К сожалению, Анна успела инстинктивно броситься назад и мои зубы, прорвав кожу, лишь скользнули по ключице.

Я сделала ей больно, но не более того.

– Ах ты мерзкая тварь!

Точилина направила пистолет прямо мне в голову, и я закрыла глаза. Жаль… Но я, по крайней мере, попыталась.

– Нет, сучка жидовская, ты у меня так легко не отделаешься… – прошипела Точилина. – Ты будешь умирать очень медленно. И узнаешь, ЗАЧЕМ я убивала на самом деле.

Очевидно, она бесилась, потому что ее план дал трещину – мой укус скрыть было невозможно, и совершенно неясно, как его можно было объяснить.

Анна снова смотала полотенце и заткнула мне рот. Я пыталась укусить или лягнуть ее в процессе, но на этот раз мне ничего не удалось. Она походя пнула меня в живот, и я сразу скрючилась от боли. Удивительно, насколько она была физически сильна. Плюнув мне в лицо, Точилина оставила меня одну.

Трудно было принять, что истекают мои последние минуты. Что я больше никогда не увижу своих детей. Что, возможно, погибнет еще один хороший человек, а эта тварь будет безнаказанной. И еще я боялась не столько смерти как таковой, сколько страданий непосредственно перед ней.

Оставалась надежда только на находчивость Димы. Что у него есть еще оружие, что он догадается, что все убийства – это ее рук дело, что будет готов дать ей отпор.

К сожалению, эта надежда не оправдалась.

А пока, прижавшись спиной к холодной стене, я сидела на полу, привязанная к стальной трубе, с разорванной кожей на запястьях, и ощущала на себе, с какой силой человек перед гибелью надеется на чудо, со всей возможной страстью, с бесконечным упованием.

Ростовцева не пришлось ждать слишком долго. Я услышала рокот двигателя автомобиля, и расстроенно и горько улыбнулась. Дима не потрудился оставить машину за пределами слышимости и видимости, чтобы подкрасться к дому незамеченным.

Расчет Точилиной был прост и понятен. Она пряталась на втором этаже. Когда Дима войдет в дом, он увидит труп Родионова и сразу расслабится – опасность миновала. Потом услышит мои крики через кляп-полотенце и подбежит меня освобождать. Ловушка захлопнется. Анна спокойно спустится со второго этажа и выстрелит ему в спину так же, как и Родионову.

К сожалению, Ростовцев действовал именно так. Я услышала, как он осторожно и тихо – увы, недостаточно тихо, раз я слышала – открывает дверь и крадется в коридоре. Я молчала, понимая, что любой шум с моей стороны будет на руку убийце. Дима вошел в комнату и в недоумении уставился на тело майора. Затем с облегчением выдохнул, оглядел комнату и увидел меня.

Нет, Дима, это Точилина, это она!

Я отчаянно попыталась сказать это сквозь кляп и замотала головой, показывая, чтобы он ко мне не подходил, но изо рта донеслось только невнятное мычание.

– Лиза, я сейчас!

Он подбежал ко мне, не обращая внимание на мой предостерегающий взгляд. Может, он был и хорошим следователем, но опыт оперативной работы давно и бесповоротно растерял. Точилина стояла в дверях, направив оружие на нас.

– Стоять, Дима, – холодно сказала она.

Я закрыла глаза. Не хотела видеть шок и непонимание на его лице. Он все понял. Довольно быстро.

– Руки вверх. Медленно повернись. Только без глупостей – ты уже видел, что я умею стрелять.

Дима прошептал мне: «прости», и подчинился указаниям Точилиной. Она вошла в комнату и подошла чуть ближе, встав перед телом майора. У Ростовцева не было никаких вариантов, чтобы дернуться.

– У меня есть вопросы, Дима. Отвечай на них честно. Я пойму, если ты соврешь.

– Не сомневаюсь, – спокойно ответил Ростовцев. – Только какой мне смысл говорить правду? Сначала отпусти Лизу, и тогда мы найдем общий язык.

Дима пытался выбить выгодную сделку. Ты – мне, я – тебе. Только позиция для переговоров была слабая.

– Этого не будет, Дима.

– Тогда пошла на хуй, тупая ты сука.

В ответ она опустила пистолет, прицелившись Ростовцеву в пах, и подмигнула.

– Опасное предложение, дурачок. У меня не заржавеет, ты же понимаешь? Давай лучше так: если ты не будешь со мной честен, я сделаю с Лизой такое, что ты сам будешь просить ее убить. Я смогу. А если ты мне все расскажешь, вы умрете быстро и без боли.

Конечно, она врала. Но ничего лучше этого обещания мы получить все равно не могли. Анна была хозяйкой положения. Дима молчал.

– Это твое «нет»? – спросила Точилина. – Мне что, начать считать до трех? Два…

– Хорошо… – Дима сдался. Но выход действительно не просматривался. – Спрашивай.

– Умничка. Как ты думаешь, каким образом Родионов на меня вышел?

– Я не знаю… Он никому ничего о тебе не говорил. Ты же сама была в курсе расследования… Черт, как я мог так облажаться!

Как она могла быть в курсе? Что между ними было, что вообще происходило в данный момент? Я совершенно запуталась, но уже не пыталась разобраться. Я лишь надеялась, что они проговорят подольше. Все было просто – пока Точилина спрашивает, а Дима отвечает, я продолжаю жить.

Мне показалось, или в комнате что-то изменилось? Я никак не могла уловить, что именно.

– Не расстраивайся, Дима. Ты не виноват – я хорошо умею лгать. Ты лучше подумай хорошенько. Приложи усилия.

– Ты вообще никак не фигурировала в деле, пока он не попытался тебя убить!

О Господи… То, что я, наконец, заметила, наполнило меня одновременно и надеждой, и ужасом.

– Это я в деле никак не фигурировала. А у него лично – фигурировала. Родионов точно знал, что это я. Он не мог выйти на меня случайно. Что на меня указывает?

– Слушай, у тебя же был более полный доступ, чем у меня…

В каком смысле – у нее был более полный доступ? Данное утверждение означало, что в следственной группе был человек, сливавший ей информацию. За деньги или по иным причинам… Я бы задумалась над этим, но все мое внимание было поглощено другим – медленными и осторожными движениями мертвеца в противоположной части комнаты.

– Дима, кто в этой комнате следователь – ты или я? Если ты не скажешь, где я оставила след, то мне придется на тебя надавить.

– Анна, ты не поняла. Я попробую разобраться, но мне нужны для анализа все материалы. Может быть, Родионов дал мне не все. Что он от меня скрыл? Ты знаешь?

Родионов вставал за ее спиной медленно, осторожно и тихо. Его лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Пристальный взгляд пустых серых глаз сверлил затылок Точилиной. Дима говорил с Анной, и интонация его голоса никак не изменилась. Он не мог не видеть того, что происходит за ее спиной, но, очевидно, прекрасно владел собой и никак не подавал вида. А, может, он не реагировал по другой причине? Образ восставшего из мертвых майора был настолько невероятен и сюрреалистичен… Я подумала, что на самом деле и нет никакого ожившего Родионова. Просто мой разум под воздействием стресса и страха порождает эту галлюцинацию.

– Если здраво подумать, – сказала Точилина, – он мог скрыть что-то только из первых дел. Еще до того, как ты присоединился… Так, подожди, Дима. Лиза, – Анна внезапно обратилась ко мне. – Можешь не утруждаться, я сразу заметила, как старательно ты таращишь глаза мне за спину. Можешь успокоиться, я не обернусь.

Выпрямившись, майор занес свою багровую от запекшейся крови ладонь левой руки над головой Точилиной, а правой коснулся поверхности напольного зеркала. Оно еле слышно скрипнуло об пол и слегка повернулось. Сменился угол отражения, и я увидела в зеркале лицо Ростовцева. Дима улыбался.

Неужели это действительно происходит? Глаза Анны широко раскрылись от удивления и страха, она все же начала оборачиваться, но было поздно.

Одним коротким движением Родионов опустил свою ладонь ей на макушку, и в этот момент как будто все силы оставили Точилину. Словно в один момент из нее изгнали всех бесов. Ноги подкосились, и она грузно шлепнулась на пол, отбросив пистолет в сторону.

– Иеото неможвно… – ее голос стал каким-то жеваным и странным. Я с трудом поняла, что она сказала – «это невозможно». Слова звучали, как у глухого человека, который пытается говорить, сознательно напрягая связки, но получается плохо, потому что он не слышит собственного голоса. Только она все прекрасно слышала…

– Воштыамойидал…

Это я уже не поняла.

– Чтобы к этому привыкнуть, нужно практиковаться несколько лет, – ответил майор.

Точилина в панике попыталась встать, но у нее ничего не вышло. Ее конечности неуклюже отталкивались от пола, но принять какое-то равновесное положение не получалось.

И тогда она начала кричать. Крик ее скорее напоминал какой-то ужасный утробный вой.

Родионов выругался, деловито подошел ко мне, пройдя мимо Ростовцева, и снял с меня полотенце, освободил мне рот. Затем вернулся к катающейся по полу Анне. Несколько раз ударил ее в лицо – без злости, совершенно хладнокровно, чтобы не дергалась. Пока она морщилась от боли, майор заткнул ей рот так же, как она затыкала его мне, затем перевернул ее на живот и застегнул браслеты наручников у нее за спиной. Я увидела на спине его куртки след от пулевого ранения с запекшейся кровью, но непохоже было, чтобы рана хоть как-то ограничивала движения Родионова.

То, что он сделал с Анной, было вне моего понимания.

Пока майор вязал Точилину, Дима стоял рядом, не шевелился и безотрывно смотрел в зеркало, на отражение нашей несостоявшейся убийцы. Не знаю, что он там увидел. Видимо, все никак не мог отойти от шока.

Закончив с наручниками, Родионов взял из ящика стола длинный кухонный нож и снова подошел ко мне.

– Потерпи, – коротко сказал он и деловито просунул лезвие между моим запястьем и пластиковой стяжкой. Одно движение – и пластик с легким щелчком разорвался, наконец-то освободив меня.

Отвлекшись от зеркала, Ростовцев, наконец, пришел в себя и бросился ко мне.

– Ты цела? – обеспокоенно спросил он.

– Да, все нормально. Она меня не тронула.

Родионов подошел к брошенному Точилиной пистолету и аккуратно поднял его с пола, обернув носовым платком.

– Интересно, откуда у нее такая крутая волына… – сказал он.

– Это мой, – честно признался Дима. – Дал ей для самозащиты.

– Держи, гений, – Родионов вернул оружие владельцу. – И впредь не суй свой ствол кому попало.

Прозвучало крайне двусмысленно. Очевидно, так и было задумано.

Дима ничего ему не ответил. Помог мне подняться.

– Что вы с ней сделали? – спросила я у майора.

– Применил немного малоизвестной, но эффективной психотехники. Не смогу объяснить, это нужно прочувствовать.

Какая такая психотехника? Что за чушь? Но пояснять он, очевидно, ничего не станет. По крайней мере, при Ростовцеве.

– Вы ранены, – сказала я.

– Есть такое. Но можете не переживать – пуля прошла навылет, важные органы не задеты. Кровотечение прекратилось. Я хорошо контролирую боль. Спокойно проживу еще пару суток, даже без медицинского вмешательства.

Теперь, когда опасность миновала, я увидела совсем другого Родионова – рассудительного, спокойного. Ничего общего с человеком, который направлял мне в лицо пистолет еще вчера.

Но Диму, похоже, интересовало другое. Как будто эти способности Родионова – какая-то мелочь.

– Она долго будет такой? – спросил Ростовцев.

– Если я ей не помогу, то очень долго. До конца своей жизни, если точнее. Потому что я не буду ей помогать.

– Саша, мне нужно поговорить с ней. Наедине.

– Посмотрим, получится ли, – усмехнулся Родионов.

– Ты же… Ты же не хочешь убить ее?

– Очень хочу. Но кто я такой, чтобы преступать закон, Дима? Заслуживаю ли я права судить?

– Заслуживаете, – сухо ответила я, сжав пересохшие губы.

– Правда? Любопытно… Но все же, я не вправе. Я не испытывал такого ужаса, как все эти женщины. Вот вы, Елизавета Лазаревна, другое дело. От ужасной и мучительной смерти вас отделяло несколько минут. Вы храбро боролись, но ваша попытка спастись провалилась… вы сполна хлебнули отчаяния. И сейчас, – Родионов повернулся и указал ножом в сторону Точилиной, – это животное находится в вашей власти.

– Лиза, не надо. Не слушай его. – Дима обратился ко мне, понимая, куда клонит Родионов. Я тоже это прекрасно почувствовала.

– Что вы посчитаете справедливым для этой женщины? Какой приговор вынесете?

Вот и прозвучало это холодное и страшное слово. Приговор.

Я холодно посмотрела на Точилину, и вдруг меня осенило. Я поняла, что она делала, какой смысл был в ее действиях, как именно она подбирала жертв. Всех этих женщин, независимо от их возраста, внешности, замужнего статуса и количества детей, объединяло одно – они были счастливы. В их глазах на фотографиях была сама любовь, все они были воплощением триединой женственности – чьи-то матери, жены, дочери. Точилина не была сумасшедшей – по крайней мере, в смысле невменяемости. Она будто забирала у них то, что не имела сама. Совершая это омерзительное действие, она словно оскверняла их души. Зло, как оно есть – внешне привлекательное и разлагающее изнутри. Фрукт с красочной кожурой вокруг гнилой сердцевины.

Передо мной словно наяву пронеслись все образы, все слезы осиротевших детей, ослепших от горя матерей, овдовевших мужчин… Что там говорил Макс? Пусть рука моя не дрогнет… В данном случае не дрогнет голос. В покрасневших от ярости глазах сами собой всплыли строки Книги. Завета моего народа. И я ответила Родионову:

– «Кто убьет какого-либо человека, тот предан будет смерти. Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб, как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать». Левит, глава двадцать четвертая, стихи семнадцатый, девятнадцатый и двадцатый.

Когда я читала Библию последний раз? В четырнадцать?

– Интересно… – задумчиво сказал Родионов. – Ветхозаветный подход. Уважаю.

Он быстро подошел к Точилиной, присел на одно колено, свободной рукой прижал ее голову к полу и с размаху засадил ей нож прямо между ног.

Анна глухо завыла в полотенце, заткнувшее ей рот, и бешено задергала ногами. Казалось, ее глаза сейчас вылезут из орбит. Никогда не видела, чтобы кому-то было настолько больно. Меня замутило и даже злая мысль, что я могла бы оказаться на ее месте, не заставила меня собраться. Скорее наоборот. Я не выдержала, меня согнуло пополам и вырвало.

– Господи, Саша… – прошептал Ростовцев.

– Какие все чувствительные, – с насмешкой сказал майор. В его голосе не было ни намека на гнев. – Я сделал ровно то, о чем она меня просила, – он кивнул в мою сторону. – В точности.

– Добей ее, – умоляюще попросил Дима.

– Уверен? Ты вроде хотел ее о чем-то спросить. Теперь она нам все расскажет.

– Пожалуйста.

Родионов пожал плечами.

– Ну ладно, как скажешь.

Он рывком перевернул Точилину на спину, сел ей на грудь и сжал шею своими сильными руками. Родионов душил ее без ненависти. Лицо его выражало презрение и равнодушие. Словно он собирался шлепнуть тапком таракана. Через минуту все было кончено.

X

После недолгих обсуждений майор следственного комитета Александр Родионов и внештатный сотрудник полиции Дмитрий Ростовцев пришли к соглашению, как именно стоило представить дело. Я решила довериться профессионалам – кому еще фабриковать улики и путать следствие, как не им? Так что я просто слушала молча, стараясь запомнить подробности и лишний раз ни о чем не спрашивать.

Удерживать внимание на их диалоге удавалось с большим трудом. Мне было практически все равно, до чего они договорятся, накатила тяжелым грузом апатия. Чудом спасшись от смерти, организм включил торможение нервной системы.

Сегодня я не умру. Ну и ладно, ну и хорошо. И на том спасибо.

Итак, что же произошло на самом деле?

В ходе расследования следственной группой было определено общее звено, связывающее всех жертв – все они в разное время наблюдались в одной женской консультации.

Крамаренко было только семнадцать, и детей она не имела? Детей не имела, зато аборт уже успела сделать. Теперь игра пошла в открытую, и Родионов говорил все, что знает. Эта информация оказалась неожиданной для Ростовцева.

– Так ты вышел на Точилину? – спросил он.

– В том числе. Все дорожки вели в это учреждение. Я сразу заподозрил персонал.

– Но всех проверяли, – возразил Дима.

Майор пожал плечами.

– Очевидно, не очень тщательно. Тогда я еще не руководил.

В дальнейшем назначенный руководителем следственной группы майор Родионов определил в качестве главной подозреваемой Анну Точилину. Но улики были косвенные и чтобы вывести убийцу на чистую воду, необходимо было нестандартное решение. Им стала оперативная игра – план, который был составлен майором Родионовым и внештатным сотрудником полиции Дмитрием Ростовцевым, привлеченным к расследованию в качестве эксперта-консультанта. К сожалению, Точилина узнала, что находится в разработке и решила действовать на опережение. Это может говорить о возможной утечке данных расследования.

Не имело значения, что такой утечки не было. «Пусть проверяют» – заметил Родионов. – «Может, какую другую грязь найдут. Чистка никогда не бывает лишней».

Чтобы дезорганизовать работу следственной группы, подозреваемая попыталась устранить ее руководителя. Это не удалось, и в результате нападения Точилина оказалась в коме. Но улик все равно было недостаточно, и тогда было принято решение подготовиться к ее пробуждению творчески – на случай, если оно произойдет в ближайшее время. Преподнести ей подарок судьбы – внезапное и абсурдное подозрение в адрес майора Родионова. Это было задачей Ростовцева. Для реализации этой задумки в Энск была вызвана Елизавета Иванова – малоизвестная журналистка из Иркутска. Она должна была обеспечить публикацию заведомой дезинформации по делу энского маньяка, чтобы обвинения в адрес Родионова смотрелись весомей. Сложившийся расклад давал Точилиной шанс избежать ответственности – при условии смерти основных действующих лиц расследования. Вызывая огонь на себя, майор рассчитывал проявить жестокую сущность убийцы.

Получилось так, что выход Точилиной из комы совпал по времени с завершением работы над публикацией.

Подозрительно ли это совпадение? Конечно. «И это прекрасно», – сказал Родионов. – «Люди не верят в кропотливую следственную работу. В скольких фильмах и книгах преступления раскрываются в результате целого ряда нелепых и неожиданных удачных совпадений? Люди любят совпадения».

Инсценировав нападение на журналистку, Родионов пустился в бега, а Ростовцев и Иванова остались присматривать за Точилиной. К сожалению, все предусмотреть не удалось. Убийце удалось захватить Иванову в заложники, в качестве приманки для майора. Неожиданным фактором оказалось незарегистрированное оружие, которым владела Точилина. В результате схватки, майор Родионов получил легкое огнестрельное ранение, а убийце удалось временно скрыться. Она ранена и не должна уйти далеко. Возможно, умрет где-нибудь в лесу.

К сожалению, преподнести труп Точилиной следствию на блюдечке не представлялось возможным – повреждения тела никак нельзя было списать на самооборону. Так что она должна была просто исчезнуть. «Я готов к последствиям» – сказал майор. – «Все-таки упустил убийцу, за такое не погладят по головке. Главное, я сам знаю, что она больше не убьет».

Я попыталась представить, как наша история будет звучать со стороны. Получалось, мягко говоря, не правдоподобно. Можно ли было поверить в такой бред? Расчет был на то, что все захотят поверить. Потому что это было очень удобно.

Мужчины завернули тело Точилиной в ковер и бросили в багажник автомобиля Ростовцева. Они предложили мне подождать их в доме, но я захотела поехать с майором.

– Я не доверяю ему, Лиза, – тихо сказать мне Дима. – Он опасен.

Безусловно. Но не для нас.

– Мне нужно кое-что узнать, – ответила я.

– Я понимаю. Но предпочту рационально объяснить себе все сам.

Удобно, Дима. Но я так не могла. Мне нужно было все выяснить досконально. Хотя бы попытаться.

– Александр Семенович, вы не возражаете, я поеду с вами?

– Конечно, Елизавета Лазаревна., – вежливо ответил майор. – Я все равно собирался вам это предложить. Мне нужно вам кое-что сказать.

Освещая фарами пустую грунтовку среди ночного леса, мы двинулись в путь.

– Спасибо, что спасли мне жизнь, – сказала я.

– Всегда пожалуйста, Елизавета Лазаревна.

Воздав должное этикету и вежливости, я спросила прямо, без каких-либо предисловий:

– Я все-таки хочу знать – что вы с ней сделали?

В ответ Родионов только устало вздохнул.

– Помните, как говорила Анна: «я кое-что умею». Так вот, я тоже кое-что умею. Но что касается природы этого умения… Скажем так, оно точно имеет рациональное и научное объяснение, но у меня его нет. Это как с мобильным телефоном – чтобы эффективно им пользоваться, не нужно знать, как он работает.

Не сказать, чтобы я ожидала чего-то другого.

– Вы уже могли подобное видеть, – добавил он, ухмыляясь. – Кашпировский так делал.

– Кашпировский – шарлатан, – категорично ответила я.

Родионов в ответ утвердительно кивнул.

– Я тоже, – сказал он. – Что я сделал – это не тот вопрос, который я от вас ждал.

– А о чем вы думали, я вас спрошу?

– Как я справляюсь с убийством человека.

– У вас это не первый раз? – спросила я с нажимом.

– В таком плане – разумеется, первый, – ответил Родионов, но сказано было так, что я сразу поняла – разумеется, нет.

– А в другом плане?

– Дважды.

– Это очень трудно?

Разумеется, это должно быть трудно. Но я ничего не чувствовала. Никакого чувства вины, никакой рефлексии, никаких особых переживаний.

– Зависит от условий. Когда я убил впервые, это было на службе еще в советской милиции. Я был молод и неопытен, и к перестроечной грязи еще не успел привыкнуть. Застрелил во время задержания одного бандита.

– Это был ваш долг.

Майор усмехнулся.

– Мне непросто это далось. Плакал ночами, как маленькая девочка. Хоть я и был молодой дурак, но прекрасно понимал, что тот другой – это тоже молодой дурак. Я просто запаниковал и лишил человека жизни. Можно было в ногу выстрелить, в плечо. А я всадил прямо в голову. Испугался.

– Это в те времена он был мелкий преступник. А в девяностые кого-нибудь убил бы или ограбил.

– Я тоже убедил себя в этом и сразу почувствовал облегчение.

Я промолчала.

– Сегодня был другой случай. Сегодня я буду спать, как младенец. И я не собираюсь ни исповедоваться, ни спорить, – продолжил Родионов. – Мы убили ее, но она это заслужила. Я просто не хочу, чтобы то, что случилось, оставалось на вашей совести, Елизавета.

– Моя совесть молчит, – спокойно ответила я.

И это было правдой.

– Рад это слышать. Пусть так будет и впредь. Для нашего общего блага.

Эти слова прозвучали зловеще. Я кивнула, показывая, что понимаю.

– Я все равно убил бы ее, – сказал Родионов.

Он говорил это как-то неубедительно. Мне кажется, обманывал. Хотел убедить меня в неизбежности получившего исхода. Убедить, что выбора не было. Но в этом не было необходимости. Я не жалела о том, что случилось. Я сделала то, что должна.

– Я принял решение после убийства Ионовой, – продолжал майор. – Знаете, что-то внутри перевернулось, пока я присутствовал на вскрытии. Когда извлекли плод…

– Прошу вас, не надо. Я понимаю вашу мотивацию. В конце концов, я же мать.

Остановившись на небольшой опушке, майор вышел из машины. Удивительно, что пулевое ранение – каким бы легким оно не было – его совсем не беспокоило. Мужчины достали из багажника тело Точилиной и две лопаты. Благодаря теплой осени мороз еще не успел прихватить землю как следует, и уже через час все было кончено. Обратно я вернулась уже с Димой.

В доме мы еще раз сверили наши показания, чтобы они совпали с уликами. Все следы – кровь Точилиной, майора, моя – все укладывалось в заученную версию. Даже лужа рвоты приходилась к месту – как результат стресса и напряжения.

Как удобно.

Я очень устала.

Когда мы вернулись в Энск, на часах было пять утра. Впереди нас ждали бесконечные напряженные многочасовые допросы, объяснения, показания… Родионов сразу же собрался в больницу, и уже оттуда звонить в следственный комитет – согласно легенде, нужно было сдаваться сразу – чтобы по горячим следам объявлять в розыск убийцу. Я попросила дать мне хотя бы час. Мы с Димой решили подойти чуть позже, чтобы подтвердить показания майора. Эту задержку легко было объяснить – я все-таки обычная слабая женщина, пережившая страшную ночь на волоске от гибели. Мне нужно было привести мысли в порядок и успокоиться.

Это звучало правдоподобно.

– Дима, я приму ванну, – устало сказала я Ростовцеву.

– Хорошо, – спокойно ответил он. – Только не запирайся, пожалуйста. Я не буду тебя тревожить.

– Как скажешь, – я пожала плечами и ушла в ванную комнату.

Горячая вода… потрясающее ощущение расслабленности. Я уже много лет не принимала ванну вот так. Удивительно, как, оказывается, это здорово.

Минут через пятнадцать, Дима крикнул через дверь:

– Лиза, возьми пену для ванны и размешай. Мне нужно срочно с тобой поговорить.

А обещал не тревожить…

Я как раз выключила воду, потому что она добралась мне до шеи. Очевидно, Дима прислушивался к шуму воды и ждал этого момента.

Я бы предпочла оставаться в одиночестве, но все же послушалась. Когда плотная белая пена полностью покрыла водную поверхность, я сказала:

– Можешь заходить.

Ростовцев вошел в ванную с небольшим целлофановым пакетом, в котором лежало несколько кубиков льда.

– О чем ты хотел со мной поговорить?

– Ни о чем.

Дима сел рядом, достал из пакета один из прозрачных кубиков и приложил к моей разбухшей щеке. Этот кубик сильно опоздал… И все же меня тронуло его внимание.

– Прости меня, – сказал Дима. – Прости, что втянул.

И только тогда, первый раз за все эти безумные сутки, я не выдержала и разрыдалась.

Эпилог

Как ни странно, следующая неделя прошла намного спокойнее и проще, чем я ожидала. Если Родионова и Ростовцева дергали на допросы практически в непрерывном режиме, то во мне однозначно признали невинную жертву обстоятельств. Без пяти минут жертву серийной убийцы. И в любом случае – несчастную жертву горе-следователей, запутавшихся в своих играх и интригах.

Как только смогла, я купила себе новый телефон и связалась с родными – оказалось, они по мне не особо и скучали.

– Мама, не переживай за нас. Тебе нужен отдых, – снисходительно сказала Соня. Да уж, отдых. Я была рада, что в ее взгляде снова читается оптимизм. Дочурка пришла в себя, справилась самостоятельно. Молодчина.

И хотя я ужасно скучала по детям, все равно пришлось «отдыхать» в Энске – поневоле, разумеется. Хотя мне и не запретили напрямую покидать город, никто не понял бы отъезда в такое время.

Редактор горячо поздравил меня с крупной публикацией и попросил подумать насчет книги. «История отличная», сказал он. «Захватывающая». Я обещала, что подумаю, но решила твердо – никаких книг.

На съемную квартиру не вернулась, осталась у Ростовцева. У него была достаточно большая квартира, и мне, откровенно говоря, нравилась его компания. В быту, вне своей профессиональной деятельности, Дима оказался достаточно аккуратным, не похожим на типичного холостяка – из тех, которые начинают готовить еду с мытья тарелок.

К своему удивлению, я узнала, что он ни разу не был женат. Странно – он определенно имел успех у женщин, это чувствовалось в общении. «Просто еще не встретил ту единственную» – задумчиво сказал он.

Мы неплохо сдружились. Мне почему-то захотелось продемонстрировать ему, как много он теряет в одиночестве, и я устроила марафон домашней еды – из русской и еврейской кухни. Я неплохо готовила, что неудивительно – мне приходилось кормить большое количество ртов.

Я была благодарна ему за хорошо проведенное время. Когда выпала возможность, нам удалось посетить Энский драматический театр – сто лет там не была. Получается, ему все-таки удалось сводить меня на свидание. Правда, я не воспринимала наш поход в этом ключе. Я просто почувствовала себя живой – в первый раз за эти пять лет. Жаль, что мне для этого нужно было практически умереть.

Ростовцев очень старался, чтобы я забыла весь ужас, который испытала по его милости. И надо отдать ему должное – у Димы это неплохо получалось.

В пятницу вечером, к исходу второй недели моего нахождения в Энске, он пришел домой с огромным пакетом, откуда извлек бутылку дорогого вина и разного рода деликатесные разносолы – в данном случае, они, очевидно, должны были варварски послужить в роли закуски.

– Празднуем, – с порога объявил он.

– С чего вдруг? – криво усмехнулась я.

– Сегодня утром я имел прекрасный разговор со старшим следователем по нашему делу. И если к товарищу Родионову осталось еще много организационных вопросов, связанных с его грядущим понижением в должности и звании, а также будущей переаттестацией, то мы с тобой больше не заботим родные следственные органы, в связи с чем у меня для тебя подарок…

Он сунул руку за пазуху и вынул из внутреннего кармана куртки… билет на поезд. Я взвизгнула от счастья, как маленькая девочка и вырвала его из Диминых рук.

Ничего себе. СВ. Дима выкупил мне целое купе.

– Дима, не стоило, – несколько испуганно сказала я.

– Молчи. Ты заслужила как никто. Это меньшее, что я могу для тебя сделать – поскорее отправить к любимым детям в максимально комфортных условиях. И вообще сегодня отдыхай, сегодня ужин с меня.

– Спасибо, – искренне сказала я, поцеловала Диму в щеку и пошла собирать вещи, пока он готовил. Ну как, «готовил» – это громко сказано. Разлил вино и аккуратно разложил закуску.

С намеком было это вино?… Разумеется, да. Наш последний вечер в Энске. Если даже и встретимся после – такого вечера уже не будет. Исчезнет эта атмосфера. И если не решиться сейчас, я не решусь уже никогда. Я уже большая девочка и все понимала. Но я также знала, что Дима не будет проявлять инициативу. Он скорее предпочтет отпустить меня своей хорошей подругой, чем рискнуть моим доверием. И если мне действительно захочется большего, то действовать придется самой.

Мы пили вино и весело болтали, словно старые хорошие друзья. Он забавно шутил, был очень милым, добрым и заботливым.

Я и сама не заметила, как мое твердое и строгое когда-то «нет» постепенно превратилось в такое игривое и несвойственное мне «почему бы и нет?».

***

Ночью наконец-то выпал первый снег. Провожающий меня Энск был укрыт белым покрывалом, словно саваном. Сегодня этот город не вызывал тяжелых чувств. Не такой уж он и плохой. Здесь меня всегда ждали прекрасные воспоминания. Здесь я была счастлива когда-то. Нужно это ценить.

Провожая меня на поезд, Дима необычно мялся, был серьезен и молчалив. Он занес чемодан в купе и закрыл дверь.

– Вот это да, – восторженно произнесла я.

Мне еще никогда не приходилось путешествовать в такой роскоши. Дима никак не отреагировал. Я не хотела, чтобы он тяготился лишними и ненужными мыслями. Взяла его за руку, усадила рядом. Он потянулся ко мне, чтобы поцеловать, но я остановила его легким движением ладони.

– Дима, не нужно. Ничего плохого не случилось. Мы уже достаточно взрослые, правда? Свободные люди. Нам было хорошо, и я ничего от тебя не хочу и не жду.

Отчего-то мои слова не успокоили его, а как будто ранили.

– А если я скажу тебе, что люблю тебя.

Ничего себе признание. Внезапно. Сердце упало вниз, а затем бешено забилось в испуге. Я постаралась спокойно улыбнуться в ответ, скрывая неловкость и недоумение:

– Тогда я отвечу, что не стоит путать хороший секс и большое чувство.

Дима раздраженно вздохнул.

– Лиза, я уже в том возрасте, когда не путают отличный секс и большое чувство.

Его акцент на слове «отличный» мог бы мне польстить, но мое лицо вспыхнуло отнюдь не от смущения.

– Ты говоришь так, будто первый раз влюбился, – я подперла щеку ладонью и с грустью посмотрела на него. Угораздило же меня.

– Не смотри на меня так. Я не наивный дурачок, Елизавета. Я знаю, как сильно ты любишь своего первого мужа и не претендую занять его место. Я буду счастлив самому маленькому уголку в твоем сердце. Потому что знаю, насколько оно большое.

– Провожающие, на выход, – раздался по вагону зычный голос проводницы. Она меня просто спасала, потому что я не знала, что ответить Диме. Точнее, я знала, что скажу «нет»… Наверно. Я не решалась рубить с плеча. По крайней мере, не сейчас. Это было так непохоже на меня прежнюю.

– У тебя впереди длинная дорога и любимые дети. Я позвоню тебе на следующей неделе. Прошу тебя, дай мне шанс. Пообещай мне подумать…

Пообещать подумать. Это так немного. Он действительно отличный манипулятор. Я кивнула и тихо сказала:

– Обещаю.

– Спасибо.

Дима открыл дверь и поспешно вышел. Не оставил возможности для дружеского прощального поцелуя. Прости, прощай… Такой поцелуй его не устраивал.

Я надеялась помахать ему рукой, но он не подошел к окну. Дима не хотел прощаться.

Поезд наконец-то уносил меня домой, а я не знала, что мне делать… Какой горький урок.

Похоже, не знать, что делать – это и есть по-настоящему жить.

Товарищество

Несмотря на то, что били его с матом и злым рычанием, Олег Некрасов чувствовал некоторую искусственность процесса. Да, похитили его грязновато, приложив по голове в процессе, как следует напугав, но вот поездка в грязном багажнике «шестерки» уже была как-то по не времени, для две тысячи тринадцатого.

Это был уже перебор.

Как будто перед депутатом разыгрывали некий спектакль. По приезду на место, едва открыв багажник, ему сразу набросили на голову непрозрачный мешок и потащили под руки по шуршащей дорожке, где-то в загородном доме. Рядом нежно журчал ручей, по всей видимости, бывший частью дизайнерского ландшафта, и лаял большой пес.

Затем Некрасова стащили вниз по каким-то ступенькам, небрежно бросили на каменный пол и сдернули мешок. Избивать начали практически сразу, ничего не объясняя. С этого момент Олег расслабился и больше не боялся. Его не хотели убивать – иначе уже бы убили и закопали в лесу. Его даже не хотели калечить – удары были, несмотря на тяжесть, очень аккуратными – бандит, пыхтя и матерясь, от души бил Некрасова по ногам и рукам, но профессионально не трогал голову, живот, спину и пах. Его не собирались пытать ради получения какой- либо информации – иначе уже раздели бы догола, чтобы почувствовал себя беззащитным, окатили ледяной водой и продемонстрировали блестящий и наточенный инструмент для допроса.

Несмотря на всю грубость обращения, Олег понял – это просто особым образом оформленное послание. И даже понял, от кого – Салман Аджоев был достаточно суровым человеком, чтобы играть в девяностые, но при этом достаточно разумным, чтобы знать, где проходят границы допустимого.

Конечно, Некрасов рассчитывал на более цивилизованный подход, но столкновение так или иначе было неизбежно. Понимая это, Олег искал не конфронтации, но синергии. Ему было что предложить Салману Азизовичу.

Пришла пора играть роль политика, она неплохо удавалась Олегу. Он поднял руки, жестом прося прекратить избиение.

– Ты понимаешь, гнида, почему ты здесь?

Прищурившись от света висящей под потолком лампочки, Некрасов постарался разглядеть лицо собеседника. Им был Сергей Деркач. Деркач был близким соратником Аджоева – из тех, кто не известен широкой публике, никогда не сидел и не светился. Но если тщательно навести справки, то его роль в организации Салмана становилась куда более значительной. Некрасов знал больше, чем простой обыватель – перед тем как наводить мосты в Энск, он навел справки более чем тщательно. Деркача и Аджоева связывало общее афганское прошлое. Сохраненное с войны боевое братство обеспечивало самое главное качество Деркача – абсолютную верность. Среди умных людей это качество ценилось очень высоко как крайне редкое, а в преступном мире – особенно.

Внешность тупого качка скрывала под собой по-настоящему опасного и умного противника. И в этом было некое противоречие – чтобы привести в чувство непуганого дурачка из Иркутска, можно было нанять мелкую гопоту.

Похоже, Салман Азизович тоже умел наводить справки.

Деркач отошел в угол, взял стоящую там старую табуретку и швырнул ее в депутата.

– Сядь, – холодно приказал он.

Некрасов подчинился. Удерживать равновесие на кривой и шатающейся табуретке было очень непросто.

– Ты влезаешь на занятую территорию, – сухо и мрачно пояснил Сергей. – К уважаемым и серьезным людям.

Он поставил стул напротив Некрасова и сел, закинув ногу на ногу.

– Со всем уважением, Салман Азизович не совсем верно понял мои намерения.

Деркачу стало противно. Он откровенно считал Некрасова таким же ничтожеством, как и всех прочих знакомых ему местных политиков. Сейчас этот будет лебезить и унижаться, решил он.

– Да, меня интересует Энск, я хочу здесь работать, – продолжил объяснять Некрасов. – Но я ни в коем случае не собираюсь нарушать сложившийся порядок вещей. Мои интересы лежат совершенно в иной плоскости.

– Я никакого Салмана Азизовича не знаю. Ты собираешься пересечь границу. Красную черту. Тебя вежливо просят развернуться и заняться другими делами.

– Сергей Георгиевич, зачем же вы так… – депутат с укором посмотрел на Деркача. – Если бы я мог поговорить с господином Аджоевым, мы смогли бы разрешить все вопросы к взаимному удовлетворению.

Деркача несколько раздражало, что скользкий депутат знает о его персоне. Но этого следовало ожидать – знающих людей было достаточно, чтобы информация о структуре организации Аджоева была относительно известной. Не полностью открыта, но при определенных возможностях… Удивительно, что у такой мелочевки, как Некрасов, такие возможности были. Или за ним стоит кто-то посерьезней?

– Как я уже говорил, я не знаю господина Аджоева. Но, думаю, человек он уважаемый и серьезный. Не станет тратить свое время на шестерку.

– Возможно, стоит оставить ему возможность это решать?

Некрасов сказал это осторожно, но Деркач все равно воспринимал такой вопрос как вызов.

– Мне неинтересно твое мнение. Ты получил послание и должен дать ответ.

Олег внимательно посмотрел собеседнику в глаза… Глаза – зеркало души. Если смотреть внимательно, можно прочитать сокровенные эмоции человеку по изменению морщин вокруг глаз, бегающему взгляду, прищуру…

Некрасов знал, что Деркач и Аджоев вместе служили в Афганистане. Там служили тысячи солдат, были среди них и земляки из маленьких русских провинциальных городков. Но не все возвращались домой, чтобы создать крупную преступную группировку и пронести свою боевую дружбу сквозь девяностые годы.

Олег ощутил палящее солнце и сухой горный воздух. Его взгляду живо представилась картина – попавший в засаду отряд советских солдат. Их уазик подорвался на небольшой мине, одинокий стрелок из «духов» пытался добить выживших. Его отправили на встречу с Аллахом, но ему удалось отнять две жизни из четырех. Вертушка опасается соваться глубоко в горы и может забрать солдат только в низовье. Некрасову наяву представилась картина – двое воинов-интернационалистов, буквально – русский и езид – уходят из горного ущелья. Один из них ранен и просит товарища оставить его. Просит оставить всерьез, без пафоса, понимая, что бросить его разумно, и никто не осудит, в первую очередь он сам. Но товарищ отказывается и ставит свою жизнь на кон, не имея возможности уйти быстро и незаметно. Такие ситуации превращают друзей в братьев.

Кого же из них ранили?

Некрасов еще раз бросил беглый взгляд на Деркача и понял – ранен был Сергей, а тащил Салман.

– Сергей, мой ответ будет таким, – спокойно сказал Олег. – У Салмана Азизовича есть интересующая меня информация. И мне нужно его разрешение устроиться в Энске. Я надеюсь на его благосклонность и понимаю, что она не может быть куплена за деньги. Мне есть что ему предложить. Но обсуждать это мы будем только наедине.

Деркач ухмыльнулся. По крайней мере, Некрасов не боялся. Хотя и стоило… Но Сергей уважал смелость в любом случае – даже когда человек сильно недооценивал опасность своего положения.

Олег увидел, что его собеседник все еще колеблется и решил рискнуть. Хотя и понимал, что может ухудшить свое положение.

– Сергей, ты обязан Салману еще с Афганистана. Ты должен передать ему мое предложение о встрече.

– Я тебе, сопля, ничего не должен.

– Зато своему руководителю ты должен очень много. Такой долг и так непросто отдать. Стоит ли его умножать?

Увидев, как на лице Сергея на мгновение мелькнуло тревожное выражение, Олег добавил, стараясь развеять колебания:

– Я уверен, что твоя верность не исчерпывается собачьей преданностью за спасенную когда-то жизнь. Поверь…

Договорить Некрасов не успел. Он искренне не вкладывал в словосочетание «собачья преданность» какой-то негативной коннотации, но Деркач понял сказанное по своему и нанес очень точный и сильный удар ногой с разворота, пришедшийся депутату в лицо.

Это уже был не спектакль. Некрасов едва успел сложиться калачиком и закрыть голову руками. Сергей бил его по-настоящему, без шуток. Теперь он считал нужным закрыть вопрос как минимум сотрясением и парой сломанных ребер. Меньшего Некрасов не заслужил.

– Ты, погань, ничего обо мне не знаешь, – он спокойно говорил спокойно и без злобы, но чеканя каждое слово, синхронно сочетая его с плотными пинками в голову, которые лишь слегка смягчались выставленными руками Олега.

– Сергей! – строгий голос Аджоева, почти окрик, остановил это избиение.

Некрасов расслабленно опустил руки. Он добился своего, хотя предпочел бы заплатить меньшую цену.

Аджоев подошел к Деркачу и мягко положил руку на плечо. Взглянул в глаза.

– Сережа, я тебя не узнаю.

– Извини, Салман… – Сергей был искренне расстроен, что вспылил. Это случалось очень редко, обычно Деркач прекрасно контролировал свои эмоции.

Несмотря на то, что он находился у Салмана в подчинении, их отношения не сводились к простому исполнению приказов. Скорее, это была странная дружба двух непохожих людей – разных по характеру, по национальности, по вере.

Салман был намного ниже и смотрелся как-то неказисто рядом с Деркачом – спортивным и подтянутым, гладко выбритым. Сгорбившись под невидимой тяжестью, Аджоев низко опустил согнутые плечи. Езид выглядел намного старше своего русского друга. Имел заметный живот. На лице была небольшая борода, уже седая.

Некрасов отметил какую-то странную химию между ними. Возможно, даже любовь – не имеющую никакого отношения к низости и пошлости. При неглубоком взгляде со стороны можно было назвать их хозяином и верным псом, но на самом деле… Олег понял, что верность Деркача не может быть сведена к спасению жизни в Афгане. Дело было не только в том, что Сергей был морально готов отправиться на смерть за своего командира. Дело было в том, что Салман никогда не смог бы отдать такой приказ. Они многое прошли вместе, и, очевидно, вместе были готовы умереть.

Некрасов предположил, что в лице Аджоева Сергей нашел кого-то вроде вождя. А вожди одиноки, и бесконечно ценят настоящую верность. Именно таких, верных людей, назначают руководить службой безопасности.

– Все нормально, – Аджоев похлопал Деркача по спине. – Прогуляйся пока.

Сергей кивнул и вышел. Салман подошел к Некрасову и протянул ему руку, помог снова сесть на табурет.

– Что же, вы привлекли мое внимание, Олег Вячеславович. Как давно вы поняли, что я наблюдаю за ходом вашей беседы?

– Я этого не знал. Просто рискнул.

– Риск благородное дело, – с улыбкой сказал Аджоев. – Вот только стоил ли того результат?

– Мы разговариваем, значит, стоил.

Салман пожал плечами.

– Молодой человек. Вы простите, что я так снисходительно. Я боюсь, вы считаете меня тем, кем я не являюсь.

– Вы крупный бизнесмен с криминальным прошлым и обширными связями.

– Ну что вы… Какое криминальное прошлое?

Аджоев удивленно вскинул брови, но в душе ухмыльнулся. Молодой депутат его забавлял. Наглый и смелый. Жизнь еще не побила.

– Хорошо, вы крупный бизнесмен с обширными связями, – не стал спорить Некрасов.

– Вот это правильно. И как я должен реагировать, когда неизвестный мне выскочка из Иркутска хочет влезть в отлаженный и настроенный механизм моего бизнеса?

Некрасов покачал головой.

– Вы сами прекрасно знаете, что механизм проржавел. Вас поддавливают конкуренты из Иркутска, а господин Урин…

Услышав фамилию депутата областной думы, уже десяток лет старательно лоббировавшего интересы группы компаний Аджоева, езид поморщился от презрения.

– Господин Урин относится к тому типу людей, о которых Ленин говорил: «иной мерзавец полезен именно тем, что он мерзавец», – сказал Салман.

Данная откровенность ничего, по сути, не означала – кем является Урин, и так знал весь Иркутск.

– Я все понимаю, но он спекся. Не только у вас есть на него компромат. Прокуратура уже заряжена, вопрос будет решен через две недели.

Салмана несколько уязвила осведомленность Некрасова – при его собственном незнании.

– Спасибо, – он кивнул, признавая ценность полученных сведений. – Я проверю по своим каналам. А вы, стало быть, метите на его место?

– На его место – нет! – Некрасов даже поежился. – Я не настолько мелок, чтобы сесть на такой крючок, и не настолько глуп, чтобы стольким людям при этом задолжать. Я прицеливаюсь на его должность. Но не сейчас. В следующем электоральном цикле, в восемнадцатом году.

Аджоев горько улыбнулся. На какое-то мгновение ему показалось, что Некрасов не так прост… А дело все также оказалось во власти. И почему эти политики – мужчины, напоминающие по своей сути недостойных женщин – так рвутся во все эти думы, советы и прочие министерства? Салман искренне считал, что подлинная власть не там, подлинная власть находит свое пристанище в руках сильных людей, продевших свои длинные руки в перчаточных кукол – петрушек. И в данном раскладе – какой смысл хотеть быть петрушкой?

– Боюсь, нам нечего друг другу предложить, – разочарованно сказал Аджоев.

– Вы совершенно не поняли моих намерений, – ответил Некрасов. – Я не собираюсь проситься в ваши шестерки. Я пришел просить вашей помощи в одном деле, совершенно независимо от всей этой выборной чепухи.

– Перед тем, как услышать от вас эту просьбу, я хотел бы знать, как вы планируете возместить мне зря потраченное время?

Олег не удивился подобному вопросу, он был к нему готов.

– Ваше время не потрачено зря. Я знаю, что вы заинтересованы в приобретении определенного типа фармацевтической продукции. «Сила Байкала».

Интересно, откуда он знает, задумался Аджоев, но вслух устало и неопределенно сказал:

– Да, хорошие витамины. После двенадцатого года их больше не производят. Дефицитный товар. Можно хорошо перепродать.

– О, с вашими доходами заниматься перепродажей БАДов… Неважно, насколько хороших и дефицитных. Но мне безразлично, зачем они вам. У меня есть номера партий, которые вам нужны.

Эта информация была для Салмана сверхценной. И вот теперь сама шла в руки с каким-то лохом. Или получается, не лохом? Кто стоит за этим человечком? Аджоев едва не выдал свое волнение бегающими глазами, но быстро взял себя в руки.

– Я заинтересован, – спокойно сказал он, уже прикидывая, что если информацию не удастся купить, ее можно будет и выбить. Выжечь каленым железом, если потребуется. Даже если в результате депутат пропадет без вести. Ничего страшного – разве мало людей пропадает?

– Салман Азизович, я знаю, что четырнадцатого июля двенадцатого года вас не было в Энске. Думаю, в связи с требованиями безопасности. Не может быть, чтобы столь осведомленный человек не имел никаких данных о предстоящей заварухе. А я в тот день был в городе. Гостил у мамы, видел ситуацию изнутри. Уже потом изучил предысторию, кое-что раскопал. То, что случилось в те дни – это настолько большое и странное событие, что оно просто не укладывается в голове. Знаю, что и вас интересуют те события. С учетом вашего интереса к «СБ» и формуле «черного».

Некрасов выпрямился, посмотрел Аджоеву прямо в глаза и добавил:

– Мы оба ищем истину. И можем друг другу помочь.

***

Салман тепло проводил своего дорогого гостя после окончания разговора. Попросил Сергея подвезти Некрасова, чем до крайности удивил Деркача. Он не доверял ушлому депутату, но поневоле проникся уважением – с учетом, как достойно он выпутался из сложившейся ситуации. Что бы он не сказал Салману – сказанное было достаточно веским, чтобы считать Олега Некрасова серьезным человеком, достойным внимания.

В отличие от первоначального замысла, Некрасов возвращался не в багажнике и без мешка на голове.

Когда они выехали с территории загородного дома, принадлежащего Аджоеву, Сергей решил извиниться за свою вспышку гнева.

– Олег Вячеславович, я прошу…

– Не надо, Сергей. Это я должен попросить прощения. Нам еще вместе работать, и я предпочел бы иметь хорошие отношения. Возможно, даже дружеские. Я был не прав. Манипулировал, а я это ненавижу. Я просто хочу, чтобы ты знал – я ничего не знаю про Афганистан. Это была просто удачная догадка, – сказал Некрасов.

Он солгал. Не про манипулирование, он действительно это ненавидел. Про Афган.

Но Деркач все равно поверил ему, потому что очень хотел в это поверить.

Литий

I Зов к странствиям

Золотым стандартом начала литературного произведения считается дорога. Даже не так – путь. Любому приключению, согласно модному нынче Кэмпбеллу и его «Тысячеликому герою», предшествует «зов к странствиям». Неважно, идет ли речь о командировке, туристической поездке, паломничестве по святым местам – в жизни героя происходит нечто, нарушающее привычный порядок вещей, и с этого момента стартует сюжет произведения.

Мой рассказ в этом смысле не блещет оригинальностью. Он тоже начинается с дороги. Только в нем я не являюсь героем. Я злодей. Антагонист. Тот, кого ненавидят, и самое главное – понятно, за что.

Как бы то ни было, начать – это самое простое. А вот продумать сюжет, сделать его целостным и доступным для восприятия, донести какую-то мысль, но не слишком «в лоб» – вот тут начинаются трудности. Некоторые авторы составляют книги по стандартной методике – сначала план, затем фабула, а потом сам текст, глава за главой. Я предпочитаю другой подход, потому что он приносит наибольшее наслаждение – я отдаюсь истории, вкладываю в нее свое воображение, и она награждает меня своим независимым течением, удивительным порой для меня самого. Я написал уже три десятка книг в различных жанрах – и почти во всех случаях я не знал, чем закончится история, которую я начинал. Герои, события, повороты сюжета – все это дышало само по себе, будто вне моей воли.

Но, к сожалению, сейчас будет другой случай. Такое я еще не пробовал. Даже не знаю, к какому жанру это отнести. Речь пойдет о моем личном опыте, о том, что я пережил на самом деле. Не «основано на реальных событиях», а настолько реально, насколько это вообще возможно. Но это ни в коем случае не автобиография, не мемуары. И даже больше того – это вообще не книга в привычном смысле. Ее нельзя показывать ни родственникам, ни посторонним. Слишком личное и потому – слишком противное. Можно сказать, это расширенный и дополненный дневник. Некоторые записи из своего обычного дневника я также приложу, с привязкой к дате и времени. Это нужно прежде всего мне – чтобы собрать свои разбегающиеся мысли воедино и как-то систематизировать и проанализировать свой мистический опыт.

Ну и если я умру… Так, что за глупости? Когда я умру, надеюсь, кто-нибудь увидит этот текст и сможет рационально объяснить все произошедшее. Чуть глубже, чем «автор, что ты куришь?». И, может, чем-то даже посочувствовать… Ха-ха

Опыт временной петли – для тебя, мой неизвестный читатель, это мистический опыт? Лично я ничего научного в этом не вижу. Когда само время смеется над законами физики – что может быть таинственнее и страшнее? Рядом с этим все призраки и духи этого мира ничего не значат.

Есть ряд определенных проблем в написании этого текста. Они касаются как формы, так и содержания. Раньше я однозначно считал содержание намного важнее, но наш постмодернистский век поколебал мою веру. Форма побеждает, порой и за счет пожирания содержания. Взять какой-нибудь «Дом листьев» – где форма выходит за пределы жанровых рамок и начинает подчинять себе сам текст – буквально, на уровне формата и шрифта.

Что я хочу от этого рассказа? Выпендриться и эпатировать? Кого? Это же не для печати. Напечатаете, когда я сдохну. Мне плевать на ваше мнение. Я всю жизнь писал прежде всего для себя – даже когда был на пике популярности. Но без читательского признания вряд ли написал бы так много.

Я тщеславен. Был. Теперь я пресыщен.

Я вообще не буду думать о жанровых рамках. Мне плевать, насколько неудобно будет это читать. Я просто буду выплескивать вам в мозг свой мыслительный поток. Плевать, что это тяжело воспринимается – мне, читатель, безразличен твой комфорт.

Безусловно, будет привычнее, удобнее и естественнее описывать произошедшие события от первого лица, но это накладывает ряд ограничений. В таких произведениях очень важна экспозиция, чтобы читатель мог должным образом прочувствовать произведение, сопереживать главному герою, задаваться вопросом – а что я бы сделал на его месте?

Не жди, мой друг, таких ощущений от этой повести. У тебя не получится мне сопереживать, я не имею право рассчитывать на твое хорошее отношение. Местами тебе будет противно, потому что я буду максимально честен. Я не собираюсь играть в поддавки и обелять свою эгоцентричную персону. Говоря честно, я конченая мразь и честное отношение к самому себе – это, пожалуй, единственная хорошая черта моего характера.

Я совсем кратко расскажу свою предысторию, потому что это важно для понимания контекста произошедшего. Ненавижу, когда повествование ведется от первого лица, но автор толком не знакомит читателя с персонажами. Думает, что читателю интересно додумывать самому. Это бред – читатель должен думать об основной идее, заложенной автором, а не пытаться увидеть между строк какую-то дешевую отсылку, призванную потешить эго самых внимательных.

Ладно, чего тянуть кота за хвост?

Два года назад я убил двух человек. Неплохо для начала? А как вам такое – это были мать и ребенок. Правда, жесть? Кто закрыл книгу прямо в этом месте?

Расслабьтесь. Я не какой-то маньяк. Это вышло случайно. Они возникли на дороге темной ночью, перебегали дорогу в неположенном месте и на очень плохом, слепом повороте. Житейская ситуация, и я на самом деле не виноват. Но есть одна проблема – я не остановился и не принял последствия правильно.

Я допустил ошибку и скрылся с места происшествия. В тот момент я решил, что это не такое уж большое дело – что случилось, то случилось, людей уже не вернешь. Если бы женщина и ребенок были живы, я бы вызвал помощь. Но они погибли мгновенно. Их судьбу нельзя было изменить, а моя была под угрозой. Сейчас, когда я исправно принимаю все необходимые препараты, я понимаю, что был не прав. Но когда случилась эта трагедия, у меня был гипоманиакальный эпизод, и я не вполне правильно оценил обстановку с этической точки зрения.

Да, я психически болен. Слегка. Биполярное аффективное расстройство второго типа. Как я оказался за рулем? Ха. У меня была справка от психиатра, что я в ремиссии. Все законно. Правда, я на самом деле не был в ремиссии.

Раньше это расстройство называлось маниакально-депрессивным психозом, но это словосочетание очень стигматизирует пациентов. Звучит неприятно и отталкивающе. Вы же понимаете – большинство биполяров в целом адекватно себя ведут. Психоз совсем необязателен. И если состояние гипомании относительно легко контролируется – кто в здравом уме от него откажется? Потрясающая продуктивность, активный творческий процесс. Правда, выхлоп от работы слабый, но насколько приятен процесс.

А еще насыщенный вкус еды и стояк, как у двадцатилетнего. Легкое легальное экстази прямо в твоей голове.

В конце концов, это лучше, чем если бы я сбил их во время депрессивного периода. Тогда я бы запросто покончил с собой. А так я заставил свою совесть заткнуться, и когда накатила депрессия – смог удержаться от всяких глупостей. Хотя это было непросто.

Говорил же, я конченая эгоистичная мразь.

Но хотя я избежал ответственности по закону, это происшествие сильно на мне сказалось. Я впал в тяжелейший творческий кризис. Не мог написать ни строчки. Жилось мне безбедно – прошлые труды кормили, но подлинного счастья я мог достичь только в процессе творчества. Возможно, причина была и медикаментозная.

Когда я впервые понял, что со мной что-то не так, у меня не было много вариантов, к кому обращаться. Раньше на весь город был, считай, один лишь Сафин – психиатр, психотерапевт, психоаналитик и психолог в одном лице. Человек и пароход. Жаль, что он так плохо кончил, был по-настоящему талантлив. Он четко поставил мне БАР и грамотно объяснил, как жить. А я-то думал, что просто очень талантливый и эксцентричный. Оказывается, не только. Сафин познакомил меня с литием, подобрал таблетки, чтобы помочь моим почкам сгладить побочные эффекты.

Но из той, самой страшной депрессии, меня вытаскивал уже другой специалист. Теперь психиатров полно, так что мне было из кого выбирать. Сами понимаете – лечить биполярку непросто. Антидепрессанты не помогают – они только толкают в манию, которая оборачивается через короткое время новой депрессией, хуже старой. И все же мы рискнули, и сделали все правильно. Боюсь, в той ситуации без флуоксетина я бы не справился. И мир потерял бы хорошего писателя. У меня много поклонников, и им было бы грустно.

Не стесняйтесь просить помощи у специалистов. Иначе в какой-то момент помощь вам окажут помимо вашей воли. Если успеют.

В конечном счете, литий стал моим другом. Благодаря нему я посмотрел на жизнь здраво – как нормальные люди. Я понимал, что это лекарство мне необходимо и от души ненавидел его. Литий принес в мою жизнь порядок, контроль… И практически отнял свободу творить. Не сразу. Он делал это постепенно, какое-то время, по инерции, романы вылетали из-под пера. Но творчество радовало меня все меньше. Я открывал свои старые произведения и зевал – настолько они казались претенциозными и скучными. Я пробовал писать что-то новое – получалась такая херня, что было не жалко стереть уже после пары страниц. В итоге за весь литиевый период родил всего два романа – и они были приняты не очень хорошо. Даже женой. Это значит, что на самом деле они были просто ужасны.

Никакого вдохновения. Яркие и насыщенные сны – основной их источник во время творческой радостной деятельности – исчезли. Я теперь не все сны запоминаю, а те, что все же помню – какие-то абстрактные, абсурдные, гротескные. Снится всякая чушь, о которой не напишешь.

Неужели вам всем такое снится, люди?

Мне не хватало какой-то осмысленности в жизни. Оказалось, что одними таблетками жизнь в порядок не приведешь. Я развелся с третьей женой, но и этого было недостаточно, чтобы прийти в норму. Хоть я и избавился от молодой дурочки, обожавшей меня еще три года назад, впереди были неприятные формальности выполнения брачного контракта. Этот развод дорого мне обошелся, но собственные нервы дороже.

Не женитесь на том, кого не любите. Пожалейте этот и без того страдающий мир. Если брак становится условием для продолжения яркой и насыщенной сексуальной жизни с привлекательной молодой женщиной – лучше найдите другую партнёршу.

Мне нужно было сменить обстановку, оставить надоевший до смерти Энск. Я решил отправиться в отпуск.

В конце десятых в город потекли хорошие деньги, и начала оживать инфраструктура – в том числе и туристическая. Приезжали новые люди – как в советские времена. Если уж город начал оживать, то почему бы и мне не ожить? Может, в тайге, среди лесов, я обрету душевное спокойствие, а там – кто знает – вдруг вдохновение вернется? В таком ключе я думал. В области было несколько старых туристических баз. Я выбрал «Еловую», неподалеку от старого поселка Доброе. Ее открыли только этим летом, и пока туда еще мало кто ездил, тем более зимой. Снял домик на пару недель, рассчитывая, что в конце года желающих провести время в глухой тайге не будет. Или будет мало. Рассчитывал на полноценное одиночество.

Потому что я ненавижу людей. Эта ненависть вызвана отчётливым пониманием глубоко скрытого лицемерного ханжества практически каждого из них. Люди – лжецы. Лжецы и трусы. Божьи рабы в теле безволосой обезьяны. Я зато честен – я знаю, что скот и притворяюсь нормальным человеком, потому что умею хорошо лгать и считаю это естественным.

Мне нужно было отдохнуть от людей.

Решился на эту поездку в декабре восемнадцатого.

Думаю, теперь вы знаете достаточно, и можно перейти к делу. Поехали? Есть последняя просьба, мой нетерпеливый друг.

Пока ты будешь читать, держи в уме – возможно, я кое о чем солгал. Я не такое уж чудовище. Может, я не сбивал тех людей на дороге. Я выдумал. Я просто так эпатировал. Сальвадор Дали в своей автобиографии подробно описал, насколько он безнравственный мерзавец. Так увлекся, что ему никто не поверил. Может, в этом и была задумка великого гения?

Чем я хуже?

Масштаб личности, конечно, не тот, но я готов компенсировать его размером собственного эго.

А если я покончил с собой, и эти записки в твоих руках по этой причине, то знай – я принял это решение исключительно из-за угрызений моей беспокойной совести. Я грешный человек, но очень сильно раскаялся.

Ах да, осталось еще мое имя.

Меня зовут Михаил Воронин. На обложке другое имя, потому что сейчас я не писатель. Я персонаж, и это – моя история.

II Первый рубеж

Зимы в Энске чертовски холодные, и мне это было только на руку. Все мои друзья крутили у виска, когда я рассказывал о своем замысле. Конечно, это куда как хуже моего обычного досуга – вечеринок с дорогими наркотиками и разнузданными оргиями.

Ладно, я не Дали. Никаких наркотиков и групповушек. Врать нехорошо – все равно ты, читатель, наверняка достаточно проницателен, чтобы вывести меня на чистую воду. Но я всегда мечтал о богемной жизни. Это правда. К сожалению, в нашем городе просто невозможно жить таким образом. Даже несмотря на то, что я успешный человек. Мой успех ограничен одной Иркутской областью. Вот родился бы я в Москве…

Друзья отговаривали меня, потому что чувствовали подвох. Думали, что я сделаю глупость. У них были основания. Бездетный, опустошенный, разведенный творец, полностью исписавшийся уже к сорока годам. Кризис среднего возраста. Семьи нет, работы нет. Я был отвергнут собственной музой безграничного воображения. Если здраво взглянуть со стороны – неудачник. Хорошо хоть, что при деньгах. А то еще пришлось бы на работу идти… Вот где кошмар. Я ни дня в своей жизни не проработал.

Хозяин базы любезно согласился подбросить меня до места. Раз в неделю его работник отвозил продукты и разную мелочевку, о которой просили отдыхающие, и я напросился поехать с ним.

До условленного места – продуктовой оптовой базы я подъехал на такси. К сожалению, транспорт был так себе – самая обычная буханка. Хорошая проходимость не окупала «козлиный» характер этой убогой железной коробки.

– Доброе утро, – низкорослый и слегка полный мужчина твердо пожал мне руку. – Петр.

– Михаил, – я ответил на рукопожатие.

Петр был коренастым и весёлым живчиком. Поздоровавшись, он оперативно загрузил в буханку ящики с едой и газовый баллон. От моей помощи отказался.

– Будем с вами попутчиками, – обрадованно сказал он. Очевидно, он подустал возить продукты в одиночестве.

– Дорога долгая, успеем пообщаться, – неопределенно сказал я. – Расскажите, как там все устроено?

– Условия спартанские. Но не все так плохо – свет есть, вода в реке чистейшая. Правда, в холодные дни нужно прорубь рубить. Но я так понимаю, вас это не пугает, за этим и едете? В конце каждой недели я завожу продукты. Если тоска заест, могу вывезти вас обратно раньше. Правда, боюсь, это вам не компенсируют.

Не сомневаюсь. Но это было справедливо.

– А что, люди, бывает, возвращаются до срока?

Петр с жаром кивнул в ответ.

– Еще бы! Место там такое, особенное. Тоскливое. Вроде и красиво, но как-то тяжело. Вот только на прошлой неделе туриста такого оттуда забрал. Хотел штурмовать тайгу… Но так никуда и не вышел. Хотя погода была хорошая.

Я обратил внимание на небольшое «гэканье». Петр явно был не местным. Хорошо, с этого можно начать дорожный разговор.

– Откуда ты? – спросил я.

Водитель сперва стушевался в ответ на мое «ты», а потом обрадовался – как-то чудно, когда взрослые мужики в машине величают друг друга именем-отчеством.

– Акцент заметил, да? Черт, я здесь уже третий год, а вы, местные, все еще слышите. Я с Чернигова.

– Далеко тебя занесло…

– Я сначала думал в Ростов перебраться, хоть не так холодно. Но у меня родственники здесь, еще с Союза. Сестра и племянница.

– Не скучаешь по Родине?

– Конечно, скучаю. Я в Украине тридцать лет прожил. Но тридцать – это не вся жизнь.

Для меня – практически вся. По крайней мере, сознательная. Понятно, что вся туфта про здешних родственников – это просто оправдание. Я не осуждаю и оправданий его мне не нужно. Но так уж устроены люди – оправдываются они прежде всего для себя. Мне все сразу стало понятно. В стране произошел переворот, началась война, вот и побежал Петро с тонущего корабля, по дороге потеряв гордый казацкий чуб. Теперь занимается частным извозом в русской провинции. В «нэньке», поди, человеком был – держал три ларька каких-нибудь у вокзала. Не пожалел, бросил.

Я не обвиняю. Я бы так же поступил. Какой смысл оставаться на тонущем корабле?

– И как тебе у нас?

– Да уже привык. Почти как дома. Народ-то, считай, один. Паспорт уже получил, буду голосовать.

Какой щирый энтузиазм.

– И за кого? – из вежливости поинтересовался я.

– У нас депутатские будут в следующем году. Есть мужик совершенно особенный – Олег Некрасов. Слышал о таком?

Я махнул рукой.

– Не хожу на выборы. Ты, Петр, прости, но я считаю, что все они там пидорасы.

Водила пожал плечами.

– Ну, большинство, – ответил он. – А этот другой. Он регулярно общается с народом, на местах. Решает наши маленькие проблемы. Выбил программу ремонта детских игровых площадок для всего нашего микрорайона. Не бросил с царского плеча, нате, мол, холопы, подарок от господина депутата, а именно что из государства выбил.

– Свои, значит, пожалел.

– Ты не прав, Михаил. Им эти ремонты – как в ресторане пару раз пожрать, ничего не стоит. Тут вопрос принципа. Он говорил с нами, как с людьми, с гражданами. Я такого никогда не видел. Объяснил, как голосовать в Интернете за нужный проект по благоустройству. В итоге наш микрорайон выиграл с большим отрывом.

– Не надо думать о нем, как о благодетеле. Улучшение ваших дворов в его интересах, на выборах проголосуете как надо, и все окупится. Это инвестиция, в которую он даже не вложился.

– Пусть так, – упрямо сказал Петр. – Но площадки-то ремонтируют. И какое ему дело до выборов, если еще год остался. Народ забудет. Вот за пару месяцев тут все местные депутаты будут проднаборы раздавать и в субботниках участвовать, лично.

Ощущение сложилось такое, что он из-за этого Некрасова даже на меня обиделся. Я решил сменить тему разговора и сказал:

– Говоришь, переехал в пятнадцатом… А дети у тебя есть?

– Сын, со мной перебрался. Шестнадцать лет. Балбес.

– Золотое время… – ухмыльнулся я, вспоминая себя в шестнадцать.

– Время самое ужасное. Миша, у тебя, видно своих детей нет.

Это Петр точно подметил. Детей у меня нет (по крайней мере, я об этом не знаю), и не очень-то и хотелось. Но иногда что-то глубоко в сердце ноет, когда вижу чужого маленького ребенка. В принципе, время и возможность еще есть. Но решиться тяжело. И хочется, и колется. Я буду ужасным отцом. Да и жалко маленького человека, который через меня придет в этот циничный и подлый мир.

– Может, тяжело перенес переезд? – предположил я.

– Да нормально. Чернигов хоть и больше, но по сути – деревня деревней. Здесь все-таки промышленность, какая-то цивилизация. Он просто оболтус.

– Нужно больше читать, – сказал я.

– Да он читает. Вот только всякую чушь. Про попаданцев.

Я с пониманием кивнул. Даже в нашем иркутском болоте попаданцы завоевали все внимание читателя.

– Я разок пробовал глянуть, – продолжал Петро, – там такая хрень… Все детское какое-то, даже с кровищей и сиськами. Для молодых. Думают, что могут учить других. Здесь ничего не добились, зато готовы отправиться в семнадцатый год, чтобы убить Ленина. Или помочь Ленину. Без разницы. Вернуться в прошлое, чтобы спасти настоящее. Все хотят отправиться в застойный Союз, или к каким-нибудь эльфам. Лишь бы подальше от реальности.

– Ленин отправляется в Средиземье. За кольцом всевластия… – задумчиво сказал я пришедшую в голову сумбурную аннотацию.

– А такое есть? – с интересом спросил Петр.

И он туда же? Я пожал плечами.

– Кто знает? Может, и есть. Я не удивлюсь.

– Я бы прочитал.

– А сына ругаешь.

– Так это ж совсем другое дело!

Я улыбнулся наивности своего попутчика.

– Сказать, почему твой сын такое читает?

– Давай.

– Потому что он подросток и хочет прожить яркую, полную опасностей жизнь. Быть непохожим на окружающих и иметь сверхспособности. Такая литература дает ему нужные эмоции. Неважно, насколько велика ее художественная ценность. Твой сын не верит, что его настоящая жизнь способна подарить ему хоть малую толику таких приключений.

– Приключений ему… В армию призовут – будут ему приключения.

– Все подростки такие, Петр.

Он пожал плечами.

– Гладко ты говоришь, Миша. А ты кто по профессии?

Я скромно потупил взгляд. До сих пор не могу справиться с этой дурацкой скромностью. Она мне совершенно не идет.

– Я пишу. Романы… Фантастика, фэнтези.

– Серьезно? А скажи, что написал самое известное, вдруг я читал?

Интересно, насколько большой книголюб меня сейчас везет?

– Самое известное… Пожалуй, «Вечные не ждут». И вообще, цикл про Вечных.

Мой собеседник смотрел на меня с широко раскрытыми глазами.

– Вы Воронин? Михаил Воронин?

– Мы ж вроде на ты, – спокойно ответил я. – За дорогой следи, Петр.

Я выдержал драматическую паузу, вдоволь насладившись его напряженным ожиданием.

– Да, это я.

– Ничего себе… Я же вас читал. И сыну говорю – вот она, настоящая литература. Не то, что твои попаданцы. И писатель местный, наш земляк.

Ты смотри на него, вот ведь перекати-поле! Каких-нибудь пару лет как из Чернигова приехал, а теперь у него энские – уже земляки.

– Тогда понятно, – сказал Петр удовлетворенно, как будто решил какую-то мысленную задачу.

Мне было все равно, что он имеет в виду, но я спросил из общих соображений вежливости:

– Что понятно?

– Зачем вы поехали в такую глушь. За вдохновением.

Я усмехнулся. Так удивительны эти люди, которые знают меня лучше меня самого. Но я не стал спорить. В конце концов, в рюкзаке у меня ноутбук. Вдруг, действительно что-то стоящее в голову придет.

– А знаете, какую я книжку у вас больше всего люблю?

«Книжку»… У меня романы, а не «книжки». Ну, что поделаешь. Так бывает, когда твоя аудитория – это массовый читатель, а он весьма непритязательный. Хотя «интеллектуалам» я тоже смог понравиться. В качестве эксперимента написал роман-провокацию. Хотел поиграть на чувствах верующих. Но про христианских священников-педофилов полно всего написано. Так что я поступил оригинальней и написал о геях в муфтияте Татарстана. Совсем другое дело. Вы спросите, что я знаю о геях, исламе и татарах? То, что в википедии написано. Достаточно, чтобы получить премию за гражданскую смелость. Хорошо, что опубликовал под псевдонимом. Смелости лично придти за наградой мне не хватило

– Если не о Вечных, то, полагаю, что-нибудь из «огненной» серии?

– Нет. «Исход».

О, интересный выбор. Постапокалиптическая фантастика, смешанная с жанром производственной биографии. Мне хотелось написать роман в стиле «Укрощения огня», но в условиях разваливающегося мира. Идея пришла мне во сне – в результате экологической катастрофы наступил сильнейший ледниковый период, стремительно замораживающий планету. Это вызвало великое переселение народов и поставило перед человечеством вопрос о выживании. Объединение человечества пошло поневоле на базе экваториальных стран глобального юга. Находящееся под угрозой исчезновения, человечество ставит перед собой грандиозную задачу на грани безумия – изменить орбиту земли, чтобы приблизить ее траекторию к солнцу. «Жить захочешь – не так раскорячишься». На самом деле, в моем сне планету хотели телепортировать, но такой бред я на бумагу выносить не захотел. Роман был с открытым финалом и заканчивался на моменте запуска устройства, создающего искусственное гравитационное поле.

– Скажите по секрету, когда будет продолжение?

Если по правде, я не планировал продолжения. Мне ничего не приходило в голову. Было интересно описывать трудности на тяжелом пути спасения, их преодоление, борьбу смелых и сильных духом людей. А чем все кончилось – да какая разница? Но вот Петру разница, очевидно, была.

– Сейчас мало хорошей фантастики. Такой, настоящей. Которая заставляет задумываться. Все хотят развлекать и развлекаться. А у вас действительно серьезные книги…

Я едва не захохотал, вспомнив свой роман о татарских педиках. Знал бы мой простой собеседник, чем любил баловаться его кумир в зените славы.

– Я считаю, если взрослый писатель не хочет ставить серьезные вопросы, нечего тогда и писать, – серьезно сказал мой водитель.

Никогда не собирался ставить серьезных вопросов. Почему он хочет видеть в моих книгах то, чего в них нет? Глупый вопрос, я едва не задал его вслух. На самом деле все просто – Петр был серьезным человеком. Может, не слишком умным, но серьезным. И думал, я такой же. Мы судим других по себе.

– Да, ты догадался. И радостная для тебя новость – я как раз хочу написать продолжение к «Исходу». Пришло его время, у меня накопилась целая куча идей.

– Можете намекнуть? – спросил Петр.

Я печально покивал головой.

– Боюсь, не имею на это права. Считай, что это мой принцип как писателя. Иначе история не сложится.

– Ничего страшного. А автограф дадите?

– Это можно, – снисходительно кивнул я.

Петр показал на бардачок, я с трудом открыл его и нашел там дешевое издание «Исхода», в мягкой обложке. Да, на Петре я много не заработал.

– Какая у тебя фамилия? – спросил я.

– Ромащенко.

Я размашисто написал на внутренней стороне обложки «Петру Ромащенко, моему попутчику на пути к новому «Исходу», 15.12.2018».

На развилке ближе к концу пути я обратил внимание на новый указатель. Доброе – десять километров.

– Знак новый, – сказал я, то ли утверждая, то ли спрашивая.

– Да, грядут большие перемены. Раньше здесь был поселок рядом с шахтой, но в девяностые все развалилось, и люди уехали. А сейчас здесь будет какой-то закрытый городок. Многие, кто приехал в Энск за последние несколько лет, здесь строят и работают.

Интересно… Тогда понятно, откуда здесь такая хорошая и широкая дорога. Но стройку не слишком афишируют – я, как обычный гражданин Энска, ничего о ней не знал.

– Не слишком ли рискованное место для развития туристического бизнеса? – спросил я.

– Артем Сергеевич приобрел турбазу пять лет назад, как только здесь начали строить. Думаю, он надеется, что ее выкупят под нужды жителей поселка. Но пока, видимо, предложений не поступало. По крайней мере, стоящих.

– Сколько сейчас на базе людей? – я сменил тему разговора, вернувшись к месту своего отдыха.

– Двое. Одного я забираю, вы заселяетесь вместо него. И еще женщина, она уже третью неделю тут. Странная какая-то.

– Странная? Почему?

– Я так ее и не понял. То ли она работает, то ли в отпуске. Очень нелюдимая. Сняла домик на целый месяц.

Подробностей о моей будущей соседке Петр не знал. Дорога после развилки стала заметно хуже, но «буханка» неплохо справлялась. Вскоре в лесу показались уютные деревянные постройки… Через деревья просвечивала белой полосой замёрзшая река. Здесь действительно все было оборудовано весьма неплохо. Помимо гостевых домиков, на территории базы располагалось три бани, большая столовая и даже тренажерный зал. Все это было в запустении сейчас, но с конца весны здесь наверняка появится много людей.

У реки располагалась лодочная станция, судя по всему, восстановленная совсем недавно. Было бы здорово прокатиться здесь на байдарке летом. Кто знает, может, я и заеду на недельку. Если мне здесь понравится.

Как только мы въехали на территорию, нас встретил нетерпеливый мужчина – очевидно, что он с самого утра сидел на чемоданах.

– Василий, – сухо представился он мне и сразу начал помогать разгружать уазик. Вместе с Петром они перенесли в столовую мешки и коробки с продуктами. Ничего выдающегося, стандартный набор – картофель, макароны, рис, замороженное мясо. Пара десятков банок с тушенкой. Солидный запас для пары персон, достойное разнообразие. Шведский стол.

В столовой была типичная стандартная линия на раздаче еды – сразу видно, что я попал в одно из тех убогих общественных заведений, где отсутствуют официанты. Сейчас доступ на кухню был открыт. Зимой повар отсутствовал, и постояльцам приходилось готовить самостоятельно. Неудобно и непривычно, но я должен был справиться. В конце концов, я вполне способен выдержать пару недель на макаронах и тушенке.

В холодильнике стояла сковорода, накрытая подходящей по размеру металлической эмалированной крышкой от кастрюли. Я решил полюбопытствовать.

Ух ты, это что, эйсик-флеш? Значит, на прошлой неделе Петр привозил чернослив и лимон… Интересно, почему на этот раз он приехал без разносолов.

Очевидно, сковорода принадлежала таинственной незнакомке. Василий не производил впечатление повара (слишком нервный и худой). А если мужчина не профессионал, то так готовить не будет. Логично.

Женщина не обратила внимания на приезд машины и не вышла к нам. Я был заинтригован. Может, удастся уболтать ее покормить несчастного и одинокого писателя нормальной пищей.

Может, она молода и красива…

Хотя зачем молодой и красивой так хорошо готовить?

Я вышел из столовой и подошел к Василию, который грузил в буханку свой чемодан. В салоне машины я увидел сумку для охотничьего ружья и пару заячьих шкурок. Ну что же, тоже досуг… Пару лет назад я выбирался на охоту и даже утку убил. Но все-таки это не мое.

– Что вы можете рассказать о моей будущей соседке?

Василий неопределенно пожал плечами. Говорил он угрюмо, короткими отрывистыми фразами.

– Не знаю. Почти не общались. Пересекались только на кухне. Зовут Елизаветой. Журналистка.

Было видно, что язык у Василия не то что плохо подвешен, а почти намертво приколочен к горлу. Но зато информацию я получил исчерпывающе конкретную.

– Вот ключ от домика.

Он протянул мне длинный сувальдный ключ с тяжелым металлическим брелком. А я и забыл, что мне тоже надо заселяться. Хорошо, что Петр уже выгрузил две мои сумки и аккуратно сложил их у входа. Я поблагодарил угрюмого охотника и подошел к водителю.

– Вы простите, что не могу задержаться, – сразу стал оправдываться он. – Но здесь время впритык – чтобы успеть добраться в город хотя бы не ночью.

– Ничего страшного. Петр, давай обменяемся контактами – мало ли что, какой форс-мажор.

Мы сообщили друг другу номера, и вскоре Петр оставил меня одного.

Тишина была очень давящей. И я совершенно не чувствовал, что на самом деле я не один. Интригующая незнакомка никак не проявляла своего присутствия. Я даже не мог сказать, в каком из домиков она находится. А может, она в лесу гуляет. Рыбачит или охотится… Ну да, женщина – и охотится? Придет же в голову такая глупость…

Нужно привыкать к этой снежной пустоте. Все-таки в ближайшие две недели это место будет моим домом, и одиночество – его главная черта. В конце концов, я за ним и приехал.

III Дорога испытаний

Итак, приключение началось. Герой отправился в путь, смутно ощущая потребность в жизненных переменах. Приключениях на свою задницу. Вам ведь стало меня хоть немного жаль? Кризис среднего возраста, третий развод, бездетность, одиночество, творческая опустошенность? Вы хоть представляете, что это такое для писателя – невозможность писать? Это как если рабочему руки отрежут. И то ему легче – он человек простой, проживет на пособие по инвалидности. Когда тебя лишают возможности творить – вот настоящее наказание.

Конечно, вам меня не жаль. Какой-то ноющий высокомерный мудак. А вы – бесчувственные снобы. В этом моя проблема как автора – я неплохо продумываю интересные сюжеты, прорабатываю персонажей, даже целые фантастические миры. Но у меня никогда не получалось написать хорошую «пожалейку». Когда у меня герой жертвует собой – никто не плачет. Даже когда на страницах моих книги умирали в мучениях невинные дети – глаза читателей были сухими, как антарктические долины, где никогда не выпадает осадков. И это понятно – если автору все равно, читатель это чувствует и не проникается. Но это не страшно. Мои книги не для эмоций неуравновешенных барышень, а для ума и развлечения.

Ладно, буду честен. Только для развлечения. Но недалеким людям, вроде того же Петра, они кажутся серьезной литературой – ну и пусть. На серьезных щах я больше денег заработаю.

Я обстоятельно разобрал свои вещи. Помимо теплых вещей и гигиенических принадлежностей, я взял только ноутбук и небольшую аптечку. Ее главную звезду – баночку с карбонатом лития – я положил на тумбочку у входной двери. Закончив с обустройством, я увидел в окне женщину, идущую к самому дальнему домику. За ее спиной на ремне висело здоровенное ружье. Точнее, ружье было самое обыкновенное, но на фоне неизвестной смотрелось большим, потому что женщина была невысокой. И худой. Ее щуплое телосложение не могли скрыть огромная меховая шапка, белый полушубок и сибирские валенки.

Надо же, она действительно ходила охотиться. Или просто гулять в лес, а ружье – в качестве самозащиты.

Я только сейчас осознал, что место-то дикое и, наверно, встреча с медведем или лосем не является чем-то невозможным. Медведь зимой… Да, тут крути – не крути, захочешь гулять с ружьем. Оно может и не спасти, но без него – точно конец.

Я быстро набросил одежду и выскочил на улицу – собрался знакомиться. Но застать ее дома не успел – она оставила оружие дома и уверенно шла к столовой. Я вежливо поздоровался, она лишь устало кивнула в ответ. Рассмотрев ее ближе, я расстроился. К сожалению, дама была и не молода, и не красива. Я бы не стал винить ее за отсутствие косметики – здесь не то место, но в ее возрасте естественное состояние лица носить напоказ уже неприлично.

Стало ясно, что мы не сойдемся. Какими бы ни были ее причины быть здесь – она сразу дала понять, что они меня не касаются. Пока она доедала свое блюдо прямо со сковородки – как вульгарно, будто одичавшая – мне не предложила даже попробовать. Имя Елизавета могло бы быть русским, но характерная внешность выдавала ее еврейское происхождение. Никогда не считал себя антисемитом, но конкретно эта женщина чем-то мне не нравилась. Ее сухое и безразличное поведение прекрасно сочеталось с внешностью – лицо, испещренное морщинами, смотрелось лет на пятьдесят. Худые руки с длинными сухими пальцами, выступающие на руках сосуды. Седины уже достаточно много, чтобы издалека волосы казались темно-пепельными. Пустой и безразличный взгляд. У меня было несколько женщин под полтинник. Я знаю, что в этом возрасте еще можно не по-детски зажечь. Но конкретно эта дама могла привлечь только увлеченного эротомана, да и то, разве что в состоянии спермотоксикоза. Похоже, она уже давно предпочла фригидность и угасание.

Не осуждаю. Ее выбор. Мне безразличны причины, по которым она его сделала. Моё кредо – живи сам и дай жить другим. Разумный эгоизм – это единственный достойный жизненный принцип, не отягощающий человека лицемерным сочувствием, но при этом социально приемлемый.

Мы поужинали в столовой по соседству, но не вместе. На мои робкие попытки начать хоть какой-то разговор, Елизавета отделывалась общими фразами, каждым словом выражая желание побыть в тишине.

А вот когда я вернулся домой и приготовился отойти ко сну, произошло событие, от которого сон сдуло как рукой.

Думаю, скоро придет пора приложить к тексту дневниковую запись. Да, я стал вести дневник, словно бальзаковская женщина. Но не сам, а по просьбе психотерапевта. Он считал, что изложение своих мыслей на бумаге поможет мне их структурировать и лучше запоминать. Как ни странно, совет мне помог, и теперь я регулярно записывал в толстую тетрадь какие-нибудь мысли, казавшиеся мне важными

Вспоминая события тех дней, мне бывает трудно вспомнить их точную последовательность. Чтобы не разрушать последовательность повествования, я постараюсь расположить их в хронологическом порядке. И мой дневник должен в этом помочь – каждая запись из него как якорь в правильный день. Но я не уверен, что смогу сделать это без ошибок. Вы же помните – я попал во временную петлю. Самую скучную и унылую временную петлю в истории. Побочным эффектом от этого события стала спутанность воспоминаний. Возможно, я перепутаю дни в ходе своего повествования – потому что прожил их по нескольку раз.

Но первый вечер я помню отлично и четко. У меня пропал литий. Я совершенно забыл, куда положил его. Да, вы сейчас скажете – ты положил его на тумбочку, дурень. Я об этом писал выше. Но это я сейчас знаю, куда я его положил. Он потом нашелся. А в тот конкретный момент я вспомнить не смог. На глаза попался только ксантинол – на случай купирования литиевых побочек. Ну, спасибо. Только нахрен он мне нужен – без главного лекарства?!

Это была большая проблема. Резкая отмена приема лития могла вызвать гипоманию. А за ней – депрессию. И вообще, я уже год как был в ремиссии… Как же так вышло? Я перерыл весь домик, но заветная баночка нигде не находилась. Моя новая знакомая никак не могла быть причастна к ее пропаже, она появилась после того, как я разложил вещи. А Петр уехал раньше.

Я даже собрался звонить ему, но пальцы в неуверенности зависли над телефоном. Постыдился своей беспомощности. Неделю-то я как-нибудь продержусь. И вообще, если сохранять спокойствие, то, возможно, светлый промежуток удастся продлить и без лекарств.

Самое главное, что мне было нужно – это спокойствие. Ведение дневника в этом плане всегда мне помогало. Я положил его на письменный стол у окна и сделал первую запись.

15 декабря 2018 года.

20:00.

Вот и сбылась мечта идиота. Когда и в какой момент времени меня привлекла эта идея – отдохнуть в максимальной изоляции? Мой психотерапевт точно такого не советовал. Он бы попытался меня отговорить, поэтому я ему ничего и не сказал.

В первый же вечер я посеял свой литий. Завтра-послезавтра мое состояние может резко измениться.

Зачем я здесь? Чего добился этим «путешествием»?

Ответ «побыть одному» нечестный. Я и так всегда один – даже когда женат. А теперь я не женат, так чем моя квартира в новостройке отличается от этого дурацкого домика. Наличием горячей воды, возможностью выйти в интернет и шикарной кроватью. Комфортом, который я бесконечно ценю. Это то, что мне понятно, то, что объективно меня радует.

Честный ответ – я сам не знаю, чего я хочу. Я психически нездоровый мужчина в кризисе среднего возраста, который не могут облегчить ни жена, ни дети, ни работа.

Творчество… Может, утрата лития – это знак высших сил?

Познакомился сегодня с двумя новыми людьми. Один из них – мой попутчик, Петро с Чернигова. Он же меня заберет ближе к Новому Году. Большой поклонник моего творчества. К сожалению, интеллектом не блещет. Типичное быдло, подвид «рагуль сельский», западно-украинский. Но его неполноценность – не его вина. Петро не повезло родиться и вырасти на окраине застойного и перестроечного совка. В этой стране люди физического труда ценились больше людей с развитыми мозгами. Потому Петр и стал простым водителем, ни к чему, кроме вращения баранки, негодным, а совок развалился.

Другой человек – интереснее. Женщина. Журналистка, значит, в каком-то смысле, коллега. Хоть и пишет наверняка женскую желтуху в глянец, я с такими знаком. Поговорить не удалось. Не потому, что она не может поддержать разговор на должном уровне. Она не хочет. Удивительно. После стольких дней одиночества даже самый нелюдимый мужик будет рад собеседнику, что уж говорить про бабу. Крайняя жена просто не могла заткнуться, а эта Елизавета своим молчанием начисто ломает шаблон.

Задача на завтра – подумать о новой книге. Может, правда продолжить «Исход»? Хотя кому он, так-то, нужен? «Вечные» другое дело… Может, набросать план на пару романов? Всегда ходил добавить больше мрачности, мне этот цикл всегда казался несколько стерильным. Немного секса и насилия еще никому не вредило. Но, боюсь, аудиторию оттолкнет, лучше что-то новое.

А что?

Все, план на завтра – решить, что именно я бы хотел написать.

Отложив тетрадь в сторону, я почистил зубы и лег спать. Мыться не стал – холодная вода меня никогда особенно не привлекала, а греть было лень. В пятницу баню приму. За эти несколько дней сильно не протухну. Да и перед кем мне хвост распушать – перед высокомерной бабушкой с другого конца турбазы? Для нее мой уровень в любом состоянии объективно недосягаем.

IV Бездна

Согласно правилам, второй акт истории должен длиться столько, сколько в сумме длятся первый и третий. И дело не только в Кэмпбелле, Воглере, Хоге или Макки. Это общепринятый и естественный подход. Это на интуитивном уровне так и работает.

Если бы я выдумал эту историю, я бы так и сделал. В изолированном пространстве межсезонной турбазы обязательно оказалось бы минимум пять-шесть человек. Разного пола, возраста, профессии, характера, национальности. Сама собой напрашивается идея с герметичным детективом – как это блистательно сделала еще Агата Кристи в «Десяти негритятах». Пардон, сегодня правильное название книги – «…И никого не стало». Будем политкорректными. Шучу, не будем. «Десять маленьких ниггеров», так намного лучше.

Только простое убийство – это скучно. Кестхейи в «Анатомии детектива» все это подробно описал. Читателя нужно увлечь некой тайной, создать ярких персонажей. Злодей должен быть неглупым и со сложной мотивацией, не сводящейся к примитивным и низменным мотивам, свойственным большинству людей.

Вот рядом строится закрытый город. Уже таинственно. Но это сейчас, а если предположить, что он не строится, а уже построен? И где-нибудь в окрестностях располагается секретная лаборатория, в которой проводятся эксперименты по изучению чего-нибудь паранормального.

Здорово я придумал? Нет, это уже перебор. Мистика в детективной истории должна быть аккуратно дозирована. Это просто признак хорошего вкуса.

Как бы то ни было, я герой совсем другой истории. Что называется, по реальным событиям.

И при этом никаких событий не происходит…

Диалогов тоже – единственный человек в радиусе ближайших десяти километров разговаривать не хочет.

КАК ЖЕ СКУЧНО!

Возвращаясь к продолжительности актов у этой повести – я не знаю, какими они получатся. Просто не знаю. У истории может быть внезапный и неожиданный финал. Никакой морали, никакого важного урока, «сегодня мы многое поняли…» – ничего из этого. Жизнь не подчиняется законам драматургии. Жизнь не подчиняется никаким законам.

Над жизнью нет судьи.

16 декабря 2018 года.

10:00.

Позавтракал холодной тушенкой. С унылой бабой не пересекся. И к лучшему, я сейчас довольно раздражителен.

Я уже сто раз пожалел. Здесь ничего не происходит. А что я, собственно, хотел – посреди таежного зимнего леса?

Но не до такой же степени!

Тщательно гоню от себя подозрения, что изменившееся настроение неспроста. Отсутствие лития не может сказываться уже через сутки. Или может?

Когда я первый раз об этом подумал, то решил, что легко узнаю об этом из инструкции по применению. Ах да, я оставил ее дома, потому что знаю свою дозу, а зачем она еще? Хорошо, что в интернете все есть… Осталось только найти интернет.

Дебил.

Уместно ли будет ставить над собой эксперимент? Я сейчас испытываю сложные смешанные чувства – мне и страшно, и интересно, и безразлично.

Пожалуй, интересно в большей степени.

У меня никогда не было смешанного эпизода. Это он?

Все-таки я склоняюсь к гипомании. Надеюсь. Это было бы хорошо, главное, продержаться до конца недели. Попрошу прощения у терапевта, ведь я не виноват, что так получилось.

Думаю, надо попробовать что-нибудь написать, пошел за ноутбуком.

15:00

Сделал паузу на обед. Конечно, макароны с тушенкой. Добавил полбанки зеленого горошка – для разнообразия. Хотел спереть что-нибудь у соседки, но в холодильнике еды не было – сегодня она не стала ничего готовить. Жаль, вчерашнее мясо выглядело очень аппетитно.

Перед тем как продолжить работу, хочу подвести предварительные итоги. Получается здорово. Говоря откровенно, это, пожалуй, лучшее, что я писал.

Идея следующая – книга-кроссовер Вечных и «огненной» серии. Все говорят, такие истории пишутся, когда автор уже исчерпал все идеи. У меня все будет иначе. «Темная башня» Стивена Кинга тоже к этому пришла – и ведь отлично получилось. Дискуссионное утверждение? Ни хрена – я так считаю, значит, так оно и есть.

Чем я хуже?!

Это будет мой magnum opus

Когда Иоахим с помощью Исинии нашел тайную Дверь, мы не знаем, что было дальше, так? Я знал, что он каким-то образом повлиял на прошлое, но не смог придумать, как.

Зато Йен Олдридж ощутил, как в мире теней падает влияние Ордена. Он связывал это с упадком, коснувшимся последователей секты Предвидения из-за общего разочарования в культистских догмах. Это было в «Последней догме». А если мы свяжем эти события?

Предположим, Бога изгнали в мир света, но его место занял кто-то другой. Тот, кто проник через приоткрытую Иоахимом дверь, связавшую созданные мной миры… Кто-то бесконечно злой. Настолько, что его мотивы лежат за гранью человеческого понимания. Да и зло это совсем другого плана, не имеющее никакого отношения к привычным человеческим страстям. Может, даже и не зло.

Гениально. Так, все, пошел дописывать.

Вы уже, наверно, все поняли. Да и я тогда осознал, что впал в гипоманиакальное состояние. Оно кажется сверхпродуктивным, но требует контроля. В такие моменты я смотрю на свои книги менее критично, чем оно того стоит.

16 декабря 2018 года.

04:00.

Пожалуй, пора сделать небольшую паузу. Набрал полтора десятка полновесных страниц А4 убористым 10-ым шрифтом. С одиночным интервалом, естественно.

Мысли выплескивались из меня так быстро, что я едва успевал их записывать. И, конечно, результат требует тщательной редактуры. Но это обычное дело, ничего страшного.

Нужно подумать насчет состояния Амикса. На данный момент персонажа постигла тяжелая участь, я так и оставил его в подвешенном состоянии. У Энн Райс, в ее «Вампирских хрониках», публике больше полюбился Лестат, а вот мне всегда нравился Луи. Так и с Амиксом – целевая аудитория считала его слишком меланхоличным и душным, а он был моим любимчиком. Сколько можно идти на компромисс с аудиторией? Я пишу для других или для себя?

Вообще-то, непростой вопрос.

Пока «Вечных» немного, я пишу в основном об Иоахиме, моем основном герое в мире огня. Но я не забываю и о других. Хочу вернуть Амикса в «Вечных». Хотя бы на будущее, в качестве клиффхэнгера. Он же должен когда-то очнуться. Кем-то другим… Нет. Чем-то другим.

Обдумаю это завтра. То есть уже сегодня, но часа через четыре. Нужно как следует выспаться.

Я проснулся рано утром, в бодрейшем состоянии духа. Зачем мне вообще принимать этот чертов литий? Я прекрасно себя чувствовал, и если мне придется расплатиться за это чуть испортившимся настроением в отдаленном будущем – так тому и быть.

Главное, чтобы не было психоза, вот и все. Разумеется, я не боялся галлюцинаций или временного помешательства. Мне, как писателю, это могло быть даже полезно. Но не хотелось терять время, которое можно было бы потратить на продуктивную работу.

Есть и другая польза отказа от этих бесполезных лекарств. Литий нельзя мешать с алкоголем. А я в сухой завязке так долго, что баночка вонючей «Охоты» кажется мне амброзией не хуже элитного рислинга. Может, зайти в гости к старой ведьме? Наверняка, у нее есть «живая вода» в какой-нибудь форме.

У меня чутье на такое – она не была алкоголичкой, но однозначно выпивала. А чем еще здесь заниматься? Охотой, да? А какая охота без горячительного, это еще Рогожкин прекрасно показал.

Сказано-сделано.

Я постарался привести себя в порядок – почистил зубы, подравнял бороду. Думал даже надушиться, но решил, что это слишком. Я за водкой пошел, больше мне от нее ничего не надо.

А вдруг это она захочет – в качестве расплаты за выпивку? Я даже вслух хихикнул – настолько абсурдной показалась эта мысль. Расплачиваться натурой за алкоголь. Если в мире есть дно, я найду место поглубже. Я захватил кошелек с деньгами и направился в гости к сердитой еврейке.

Турбаза утопала в снегу, в который я провалился по колено. Снег засыпал все ботинки, обжигая холодом сквозь мгновенно промокшие носки. Где дворник?! Безобразие. Вообще никакого сервиса. Хотел было вслух возмутиться, но тут же рассмеялся – в этом и была вся суть.

Я не простужусь. Вернусь домой, включу обогреватель, да и все.

Я вежливо постучал в дверь, но Елизавета поленилась встать и принять гостя.

– Открыто, – я услышал усталый голос из-за двери.

Нацепив на лицо свою самую обаятельную улыбку, я вошел внутрь.

Мда…

Предчувствие меня не обмануло. Не алкоголичка… Но где-то рядом.

Мне стоило больших усилий сохранить располагающее выражение лица, когда я увидел эту даму. В сумрачном помещении она казалась еще страшнее. Сухое и худое лицо, неуложенные неаккуратные волосы. Седых немного – она не такая уж старая. Но то, что я их вижу, означало, что женщина их не закрасила. Значит, ей плевать. Елизавета сидела у стола, забросив ногу на ногу и устало катала пальцами по столу ружейный патрон красного цвета. На меня даже не подняла свой взгляд, уставившись в бутылку водки. Я успел вовремя – бутылка была непочатой. Но стакан – настоящий советский, граненый – был подготовлен к работе.

– Уже с утра? – иронично спросил я, нацепив фирменную ухмылку.

– Осуждаете? – угрюмо отозвалась собеседница.

– Отнюдь. Я придерживаюсь священного христианского принципа – не суди, и не судим будешь.

– Я еврейка, – устало ответила она. – Я не верю в божественную природу Христа.

– Я тоже, – поспешил заверить я в ответ. – Но принцип-то все равно хороший. Разрешите присесть?

– Зачем вы пришли?

Она специально ответила вопросом на вопрос. Чертовка.

– Знакомиться. Я всегда знакомлюсь с соседями. И соседками.

– Мы знакомы. Я Елизавета, а вы Михаил.

– То, что мы знаем наши имена, не означает, что мы знакомы. Я все же присяду, если вы не возражаете.

Было очень неудобно стоять при ней, так что я исхитрился переформулировать вопрос. Не спрашивал, а ставил перед фактом. Я уселся на небольшую табуретку и подвинул ее к столу. Надо бы как-нибудь выйти на «давайте выпьем», но пока я не придумал, как.

– Что вы хотите знать, чтобы почувствовать меня своей знакомой?

Вопрос вроде позволял продолжить диалог, но был сказан таким тоном, что я понял – у меня не так много времени перед тем, как я услышу «отъебись». Эта может послать и матом, я нисколько не сомневался.

– Петр сказал мне, вы журналистка. Значит, мы в некотором роде коллеги.

– В каком издании вы работаете? – спросила она.

– Не в издании. Я писатель. Фантастика, фэнтези. Довольно популярен.

Она пожала плечами.

– Рада за вас.

– Может, слышали обо мне. Воронин. Вечные, мир огня и теней…

– Очень вряд ли.

Странно. Вообще, я думал, в Энске меня знают все.

– А что вы сейчас читаете? – спросил я.

– «Братьев Карамазовых», – ответила Елизавета. – Мне сорок три. Без обид, но я стала взрослой до того, как вы написали свою первую книгу.

Не думаю, что она хотела меня обидеть, но все же у нее получилось. Обидеть художника может каждый.

Снобиха. Снобунья. Снобка.

Я легко скрыл свое раздражение за улыбчивой маской.

– А вы в каком издании печатаетесь?

Сейчас она скажете что-то вроде «Гала» или даже «Космо», и я скажу разочарованно так: «Ааа, ясно».

– «Русский Иркутск».

Бля. Я читал РИ, мне нравилось. Интересно, кто она? Не помню среди авторов никаких «Блюмбергзонов».

– А фамилия ваша как?

– Иванова.

Е.Л. Иванова? Твою мать… Честно ей сказать? Я решил, что скажу честно.

– Я читал ваши статьи. Мне очень понравился цикл о проблемах иркутского градорегулирования. Вы смогли доступно для читателя донести специфические идеи нескольких иркутских урбанистов.

Удивительно, но, похоже, я смог вызвать у этой селедки какие-то эмоции.

– Неудачный цикл, – сказала она. – Я выбрала чересчур авангардных деятелей. В итоге, ни одной идеи так и не реализовали. Власти города не решились пойти дальше цветочков и фонтанов.

– А вам было важно как-то повлиять на развитие города? – удивился я.

– Разумеется, – она ответила с не меньшим удивлением. – Если не хотеть ничего изменить, незачем и писать. Разве у вас, как у романиста, другой подход?

Потешить эго и заработать. Этого вполне достаточно. Но вслух я ответил:

– Разумеется. Если не ставить серьезные проблемы, то зачем это все? Смысл в том, чтобы донести миру важные месседжи через нарративы своих произведений…

– И в чем они заключаются, ваши месседжи? – перебила она. – Если в двух словах.

Я осекся на полуслове. Ненавижу, когда меня перебивают. Естественно, я говорил о смысле своих произведений не для того, чтобы она спрашивала. Но давать заднюю было глупо, и я попытался родить какую-нибудь мысль.

– Несмотря на развлекательный характер моих романов… – я начал издалека, подстелив соломку на случай, если ответ покажется недостаточно интеллектуальным. В мой поверхностности виноват жанр, в котором я творю, – …я все же стараюсь заложить какую-нибудь мотивирующую мысль, что-то сказать об окружающем мире…

На лице Ивановой появилось снисходительная улыбка. Я ненавижу снисходительные улыбки на лицах собеседников, когда я говорю о себе или своих книгах.

– … Может, это покажется не слишком оригинальным, но для подрастающего поколения… – разумеется, было необходимо оговорить юный возраст моей целевой аудитории, что требует некоторого упрощения подаваемых идей и смягчения углов, – …необходим простые, но ясные смыслы. Никогда не сдавайся, оставайся внутренне свободным, держись своих принципов.

Елизавета кивнула мне, показывая, чтобы я не мучился.

– Я поняла. Рада за вас, но все же предпочту мысленную полемику с Федором Михайловичем. Как я уже говорила, я уже большая. У меня и без вас есть подружка для беседы.

Я проследил за направлением, в котором указывала ее рука. Она назвала подружкой бутылку «Байкала». Знакомая яркая синяя этикетка местной водки объемом ноль-семь манила меня, обещая веселье и сладкий беспробудный сон.

– Разрешите, я буду третьим в вашей компании, – я беспомощно извлек из своей глотки просьбу в стиле конченого алкоголика. Я, конечно, еще не дошел до конца этой дороги, но иногда она казалась мне неплохим выбором для дожития остатка своих дней.

– Давайте лучше сделаем так. Я отдам вам бутылку, а за это вы оставите меня одну.

Предложение было деловым и конкретным. И довольно заманчивым. Вряд ли эта стерва хотела меня унизить, но я все равно почувствовал унижение. Даже дернулся за кошельком расплатиться, но вовремя передумал – не стоило делать все еще более неловким.

– А я вернусь к Достоевскому, – добавила она холодно.

Выгодная сделка – я получил то, за чем пришел, и даже бесплатно. Я взял со стола бутылку и направился к выходу, но у двери все же обернулся. Мне не хотелось оставлять ее так, несмотря на то, что она вызывала у меня крайнюю неприязнь.

– Приходите ко мне сегодня вечером. Приглашаю вас на ужин.

– Макароны с тушенкой? – насмешливо спросила она.

– Приправленные моим неотразимым обаянием.

– На любителя приправа. Я не любитель.

Ну и пошла нахер. Я едва не высказал ей это вслух, но сдержался.

– До свидания, – вежливо попрощался я.

– Прощайте, Михаил.

Я спокойно вышел и даже дверью не хлопнул. В тот момент я ее яростно ненавидел. За это высокомерие, за эту псевдоинтеллектуальность. Достоевского она читает, а меня не знает, тварь. Пусть он гений, зато у меня прижизненные тиражи больше. И я никогда не бедствовал.

Вернувшись домой, я отложил вожделенную бутылку в сторону и открыл дневник.

10:00.

Имел до крайности неприятную беседу с соседкой. Умная баба, но слишком много о себе думает, а это женщину портит. Могла бы сыграть в театре старуху-процентщицу – и возраст подходящий, и характер. Не пришлось бы сильно вживаться в роль.

Я думаю увековечить свою новую знакомую в образе антагониста книги, которую собираюсь написать. Зло, которое захватывает мир огня, действует скрытно и имеет женскую природу. Я всегда считал естественной именно женскую природу настоящего, подлинного зла. Что такого злого можешь совершить мужчина? Убийство, изнасилование, разбой. Нечто, связанное с агрессией и жестокостью. Стать жестоким диктатором и вдохновить на грабежи и убийства миллионную армию. Собрать самую большую в мире банду. Женщина – другое дело. Даже женщин, которых я любил – а такие тоже были – я не вполне понимал. Должна быть в женщине какая-то загадка, да? Главное, чтобы за этой загадкой не пряталась хтоническая, мрачная черная дыра. И, как вы понимаете, я не отнюдь не вагину имею в виду.

Трудно это признавать, но если мы сравним мужчину и женщину с одинаковым уровнем интеллекта, женщина всегда окажется утонченней, интересней, таинственней. Нам кажется таким противоестественным, когда источником зла является чья-то мать, чья-то дочь. Женское зло всегда кажется чем-то с подвохом. Совершенное и безотказное орудие обмана и коварства.

Как долго женщина может обманывать, скрывать свои истинные намерения? Правильный ответ – столько, сколько нужно. Когда она откроет карты, спастись уже никак не выйдет.

Женщины потрясающие. Они демоничны и привлекательны. И чем более демоничны, тем более привлекательны.

Поэтому я никогда не любил умных женщин. И спать предпочитал с глупыми.

Оставив эту запись, я вернулся к работе.

Здесь необходимо вставить небольшую ремарку. Это не последняя запись в дневнике, которая у меня под рукой, но с этого момента часть из них я буду восстанавливать по памяти. Не простым курсивом, а жирным. Это значит, что данная запись была сделана в дневнике, но не сохранилась. Как это понимать? Пока просто примите это как факт. Это имеет значение с точки зрения понимания происходящего. Можно было бы, конечно, бросить это дело и вести свой рассказ исключительно с позиции сегодняшнего дня, но мне нравится этот прием. Да и правильно это – потому что мое состояние в момент, когда я пишу эти строки – умиротворенное, счастливое, радостное, может быть, несколько хамоватое, но вам так только кажется – сильно отличается от того, что я тогда испытывал. Это касается как фазы гипомании, в которую я с таким удовольствием окунулся, когда потерял литий, так и последующей депрессии…

Мне самому лучше понимается произошедшее, когда я вижу полную картину – в том числе и глазами того несчастного меня, который еще не знает, насколько сильно влип. И не во время этой глупой поездки, а намного, намного раньше.

Преступление и наказание… От некоторых вещей сбежать не получится.

Но об этом позже, все по порядку.

Роман шел быстро и вдохновенно, так что я остановился записывать только часам к трем. Лишь ноющее чувство голода оторвало меня от клавиатуры. Я быстро сгонял в столовую за банкой тушенки и сразу вернулся в домик. Пока ковырял холодную банку вилкой, отправлял в рот все подряд, в том числе бульонистое желе и белые куски застывшего жира. Внимательно читал, проверял, искал опечатки, логические и смысловые ошибки.

Хотелось писать больше, но мои пальцы уже ныли от напряжения многочасовой работы. Тогда я решил набросать план и синопсис. Проверить, насколько непротиворечиво продумал фабулу, а то у меня бывают проблемы, когда я увлекаюсь скачками во времени. Я имею в виду, не на самом деле, а в книге. Обычно я пишу от и до, а синопсис – уже по готовому результату, но сейчас не хотелось терять время даром. Надо ловить удачу за хвост, пока накрыло вдохновением. Заодно и руки слегка отдохнут, пересказ не требует такой напряженной работы.

Пока что роман получался довольно неплохо. Особенно в плане нарастания напряжения. Ощущение скрытой угрозы, где-то на фоне. Мне удалось передать чувство «все нормально, но что-то не так». Зло уже действует – демоническая сущность, вторгшаяся из запредельной пустоты, плетет козни и интриги, используя доверившихся ей хороших людей как марионеток. Хороший человек – это не гарантия хороших поступков, если он не видит общей картины. Разумеется, она еще не открыла своей природы, обольщает и лжет. Прикрывается сильными мира сего – политиками, священниками, чиновниками. Но не первого ранга, не на виду. Она любит действовать из тени, чтобы нанести неожиданный удар, когда не ждет.

Я назвал ее Нова Ли'эта. Но имя и злая сущность – единственное, что объединяет мою мрачную соседку и антагонистку истории. Нова обаятельна, по-настоящему умна и хитра. Видит людей насквозь, играет на их слабостях, постепенно соблазняет и уничтожает все доброе и светлое в сердце – у каждого по-своему.

Я решил, что Иоахим погибнет в финале истории. Спи спокойно, друг, ты послужил мне на протяжении семи лет и одиннадцати книг. Двенадцатая станет твоей последней. Ты так хотел спасти Исинию от предсказанной смерти – кто же знал, что в итоге она умрет от горя по тебе? В ходе событий Иоахим изменится максимально драматично, и эти изменения будут преподнесены героине в нужное время, так что Исиния в момент слабости прыгнет с призрачной скалы. Там, где когда-то она услышала слова любви и вечной верности и постеснялась ответить вслух. Но Иоахим прочел в ее огромных глазах – «люблю». Прежний Иоахим.

И – ирония. Ее он тоже предал. Пусть и не так, как Ветру.

Если вы не читали цикл о мире огня и мире теней, то знайте – я добавил в него несколько любовных линий с треугольниками и мелодраматическими метаниями – девочкам нравится. А девочки – это половина тех, кто меня читает.

Давайте расскажу, как там все было.

Сначала они друг другу не понравились. Юноша-экстраверт, кипящий энергией, готовый завоевать целый мир – и нежная ласковая девушка, мечтающая о тихом и уютном счастье. Они сплотились поневоле, во имя общей цели. Опасность чуть сблизила их, но не более. В любом случае, юноша был несвободен. У Иоахима была невеста – Ветра, сильная и преданная. Только она могла с ним сладить. Они планировали свадьбу, и Исиния искренне поздравила их, шутливо посочувствовав Ветре с выбором избранника. Ха-ха, очень мило. В ее глазах дрогнули слезы, но невнимательный Иоахим не увидел. Это первая книга. Во второй был уже другой главный герой – Тео, благородный и смелый, словно средневековый рыцарь. Он покорил сердце Исинии, и вроде все было хорошо. Еще пара романов, персонажи развивались, тянулись друг к другу. Пятая книга – Иоахим объясняется с Ветрой, понимая, что любит Исинию, но возвратиться в родной мир ему удается только через полгода, после свадьбы Исинии и Тео. О, как тяжело ему изображать радость за них. Счастливая Исиния не замечает его сжатых губ. Ах, как трогательно! «Поздравляю, счастья-любви желаю, пусть не со мной, но с другим…». Боже, как это было плохо. Но читательницам заходило на ура. Параллельно герои еще мир спасали, ну это так, между прочим. И вот, когда все уже устаканилось (и в цикле возник некоторый застой), Тео погиб, а Исиния потеряла ребенка. Очень удобно, как по мне. Как тебе такое, Стефани Майер? Правда, чтобы слащавые сопли счастья не слишком мешали дышать женской части моей аудитории («наконец они будут вместе!»), в десятой книге Исиния получила свое предсказание о скорой смерти у древа судьбы. Иоахим сказал, что ему плевать, и он готов ради своей любимой сделать что угодно. «Что угодно» – это очень опасные слова, особенно, если человек говорит их всерьез. Говорят, настоящая любовь не знает преград. Любовь, может, и не знает, а вот человек… Итак, в последней книге о мирах огня и теней Иоахим будет обманут и убит, а Исиния покончит с собой.

Я так хочу.

Теперь они мертвы.

Шикарно. То, что нужно.

Знаю, что мои романы упрекали в слащавости, потворстве неискушенному читателю, которому нужны страшные истории с хорошим концом. А что вы на это скажете? Страшная история с ужасным концом. По-настоящему жутким в своей безысходности.

«Исписался. Прикрыл насилием и жестокостью недостаток идей. Высосал сюжет из пальца». Бляди. Ненавижу критиков. Да пошли они…

Почему бы Нове вообще не победить? Вот будет здорово, если жертвы Иохима и Исинии окажутся напрасны. Весь цикл романов разом обесценится. И это логично. Нова намного умнее своих противников, у нее есть фантастические возможности. Но все же ей не справится одной… Нова использует Иоахима в своих целях, но что она может ему предложить? Как сделать сильного и опытного мага своим союзником? Обмануть? О, он уже давно не тот глупый мальчик, которым был в первой книге, его не проведешь на мякине. Спасение любимой? Банально, но зайдет… Нет, этого мало.

Мотивация… Чего может хотеть Нова? Почему главный положительный герой ей помогает? Да, жизнь Исинии – приятный бонус, но к любимой все не сводится.

Я задумался и откинулся на стуле. Мотивация зла всегда была моим слабым местом.

Деньги, власть и прочий разврат – мимо. Мы говорим о чем-то сверхъестественном, а наши маленькие человеческие страсти даже нам самим, по большому счету, неинтересны.

Хотя власть… Власть это высшая форма наслаждения. Власть имущие не имеют проблем с удовлетворением любых потребностей, сколь угодно низменных, но власть ценна и сама по себе. Она позволяет реализовать биологически обоснованную потребность в доминировании над себе подобными. Она дает ощущение волшебства – ты говоришь слово, а другие люди совершают дело, и мир меняется по твоей воле. Власть уподобляет человека Богу…

Но мы имеем дело с демонической сверхмогучей сущностью. Для нее власть над людьми – это лишь средство для достижения целей. Каких и каким образом?

Черт… Я забыл, что это кроссовер. У нас же переплетение миров… Так-так-так. Пусть проникшая из пустоты Нова будет связующим звеном. Тогда все здорово получается само собой. Вечные потому и вечные, что освоили магию крови. Их магия способна спасти Исинию от смерти и заодно наделить Иоахима невиданным ранее могуществом. Сделать его почти что Богом… Ой, разве я боюсь богохульства? Никакого почти. Он именно что хочет стать Богом. Бессмертным повелителем пространства и времени, держать в своих руках жизни простых людей, беспредельно покорно внимающих его воле. Нова сыграет на тщеславии главного героя. Отчаявшись повлиять на мир, творя добро, он предпочтет решить проблемы человечества силой. Диктатура из лучших побуждений. Герой превращается в дракона. Не очень оригинально, но всегда красиво.

Меня тошнит от стереотипного бескорыстного героизма. Я не верю, что в этом мире есть святые люди. Есть люди, способные держать свою темную сущность под контролем – это хорошие люди. Те, кто не могут держать свое нутро под контролем – плохие. Но философский вывод очень прост – нутрянка у всех одинаковая.

Чтобы построить между мирами надежный мост, Иоахим поможет Нове разрушить определенные барьеры. Он думал, что переиграет демонессу, но тщеславие ослепило его. Как я уже говорил, в борьбе равных по интеллекту мужчины и женщины женщина всегда побеждает. Мужчина ей не ровня в том, что касается интриги, манипуляции и коварства. И вот, в шаге от триумфа, поддавшись слепой гордыне, отравив свою душу грехом тщеславия и гнева, Иоахим проигрывает свой самый важный бой. Не надейтесь, что он найдет Исинию в загробном мире. Они обречены находиться в совершенно разных местах посмертия. Ее самоубийство – следствие не столько смерти своего любимого мужа, сколько его предательства всего хорошего, во что они когда-то верили и за что боролись. Это он довел ее до страшного шага… А потому ей уготовано вечное одиночество в пустынном раю, а ему – адские муки уровня Гитлера и Иуды.

Шикарный финал. И я даже не хочу писать, что там Нова собирается делать с мирами, попавшими под ее контроль. На форумах школьники будут требовать продолжения – чудесного воскрешения главных героев или хотя бы отмщения злу. Пусть нахер идут.

Не будет никакой доброй сказки. Пусть мир горит в огне. Как выдуманный, так и настоящий.

16 декабря 2018 года.

23:00.

Закончил с планом. Подробно описал основные этапы романа, теперь осталось лишь наполнить их персонажами и событиями. Рабочее название книги – «Извне». Может, потом сменю на «Нову». Это будет бомба. Мой лучший роман. Я собрал приличную такую фанбазу для провинциального писателя. Теперь их ждет самый крутой художественный перфоманс в их жизни – я собираюсь помочиться им на лицо.

Не стоит обижаться, утирая с лица резко пахнущую мочу. Не хочешь быть обоссанным – не нужно читать всякую дешевую херню. Читайте настоящую литературу. Достоевского, Толстого…

Умрут не только главные герои. Второстепенные персонажи, так полюбившиеся читателям, тоже сдохнут. Все. Буквально все. Вечно веселый Тир, который влюбил в себя Ветру, разочаровавшуюся в мужчинах после того, как Иоахим ее бросил. Сама Ветра… Харт и Айвин. Рассудительный и невозмутимый Ларк и мечтательная, словно не от мира сего, Лиана. Даже дракончик Тис умрет от тоски по предавшему его хозяину.

Их всех убьет Иоахим. Кого-то, потому что так надо. Слишком многое стоит на кону. Кого-то – из самообороны. Ветру, например. Когда-то он любил эту прекрасную девушку с сердитыми губками, острым прямым носиком и короткой стрижкой. То есть думал, что любил. А потом бросил ради другой. А потом убил ради другой. А на самом деле – ради себя, своего вознесения.

Обложка будет классная – читатель смотрит в спину сгорбившегося под тяжестью грехов героя, который бредет по кровавой тропинке в сторону портала, в котором едва различим тонкий женский силуэт. И это ни Исиния. Исиния к тому времени будет уже мертва.

Когда Нова закончит его жизнь, он будет ей даже благодарен. За прекращение мучений. Сломленный человек не может бороться.

Но самое главное – Нова не вполне отрицательный персонаж. У нее есть своя правда. В чем-то привлекательная и понятная. И моя задача как автора – беспощадно окунуть читателя в это кровавое и жестокое безумие, чтобы убить его внутреннего ребенка бесчеловечным выводом – «пожалуй, она была права».

Убить ребенка. Когда я выводил в дневнике эти строки, рука предательски дрогнула.

Все, я больше не мог терпеть.

Все равно эта овца – Иванова – не пришла, чтобы разделить со мной выпивку (кто бы сомневался). Так что у меня нет никаких моральных запретов, чтобы не начинать.

Я схватился за бутылку водки, скрутил пробку и жадно всосал несколько глубоких глотков. Немного, чисто «для сна». Надеюсь, прошло достаточно времени после прекращения приема лития, чтобы мне это не повредило. По крайней мере, сверх обычного. Печень еще продержится, а вот крыша у меня уже ощутимо подтекала. Резко накатила усталость. А время-то еще детское… Это значит, что приступ гипомании был уже позади. Жаль. Это означало, что началась совсем другая песня.

Я решил добить бутыль завтра. Сил едва хватило, чтобы успеть плюхнуться на диван. Сон накрыл меня, едва голова коснулась подушки.

V Трансформация

Как описывать свой сон? Как отделить его от прочего текста, если стоит такая задача? Можно, конечно, поработать с формой, например, сменить время повествования. Или включить в него сюрреалистичные элементы, однозначно указывающие на нереальность происходящего.

А можно сделать так: той ночью я увидел особенный сон, и я хочу его подробно описать. В жопу всякий мутный туман, никаких загадок ради загадок.

Я видел нечто большее, чем сон, хотя в тот момент я этого еще не понимал.

Со снами у меня тогда были трудности. Я в курсе, что они снятся каждому, но не каждый их помнит. С литием я почти ничего не запоминаю. Если же что-то и остается в памяти, то слишком чудное, вычурное.

Внезапная отмена лекарства подействовала в этом смысле очень эффективно. Сновидение было предельно конкретным и очень четким. Я стоял у небольшой избушки посреди леса. Откуда-то я знал, что домик находится рядом с «Еловой». Рациональных причин для этого не было, но уверенность была абсолютной. Дверь была приоткрыта, и через дверной проем лился заманчивый и подрагивающий от ветра желтый свет. Я подумал, что горела свеча.

Дверь подалась мне с трудом и скрипом, словно не желая пускать меня в уютное и теплое помещение. Единственная комната была очень просторной и пустой. За исключением огромного зеркала в углу, так и манившего к себе подойти.

Я встал напротив, но собственного отражения не увидел. В зеркале, словно в окне, я видел стройную женщину в длинном закрытом одеянии. Она застыла, скромно потупив взгляд, а зеркало выглядела как картина художника-ультрареалиста. Я несмело пошел к ней навстречу.

Таинственная незнакомка посмотрела на меня и улыбнулась. Наши глаза встретились. Я никогда не видел никого красивее. Она была… даже не знаю, как подобрать слова. Светлой. Доброй. Нежной… Все эти эпитеты не могут относиться к внешности, но именно такой я ее воспринял. Она улыбнулась мне так заботливо и искренне. В тот момент она казалась мне матерью – не такой, какая у меня есть, а такой, какой я хотел бы ее видеть. С настоящей матерью я больше года не разговаривал. Возможно, она уже умерла.

– Здравствуй, Михаил.

Голос у нее был очень приятный, он как будто обволакивал меня звуком маленького и тихого колокольчика.

– Кто ты? – спросил я.

– Меня зовут Мария. Я давно хотела с тобой встретиться.

– Зачем?

– Потому что ты готов. Готов измениться.

Вот еще! Я не собирался меняться.

– Это же так очевидно, – продолжила Мария, словно услышав мои мысли. Возможно, так оно и было. – Тебе кажется, что ты прошел нижнюю точку и скоро настанет предкульминационный кризис. Ты выражаешь свои чувства через персонажа.

– Это просто книга.

– Не просто. Я знаю ее содержание. Это очень злая и жестокая книга. Ты не такой человек.

О, как же она ошибалась.

– Тебе откуда знать? – я усмехнулся. – Может, ты та самая Нова Ли'эта. Демоническая сущность, пришедшая в наш мир из пустоты.

В ответ Мария снова улыбнулась – на этот раз иронично.

– Ах, если бы все было так просто. Но такое произведение будет скучно читать.

– В жизни, как правило, все как раз просто.

– Законы драматургии как законы физики – базируются на объективном наблюдении за реальностью. Ты во многом ошибаешься, Михаил.

– Что ты имеешь в виду?

– Во-первых, ты не прошел нижнюю точку. Ты даже не добрался до инициирующего события. Ты находишься на этапе экспозиции. Во-вторых, это не твоя история. В-третьих, Нова совсем необязательно может быть женщиной. Ты недооцениваешь мужчин. Некоторые из них совсем не так просты, как ты.

Я ухмыльнулся. Очевидно, она запуталась в моей жизни сильнее, чем я.

– Ты сказала, я готов к трансформации. А теперь и не я, и не готов.

Я думал, что подловил Марию.

– Готовность к трансформации не означает, что нужно приступать к ней здесь и сейчас. Сперва ты должен помочь мне с одним добрым делом.

– Каким?

– Ты поймешь. Это станет твоим испытанием.

– Нет, – я ответил коротко и зло. Я не собирался плясать под дудку какой-то мутной бабы.

– Я знала, что ты так скажешь. Это называется «отказ от призыва».

– Какие мы грамотные… А ты, значит, мой наставник? Рано ты появилась, раз у меня экспозиция.

– Отнюдь. Согласно Кэмпбеллу, появление наставника в первом акте вполне возможно. Гендальф появляется сразу. Для Фродо он – наставник.

Мария приложила ладонь к поверхности зеркала со своей стороны. Как же она была красива! Несмотря на мой спорящий тон, я не был раздражен этой прекрасной женщиной. Я изображал раздражение, и мне кажется, она это понимала. Я очень ценил, что в ее глазах нет этого неприятного презрения, которое отражается в глазах людей, хорошо меня знающих.

Я очень хотел повторить ее жест, возможно, почувствовать тепло ее руки сквозь стекло. В этом не было ничего интимного или эротического. Несмотря на внешнюю привлекательность, Мария не использовала косметики, ее одежда была закрытой. Она излучала какую-то магическую доброту.

Я не стал долго ломаться и изображать обиженную гордость. Как только мои пальцы коснулись теплой стеклянной поверхности, я проснулся от громкого хлопка.

***

Не успели стеклянные осколки упасть на пол в заброшенной пустой избе, как я уже продрал глаза в серое сумеречное утро, наблюдавшее меня через окно. Размеренно тикали настенные часы. Девять утра… Какая рань. Голова ужасно болела. Удивительно, я же вчера почти не пил. Вставать с кровати не хотелось. Полежав немного, я все-таки заставил себя добраться до дневника. Сходу открыв чистую страницу, не особенно гладя в прошлые записи, я сделал очередную.

17 декабря 2018 года.

10:00.

Только спокойно. Ты знаешь, что происходит. Это не настоящая депрессия, а биполярная. Нужно бороться, нужно заставить себя работать.

Едва ли это было возможно. Когда ты в таком состоянии… Это довольно трудно объяснить. Это не просто хандра или внезапная печаль. Это угнетение мозга на физиологическом уровне. Сломанная гормональная химия. Болезнь, требовавшая лекарств, которых у меня не было.

Я тоскливо бросил взгляд на бутылку. Типичный русский антидепрессант не относился к лекарствам. Он мог подарить кратковременное облегчение, за которым неизбежно последует расплата. Если будет совсем худо, воспользуюсь, а пока потерплю.

Открыв ноутбук, я недоуменно посмотрел на содержимое папки со своей работой. Основной текст был, а вот набросанный вчера план отсутствовал. Поиск результатов не дал. Я расстроился – очевидно, меня накрывало тоской уже вчера, раз я рассеянно не удосужился сохранить файл под оригинальным именем.

Но шок ждал меня дальше – в разделе «последние файлы» плана тоже не было! Ни в операционной системе, ни в текстовом редакторе. Я не мог его не сохранить, там было слишком много написано. Я ценил свою работу. Кошмар любого писателя – удаление его произведения.

Я отчетливо помнил, что не раз в ходе работы нажимал иконку с дискетой, сохраняя файл. Он не мог так просто взять и пропасть. По крайней мере, случайно.

Ладно, хрен с ним. Хорошо, что я внес часть своей работы в рукописный дневник. Конечно, там было написано не так хорошо и подробно, но основные идеи были в наличии.

Я недоуменно уставился в тетрадь. Последняя запись была сделана вчерашним днем. Никаких ночных откровений. Я едва вслух не произнес «это невозможно». Но быстро нашел разумное и рациональное объяснение.

Такое могло произойти, если некто проник в домик, пока я спал и удалил файл с компьютера, не поленившись подчистить даже реестр, а потом вырвал из дневника пару страниц. И когда я говорю «удалил» и «вырвал» я имею в виду «удалилА» и «вырвалА». Потому что тут не надо быть детективом, чтобы догадаться, с таким-то количеством подозреваемых.

Угнетенное состояние сменилось злобой, а затем и яростью. Я подошел к двери. Так и есть, она была не заперта. Мой косяк, но мне и в голову не могла придти возможность подобной подлости.

Мерзкая тварь, лучше бы тебе сохранить резервную копию на флешке!

Я был настолько зол, что не мог сдержать дрожь своих рук. Я не стал одевать теплую куртку и выскочил на улицу, едва напялив ботинки. Проваливаясь в снегу, я добрался до подсобки с инструментом.

То, что я искал, висело в кладовой на стене.

Топор приятно лег мне в руки. Большой и тяжелый, для колки больших поленьев.

Достоевского ты любишь, сука?! Я покажу тебе Достоевского. Родиона Михайловича.

В голове подал свой голос мой маленький мерзкий ссыкун, который включается у каждого из нас перед совершением чего-то решительного – зачем ей это? Подумай.

Я не обращал внимание на его истеричные писки. Мне безразличны ее причины.

Иванова должна заплатить. Дорого.

Я с размаху высадил дверь пинком ноги, с мясом вырвав из старого деревянного косяка одну из дверных петель, и крикнул в темноту:

– Выходи, сука пархатая!

В ответ – тишина, и только внутренний ссыкун последний раз пискнул: «У нее ружье!» – и замолк. Дельное замечание, но хорошо было бы сделать его ко времени.

Я сделал несколько шагов внутрь, не таких уже решительных.

Увидел Иванову.

Она лежала на спине рядом с опрокинутым стулом. У ее головы растекалась лужа крови, а рядом на полу валялась вертикальная «переломка».

Иванова застрелилась.

Так вот что это был за хлопок…

От моей решительности не осталось и следа. Зачем она так со мной поступила? Мне страшно было представить, в какой геморрой я сейчас попаду – давать показания в полиции и объяснять, зачем я выбил дверь.

Я не стал ничего трогать и огляделся. На столе лежала небольшая записка.

«В моей смерти прошу никого не винить. Я больше не хочу жить, не вижу смысла. Я совершила большую ошибку, и теперь хочу уйти. Прошу не передавать эту записку детям. Они не поймут. Будет лучше, если они сами придумают причину».

Спасибо и на этом. Конечно, я бы предпочел, если бы еще был постскриптум: «Михаил Воронин здесь ни при чем». Хотя не надо, это еще подозрительней. Лучше было бы так: «Михаил Воронин – эгоист, нарцисс и алкоголик, но он здесь ни при чем».

Я хихикнул, представив подобный текст на пафосной предсмертной записке.

Вот ведь дура, и куда она спешила… Все равно финал один. Ни за что не вложу ствол себе в рот. Прожить эту мерзкую жизнь до конца, назло Вселенной – таков мой базовый принцип. Всегда можно получить краткий миг удовольствия, наслаждаясь любимой женщиной или дорогим вином. Или дорогой женщиной и любимым вином.

Да, не нужно удивляться. Хотя секс с проституткой – дело со всех сторон сомнительное, но иногда я себе позволял. Нехватка эмоций окупается профессиональным техничным исполнением.

Нужно было позвонить Петру. О полиции я не подумал ни разу. Все же я решил не портить своему поклоннику из Чернигова остаток дня. Спешить было ни к чему. Холод, проникавший через распахнутую дверь, должен был хорошо сохранить тело.

Надеюсь, сюда не придут какие-нибудь волки ее сожрать. Хотя даже если придут – ей уже все равно. Как и мне.

Можно было напиться. Теперь я остался совсем один.

Добравшись до бутылки у себя дома, я с удивлением отметил, что она непочатая. Мне казалось, я вчера сделал пару глотков. Вы-то уже знаете, что так и было.

Началось, да? Временная петля. Правда, на данный момент описываемых событий я об этом еще не знал, но довольно быстро догадался.

Вы в волнении и предвкушении. Такой нудный и скучный текст, наконец-то начнется действие.

Пришло время вас разочаровать. Вы купились на замануху. Пустышку. Трейлер роскошного боевика, оказавшегося скучным занудным говном. Интересного хватило как раз на две минуты.

Простите за «кликбейт», как сейчас модно говорить. Если вы уж добрались до этого момента, потерпите еще немного. Согласно «Пути героя» Воглера, у нас какой сейчас этап? Середина второго акта, суровое испытание. Период трансформации главного героя, то есть меня. Я должен измениться, чтобы пройти испытание. Спасти Елизавету Иванову. Не переживайте, она не умерла. По крайней мере, в конечном счете.

Спасти незнакомого мне человека – это очень интересно, да? Простите за такую херню, я не выбирал и не придумывал этот поворот сюжета. Насколько весь из себя правильный, настолько же и унылый.

Я попал не просто во временную петлю. Я попал в самую скучную, серую и занудную временную петлю в истории художественной литературы. И не только литературы, а вообще – всех существующих видов искусства. Мария сказала, что законы драматургии создаются на основе наблюдений за жизнью… Насколько же она была не права!

Жизнь не подчиняется никаким законами. Ни физическим, ни нравственным. Жизнь – это воплощенный хаос. Наш мозг – машина по поиску закономерностей – вопиющим образом не соответствует природе жизни.

Хаос – это именно то, что единственно и может порождать временные петли.

В первый день я решил, что просто что-то перепутал, и не придал значения непочатой бутылке. Я просто нажрался, как свинья. И в процессе уничтожения «огненной воды» понял, насколько правильно я не позвонил Петру сразу.

Я целый день не видел Елизавету, стал волноваться. Она не открывала, так что я выбил дверь, чтобы прийти на помощь, если с ней случилась беда. Вот и объяснение.

Видите, как все хорошо и удобно сложилось?

Довольный собой, я лег спать. Я решил, что обнаружу тело Ивановой завтра, тогда и позвоню.

***

На этот раз сломанная голова объяснялась легко. Выжрать за вечер ноль-семь в одно рыло – это нормальный такой подвиг. Но жить не хотелось не поэтому.

Жить не хотелось, потому что жизнь – дерьмо. Не конкретно у меня, это я бы еще мог терпеть, а вообще дерьмо. Как принцип. Люди такие придурки. Кожаные мешки из плоти, послушно подчиняющиеся гормональным инъекциями мягкого грецкого ореха под черепушкой. Рабы полутора килограмм жировой массы.

Пожри, уже пора. Выделяется грелин… Пища получена? Отлично, молодец, хороший мальчик, получи свой инсулин и лептин. И немного эндорфина, конечно.

А теперь давай-ка трахни ту классную телку. Ты женат, не хочешь… Ну ладно, вот тебе дополнительная доза тестостерона, чтобы не капризничал. Ты что, не мужик? Не надо дрочить, это совсем не то. Ты уже вырос из этого возраста, тебе что, не стыдно? Надо снизить серотонин, но не слишком сильно – а то налево уже не захочется.

Справился? Молодец, послушный мальчик, получи в награду бурный, яркий оргазм и дозу дофамина. Отдельным бонусом адреналин – за острые ощущения от обмана жены. И еще дозу тестостерона. Не надо тратить его на любовницу, это для жены. Ты же ее тоже хочешь, чтобы она ничего не заподозрила? Да и возбуждает это, не спорь. Пикантно обмануть ее, а потом еще и трахнуть. В твоей природе стремиться иметь нескольких женщин, это естественно и нормально.

Ну все, пора спать. Получи свой мелатонин. Сладких снов.

Мы сраные наркоманы. «Любовь», «ненависть», прочие «чувства» и так называемые «ценности» – все это продукт сложной саморегулирующейся гормональной системой головного мозга.

Некоторые люди настолько наглые ублюдки, что решают размножаться. Ненавижу таких. Это абсолютный эгоизм – создавать жизнь ради собственного развлечения, ради получения пролактина, окситоцина и чего там еще вырабатывается у женщин во время беременности и после родов.

Я открыл дневник, чтобы увековечить свои мысли. В тот момент они казались мне верхом гениальности, практически религиозным откровением.

Это все депрессия. Я не такой.

Да, я, конечно, изменял своим женам. Мне это нужно. Все изменяют. И мои жены – тоже. По крайней мере, две из них. Это не делает нас плохими людьми. Точнее, не только это.

Я в недоумении уставился на чистый лист. Я же вчера записывал… Перелистнул назад – все верно. Отсутствует запись о необходимости борьбы с биполярной депрессией. Да, вы все правильно поняли. Я снова проживал этот день – 17 декабря 2018 года.

Но в тот момент я решил, что меня накрыл психоз. Самые настоящие галлюцинации. Это возможно при биполярке – второй тип всегда может перейти в первый. Тогда гипомания становится просто манией – и человек местами начинает вести себя как шизофреник. Когда ты в таком состоянии, то родственники вызывают санитаров.

Здраво подумав, я все же отверг мысль о мании. Учитывая навязчивые мысли об омерзительности людишек, окружающих меня, возможно, одного из самых гадких и мелких из них. Да, я признаю свою принадлежность к биологическому виду homo sapiens, и это меня глубоко печалит.

Это точно не мания. А значит, нет и психоза.

Тогда что это? Я открыл дневник и сделал очередную запись. Но не на чистом листе, а на полях уже исписанного.

18 декабря 2018 года.

07:00.

Тест. Я не сошел с ума. По крайней мере, не в том смысле.

Затем взял телефон в руки телефон – он был нужен для дополнительной проверки. Мой «Самсунг» показывал дату 17 декабря, но в тот момент я не обратил на это должного внимания. Я включил камеру и сфотографировал страничку в тетради.

Второй проблемой была раскалывающаяся голова и стремление позавтракать. Лучше чем-нибудь вкусным. Я еще вчера заприметил у Ивановой в домике заставленную разными консервами полку. Наверняка, у нее найдется что-нибудь интересное, решил я. Оливки или ананасы. Не думаю, что она будет возражать, ухмыльнулся я.

Дверь в ее домик была прикрыта. Неужели сквозняк смог это сделать? Я обратил внимание на петли. Они выглядели целыми, от чего у меня еще сильнее разболелась голова. Я же точно помнил, что пнул дверь так, что вырвал из косяка одну из них.

По крайней мере, дверь не должна была быть заперта. Так и оказалось, но когда я открыл ее, то застыл в удивлении. Елизавета Иванова сидела за столом, на котором лежало ружье и коробка с патронами.

– Воспитанные люди стучат! – грубо сказала она.

Вообще-то, вчера я постучал. Но какой смысл стучать в дверь покойнику.

– Что вам еще от меня нужно? – спросила она.

– Нет ничего от головы? – я не нашелся, что еще ответить.

– Кроме ружья, ничего нет.

– Не думаю, что мне подойдет такое лекарство. А можно у вас позаимствовать перекусить.

– Позаимствовать? – удивленно переспросила она. – Можно узнать, в каком виде вы собираетесь возвращать позаимствованное?

– Простите, я не так выразился…

Я все никак не мог принять ее живой.

– Вы удивительный хам, Михаил. Но чрезвычайно находчивый. В каком-то смысле, даже логично – к выпивке нужна закуска.

– Я уже выпил, – виновато улыбнулся я. – Не закусывая.

– У вас крепкий организм, – похвалила Иванова, криво усмехаясь. – Даже запаха не чувствуется.

Она подошла к полке с консервами.

– Что вы хотите? Тушенку?

– Есть ананасы?

– Есть персики.

– Пойдет.

Она бросила в меня банку – не сильно, без злобы, но мне удалось поймать ее с трудом. Я поблагодарил и поспешно вышел.

Я ничего не понимал. Когда я зашел в дом, огляделся и нашел глазами непочатую бутылку водки, это меня и обрадовало, и расстроило. Обрадовало, потому что снова было можно выпить. Расстроило, потому что меня сбивало с толку это «снова».

Я опасливо открыл дневник и прочитал в нем тестовую запись о своей нормальности. К сожалению, уверенность в этом была сильно поколеблена. Но неприятности на этом не закончились.

Едва я успел открыть банку и выпить сок, то снова услышал громкий хлопок. Сомнений не было – это был выстрел. Тогда у меня промелькнула и первая мысль о временном парадоксе. Я не хотел верить, что сошел с ума и предпочел другое объяснение. На самом деле я умер и нахожусь в чистилище, а временная петля – это способ меня мучить, и все самое страшное еще впереди.

Меня всегда привлекала концепция чистилища. Хочу, чтобы вы меня правильно поняли – я не верю в сказки про «господанашегоиисусахриста», я нормальный здравомыслящий человек, значит – атеист. Но с художественной точки зрения идея чистилища выглядит чертовски привлекательной. Разумеется, я знал, что нахождение в чистилище – это самообман, но думать о своем безумии было просто невыносимо.

Я открыл дверь в домик Ивановой, но на этот раз картина меня не удивила. Разумеется, она была мертва. Под головой растекалась свежая лужа крови, стул, с которого она свалилась, лежал в стороне, а рядом с ним – отвертка, неизвестно откуда и зачем здесь взявшаяся.

Пока я здесь находился, ее самоубийство было самым важным событием, если не считать исчезновения моих набросков по новому роману. Я, безусловно, понимал ее мотивы, и все же не соглашался с подобным решением проблемы. У меня было свое видение, как нужно справляться с кризисами. В этот раз я решил осмотреться в ее домике более обстоятельно. Возможно, найти причины для столь радикального шага.

У нее тоже был компьютер – что для журналиста обыкновенное дело. И, естественно, запароленный. Я не хакер и, попробовав несколько типовых женских паролей – «111111» и «123456», бросил идею его взломать. Наверняка, там дата рождения близкого человека, но мне откуда было знать? Перебирать миллион возможных комбинаций?

Только если временная петля сильно меня достанет. А до тех пор – увольте.

Помимо ноутбука, мне удалось найти еще и папку с документами. Это было уже интереснее – среди копий контрактов на проведение строительных и инфраструктурных работ нашлась большая схема на нескольких листах ватмана, отражающая деловые взаимоотношения контрагентов – как частных, так и государственных организаций. Схема касалась восстановления инфраструктуры поселка Доброе, и возведения некоторых объектов неясного назначения в его окрестностях. Пунктирные и сплошные линии, увенчанные стрелочками, объединяли маленькие прямоугольники, внутри которых находились многочисленные «ООО» и «АО». Прямоугольники объединялись в группы, холдинги, концерны. Стрелки пучками вели в большие и жирные квадраты, внутри которых находились министерства – промышленности и торговли, науки и образования, обороны, внутренних дел, финансов… Да почти все правительство! Где-то сбоку присоседились многочисленные НИИ под эгидой Академии Наук.

В этой паутине разобраться было невозможно, но одно мне было прекрасно понятно – вокруг этого мелкого поселка в нескольких километрах отсюда, обнесенного ныне колючей проволокой и простому смертному недоступного, крутятся не просто большие, а огромные до неприличия деньги. Ежу понятно, что все эти финансовые потоки сами собой обрастают откатами (это в лучшем случае) или банальным воровством (это как правило).

Под этим углом смерть моей соседки смотрелась совершенно иначе. Раз уж она сама так удобно оказалась рядом с объектом исследования – что стоило подослать киллера к слишком любопытной Варваре?

Тем более, здесь так сильно замешано государство. Как и всякий нормальный человек, я искренне и до глубины души ненавидел и боялся этого Левиафана, которому ничего не стоит стереть в пыль пару миллионов дрожащих от ужаса людишек, что уж говорить про какую-то мелкую журналистку. Проникнуть в домик, инсценировать самоубийство, предварительно заставив написать записку, снимающую все вопросы. А после выстрела прибежит удобный свидетель, который сам вызовет полицию.

Мне не нужны были неприятности.

Я снова бросил взгляд на схему, которая была у меня в руках, и обнаружил, что держу свой раскрытый дневник. И стою в своем домике. А за окном – сумерки.

Да как это вообще работает?!

Телефон показывал 18 декабря. Но запись-тест в дневнике отсутствовала. Бутылка была початой, но практически полной. Пара глотков.

Все это в совокупности убедило меня в реальности предположения о временной петле. И даже то, что система в моих временных перемещениях не просматривалась даже близко, говорило о моей психической нормальности. Кто сказал, что нарушение законов физики должно подчиняться четкой логике?

Это же не «День Сурка» – заснул, проснулся, заново.

Но есть очевидная проблема. Использование временных петель в художественных произведениях искушает авторов своим потенциальным динамизмом, непредсказуемостью и закрученным сюжетом. Однако зачастую форма пожирает содержание. И тут что «День сурка», что наш отечественный «день совка» («Зеркало для героя») объединяет общее отсутствие хоть какого-нибудь объяснения происходящего. Просто время зациклено, и герой должен из него вырваться.

Как ему это удается? Через понимание чего-то важного, что ранее от него ускользало. А что это такое? Это арка персонажа. Это из теории, это у всех нормальных авторов есть, это нужно, чтобы смотреть было интересно. Но где арка персонажа, а где временная петля?

Они в разных плоскостях! И это было для меня проблемой.

Кто сказал, что предотвращение самоубийства Ивановой (или убийства, в контексте открывшихся фактов) позволит мне вырваться из этого замкнутого круга? Из чего это вообще следует? Как это может быть связано с искажением пространства и времени, каким-то образом обошедшего мой разум?

Если моя попытка совершить это условно хорошее деяние приведет к моей смерти – я начну сначала?

А откуда будет это сначала? Я начинал из разных временных позиций и никак это не контролировал.

Сидеть и ничего не делать? А если у меня ограниченное количество попыток? У меня же нет под рукой сценариста, который подсунет их столько, сколько нужно. Моя жизнь не подчиняется воли постороннего человека, внезапно решившего написать дурацкий фантастический рассказ.

И все же я решил попробовать спасти Иванову. Для начала нужно было узнать, безопасно ли это. В том смысле, есть ли здесь посторонние. Я занял позицию у окна, ее домик был неплохо виден. Снова раздался выстрел – ну что же, все шло по плану. Затем безотрывно наблюдал за ним еще около часа. Никого не было видно.

Отлично, значит, мы были одни. Самоубийство. Я в относительной безопасности.

Первый план был прост – отнять физическую возможность застрелиться – отобрав ружье или патроны. Но для этого необходимо было узнать, где они хранятся.

Все пошло как-то не так с самого начала реализации замысла. Открыв дверь, я недоуменно уставился на глубокие следы в свежем снеге, ведущие от моего домика к домику Елизаветы. Они были мои, очевидно, но я вроде пока не успел их оставить. По крайней мере, сегодня.

Но когда я открыл дверь и увидел Иванову, у меня от удивления отвисла челюсть. Вместо того чтобы лежать на полу с вытекающими мозгами, она как ни в чем не бывало, катала по столу красный ружейный патрон. Здесь же стояла непочатая бутылка водки. Той самой, которая еще не успела выветриться из моей головы.

– Воспитанные люди стучат, – вяло сказала она бесконечно усталым голосом.

– Извините, Елизавета.

Что же сказать… А, понеслась.

– Я немного порасспрашивал о вас у Петра. Он сказал, вы журналистка, и я подумал… Вы случайно не Елизавета Иванова из «Русского Иркутска»?

Она безразлично пожала плечами.

– Я самая.

– Я хотел вам выразить свое восхищение… – какое восхищение? Идиот. – … то есть не восхищение, а… как сказать, почтение, что ли?

– Вы можете не мучиться, я сказать на русском языке, – перебила она.

Я постарался прислушаться к этому замечанию.

– Короче, мне нравятся ваши статьи. Не то, чтобы я ваш поклонник, но я уважаю ваш труд. Мы коллеги, в некотором роде. Я пишу романы.

– Для писателя вы несколько косноязычны. И словарный запас маловат.

Вот ведь язва! Да пусть стреляется, сколько хочет! Несмотря на эмоции, я все же взял себя в руки и продолжил доброжелательно:

– Я надеялся, что вы разделите со мной небольшое чаепитие. И мы сможем поговорить.

– Я не в настроении разговаривать, – сухо отрезала она.

– Я хотел обсудить с вами ваш цикл о городском планировании Иркутска. Мне очень жаль, что ничего не получилось. Я знаю, что вы хотели повлиять на городские власти. Сделать город лучше.

– Откуда вам это знать? – спросила Иванова.

– Я умею читать между строк. И еще я читаю между строк вот эту бутылку и этот патрон.

Иванова тут же убрала его в ящик комода. Я увидел там целую коробку. Отлично, патроны были найдены.

– Это вас не касается. Вы должны уйти.

Я не стал спорить. В конце концов, я не психолог, чтобы убеждать «не делать глупостей». Тем более, я не считаю самоубийство таковой. Человек имеет право прекратить собственную жизнь, таково мое твердое убеждение. Религии запрещают самоубийство не из моральных, а эгоистических соображений – иначе паствы не останется.

Домой я вернулся, утопая в девственно чистом, нетронутом снегу. Вместо того чтобы открыть дверь, я просто откинул в сторону одеяло. Сброс временной петли на этот раз ощущался как обычное пробуждение. Голова не болела. За окном было темно. На столе стояла бутылка водки – практически полная. В дневнике никаких записей-тестов (ура, я не опоздал) или набросков романа (увы, я ненавижу переписывать однажды написанный текст). Впрочем, я не расстроился – так оно и ожидалось.

Выбравшись из дома, я постарался двигаться тихо, чтобы ненароком не разбудить Иванову. Я подошел к двери и аккуратно открыл. Отлично, проникновение не сопровождалось взломом. А теперь небольшое хищение… Несмотря на совершение уголовно наказуемых деяний, я был в прекрасном положении духа.

Я рассчитывал, что карусель вокруг двух этих бесконечных дней прекратится. Если моя художественная гипотеза все же верна, я смогу двинуться по чистилищу дальше. И там будет другая временная петля и новый катарсис. Что, по правде, не имеет смысла. Мне нечего делать в чистилище. Я заслуживаю только ада.

Коробка с патронами ждала меня там, где я и рассчитывал. Все вообще прошло неожиданно легко. В принципе, я бы не расстроился, если бы она меня застукала – в конце концов, у меня были еще попытки.

Наверное.

Вернувшись домой, я тщательно спрятал патроны на чердаке, среди пыльного барахла. Заодно нашел кое-что полезное – пару лыж с ботинками, по счастливому совпадению, моего размера. Вознамерившись отметить какой-нибудь из ближайших погожих дней лыжной прогулкой, я спустился на первый этаж и открыл дневник.

18 декабря 2018 года.

05:00.

Надеюсь, эта запись сохранится. Если так, все получилось с первой попытки.

Я не хотел писать слишком много, так как не был уверен в успешном результате. По этой же причине не стал включать ноутбук, хотя все внутри требовало изложить кипящую мысль. Я ощущал себя на пике работоспособности, настроение было самое прекрасное. Меня переполняло хорошее предчувствие от предстоящего дня. Казалось, я могу горы свернуть.

Громкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Иванова стучала требовательно, кулаком. Похоже, она была в гневе.

Гнев – это хорошо. Если это стадия на пути от принятия к отрицанию.

– Доброе утро, Михаил, – сказала она, сквозь зубы и тяжело дыша, с трудом удерживая контроль. Ничего для меня невозможного, я легко заставлю ее выйти из себя.

– Здравствуйте, Елизавета. Утро действительно доброе. Что-то случилось?

– Да. Еще как случилось. Верните то, что вам не принадлежит. Пожалуйста.

Я пожал плечами, изображая непонимания настолько картинно и чрезмерно, как только мог.

– Вы обвиняете меня в воровстве?

Мои широко раскрытые глаза заболели от напряжения, не желая вылезать из глазниц, откуда я выталкивал их всей силой моей мимики.

– Не надо кривляться. Я понимаю, что вы могли сделать это из гуманистических соображений. Но это ничего не изменит.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Я что, похожа на дуру? – наконец она начала раздражаться. – Тут и последняя дура все поймет. В конце концов, сюда ведут ваши следы, а на полу у меня мокрые отпечатки.

Браво, Шерлок! – захотелось воскликнуть мне. Потрясающие дедуктивные способности. С трудом борясь с желанием рассмеяться ей в лицо, я лишь с сожалением развел руками.

– Давайте лучше вы пройдете ко мне, мы поговорим, выпьем чаю…

Иванова молча развернулась и ушла, гневно топча занесенную снегом тропинку.

Языком тела она показывала мне явное презрение. Заскочив в хозяйственный сарай, она вышла оттуда с небольшим топором. Я на мгновение испугался – не так давно я сам хотел раскроить ей череп (кстати, когда это было? Вчера? Или должно случиться сегодня?).

Но Иванова направилась в сторону реки. Ее шаги были такими избыточно агрессивными… То, что надо. Вскоре я услышал в утренней тишине далекий и слабый ритмичный стук и вышел из дома посмотреть, что она делает.

Иванова сидела на льду на коленях и, широко размахивая топором, рубила под собой полынью. Мороз стоял не слишком сильный, но градусов пятнадцать, пожалуй, было. И так уже не первый день. Так что я не слишком торопился – ей еще рубить и рубить.

Тем не менее, работала она всерьез, изо всех сил. Когда я все-таки подошел, она даже не слишком на меня отвлеклась.

– Для человека, который впал в депрессию и хочет покончить с собой, вы удивительно энергичны.

Пришла пора говорить прямо. Думаю, она к этому готова. Она не обратила на меня внимания, только поправила шапку и продолжила долбить толстый лед.

– Думаю, смерть от переохлаждения будет довольно мучительной и не быстрой, – предположил я.

– Не хотите, чтобы я страдала? – тяжело дыша, спросила она. – Тогда верните мне патроны.

– Не хочу, чтобы вы в принципе самоубились, – ответил я.

– Вам не все равно?

– Разумеется, не все равно. Несмотря на то, что мы почти не знакомы, но уже испытываем друг к другу неприязнь. Тем не менее, я не желаю вам смерти. Ведь если вы умрете, мне придется иметь дело с полицией, отвечать на неприятные вопросы, естественным образом попасть под подозрение в убийстве. Я сюда приехал отдохнуть и расслабиться, а не за этим.

– Жаль портить ваш отпуск… Хотя нет. Совершенно не жаль. Я считаю вас аморальным социопатом-эгоцентриком.

– Так и есть, я такой, – охотно подтвердил я.

– У меня есть рецепт для вашего душевного спокойствия. Предлагаю вам сделку. Вы возвращаете мне патроны, а за это я в предсмертной записке упомяну, что вы не имеете никакого отношения к моему решению. Криминальная экспертиза покажет четкое самоубийство. Отпуск испорчен, но на этом все. А вот если я утону в этой проруби, поди разберись – сама я прыгнула или столкнули? Зачем такая мучительная смерть, если есть ружье с патронами? Предсмертная записка отсутствует. Подозрительно, ее часто оставляют. Когда полицейские спросят на работе и дома – все скажут, что я была деятельная сильная женщина и любила жизнь. Все так думают. У меня много близких людей.

Она говорила разумные вещи, но я ненавижу, когда мной пытаются манипулировать, тем более – посредством дешевого шантажа.

– Раз у вас есть работа и семья, разве это не повод остановиться?

– Я не собираюсь вам ничего объяснять.

Очевидно, Иванова не хотела метать бисер перед тем, кого считает свиньей.

– Это просто бессмысленно, – возразил я.

– В отличие от моей жизни? – спросил она.

Она перестала рубить лед и отложила топор. Отлично, все-таки подсела на крючок. Значит, была готова выслушать доводы бросить столь дурную затею. Дело в шляпе. Те самоубийцы, которые еще ищут причины жить, всегда их находят.

– Без понятия, – я ответил цинично, но честно. – Я не знаю ничего о вашей жизни. Скорее всего, она столь же бессмысленна, как и моя.

– Тогда в чем ваш довод?

– В том, что вы и так это делаете. Постоянно.

– Не поняла.

– Поясняю. Мы все самоубийцы. Каждый из нас. Когда мы дышим, едим, спим и трахаемся – мы именно что умираем. Убиваем себя. Тратим энергию на поддержание процесса бессмысленного существования биомассы, имитирующей разумную деятельность. Этот процесс нельзя остановить или даже замедлить. В нашей природе заложено умереть от времени. Ускориться можно – но если очень хочется, лучше ускориться через наркотики или алкоголь. Зачем сразу в петлю-то? Мы-то с вами разумные люди и прекрасно понимаем, что по ту сторону нас ждет только ничто. Угасающее сознание просто растворится без следа, как исчезает ток в лампочке, когда отключают электричество. Вы уверены, что с этим стоит спешить? С учетом того, что избегнуть данного финала вам в любом случае не удастся? Да, Елизавета, жизнь бессмысленна по своей сути, и в индивидуальном смысле, и в общем, как явление существования самосознающей материи. Единственное, что в этом мире чего-то стоит – это удовольствие. Удовольствие в широком смысле. Да, гедонизм. И не надо морщиться. Это не примитивная концепция, отнюдь. Я считаю, что гедонизм является единственным достойным ответом на вызов смерти, если формулировать его рационально, без лицемерных и ханжеских тезисов разнообразных религиозных святош. Да и в чем там принципиальное отличие от учения старого доброго Эпикура? У мусульман так вообще прекрасные гурии в цветущих садах. Но и прочие модели рая устроены примерно также – как место без страданий, где дух может наслаждаться заслуженным покоем, в оплату за все муки, испытанные на земле. Ты ограничишь себя сегодня, а чем тебе отплатят завтра? Удовольствием, правильно. Абсолютно естественно, нормально и правильно к нему стремиться. Такова наша природа. Хорошие люди – это какие? Это те, которые получают удовольствие от хороших поступков. А плохие люди – те, кто получают удовольствие от плохих. Велика ли между ними разница, с химической точки зрения? И в этом смысле что такое «высокие чувства», которыми моральные – а на самом деле, лживые и лицемерные – люди прикрывают свою жизнедеятельность, словно фиговым листком? Я отвечу. Это источник наслаждения наивысшего порядка. Трахаться или заниматься любовью? Это же не только по-разному звучит, это и ощущается по-разному. Это как сравнивать французский багет и заплесневелый ржаной сухарик. Утолить голод сойдет, но полноценно не удовлетворит. Думаете, почему люди изменяют? Чтобы потрахаться? Нет… Они хотят снова ощутить полноту чувств. Ощутить себя живыми. Они утратили любовь в браке и пытаются получить хотя бы ее суррогат, рискуя при этом своим комфортом. Даже тень этого чувства наполняет человека восторгом и радостью. Потому что любовь – это всегда стремление жертвовать, и при условии взаимности она приводит к невероятной гамме эмоций и огромной встречной благодарности. Дать всегда можно больше, чем отнять. А значит, дающий получит еще больше в ответ. В итоге стремление жертвовать приносит настолько большой кайф, что в момент наивысшего экстаза человек способен даже пожертвовать жизнью. Смерть от любви еще можно понять. Именно потому, что любовь – это потрясающее сверхнаслаждение, доступное только тонким и деликатно чувствующим людям. И доступна она в любой период жизни – к родителям, к супругу, детям, внукам… Короче, любовь стоит того, чтобы прожить эту паскудную и бессмысленную жизнь. Не нужно спешить, Елизавета.

Губы Ивановой плотно сжались, а ноздри – расширились. Она просто кипела от ярости. Как будто она была глубоко верующей, а я только что толкнул полную богохульства речь.

– Я не согласна, – коротко сказала Иванова. – Вы ничего не знаете о любви.

– Вот и объясните мне, – ответил я спокойно. – Только давайте в моем домике. Здесь очень холодно. Согласитесь, чем мерзнуть, лучше наслаждаться теплом.

VI Обретение награды

Ну, вот и все. Правда, не очень-то интересно? Я блистательно преодолел момент кризиса в конце второго акта своим гениальным монологом. Смог выполнить возложенную на меня миссию одним лишь вовремя сказанным глубоким словом. Я не впал в наивную иллюзию – мой взгляд на жизнь не мог поспособствовать изменению решения Ивановой. Скорее, это была иного рода мотивация.

Мне кажется, она решила жить вопреки, назло моей четкой, логической позиции. Перешла к стадии отрицания, что и было моей изначальной целью. Правда, сперва еще была стадия торга – за беседой под бутылку водки.

Есть устойчивое выражение – пьяная женщина себе не хозяйка. Обычно имеется в виду ослабевание под напором алкоголя стойких моральных принципов, когда флирт с незнакомым мужчиной является самым невинным его, ослабевания, проявлением. Но Иванова, опьянев, стала несдержанной в другой части тела. С какого-то момента она уже не могла остановить свой болтливый язык.

Такая серьезная, грустная, сердитая – и ожесточенно доказывающая свою точку зрения.

Я почти не пил, а вот ей подливал от души. Сперва понемногу, конечно – «чтобы согреться», затем побольше, «чтобы успокоить нервы», затем «за компанию», а в конечно счете полный стакан – «за любовь».

Елизавета объективно была неглупой женщиной, но к любви она относилась как незрелая школьница. Верила в ее светлую природу. Ей не повезло с бывшим мужем, он был слишком хорошим человеком, и потому бросил ее особенно подлым образом – он умер. Она не рассказывала об этом, но кольцо на левой руке прямо указывало на ее вдовий статус.

Лучше бы он был пьяницей, домашним тираном, трудоголиком, сухарем. Такая умная женщина смогла бы найти себе другого мужчину. Но в сравнении с первым мужем – идеальным во всех отношениях, по крайней мере, с ее точки зрения, все мужчины безнадежно проигрывали.

Чем больше она пила, тем менее связными становились ее аргументы. В любом случае, выговориться ей было необходимо, и именно такому человеку как я – честному и прямому. Ощущая абсурдность своей позиции, отрицая объективное верховенство биохимии в формировании человеческих чувств, Иванова тщетно пыталась найти аргументы, чтобы меня переубедить. А так как хороших аргументов у нее не могло быть, оставалось только одно – жить.

Не говорите, что это нелогично. Мы о женщине говорим. Тем более пьяной. Главное, что в ее голове прочно поселилась мысль – прожить назло моей позиции и доказать самой себе, что она еще может быть счастлива в любви, как минимум, к детям.

– Елизавета, нужно еще одну.

– Нет…

– Здесь осталось совсем немного. Назавтра не оставляют.

– Сам выпей.

– Я вам помогу…

Я плеснул себе на донышко, а ей – на два пальца. Водка закончилась. Опрокинув свою последнюю дозу, Иванова громко поставила стакан на стол.

– Вот! – гордо сказала она. На пару секунд потеряла мысль, замолчала… Но все же нашла. – Думаешь, я не пробовала… после смерти мужа?

Я понял, что она имеет в виду. Новые отношения.

– Думаю, пробовали, – ответил я.

– Да. И знаешь… зря. Все зря. Я правду искала… Про теракт. 14 июля.

Все, даму понесло. Я улыбнулся и встал из-за стола, показывая, что пора заканчивать нашу посиделку. Но Ивановой все же нужно было выговориться. Она продолжила говорить, не обращая на меня внимания.

– И так все сложилось… Узнала. Спасибо Диме. Ничтожество. Лживый и мерзкий подонок. Узнала больше, чем хотела. И что мне с этой правдой делать?!.. Бумаги-то я подписала. Душу свою продала!.. Константин Валерьевич умный, скользкий, не подкопаешься… Вот в кого доченька-то была, Ксюшенька. Та еще сучка.

Да пдевать на ее пьяное бормотание! Есть такой сорт человека – рефлексирующий, когда как следует поддаст. Слушать его – себя не уважать. Так что я не стал ничего расспрашивать, а просто помог ей подняться и довел до дивана.

Елизавета практически сразу уснула.

***

– Я хочу умереть.

Ужасная фраза, да?

Думаете, опять эта глупая женщина за свое?

Нет.

Все зависит от контекста. Когда женщина говорит «я хочу умереть» хрипло-гнусавым голосом поутру с похмелья, только что проблевавшись в заботливо подставленный мной тазик, она вовсе не это имеет в виду.

Она хочет жить. Только что она поняла, насколько ужасно можно себя чувствовать – а это значит, она теперь знает, насколько прекрасно ее нормальное состояние.

Елизавет присела на диван, плотно зажмурившись от оконного света. Какая же она была страшная! Настоящая Баба-Яга. Со всклокоченными волосами, мешками под глазами, с опухшим лицом. Ну и запах ядреного перегара. Наверняка, она хотела провалиться сквозь пол от стыда. Вряд ли это было для нее привычным утром.

– Я никогда еще так не напивалась. Даже в школе, – попыталась оправдаться Иванова. Ну и напрасно. Ничего плохого она не сделала.

– Тогда с почином, – с улыбкой ответил я и протянул кружку заранее приготовленного чернейшего крепчайшего сладчайшего чая. – Выпейте. Вам станет легче.

Сам я уже бахнул чашечку и прекрасно себя чувствовал. Иванова с сомнением посмотрела в кружку.

– Дна не видно, – заметила она расстроенно. Видимо, в городе она строила из себя фитоняшку и пила только зеленый.

– Так точно, – сказал я. – То, что надо – чтобы здоровье поправить.

– Кофеином поверх алкоголя?

– Это чай, – возразил я.

– Там все равно полно кофеина. Ученые не рекомендуют такое сочетание.

– Елизавета, да пошли они! Что эти ученые понимают? Хоть один из них напивался «в дрова»?

Отпив из чашки, Иванова не смогла сдержаться от того, чтобы мечтательно закрыть глаза и томно ахнуть от удовольствия.

– Я вчера не рассказала вам ничего лишнего? – спросила она.

– Без понятия, – я пожал плечами. – Честно говоря, я не очень вникал. Мне показалось, вам важнее выговориться, чем быть услышанной.

Сполна насладившись чаем, она встала и тепло поблагодарила меня. Хотя благодарить было, в общем-то, не за что.

VII Возвращение

Остаток недели прошел спокойно. Больше никаких временных петель, никаких странных снов, никакой мистики. Компьютер я больше не включал. Боялся, что не смогу удержаться от искушения удалить эту писанину. «Извне»… Ужасное название, но и содержимое не лучше. Кого я обманывал? Я ничтожество, бездарь и графоман, и с каждым днем понимал это все отчетливее. Мои книги нужны лишь как жвачка – читать в автобусе, по дороге на работу или в школу, с экрана мобильника. Все эти многочисленные «вечные» такие же пустые, как и я сам.

Спасенная мной Иванова не умела быть благодарной. Сдержанная вежливость – это максимум, на что я мог рассчитывать. Держала дистанцию, разговор не поддерживала. Я надеялся, что ее интеллект хоть немного потешит меня интересным диалогом, но, увы – она посчитала возможным спорить со мной только спьяну.

Неблагодарная тварь.

Меня презирает даже тот человек, которого я буквально спас. Это ужасно.

Я начал всерьез думать о том, чтобы изнасиловать ее и убить. Сексуально она меня совершенно не привлекала. Это не уровень «я бы вдул», это даже не «ладно, так уж и быть, я бы вдул». Но изнасилование… Силой я женщину еще не брал. Как заставить ее молчать, я тоже продумал. Задушить и тщательно спрятать тело. Мало ли – пропала без вести в таежном лесу, места-то дикие.

Поскольку я спас ей жизнь, логично считать, что теперь она принадлежит мне, и я имею моральное право распорядиться ей, как считаю нужным.

И все же я не стал. Меня не возбуждали даже фантазии об изнасиловании. Думаю, и в реальности не возбудило бы. Какой смысл тогда реализовывать эту идею? Из мести за холодное отношение?

Глупость какая. Я же все-таки не дурак.

Можно ли назвать мое решение добродетельным? Отказ от изнасилования и убийства, потому что не хочется? Разумеется, нет. В этом нет ни грамма добродетели. Вот если бы я хотел ее изнасиловать, но не стал бы усилием воли – вот где была бы добродетель.

А ты, дорогой читатель? Тоже поэтому не убиваешь? Потому что не хочешь?

Тогда при чем здесь рай и ад? Мы поступаем хорошо, потому что так нас ковал естественный отбор. Объединенные эмпатией племена дикарей убивали и поедали психопатов-одиночек, передавая свои гены дальше. Мы добренькие только потому, что жизнь в коллективе имела для наших далеких предков неоспоримое эволюционное преимущество.

Мы хорошие, потому что так устроен наш мозг. Мы хорошие, потому что это удобно.

Комфортно.

Приятно.

Это добродетель?

Вдумайтесь в эту мысль – трясущийся от возбуждения педофил, проходящий мимо детской площадки, а потом удовлетворяющий свое желание мастурбацией под детское порно, скорее всего, в тысячу раз моральней нас, обычных «добреньких» людей. Он всю жизнь вынужден сдерживать свои омерзительные позывы, которых у нас даже не возникает.

Я это не к тому, чтобы пытаться понять педофилов. Не надо их понимать. Я всегда презирал таких выродков и считаю, что они заслуживают… даже не кастрации. Обезглавливания. Потому что проблема в голове.

Я это к тому, что мы все – моральные уроды. Мы вовсе не пытаемся следовать каким-то внешним моральным ориентирам. Мы объявляем нашу внутреннюю норму чем-то моральным. Переворачиваем идею добра и зла с ног на голову, и безумно собой довольны.

Это такая наглая, абсолютная в своем невежестве гордыня. Самообман. Источником морали является высший нравственный закон, данный нам так называемым «богом», так? А на самом деле каменные скрижали внутри нас – это плод нашей собственной физиологии. Значит, бог – это сам человек.

Вот что написано на самом деле во всех священных книгах. Вот что значит «по образу и подобию».

Какой же это мерзкий, дурно пахнущий, тупой, страшный, нелепый божок…

Погода в эти дни будто сошла с ума. Плюс три. В декабре. В Энске. Ничего себе… что-то в этом мире глобально не так. Но мне это было только на руку – из головы не выходила идея лыжной прогулки, и с каждым теплым днем я был все ближе к ее реализации.

В субботу приехал Петр из Чернигова (забыл его фамилию). Я не стал выходить его встречать. Мне уезжать еще рано, я не заказывал ничего привезти, а лишний раз видеть его сельскую быдлячью рожу я был просто не в силах.

Но зато внезапно зашла Елизавета. Оказалось, она решила не оставаться до нового года… А это значит, что последнюю неделю своего отпуска я проведу в самом настоящем одиночестве.

Как я и хотел.

– Я хотела бы вас поблагодарить, – сказала она.

– Не за что, – искренне ответил я. – Я старался для себя, не для вас.

– Да вы не так чтобы и старались, – подметила она с ухмылкой.

За эти дни она заметно похорошела. Приобрела какой-то блеск в глазах. Если бы набрала еще килограмм десять и накрасилась – то могла бы поднять свой балл. С двоечки до твердой четверки. Да, по десятибалльной шкале, но все же это не полный ужас. Вполне могла дотянуть до уровня «сейчас накачу еще соточку и тогда ладно, так уж и быть, я бы вдул».

– Подождите, я верну ваши патроны, – сказал я и засобирался на чердак.

– Не нужно. Это не мои. И ружье не мое.

– Как это? – удивился я.

– Загадочная история. Может, поможет вам вдохновиться на какую-нибудь историю. Я нашла его в охотничьем домике. К западу от базы есть небольшая просека. Если хотите, можете сходить туда от нечего делать. Тропа… как бы это сказать.... ощущается. Развилок нет, не промахнетесь. Часа два идти. Домик давно сгорел от лесного пожара. Когда я вошла на пепелище, нога провалилась через горелую доску. Под ней все и было – и ружье, и патроны.

– И вы не сообщили в полицию?

Она развела руками.

– А кому оно мешает? Я, знаете ли, как и вы, хотела… отдохнуть. Вы помните. Не переживайте. Хозяин базы в курсе, он приедет после новогодних каникул и сам отвезет оружие в Энск, чтобы сдать в полицию.

С улицы донесся гудок. Петр был готов отъезжать.

– Подождите, еще минутку. Скажите, пожалуйста, как вы считаете, если человек сделал что-то хорошее, но из корыстных побуждений, ему это зачтется за хороший поступок?

– Разве вы это у меня уже не спрашивали?

– Нет.

– Что-то я запуталась. Ну, ничего, отвечу вам, как и в прошлый раз. Нет, не зачтется.

– Но почему? Разве хороший поступок от этого обесценится?

– Да. Это как в «Незнайке». Когда он сделал тридцать три хороших дела, а волшебник так не пришел. Потому что хорошее дело можно делать только искренне.

Я читал «Незнайку в Солнечном городе». Мне всегда казалось глупым мнение автора насчет добрых дел. Я считаю себя консеквенциалистом. Но книжка-то была не для меня, а для детей. Может, им так и надо – чтобы с детства стремились быть бескорыстными. Мы ломаем наших детей, едва они начинают нас понимать.

Иванова махнула мне рукой и развернулась, чтобы уйти. Но сделала это неуклюже, споткнулась и случайно сдвинула тумбочку, стоявшую рядом с входной дверью.

Из-под тумбы, гремя содержимым, выкатилась белая пластмассовая баночка. Карбонат лития. Елизавета подняла и бросила ее мне, как когда-то – банку с консервированными персиками.

– Кажется, это ваше.

– Мое…

Я задумчиво рассматривал столь вожделенное уже как неделю лекарство.

– До свидания, Михаил, – сказала Иванова.

– Прощайте, Елизавета, – ответил я.

Наконец вокруг меня воцарилась полная тишина. В руках я держал источник своего спокойствия и благополучия. Достаточно возобновить прием лекарства, и я снова буду в норме – никаких приступов гипомании или депрессии. Войду в ремиссию и смогу объективно взглянуть на начало своего нового романа, решить для себя, достоин ли он завершения.

Нужно просто принять таблетку.

Я отложил литий в сторону.

Мария была права. Это не моя история. Это история усталой женщины средних лет, переживающей какую-то потерю, какой-то непонятный мне экзистенциальный кризис. Она должна была найти в себе силы, чтобы продолжить жить, ей это удалось. А я – ее наставник, так получается.

Ужасный наставник, но и история такая себе.

Банальщина.

Даже временная петля не спасает, будем честны.

Я решил пообедать макаронами с тушенками в столовой. Едва я открыл дверь, сразу встретил милый сюрприз. Напротив двери стоял аккуратный маленький снеговик. Классической компоновки – из трех небольших шариков, с ветками вместо рук и морковкой вместо носа. Руки-ветки плотно прижимали к груди снеговика лист бумаги с надписью крупными черными буквами: «Вы лучше, чем кажетесь».

Интересно, как это? Идеал не может быть лучше. Он уже совершенен.

Снеговик мило улыбался.

Я подошел, ударил его кулаком в морду, отчего голова снежного уродца слетела вниз, разбившись на несколько крупных снежных кусков.

Жаль, с моей головой так нельзя…

Почему нельзя?

Очень даже можно.

К черту обед. Мне больше не потребуется еда.

Разумеется, дверь в домик Ивановой была заперта, но это не было для меня большой проблемой. Хороший пинок – и готово. Благо, опыт есть. Дверь снова повисла на единственной не оторванной петле, вынесенный ударом замок вырвал кусок дерева из косяка. Помещение было аккуратно убрано, но ружье стояло на виду, опертое на стул с высокой спинкой.

Я взял его и вернулся в свой домик. Когда я охотился, у меня была такая же тридцать четвертая «тозовка», так что я знал, как с ней обращаться. Переломил ружье и зарядил оба ствола, оставил на предохранителе. Скоро оно мне пригодится. Пока что поставил у стенки.

22 декабря 2018 года.

14:00.

Петру из Чернигова.

Сожалею, что приходится писать именно в таком виде, но я дал себе слово продолжить роман, который тебе так понравился. К сожалению, продолжение будет очень коротким, в формате эпилога. Данный текст не обязателен для публикации и предназначен только тебе. Сам решай, передавать ли его в издательство для будущих переизданий «Исхода». Он является каноничным. Скорее всего, ты будешь недоволен, но таково мое авторское видение. Если не согласен, то вперед – приобретаешь у издательства авторские права и пишешь продолжение самостоятельно. Наследников у меня нет, проблем не будет.

Надеюсь все же, что тебя, как преданного поклонника, удовлетворит этот прощальный подарок.

Итак, текущее издание «Исхода» заканчивается сценой предпускового отсчета. Доктор Вегер держит руку на ключе пуска установки, пристально наблюдая за истекающим таймером.

Три… два… один…

Эпилог.

Сомнения были отброшены прочь. Риски осознаны и признаны допустимыми. Страх вступить на terra incognita соседствовал с восторгом первооткрывателя. Доминик Вегер был готов вписать свое имя в историю XXIII века. Прошло еще одно, едва заметное, мгновение после обнуления отсчета и, наконец, он повернул рукоятку.

Система начала процесс инициализации и предпусковой подготовки. Вегер отпустил ключ запуска и переместился к большой красной кнопке – предохранителю. Если что-то пойдет не так, он должен был нажать ее. Риск выхода процесса из-под контроля был невелик, но, тем не менее, присутствовал. Будет крайне глупо в попытках спасти землю мгновенно уничтожить жизнь на ней, случайно запулив в нее Энцеладом. Спутник должен был быть перемещен ближе к Сатурну… Если что-то пойдет не так, то отправлен к своей планете, чтобы быть уничтоженным в ее плотной атмосфере и ни в коем случае не навредить Земле.

Вегер поднял пластиковую крышку, закрывающую аварийный выключатель.

Зеленые лампочки на панели пульта управления загорались одна за другой. Генератор темной сверхмассы начинал свою работу. Уверенно создавая гравитационное поле в точке пространства, где только что был лишь космический вакуум. Это было странным и завораживающим зрелищем… Казалось, будто перед Сатурном возникла гигантская лупа.

Столько ума, надежды, творчества и страсти вложено в это предприятие… Кто сказал, что выживание – это примитивная цель, доступная каждому живому существ? Все зависит от масштабов вызова. Божья коровка, чтобы выжить, ползет к свету. Человек рвет ткань пространства-времени. В этом нет ничего примитивного.

Очередная зеленая лампочка чуть задержалась с включением… Он столько раз делал расчеты, поневоле заучил последовательность временных интервалов наизусть, вплоть до секунды. Но в расчеты могла закрасться ошибка, не так ли?

Опять задержка. Остальной экипаж, как завороженный, смотрел за действиями своего гениального руководителя. Вегер с тревогой бросил взгляд на табло функционального контроля. Ничего красного, оранжевого или даже желтого. Все шло идеально. По плану.

Так откуда эти задержки?

Лупа перед Сатурном увеличилась, в ее центре возникло небольшое черное пятно. Иллюзия искажения света, мы предполагали такое, подумал Вегер. И тут же сообразил – время, ну конечно.

Все было в пределах допустимого. Столь мощный источник гравитации неподалеку от корабля не мог не исказить пространство-время, но расчетные значения этого эффекта были намного меньше, едва заметны человеческому восприятию.

Но «лупа» не давала Вегеру покоя. Уж слишком сюрреалистично выглядели ее края, неестественно размазывая полосы Сатурна. И эта чернота в центре такая большая. Это не было похоже на оптическую иллюзию.

Может, остановить процесс?

И угробить десять лет подготовки? Из которых шесть лет занял сбор топлива для генератора сверхмассы. И их пришлось бы снова прождать, а это значило, что возраст уже не позволит ему повторный полет. Это значило, что кто-то другой будет поворачивать стартовый ключ. Кто-то, не столь компетентный… И шанс на успех станет еще ниже.

Жизнь на Земле зависит от этой работы. И каждый год на счету, каждый год! Взять на себя такую ответственность? Подвергнуть человечество риску из-за оптической иллюзии, не соответствующей расчету?

Что за бред! Ни одного аварийного сообщения от системы, ничего, что могло бы даже намекнуть на ошибки в эксперименте.

Он раздраженно тряхнул головой и отметил, как медленно это случилось. Мысли становились словно резина. Точнее, не мысли, а мышечные реакции.

Включение очередной зеленой лампочки отвлекло его, и Доминик перевел взгляд на иконку. Сколько секунд это заняло? Тридцать? Сорок? Трудно было оценить, поскольку глаза начали фокусироваться практически с обычной скоростью, а закончили – раз в десять медленнее. По ощущениям, которые были также искажены.

Что это? Вегер сначала испугался, потому что ему показалось, что свечение индикаторов стало красным, но потом обрадовался, так как понял, что ему лишь кажется, а потом снова испугался – и намного сильнее, чем в первый раз. Все эти изменения настроения должны были происходить очень быстро, но по ощущениям между ними пролегали минуты.

Ученый понял, что происходит, лишь когда осознал изменения окружения – покраснело все. Спектр воспринимаемого глазом света сдвинулся в область красного.

Время! Время!

Доктор Вегер все еще колебался, не мог поверить в происходящее. Если релятивистские эффекты искажения пространства так сильно влияют на свет, почему он не чувствует изменения гравитации?

Неважно!

Только одно слово – время! – пульсировало в голове у Доминика, когда он резко нажал на кнопку предохранителя…

Нет, не нажал.

Нейроны головного мозга передали команду мышцам практически сразу – нервная система функционировала еще довольно быстро, но вот механическая реализация этой команды оставляла желать лучшего.

Чтобы пройти первый миллиметр пространства разделяющего ладонь и большую красную кнопку, потребовалось пять минут. Чтобы пройти второй – около двух часов.

Вегер с надеждой ждал ощущения прикосновения подушечками пальцев холодной поверхности проклятой клавиши…

Его страх перетек в хтонический, абсолютный ужас.

Он понял, что не успеет. Доминик попытался взглянуть на Софию, которая все это время сидела справа от него, но вскоре понял, что не успеет в свой последний час даже встретиться взглядом с любимой женой.

Это ад, подумал Вегер. Он был атеистом, но уверовал в ад. Потому что трудно не поверить в него, когда всем своим существом ощущаешь, что попал именно туда.

Две недели… Две недели сгущающегося красного мира вокруг, с намертво зависшей над спасительной кнопкой рукой. За сколько времени она проходит очередной микрон? За месяц? Год?

Ему оставалось лишь ожидать, когда химические процессы в головном мозге замедлятся настолько, что это разрушит его цельное восприятие произошедшего. Но чем ближе становился этот момент, тем дольше тянулось время…

В конечном счете, так и случилось. Если смотреть в телескоп с Земли, так практически сразу.

Но с точки зрения Вегера, весьма нескоро.

Поздно, слишком поздно, намного, намного позже, чем он мог себе представить, и уже после этого «позже» избавление от мук не приходило еще долго-долго-долго, даже после того, как он сошел с ума. Обезумевший человек тоже может страдать. И даже больше, чем нормальный.

Под воздействием искусственно созданного гравитационного поля, Энцелад отклонился от своего прежнего курса и сблизился с Сатурном на расчетное расстояние.

Эксперимент прошел успешно.

Я отложил дневник в сторону. Больше я в него ничего не записывал. Только вырвал последнюю страницу. Для своих последних слов.

«В моей смерти прошу винить Елизавету Иванову и Николая Носова».

Я положил записку на видное место и взял ружье, засунув ствол в рот. Язык коснулся дула, ощутил горько-солоноватый привкус порохового нагар. Ружье давно не чистили… Но я знал, что оно еще прекрасно стреляет.

Приладился. Не очень удобно, но вполне можно. Пришла догадка, зачем Ивановой понадобилась отвертка. Она же была довольно мелкой, видимо, рукой не дотягивалась до спускового крючка. Я хохотнул, прямо с дулом во рту – это должно было быть чертовски неудобно. В моей голове возникла весьма комичная картина: Иванова, настойчиво тыкающая отверткой вслепую, пока проклятое ружье наконец-то не выстрелит.

И зачем же, вы меня спросите, я собираюсь уже после кульминации произведения проделать в своем затылке гигантскую дырку, через которую планирую выбросить в окружающий мир значительную часть своего социопатического мозга? Ведь все позади, и даже литий при мне. Можно принять, и мне станет легче.

Подождите, скоро все расскажу.

Скажите, вам меня совсем не жаль? Я такой одинокий и жалкий. Неглупый. Спас хорошего человека. Совсем-совсем не жаль?

Знаю, не жаль. Скорее всего, вам все равно. Может быть, жаль не лично меня, а просто по-человечески.

А хотите, я сделаю так, чтобы вы захотели, чтобы я выстрелил?

Да плевать, чего вы хотите, я все равно сделаю.

Это будет очень легко.

Давайте вспомним инцидент, который подорвал мою карьеру. Я о нем не солгал. Я действительно убил мать и ребенка и избежал ответственности за убийство. Спасибо, что я живу в провинции, дорожных камер у нас мало. Прочный кенгурятник сохранил корпус моей машины в полной сохранности. Кровь на радиаторе я аккуратно вытер в гараже той же ночью. Классно, правда? Мне ничего не угрожало.

Помните, как я оправдал то, что уехал сразу после наезда? «Они уже мертвы, и им нельзя помочь». Вы, наверно, тогда спросили себя – да откуда ему было знать? Он что, проверял?

Правильно, я не проверял. Я даже не остановился, я так испугался, что сразу поддал газа, чтобы скорее уехать. Но я узнал потом… Из новостей.

Мать погибла мгновенно. А вот ребенок… Кстати, его звали Витя. Ему было пять лет, он ходил в детский садик. А в тот вечер возвращался с занятий в художественной секции. Он очень хорошо рисовал, особенно для своего возраста. Я видел рисунки в интернете, отец дал их опубликовать.

Папа Вити еще сказал, что надеется, что я сгорю в аду. Пожалуй, я так и сделаю.

Ну так вот, Витя был хорошим и послушным мальчиком, единственным ребенком в семье. Его маме приспичило перебежать дорогу на слепом повороте – как раз перед самоуверенным водителем, который даже не сбросил скорость.

Вообще, все нормальные водители там сбрасывают. Ну а я – нет, потому что зачем? Пешеходного перехода там нет, так что пусть тот двуногий придурок, кто решит перебежать в неположенном месте, пеняет на себя.

В последний момент мать успела вытолкнуть Витю вперед, так что ее я просто снес, а мальчика задел по касательной. Но скорость машины была достаточно высокой, чтобы у него началось внутреннее кровотечение.

Ребенок умер по дороге в больницу. В интервью журналисту местного издания врач скорой сказал, что если бы помощь вызвали минут на десять раньше, Витю удалось бы спасти.

Существуют ли слова, которые могут в точной мере передать отчаяние маленького, еще не знающего всей подлости жизни, человечка, который ощущает, как из него утекает жизнь. Который кричит: «Мама!», и видит, что она лежит без движения, ее ноги и руки неестественно раскинуты в разные стороны. Ребенок из последних сил ползет к ней, зовет «мамочка, мамочка, помоги, мне больно», плачет и кричит… Но ей никто уже не поможет, а вскоре он осознает, что пришел и его конец.

Витя еще слишком маленький, чтобы испытать экзистенциальный ужас неизбежного конца сознательно. Он встретит смерть в полном, абсолютном одиночестве, неподготовленный к ней, за секунды до этого пережив потерю самого близкого на свете человека. Не выскочит из-за угла внезапный Януш Корчак, никто не обнимет, не возьмет за руку, не прижмет к себе. Когда случайный прохожий вызовет скорую, обнимающий маму Витя будет уже без сознания.

Нет таких слов, чтобы все это описать, правда.

Но пережить и прочувствовать попытаться можно.

Тут и последний циник выстрелит.

Вот и я – выстрелил.

Эпилог

Щелкнувшее в тишине ружье я отбрасываю словно ядовитую змею.

Осечка.

Второй шанс?

Может, попробовать снова – с другого ствола?

В ужасе, я понимаю, что не смогу это повторить. Что это слишком легкий путь. И перед тем как попасть все-таки в ад (а я понимаю, что это неизбежно), нужно помучиться еще и при жизни.

Это нельзя назвать искуплением. Убийство ребенка искупить невозможно. Но внутри меня уже разгорается эта подленькое и мерзкое чувство.

Надежда.

Я понимаю, что прямо сейчас одену лыжи и метнусь от «Еловой» на запад, в поисках того самого охотничьего домика. Я не знаю, что я там найду, но почему-то уверен, что эта прогулка не станет напрасной.

Как там у Макки? У героя должны быть желания – осознанное и подсознательное. Кризис проявляется в момент выбора между исполнением одного из них. Если герой выбирает в пользу подсознательного – в награду он получает шанс на реализацию осознанного, но в несколько измененном виде.

Моим осознанным желанием было преодоление творческого кризиса. А подсознательным – прощение за совершенный грех. Правда, выбирать во время первого акта не положено – противоречит законам драматургии. Ну, я уже писал выше – жизнь не подчиняется никаким законам. Над жизнью нет судьи.

Я выбрал. Повесть, которую вы держите – это результат исполнения осознанного желания «в несколько измененном виде».

Больше я ничего не напишу. Я объективно исписался. Мне больше нечего сказать другим людям, нечем их развлечь. Мне нужно найти себе другое занятие.

Вот такая получилась завязка.

Да-да, вы все правильно поняли. В моей истории только-только начинается первый акт. Впереди меня еще ждет встреча с наставником, прогрессия усложнений, сокровенная пещера, испытание и возвращение с эликсиром. Спасибо Воглеру. Все как вы любите.

Идите к черту. Пусть эту историю напишет кто-нибудь другой.

И да, я хотел написать «идите нахер». Но не стал. Я уже меняюсь.

А теперь мне нужно отправляться навстречу неизвестности.

Меня пугает лишь одно.

Я с тревогой смотрю на брошенное на пол ружье. Если вот это – мое инициирующее событие, то каким тогда будет мое главное испытание?

Служба безопасности

Скромный и уютный зал ресторана «Импровизация» сегодня оказался заполнен серьезными и деловыми людьми. Складывалось ощущение корпоративного праздника, хотя посетители на первый взгляд были друг с другом не связаны. Это и радовало, и напрягало хозяйку заведения – Марину Минаеву. Она любила свое дело, но не гналась за большими прибылями. Ей куда больше нравилось проводить расслабленные вечера в наполовину заполненном заведении. Лучше, если с постоянными клиентами. Высочайший уровень блюд оправдывал высокую цену, что в свою очередь позволяло создать для посетителей прекрасную атмосферу. Интерьер был оформлен скромно, но со вкусом, звучала негромкая живая музыка. Хозяйка, можно сказать, сроднилась с этими музыкантами, ставшими за десять лет неотъемлемой частью ее заведения. Джазовый квартет – рояль, перкуссия, бас и саксофон – играл еще во времена, когда ресторан назывался «Нептун» и принадлежал мужу Марины Витальевны.

В двенадцатом году он пропал без вести, и ей пришлось самой тащить бизнес. Была шеф-поваром, стала управляющей. Было трудно, но она справилась. До сих пор иногда готовила – обожала этот процесс. В конце концов, решилась на ребрендинг и расширение меню. Создала свой особенный подход, требовавший приличных расходов. Рискованная модель, оправдавшаяся лишь отчасти, но спасло «сарафанное радио» – повара были отличные.

Двое вошедших в зал мужчин привлекли ее внимание – они явно были вместе, и если Константина Шумейко она знала – один из постоянных клиентов – то его молодого компаньона видела впервые.

Они заняли неприметный столик в углу – Константин Валерьевич забронировал свое любимое место. Марина Витальевна решила лично взять заказ.

– Добрый вечер, – она поприветствовала обоих гостей, а затем обратилась к Шумейко – Здравствуйте, Константин Валерьевич. Очень рада вас видеть.

– И я вас, – со спокойной улыбкой ответил Шумейко. – У вас сегодня аншлаг, Марина Витальевна.

– И не говорите. Трудимся изо всех сил. На прошлой неделе телефон как с цепи сорвался – забронировали весь зал за полчаса на этот день. Никогда такого не было.

– Уверен, вы справитесь, – ободрил ее Шумейко.

– Что будете заказывать, господа? – спросила Марина Витальевна.

– Сделайте мне сюрприз.

– Константин Валерьевич… Так нельзя, – засмущалась хозяйка.

– Можно. Я полагаюсь на ваш выбор.

– Тогда могу предложить вам…

– Не надо. Только насчет выпить… Олег, что бы вы хотели? – он обратился к своему молодому собеседнику.

Некрасов пожал плечами.

– Давайте просто водочки, – сказал Константин Валерьевич.

Минаева быстро записала в блокноте заказ от Шумейко и повернулась к его визави.

– А вы что будете заказывать, молодой человек?

Олегу стало приятно от этого «молодой человек». И если мне приятно, решил он про себя, значит, я не так уж и молод.

– Я бы хотел сперва изучить меню, – ответил он.

Марина Витальевна улыбнулась. Очевидно, этот мужчина посещал ее ресторан впервые.

– Это ни к чему, – пояснил Шумейко. – Просто скажите, чего вы хотите, или прислушайтесь к совету Марины Витальевны.

– Нет, давайте все-таки меню. Оно же у вас есть?

– Есть. Сейчас принесу, – улыбнулась Минаева и пошла на кухню, заодно отдав распоряжение о том, что готовить на четвертый столик.

– К сожалению, меню вам вряд ли поможет, – улыбнулся Шумейко. – Постарайтесь расслабиться.

– Я, если честно, никогда не ел в мишленовских ресторанах.

– Это не мишленовский ресторан, – с улыбкой сказал Константин Валерьевич.

– Я уже понял, что он лучше, – ответил Некрасов, огладываясь по сторонам.

Он даже не пытается ничего скрывать, снисходительно подумал Шумейко. Константин Валерьевич срисовал в помещении восемь лбов, угрюмо ковыряющих еду и бросающих на их пару косые взгляды. Похоже, его собеседник уделяет много внимания безопасности. И это правильно. В наше время береги жизнь смолоду. Именно так, горько усмехнулся Константин Валерьевич, честь как-то выпала из современной жизни.

В былые времена он не сидел бы в ресторане со столь мелким человеком. Даже странно, что ему так удается политическая карьера, настолько ничего особенного. Время было бы потрачено зря, если бы не хороший ресторан.

Минаева вернулась к их столику и протянула Некрасову меню – толстую книгу формата А4, которая содержала около сотни страниц. Олег решил, что каждый разворот содержит одно блюдо… но ошибся. Название, состав, количество калорий, цена. Сухая строчка, за которой следовала еще одна. На одной странице таких строчек было около двух десятков.

– Я могу подойти к вам завтра, – с улыбкой сказала Марина Витальевна. – Или можем попробовать договориться сейчас.

– Я нашел решение, – ответил Некрасов. Он открыл наугад страницу с салатами и ткнул пальцем наугад. – Оливье с курицей и… – повторил своей действие с мясными блюдами. – Стейк из говядины.

– К стейку больше подойдет салат из битых огурцов с перцем, чесноком и кинзой.

– Я хочу оливье.

– Хорошо, вас поняла. Степень прожарки стейка?

Олег Некрасов внимательнее посмотрел на пункт меню, куда указывал его палец.

– Медиум.

– Средняя прожарка, с кровью. Вы уверены?

– С кровью… – Некрасов даже вздрогнул. Так экспериментировать он не хотел. – Нет. Дайте нормально пожаренное.

– Уэлл дан или медиум уэлл?

– Вэл дан. Только вэл дан.

– Вас поняла? Первое, чай, кофе, десерт?

– Возможно, но пока нет.

Кивнув, Марина Витальевна оставила клиентов одних. Константин Валерьевич не понимал, зачем Некрасов кривляется. Шумейко прекрасно знал, что депутат пару раз в месяц заходит в стейк-хаус, что на Жукова, а значит, должен прекрасно знать, что значат различные степени прожарки.

– А вы все-таки отступили от принципа, – с улыбкой сказал Шумейко.

– Я не отступаю от своих принципов.

Весьма самонадеянное, если не наивное, утверждение от политика, подумал Константин Валерьевич. Тем хуже, если Некрасов говорит это всерьез.

– Ну, вы все-таки использовали меню, несмотря на абсурдность такого подхода. Скрестили оливье со стейком. Однако на степени прожарки сдались.

Некрасов пожал плечами.

– Принципы здесь ни при чем. Я не люблю, когда мне что-то навязывают. Можно сказать, я упрямый. Но упрямство – это не принцип. Я просто не хочу есть мясо с кровью. И кто сказал, что оливье не подходит к стейку? Я вот попробую и буду знать.

– Любите учиться на своих ошибках?

– А вы – нет?

Странно, но вопрос попал в точку. Шумейко знал, что собрал в своей жизни много ошибок. Но, как говорят, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

– Но вам ничего не навязывали. Наоборот, вы могли свободно попросить что угодно.

– Австралийских сверчков.

– Нет, думаю, такого тут нет.

– Значит, не все, что угодно.

– Вы хотите сверчков?

– Нет, я нормальный. Есть меню, там есть блюда. Салат и кусок мяса меня полностью меня устраивают.

– Подождите. Вы могли бы их и заказать. Сразу, без меню.

– Вот об этом я и говорю. Вы навязываете мне свободу выбора. Я хочу иметь выбор отказаться от этой свободы. Не нужно на нее молиться.

Это утверждение противоречило каким-то глубинным убеждениям Константина Шумейко, он даже лоб наморщил от удивления.

– Люди столь многое отдали, чтобы обрести свободу выбора. В самом широком смысле, – сказал он.

– И куда нас это завело? Если бы году в восьмидесятом людям рассказали, что ради заполнения прилавков нужно раздать страну конченым мразям – что бы они сделали?

Шумейко пожал плечами. Некрасов сам ответил на свой вопрос:

– Да ничего не сделали бы. Они были морально готовы к такому выбору. Слишком глупы и некритичны. Я, наверно, дурак, но мне кажется, чтобы заполнить прилавки, достаточно производить больше товаров, если надо – закупать за рубежом. У кого в руках при этом собственность – вопрос, не имеющий к прилавкам никакого отношения. Работать надо было. А хотелось балдеть. Так что свобода выбора иногда приводит к плохим последствиям, Константин Валерьевич. Если выбирают безмозглые.

Интересные откровения для народного депутата, избранного всеобщим тайным голосованием, отметил Шумейко.

– Простите за несколько некорректный вопрос – это ваша политическая позиция, как члена крупной оппозиционной партии? Я просто хочу уточнить – вы все-таки руководитель городского комитета.

– А я вам типа подмигнуть должен? – улыбнулся Некрасов в ответ. – Мол, мое личное мнение совсем другое.

– Что-то вроде того.

– Это моя личная позиция. У партии никакой позиции нет. Говоря откровенно, в России ни одна из действующих партий не имеет своей позиции. Ни по какому вопросу.

– Тогда почему оппозиция? Почему не правящая? Разве так не больше возможностей?

– Меня греет наследие предков. Хочется хотя бы на уровне формы быть сопричастным идеям великого прошлого.

– Значит, вы идейный человек? – спросил Шумейко.

– Так точно. Думаю, вы тоже, – ответил Некрасов.

К столику подошла молодая запыхавшаяся официантка и подала собеседникам столовые приборы, бутылку дорогой водки и холодные блюда – оливье для Некрасова и нисуаз с копченой семгой для Шумейко.

– Передайте мое восхищение Марине Витальевне.

– Конечно, – ответила официантка и оставила собеседников наедине.

– Может, по одной? – спросил Шумейко.

– Давайте, – согласился Некрасов.

С водкой должно было пойти легче. Они опрокинули по стопке. Константин Валерьевич внимательно отслеживал эмоциональные реакции своего собеседника.

– Когда я говорил о свободе выбора, о свободе слова, я вовсе не имел в виду перестройку, – сказал он. – Перестройка не имеет с этими понятиями ничего общего.

– Золотые слова, Константин Валерьевич…

Шумейко пропустил насмешку мимо ушей.

– Знаете такую фразу «Я не разделяю ваших убеждений, но готов умереть за ваше право их высказывать»?

– Знаю, – ухмыльнулся Некрасов.

– Кто автор?

– Без понятия. Черчилль?

Образование девяностых, грустно подумал Шумейко.

– Почему Черчилль?

– Он был достаточно лицемерным и циничным авторитетом, чтобы сказать такую глупость с серьезным выражением лица. Назовите мне хоть одного человека, кто был бы всерьез готов умереть за право Гитлера излагать свои убеждения. Ну, кроме фашистов.

– Это написала Эвелин Холл.

– Кто это?

– Писательница.

– Ах, писательница… – ухмылка Некрасова стала еще презрительнее. – Интеллигенция.

– Вы имеете что-то против данного сословия? – поинтересовался Шумейко.

– Есть такое. Особенно против его русской версии.

– Почему?

– Мне всегда казались удивительно бессовестными люди, именующие себя «совестью нации», – сказал Некрасов, и в его голосе зазвучало что-то стальное. – Самозабвенно истекающие высокомерной злобой ничтожества, когда говорят об «этой стране» и об «этом народе», которых уже не спасти. Высокомерно утверждающие себя «прогрессорами», при этом через одного – мракобесы, идиоты и просто невежды. Изображающие творческий процесс, но деградировавшие…

Шумейко понял, что если не остановить Некрасова, он может поносить русскую интеллигенцию до утра.

– Я вас понял, Олег Вячеславович. Но у нас много великих писателей, художников…

– Много. Может, тысяча. Может, даже две. За всю богатую русскую историю. И к этим многочисленным великим нужно добавить еще пару десятков миллионов пидорасов с амбициями. Пока жополизы при государственной кормушке усыпляли бдительность власти, диссидентствующая сволочь отравляла своим ядом Империю. Когда совесть нации доигралась до народного бунта – то побежала к господам офицерам и иностранцам с просьбой загнать черное быдло обратно под лавку. Потом такие же твари разрушали Союз, а когда народ возопил от ужаса содеянного – опять двадцать пять, «Россия, ты одурела». Они ненавидят порядок и боятся хаоса. Их стихия – гниение…

Константин Валерьевич пожал плечами.

– Пожалуйста, остановитесь, Олег Вячеславович, я вас понял. Но «у меня для вас других писателей нет».

Разумеется, Некрасов узнал цитату.

– Это во времена товарища Сталина не было. А сейчас есть. В любом случае, мне некогда читать, я больше кино смотрю. Вы уж меня простите, Константин Валерьевич, предпочитаю голливудских творцов. У них в головах насрано примерно то же, что и у наших, но зато они настоящие профессионалы своего дела. Что наши могут создать хорошего, кроме качественной копии? Так лучше уж оригинал.

– Не патриотично.

– Не знал, что патриотизм предполагает, что нужно есть говно только потому, что оно наше. Мне казалось, это называется другим словом.

– Вы довольно откровенный человек, Олег Вячеславович. Мы не успели еще закончить с холодными блюдами, а вы мне уже так много рассказали.

Некрасов улыбнулся в ответ на замечание своего старшего собеседника.

– Много ли, Константин Валерьевич? Мне кажется, у вас схожее отношение. Вы воспринимаете этих людей как инструмент. Как источник влияния на массы. Разве это не в стиле вашей конторы?

Разговор постепенно терял черты светской беседы и приобретал конкретные очертания. Некрасов прекрасно понимал, что его собеседник рассматривает людей как инструмент в принципе. В том числе и его самого. Он признавал право Шумейко на подобный подход, но считал, что и сам вправе получить что-то взамен.

– Я больше там не работаю.

– Тогда почему вам интересна моя персона?

– Почему бы не считать, что их праздного любопытства?

– Ну, например, потому что вы вхожи в АП. Я вот не вхож.

Шумейко сдержал снисходительную улыбку. Некрасов пытался показать свою осведомленность, но его это не пугало.

– В этом нет ничего особенного. Старые знакомые. Там еще с Союза все друг друга знают.

– Но плохо знают новую поросль. А кровь надо обновлять.

– Верно. Молодых обижать нельзя, а то мы уже разок допрыгались с дедами. Но вы ребята горячие, скорые на выводы, любите ярлыки развешивать. Вот, интеллигенцию грязью макнули, всю скопом. У вас острый ум, но не хватает мудрости, Олег Вячеславович.

– Спасибо за комплимент, Константин Валерьевич. Но я никуда не тороплюсь. Мудрости набраться еще успею.

Шумейко знал, что это чушь. Некрасов попал в его поле зрения, когда перебрался из Иркутска в Энск. Обычно все молодые политики рвались в областной центр, чтобы уже оттуда переместиться в столицу, где крутятся большие деньги, и ждут большие возможности. И раньше Некрасов вполне вписывался в эту разношерстную толпу системных мальчиков и девочек, последовательно проходящих стандартный карьерный путь от мелких и бойких помощников депутатов разных уровней и далее, насколько хватит хватки.

Но с двенадцатого года все изменилось. Вместо движения в столицу Некрасов стал укореняться в Иркутске. И буквально за пару лет вырос от пешки до легкой фигуры, достаточно весомой для регионального уровня. Мудрости ему доставало – для этого возраста более чем достаточно. Но в разговоре с Шумейко он пытался это скрывать. Это вызывало подозрения. И опасения.

Шумейко дождался, когда Некрасов доест свой салат и налил еще по одной. Чокнулись и выпили «за Россию». Пора было забрасывать удочку.

– Вас хорошо знают в АП, – сказал Шумейко, – изучают с прошлого года. Вы стали самым молодым руководителем среди партийных горкомов в областных центрах, это не осталось незамеченным.

– Я могу назвать пару десятков фамилий, кто еще моложе.

– Среди крупных системных игроков? – удивленно вскинул брови Шумейко.

Некрасов пожал плечами – что правда, то правда.

Минаева принесла их заказ лично, подошла тихо и аккуратно, чем застала собеседников врасплох. Она молча убрала пустые приборы и поставила вторые блюда. Некрасов получил свой стейк, в окружении листа салата, нескольких маленьких помидоров и баночки с темно-красным соусом. Сюрпризом для Шумейко оказались долмы со сметанным соусом и гранатовыми зернами.

– Прекрасный выбор, Марина Витальевна, – поблагодарил ее Шумейко.

В ответ хозяйка с сомнением посмотрела на ополовиненную бутылку.

– Добавить? – спросила она.

Константин Валерьевич вопросительно посмотрел на Некрасова, тот отрицательно махнул головой.

– Спасибо, не нужно.

– Тогда зовите, если что-нибудь понадобится. Приятного аппетита.

Минаева оставила их одних.

– Оперативно приготовили, – одобрил Некрасов и взялся за нож и вилку.

Шумейко сказал:

– Олег Вячеславович, я рад сообщить хорошие новости – АП готова дать вам возможность повозиться в регионе. Даже побороться с правящей партией. Москва считает, что немного здоровой конкуренции на местах не повредит. Тем более, у нас достаточно спокойный регион.

– Спасибо господам, что разрешают, – усмехнулся Некрасов.

– Вы злитесь напрасно. Многие были бы довольны подобной перспективой. Я предлагаю вам планировать участие в губернаторских выборах двадцатого года.

– Константин Валерьевич. Вы же знаете, как у нас губернаторы меняются. То мрут, то увольняются. Планировать здесь бессмысленно.

– Надеюсь, на этот раз традиция изменится. Нынешний губернатор достаточно разумен. Должен дотянуть до выборов. Что скажете? Это соответствует вашему уровню амбиций?

Некрасов забросил кусок стейка в рот и с наслаждением закрыл глаза. Было очень вкусно.

– Нет, – спокойно ответил он и продолжил жевать.

Ответ не стал для Шумейко неожиданным. Но это не сделало его менее неприятным.

– За амбиции более высокого уровня вам дадут по рукам. Вы сделали большую ошибку три года назад.

– Вы имеете в виду мои отношения с господином Аджоевым?

Шумейко кивнул.

– Хороший выбор для политика, ориентирующегося на регион. Но на федеральном уровне – это приговор. Связь с криминалом – это отличный компромат. Если вы дернетесь за флажки, то утонете вместе с компаньоном.

– Салман Азизович не мой компаньон.

Ну что за детский сад, поморщился Шумейко и сказал:

– Не пытайтесь отрицать вашу тесную связь.

– И не собирался. Он мой соратник. Даже друг. Ответственный, серьезный бизнесмен. Между прочим, почетный гражданин города Энска, меценат года – 2015.

– Олег Вячеславович, он бандит.

– Константин Валерьевич, со всем уважением. Будет странно, если вы решите прочитать мне мораль. Вы же возглавляли местное управление КГБ СССР. На этом посту вам не приходилось совершать ничего плохого?

Константин Валерьевич с большим трудом сдержался в ответ на этот хамский вопрос. Удивительно, но Некрасов умудрялся здорово его раздражать. И что еще более удивительно, он при этом не боялся. А стоило бы…

– Олег Вячеславович, не нужно путать необходимые меры по защите государства и банальный криминал.

– Разница была бы существенной, но… Простите, Константин Валерьевич… А вы разве защитили то государство?

Некрасов нащупал больную мозоль и теперь беззаботно на нее давил. Чтобы не выказать своих эмоций, Шумейко окунул долму в соус и начал есть, стараясь успокоиться. Некрасов продолжил:

– Макиавелли говорил «цель оправдывает средства». Дешевая чушь старого итальянского интригана. Результат оправдывает средства. Если результата нет, все жертвы были напрасны. Они будут тяжело лежать на чьей-то совести. Что до Салмана Азизовича и его нелицеприятного прошлого… Да, я о нем знаю. Но ведь такова выстроенная реальность. Такова система. Аджоев системный человек, как вы или я. Просто место у него своеобразное.

– Скорее всего, Макиавелли этого не говорил, – внезапно сказал Шумейко, – что «цель оправдывает средства». Сталину тоже приписывали фразу «нет человека – нет проблемы». А ее придумал писатель Рыбаков. Интеллигент.

– Все эти цитаты прилипли к своим великим хозяевам, потому что они прекрасно ложатся в исторический образ. Мы же живем в эпоху постправды, Константин Валерьевич. Какая разница, кто и что говорил. Истиной является то, во что верит большинство. Я искренне ненавижу этот блядский подход… но времена не выбирают.

Некрасов съел еще один кусок и посмотрел на собеседника.

– Вы хотите показать себя бесстрашным… – тихо сказал Шумейко. – Но сейчас рядом с нами сидят как минимум восемь человек из вашей так называемой «службы безопасности». Вы меня боитесь.

– А вы меня? – спросил в ответ Некрасов.

– Сейчас нет. Но я боюсь того, кем вы можете стать.

Это было смелое признание, и Олег это оценил. Игры кончились. Начался серьезный и честный разговор.

– Думаю, нам необходим жест доброй воли, – сказал он и махнул рукой, зовя к столу хозяйку заведения.

Минаева подошла, встревоженная.

– Что-то не так? – спросила она.

– Все отлично, – ответил Некрасов. – Стейк отличный, мое почтение повару. Я просто хотел предупредить вас – сейчас кое-что случится, но вы не волнуйтесь. Все заказы будут обязательно оплачены.

– Я не понимаю… – испуганно сказала Минаева.

Вместо ответа Некрасов поднял руку вверх и громко сказал:

– Сергей, подойди.

Сергей Деркач, сидевший через один столик, встал и подошел к депутату. Шумейко отметил бронежилет под его рубашкой и выпирающую из-под пиджака кобуру.

– Уведи наших на полчаса, – просто сказал ему Некрасов.

– Олег, ты уверен? – спросил Деркач, покосившись на Шумейко.

– Да, я хочу побыть с Константином Валерьевичем наедине.

– Хорошо, – ответил он и направился к выходу, жестом позвав за собой остальных. Из ресторана вышло двенадцать человек. Зал практически опустел. Помимо Некрасова и Шумейко, в помещении оставалось еще четыре человека.

– Полагаю, те двое – ваши? – спросил Некрасов, кивнув в сторону молодых мужчин, растерянно оглядывающихся.

Шумейко кивнул.

– А что касается той парочки – не пойму. – Некрасов задумчиво разглядывал мужчину и женщину. Они также удивились резкому изменению атмосферы, но быстро взяли себя в руки. Мужчина пожал плечами в недоумении. Затем они продолжили ужинать. – Да нет, понятно. Константин Валерьевич, эти двое очень убедительно разыгрывают влюбленность. У вас допускаются романтические отношения на службе?

– Это крайне нежелательно, – ответил Шумейко.

– Тогда присмотритесь к этим сотрудникам повнимательнее.

– Простите, Марина Витальевна, – сказал Константин Валерьевич. – Можете оставить нас одних?

– Разумеется, – тихо сказала она и вышла на кухню, жестом приказав бармену последовать за ней.

По пути забрала с собой и музыкантов. Саксофонист выдал печально-насмешливое «пуа-пуа-пуааааа», группа аккуратно сложила инструменты и покинула помещение.

Олег заметил, как погасла вывеска перед входом. Но это было лишним – толпа крепко накачанных мрачных мужчин у входа гарантировала отсутствие интереса к ресторану у случайных прохожих.

Шумейко кивком головы приказал своим людям выйти из ресторана.

Воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом ножа о тарелку – Некрасов продолжал уничтожать стейк.

– Да уж, спасибо, – саркастически сказал Константин Валерьевич. – Я больше не буду желанным гостем в этом прекрасном месте. Чего вы хотели добиться? Музыка была хорошая.

– Любите джаз? – спросил Олег.

– Очень. А вы?

Некрасов помотал головой, скривив губы.

– Почему? – удивился Шумейко.

– Люди зачастую недооценивают роль ритма. Наверно, им кажется, что простое число ударов в минуту обесценивает творческое начало в музыке, но это не так. Ритм – это каркас, на нем должно строиться любое музыкальное произведение. Хороший музыкант может менять ритм в композиции, но это надо делать аккуратно, правильно. А джаз напоминает мне поездку по бездорожью. Никакой системы, мелодия просто рассыпается от этих бесконечных сбивок. Басисту просто по кайфу бахнуть какую-нибудь случайную ноту в случайный момент времени, а мне это как ножом по сердцу. Вы слышите музыку, а я – какофонию.

Константин Валерьевич улыбнулся.

– Не любите импровизацию?

– Это не импровизация. Импровизировать можно только соло. А в группе получается «лебедь, рак и щука». В любом деле должен быть продуманный план.

– Наше уединение является частью вашего плана?

Некрасов кивнул.

– Вы понимающий человек. Надеюсь, теперь нам легче быть откровенными друг с другом. Вы не хотели сообщить мне радостные новости. Вы хотели меня прощупать. Вот только я никак не пойму, насчет чего.

– Олег Вячеславович, дело в том, что вы несколько отличаетесь от ваших коллег. Будем честны – вы не занимаете существенных позиций, даже в местной политике… Но быстро растете. Я хочу понять, представляете ли вы угрозу.

– Уверен, что нет. Я никоим образом не собирался с вами пересекаться. Из того, что я знаю, ваши интересы выходят далеко за рамки политики.

– Это возвращает нас к разговору о ваших амбициях. Насколько они велики?

– Боюсь, что довольно велики. Если честно, я думаю, что вряд ли их реализую. Но надеюсь попытаться.

– Вот вы куда замахнулись…

– Я только в начале пути, Константин Валерьевич. Прошу вас не мешать. Я же вам никак не мешаю.

Шумейко снисходительно и печально улыбнулся.

– Не думаю, что глава государства вам по зубам.

– Я глубоко уважаю нашего президента. Но это обычный человек. Он времени по зубам.

Некрасов вытер рот салфеткой и налил себе еще стопку. Затем решился действовать… Константину Валерьевичу стало не по себе. Некрасов не моргал и на несколько секунда просто уставился на своего старшего собеседника. Шумейко стоило больших усилий отвести взгляд.

– Может, мы найдем общий язык, Константин Валерьевич? Вы мудрый человек и наверняка думаете о своем наследии… Я мог бы помочь вам его сохранить.

– Олег, что вы знаете о моем наследии?

– Немного… В Добром ведутся работы в стиле строек первых пятилеток. В закрытый город едут специалисты в области физики, программирования и психологии. Загадочное сочетание. Кто попало попасть на объект не может. Поселок окружает какая-то тайна. Она сто процентов связана с событиями двенадцатого года. Я понимаю, что сейчас еще не дорос… Но, возможно, в будущем…

– Вы читали «Братьев Карамазовых»? – внезапно спросил Шумейко, резко меняя тему.

Некрасов печально покачал головой.

– Некогда, Константин Валерьевич. Слишком много работы для столь серьезной литературы.

– Может быть, хотя бы притчу о Великом Инквизиторе, отдельно от романа?

– Увы, нет.

– Действительно, увы. Обязательно прочитайте. Но я расскажу вам вкратце. Достоевский устами Ивана Карамазова рассказывает нам жуткую историю о втором пришествии Христа. Дело происходит в средневековой Испании. Свидетелем великого чуда – воскрешения мертвой девочки – становится старый кардинал, великий инквизитор католической церкви. В результате Христа сжигают на костре.

– Печальная история, – грустно улыбнулся Некрасов, – но вполне понятная. Недоразумение. Старый маразматик не понял того, что увидел и решил, что перед ним сам дьявол.

– О, в том-то и дело, что нет. В ночь перед казнью великий инквизитор навещает Христа, и мы узнаем, что он прекрасно знает, кого он казнит. И что он сознательно служит дьяволу и отверг Бога во имя счастья людей. Ибо счастье несовместимо со свободой воли, а полностью счастливыми могу быть лишь неразумные дети. В основе власти над ними должны быть чудо, тайна и авторитет. Сотни тысяч несчастных обреченных на адские муки правящих альтруистов – и миллионы беззаботных вечных детей. Только такая система гарантирует отсутствие бунтовщиков и такой мерзости, как свобода.

Пока Некрасов обдумывал эти слова, Шумейко допил водку – прямо из горлышка бутылки.

– Я слышу в вашем голосе неподдельную ненависть к словам «тайна» и «авторитет». Как будто со мной разговаривает не бывший начальник управления КГБ и не бывший коммунист.

– Я никогда не был настоящим коммунистом. Коммунизм – дурацкая идея, Олег. Противоречит человеческой природе. – Шумейко устало вздохнул. – Все же надо отдать большевикам должное – они тащили страну в утопию посредством насилия, но искренне верили в свое дело. Если бы построили свою власть по рецепту великого инквизитора – добились бы большего.

– Я понял. Вы боитесь, что я могу стать великим инквизитором.

Константин Валерьевич кивнул и добавил:

– Или проложите дорогу для подобного человека.

– Ваши страхи напрасны, Константин Валерьевич. Я не собираюсь делать из людей наивных послушных дурачков. У меня простая цель – я хочу дать большинству того, что оно хочет. Для этого нужна власть.

– И чего же хочет большинство?

– Осмысленной и вечной жизни.

Шумейко покачал головой.

– Любви и свободы. Но они несовместимы с вечностью.

Некрасов с сожалением посмотрел на пустую бутылку.

– Что-то мы как нерусские, – грустно сказал он. – К такому разговору надо было еще попросить.

– Вы дали мне интересный ответ. А что, мы уже на пороге бессмертия?

– Ну, не мы с вами, Константин Валерьевич, но человечество в целом – да. Вы что, наукой вообще не интересуетесь?

– Некогда. В свободное время предпочитаю читать Достоевского.

– Тогда знайте – человек находится на пороге прорыва в генной инженерии. Да, в геноме разобраться очень сложно… ну а на что нам нейросети?

– Редактирование человеческого генома запрещено.

– Умоляю вас, Константин Валерьевич… Когда ученые смогут обеспечить бессмертие человека редактированием генов – насколько быстро падет этот запрет?

– Вы должны быть этим довольны.

Некрасов покачал головой.

– Нельзя этого делать сейчас. Мы друг другу глотки порвем от перенаселения.

– Можно сделать бессмертных людей бесплодными.

– Чтобы планетой вечно правила каста старых бездетных пердунов? Даже не старых, а древних. Вот он где, ваш великий инквизитор.

Шумейко улыбнулся.

– Теперь я вижу, насколько далеко и широко вы мыслите, – сказал он.

– А вы думали, я хочу всю жизнь бюджет энского района обсуждать?

Вечер прошел не зря. Но Шумейко был сильно расстроен. Возможно, именно поэтому.

– Олег Вячеславович, давайте немного пофантазируем. Чисто гипотетически – если бы в ваши руки попал волшебный инструмент, который позволит вам реализовать все задуманное, но при этом крайне могущественный, что бы вы сделали?

– Очевидно, вопрос с подвохом. Есть какой-то нюанс.

– Нет. Никаких подвохов. Волшебная палочка. Понимает ваши желания лучше вас. Правда, настолько могущественная, что после ее первого применения обойтись без нее в будущем будет едва ли возможно.

– Воспользовался бы без всяких сомнений.

Жаль. Шумейко посмотрел на Некрасова, стараясь прочитать его эмоции. Депутат говорил очень уверенно.

– Почему без сомнений?

– Потому что я уже знаю много таких инструментов. Электричество, например. И ничего, нормально живем.

Константин Валерьевич имел в виду нечто большее, чем электричество. Но подробней говорить было нельзя.

– Неверный ответ, да? – спросил Некрасов с кривой усмешкой.

– Главное, честный, – ответил Шумейко устало.

Разговор был окончен. Некрасов понял, что только что нажил себе серьезного врага, но никак не мог сообразить, почему. Олег вытащил кошелек, но Шумейко остановил его жестом.

– Не стоит, Олег Вячеславович. Я угощаю.

Некрасов не стал спорить. Он поднялся… Но не хотел уходить просто так. Этот старик был ему симпатичен. Прожить столь сложную жизнь, полную сомнительных моральных решений, но при этом сохранить огонь в глазах – дорогого стоит. Некрасов надеялся, что он сможет правильно подобрать слова… Даже если это будет рискованно.

Он часто рисковал.

– Константин Валерьевич… Можно сказать вам кое-что личное? Не имеющее отношения к нашему разговору.

– Валяйте.

За такое короткое время Олег успел увидеть в глазах собеседника лишь самое сокровенное, самое важное, самое личное. Сначала думать держать при себе… Но все же решил выложить эту карту.

– Вы не должны винить себя в том, что случилось с вашей дочерью. Никто не виноват. Просто эта ноша оказалась ей не по плечу.

Затем Некрасов попрощался и вышел.

Шумейко медленно опустил взгляд и с удивлением отметил, что у него трясутся руки.

– Этого не может быть, – прошептал он.

Его лицо было бледным, а сердце стучало, как сумасшедшее.

Белые пятна

I Август 2021

Мне всегда казалось, что подробная автобиография – удел тщеславных эгоцентриков. Которым уже и сказать нечего, кроме как о себе, любимых, ностальгично надрачивающих на свою полную приключений жизнь.

Никогда не думал, что я тоже напишу о своей.

В старших классах я немного разминался литературно – писал стихи, плохие и наивные, зато искренние. А потом стало как-то некогда писать – я учился и работал.

Но теперь – другое дело. Есть время хорошенько поразмыслить.

Только обойдусь без стихов. Не мое это. По крайней мере, теперь. Возраст не позволяет выдавливать из себя стройные и ритмичные строки. Слишком о многом мне нужно написать, ни к чему мне поэмы. Мне нужно просто заполнить белые пятна на холсте моей маленькой жизни. Заполнить до определенного критического момента.

Который поменял все.

Мария, ты знаешь, о чем я говорю. Ты точно все прочитаешь. Возможно, еще до того, как я закончу этот текст.

Я всегда по-своему любил тебя, даже в самые тяжелые моменты… Но, похоже, дистанция между нами стала слишком большой. Как в физическом, так и в духовном плане. Наверно, это было неизбежно.

Трудно найти аргументы, чтобы переубедить практически всезнающего и практически всемогущего человека. И все же скажи – насколько ты уверена в том, что делаешь? Действительно ли готова взять на себя ответственность за все, что мы сделали? У меня нет рациональных доводов против, но все мое существо кричит – ты совершаешь огромную, непоправимую ошибку.

Возможно, если ты увидишь некоторые события под другим углом, моими глазами – ты скорректируешь свой план.

Я бесконечно доверяю тебе, но мне тяжело принять то, до чего мы дошли.

Прости.

Впрочем, чтобы ты ни решила – я пойду за тобой до конца. Как и обещал.

II Лето 1970

Если попытаться оглянуться на прожитые годы, то цельной картины не увидишь. Только обрывки воспоминаний о прожитой жизни. Так у всех, наверное. Перебирая в голове события прожитых лет, я понимаю, что запомнилось, прежде всего, либо прекрасное, либо ужасное. Никто не запоминает серые рабочие будни.

Чем старше ты становишься, тем более пресными становятся твои ощущения. Лично я помню свою взрослую жизнь хуже, чем детство. Точнее, не так, не хуже. Иначе. Мои воспоминания о взрослой жизни отвечают на вопрос «что случилось», а те, что родом из детства – на вопрос «как случилось».

Летом семидесятого мне было пять. Мама и папа впервые повезли меня на море. Не такое, как у большинства моих советских ровесников. Мое море не было соленым. Не было теплым. Мы поехали на Байкал, в Сарайский залив. Даже сейчас, с высоты прожитых лет, когда я уже видел настоящее море, Байкал остается чем-то особенным. Я помню, насколько таинственным казался мой путь среди гор и темных еловых лесов. И как внезапно для себя я очутился на песочном пляже, маленький и растерянный.

Дикие времена, дикие места. Родители готовили кашу на костре, и в какой-то момент я оказался предоставлен самому себе. Дул теплый и ласковый ветер. Озеро уходило куда-то за горизонт, в дымке далеко вдали таяли серые скалы.

У папы был серьезный спокойный голос. А мама была как колокольчик, звонкая и веселая. Мои родители очень любили друг друга и были счастливы. И все же, в тот волшебный момент, я от них как будто отдалился. Ветер унес прочь голоса родителей и запах костра. Я снял сандалики и наступил на песок голыми ножками. Он был довольно крупный, в нем попадались маленькие веточки и сосновые хвоинки. До меня донесся шум волны и веселые крики детей.

У берега играли ребята постарше. Бегали и смеялись. Среди них особенно выделялась веселая девочка со светло-русыми волосами. У нее было очень милое, открытое лицо. Она играла с друзьями в догонялки у края воды. Ее маленькие босые ножки в подвернутых до колен штанах выбивали из байкальских волн серебристые брызги. Девочка заметила меня и приветливо махнула рукой.

Я много раз впоследствии задавал себе вопрос – могла ли это быть она? Еще тогда разглядевшая во мне что-то необычное, что-то для себя важное.

Мне нравится мысль о том, что когда-то в детстве я видел Марию наяву, настоящую.

Но если подумать здраво, едва ли это возможно. Просто похожая девочка. И смутные детские воспоминания, наполненные сильными чувствами и неясными деталями.

Я сделал несколько робких шагов в сторону озера. Услышал окрик матери и остановился.

– Саша, не ходи в воду пока.

«Пока»… В другое время я бы обязательно уцепился вниманием за это «пока». Мама обещала научить меня плавать. И я очень этого хотел, до поездки. Мечтал, что научусь и смогу похвастаться в садике. Но в тот момент это уже не казалось мне важным. Я сел на песок и обнял свои ноги, устроив щеку на собственном колене. Шум деревни неподалеку затих, осталась только природа и смех незнакомых мне детей. На ярком синем небе чинно проплывало одинокое облако.

В тот момент я как будто слился с окружающим миром. Пропустил его через себя, растворился в нем. Сейчас, когда я взрослый, я просто не могу найти нужных слов, чтобы это описать. Никогда после я не испытывал ничего подобного. Потрясающий вид, звуки, запахи, ощущения от дуновения ветра…

И, конечно, мама, севшая рядом, обнявшая меня своими нежными руками. Мы просидели так очень долго и просто молчали.

III 18 июля 1975 года

Жизнь обманчива в своей прелести. Едва пробуешь ее на вкус, как жизнь подмигивает новому маленькому человечку – дальше будет только лучше, ты станешь большой, и сможешь получить все, что желаешь… Так нужно. Нужно, чтобы в детстве, катая машинки, ты безумно хотел настоящую «Победу», как сосед дядя Вова, ветеран Великой Отечественной. Чтобы мечтал. Мечта и надежда – это старшие сестры детской печали от ощущения «у меня нет, но я вырасту и тогда…».

Тучи сгущаются незаметно, и вот однажды ты сталкиваешься с жестоким миром. Взрослые знают, что их мир жесток и стараются защитить детей от него. До поры до времени это удается, но правильно ли это? Насколько глубок шок у ребенка от того, что окружающий мир совсем не так добр?

У меня нет ответа. Я считаю, что повзрослел за один день. И не потому, что у меня сломался голос или выросли усы.

Жаркое летнее солнце медленно клонилось к западу. Проникая сквозь плотные верхушки елей, оно не жарило, а именно что согревало. Подаренное им тепло имело уже мало общего с июльским пеклом…

Мне десять, и я самый маленький в команде нашего двора. А дворов в нашем поселке было всего с два десятка. Такое уж оно, Доброе… Я навязался играть с ребятами постарше и уже успел об этом пожалеть. Одно дело, когда ты играешь в удовольствие, другое – на результат. Сколько раз за сегодняшний день я слышал – «малявка», «растяпа», «слабак»… С позиции сегодняшнего дня это не кажется чем-то обидным, но помню, что в тот день я едва сдерживал слезы и был не в силах сказать хоть что-то, все пережал ком в горле.

Решающий удар. Я взял в руки биту, такую непослушную и тяжелую. Фигура была сложная – «часовые», и выбивать нужно было с первой попытки. Я постарался прицелиться в край квадрата…

Сам не поверил в то, что случилось. Лихо закрученная бита смела все городки с веселым треском.

– Ура!

– Сашка!

Ребята бросились ко мне с радостными лицами. И я не мог даже понять, чему они рады больше – победе команды или моей личной победе.

– Качать!

Это был первый и последний раз в жизни, когда меня качали. Я ужасно боялся упасть и все же… это было здорово!

Теперь я сдерживал слезы намного легче – ведь они были от радости. Улыбающееся солнце подпрыгивало вверх-вниз и подмигивало мне сквозь кроны черно-зеленых елей.

Мне кажется, я никогда больше не был так счастлив.

Вечер был другим. Я помню, что по дороге домой отметил, как изменилась погода. Серые громады туч, пригнанные в поселок шальным ветром, в любой момент были готовы разродиться грозой. Помню, как испугался, что мама будет ругать меня за такое позднее возвращение домой – вечерние сумерки были такими плотными, что походили на внезапную ночь.

К моему удивлению, входная дверь оказалась закрытой – необычно для нашего городка. Постучал, мне открыла мать. Сделала мне замечание о позднем возвращении, но как-то походя.

Случилось что-то плохое. Детская интуиция.

Родителей вызвали в школу?

Смешно. Первая мысль маленького человечка, для которого самое страшное, что может случиться в жизни – это вызов родителей к директору.

Я отмел эту мысль. Я неплохо учился и хорошо себя вел. Был спокойным ребенком на хорошем счету, избегал драк и проблем.

В итоге я не стал спрашивать. Это так естественно для ребенка – оттягивать неизбежное. Пока ты не знаешь плохих новостей, их как будто и нет. Даже взрослые иногда так делают.

Я снял обувь и прошел в квартиру.

– Умывайся, я разогрею тебе ужин, – сказала мать.

– Спасибо, мама.

Сев на диван, я открыл свой любимый «Остров сокровищ». Я очень любил эту книгу. Ее подарил мне папа, оставив на обороте обложки размашистую подпись. Но поскольку я перечитывал роман уже в третий раз, он не смог должным образом меня отвлечь.

Я бросил взгляд на часы – у нас были огромные напольные ходики, с кукушкой и гирями-шишками.

Восемь часов вечера. Я действительно задержался с прогулки. Да и отцу пора было вернуться. Но волноваться было не о чем – папа частенько задерживался на работе в своей лаборатории при шахте.

– Мам, а когда папа придет? – крикнул я.

Ответом мне стал звон разбитой тарелки. Я испугался и побежал на кухню. Мама стояла у плиты, у ее ног лежали осколки. Она закрыла лицо руками, ее плечи тряслись.

В то утро, перед уходом на работу, папа, как обычно, потрепал мои волосы и нежно поцеловал маму.

Это мои последние воспоминания о нем. Не так уж и плохо.

***

Утро следующего дня началось протяжным воем сирен. По проводному радио и уличному громкоговорителю передали предупреждение гражданской обороны об аномальном выбросе метана из-под торфяных отложений к востоку от поселка, где были болота. Диктор требовал не волноваться, сидеть дома и законопатить двери и окна. Ждать дальнейших указаний.

Мама буркнула себе под нос: «какая чушь», но спокойно выполнила указания властей. Она не спала всю ночь, и под ее глубокими зелеными глазами образовались огромные мешки.

Вчера перед сном мама все же нашла силы поговорить со мной. Рассказала, что папу арестовали на работе, и чтобы я не очень волновался – это просто недоразумение, все разрешится. В таком возрасте мы легко верим взрослым. Родители – они же самые близкие, по определению любящие, родные люди. В маленькой детской головке не укладывается мысли о том, что даже родная, любящая мама может обманывать.

Я видел, как на улице замелькали туда-сюда военные грузовики, а вскоре и показались солдаты в костюмах химзащиты. Они выглядели как космонавты, в своих мешковатых зеленых комбинезонах с лупоглазыми противогазами.

Хотя у них и были автоматы, но для вида – магазины были отомкнуты. Для поддержания порядка достаточно было и того, что есть.

В дверь позвонили, мама открыла дверь. Зашло четыре человека в защитных костюмах.

– Майор комитета государственной безопасности Чепиков Александр Викторович, – сухо представился один из них. – Вы должны проехать с нами.

Противогаз он не снял, поэтому, чтобы его слова можно было разобрать, говорил на повышенных тонах. Заметив меня, он недовольно обратился к матери:

– Гражданка, у вас есть с кем оставить ребенка? Иначе придется взять его с собой.

– Да, я могу отвести его к соседке… Скажите, как долго это может продлиться?

– Зависит от вас, – короткий и хлесткий ответ.

Эти люди использовали меня как рычаг давления. Когда речь идет о матери, ее ребенок – лучший инструмент для воздействия. Тогда я этого не осознавал. Просто боялся этих грубых людей, скрывающих свои лица за уродливыми зелеными резиновыми масками со стеклянными глазами.

Мама отвела меня к Антонине Борисовне, нашей соседке. Пожилой, но отзывчивой, сердобольной женщине.

– Оленька, да что же это делается? – запричитала Антонина Борисовна, крепко обнимая меня, как своего родного внука.

– Мама! – я не мог больше сдерживаться и постарался вырваться к матери. Громко заплакал.

– Закройте дверь, Антонина Борисовна. Я вернусь, как только смогу, – крикнула мама и вышла прочь.

В тот момент я был уверен, что никогда ее больше не увижу. Испугался до безумия. Сильно дернул входную ручку, не сразу сообразив, что дверь заперта на ключ. Затем метнулся к окну, прильнув к стеклу и скосил взгляд на крыльцо подъезда. Мама вышла из дома в сопровождении двух мужчин, села в военной грузовик. Бросила беглый взгляд на окна, улыбнулась… Не уверен, что она меня заметила. Но я несколько успокоился.

Это все недоразумение. Мама вернется вместе с папой, и мы снова будем вместе, снова будем счастливы.

Я пытался убедить себя, но не мог – мне было десять, а не пять. Я уже смутно догадывался, что жизнь подкинет мне еще не один неприятный сюрприз.

Часам к двум радио объявило отбой тревоги – метан прошел мимо, поселок был вне опасности. Солдаты расселись по грузовикам и покинули город. Все вошло в свое обычное русло.

По радио зазвучал нежной мелодией позывной «широка страна моя родная». Говорит Москва… Последние известия. Новости международной политики и спорта. Совместный полет «Союз» – «Аполлон», поздравления от Брежнева и Форда, встреча на орбите, смягчение международной напряженности… Мир, разоружение…

У меня не возникает ностальгии по тем временам.

Убедившись, что на улице стало спокойно, Антонина Борисовна пошла в гастроном. Мне не хотелось есть, но я был рад остаться в одиночестве.

Чтобы как-то убить время, решил что-нибудь прочитать, но не нашел в книжном шкафу ничего интересного. У соседки были совсем детские книжки, из которых я уже вырос, и в большом количестве странная советская литература в духе соцреализма, посвященная выдающимся, но при этом малоизвестным революционерам и различным героям соцтруда, покоряющим таежные просторы, поднимающим колхозы и заводы… Разумеется, меня такие книги заинтересовать не могли.

– Здравствуй, Саша.

Ласковый женский голос раздался внезапно, как будто прямо в голове, и здорово меня напугал.

– Не пугайся, малыш, – ласково сказала неизвестная.

Я оглянулся, но никого в квартире не увидел.

– Я не малыш, – буркнул я, сам не знаю кому.

– Конечно. Ты совсем большой, – подтвердила она. – Я покажусь тебе в зеркале, но ты меня не бойся. Я не причиню тебе вреда.

Я недоверчиво подошел к ростовому зеркалу в коридоре. В отражении рядом со мной стояла молодая девушка лет шестнадцати, в коричневой школьной форме, с двумя хвостиками, украшенными белыми бантами.

– Привет, – улыбнувшись, сказала она.

Я был слишком маленьким, чтобы усомниться в собственной нормальности, поэтому принимал ситуацию как есть. Сам не знаю, но я ее совершенно не испугался.

– Ты волшебница? – спросил я.

– Можно и так сказать. Меня зовут Мария, – улыбнулась она. – Но ты зови меня Маша, если хочешь.

Я осторожно прикоснулся к поверхности зеркала, ожидая, что рука провалится сквозь него, но она лишь уперлась в холодную стеклянную поверхность.

– Ты особенный мальчик, – сказала Мария. – И я хочу с тобой подружиться. Расскажи, почему ты так грустишь?

Я не хотел ей говорить. Но она, похоже, и так все знала.

– Твоя мама к тебе обязательно вернется, – уверенно сказала Мария, и я сразу поверил, что так оно и будет.

– А папа? – с надеждой спросил я.

Мария покачала головой, с печальным и горьким выражением лица. В этот ответ я тоже поверил, но принять его не мог.

– Ты не можешь знать! – закричал я отражению.

– Конечно, не могу, – не стала спорить Мария.

Я рассердился на нее и ушел из коридора в зал, усевшись на диван. Но голос этой девушки нашел меня и здесь. Теперь он прозвучал из стенного шкафа, где за хрустальными бокалами стояло небольшое зеркало:

– Когда тебе станет невмоготу, совсем-совсем плохо, позови меня. Просто подумай обо мне, и я постараюсь тебе помочь. А сейчас лучше поспи. Тебе нужен сон, чтобы набраться сил. Сон лечит, Саша…

Антонина Борисовна бережно разбудила меня, когда пришла ужинать. Оказалось, я проспал на диване весь день, и соседка не стала будить меня, когда вернулась домой из магазина.

Разумеется, я решил, что Мария мне приснилась, и почти сразу забыл о ней. Я здорово проголодался и сел ужинать. Едва я доел тарелку каши, входная дверь открылась, и я пулей вылетел в прихожую. Вернулась моя мама. Она рассеянно спросила у Антонины Борисовны, как я себя вел, но было видно, что ее гложут совершенно другие мысли. Поблагодарив соседку, она забрала меня домой…

В квартире царил страшный разгром. Я тогда подумал, что нас ограбили, но на самом деле ничего не пропало – за исключением некоторых документов. Это был обыск, причем, не слишком профессиональный. Когда я вырос, то обыскивал аккуратней. А здесь все происходило в спешке, с вещами не церемонились. На полу лежала разбросанная в беспорядке одежда, а еще книги, посуда из сервизов, местами разбитая, ящики, грубо вырванные из шкафов и комодов.

Мама присела на диван, не в силах справиться со свалившимся на нее горем.

– Саша, я должна тебе сказать, и лучше сразу… Наш папа никогда не вернется домой.

– Он умер?.. – спросил я. Помню, как у меня подрагивала нижняя губа.

Мама неловко замолчала, видимо, прикидывая, как лучше подать эту информацию ребенку.

– Нет, сыночек. Но мы больше его не увидим.

Не думаю, что она смогла бы как-то внятно объяснить происходящее в тот момент. Позднее она рассказала мне, что папу арестовали по подозрению в шпионаже и измене Родине. Заседание суда было закрытым в связи с секретным характером его профессиональной деятельности. Отца признали виновным и приговорили к расстрелу. Справка о приведении приговора в исполнение была получена матерью через два года. Буднично, обычной почтой. Мама не проронила ни единой слезы – она уже смирилась с неизбежным, выплакав все заранее.

Мне кажется, в глубине души она считала, что он нас предал. Не страну, а нас. Так ей было проще принять.

Казалось бы, этот случай должен был бы отвратить меня от системы правосудия, но это было не так. По мере моего взросления, воспоминания об отце структурировались в единую картину, в которой присутствовало что-то необъяснимое. Тяжело это объяснить, но иногда папа вел себя странно. Как будто становился каким-то чужим. Вроде делал все так же и все то же, что и обычно… а все же как-то не так. Ребенком я это здорово ощущал, но не придавал решающего значения.

Со временем я свыкся с мыслью, что мой отец действительно совершил какое-то преступление. Не шпионаж или измена – нет, но что-то плохое он, видимо, сделал.

А пока, в том же году, когда его арестовали, мама переехала в Энск, и мы заселились к бабушке. Постарались начать с чистого лица. Думаю, нам это удалось.

IV 1978-1983

У подростка случается немало тяжелых моментов. Мой переходный возраст не был чем-то необычным в том смысле, что он был тяжелым. По крайней мере, поначалу.

Пока меня не исправили.

Дела в новой школе у меня сразу не задались. Поскольку переезжали мы в плохой период, мне трудно далась адаптация к смене обстановки. Прочим ребятам я казался подозрительным, нелюдимым. Таких не любят. Меня не травили, но держали на расстоянии. Я принимал это близко к сердцу и сам старался держаться особняком.

В этом была и хорошая сторона – практически не общаясь со сверстниками, у меня само собой образовалось достаточно времени для того, чтобы заниматься. Учился я неплохо, много читал.

Внешне я был спокоен, но внутри…

Внутри меня бушевали нешуточные страсти. Если честно, я здорово ненавидел своих одноклассников. За отчуждение, которого я действительно не заслуживал. За то, с каким холодным презрением отводили взгляд. Не сорваться стоило мне больших усилий каждый день.

Мама не замечала. Она много работала, чтобы содержать бабушку и меня. На хорошем уровне, ей это казалось очень важным. У меня всегда была качественная и хорошая одежда, каждое лето мы куда-то выезжали на отдых.

Мама стремилась обеспечить мне хороший уровень образования в будущем, высшее должен был получать в Иркутске, таков был план.

Но нужно было еще и не сойти с ума. Эмоции, что копились у меня внутри, кипящей пеной требовали выхода. Утратить контроль над переполняющей меня яростью казалось таким сладким решением… Явственно представил, с какой жестокостью буду бить, до крови… Нет, даже резать. Помню, насколько страшным был этот момент. Меня испугали не жестокие мысли, а то, что они вызывали во мне столь радостный отклик.

В один прекрасный день, оставшись дома один, я подошел к зеркалу и сказал в него:

– Помоги мне… если Ты есть, помоги мне.

Если честно, я обращался к Богу… но меня услышала Мария. Не знаю, что со мной было бы, если бы не она.

– Здравствуй, Саша, – сказала она.

Я сразу ее вспомнил, но все равно испугался. Тогда я видел ее во сне (как я думал), а теперь наяву. Эта странная девушка из зеркал практически не изменилась. Только школьную форму сменили широкие оливковые брюки, желтая водолазка, вязаная зеленая жилетка и туфельки с небольшим каблуком. На этот раз мысль о моем возможном безумии сразу стала стучаться мне в голову.

– Кто ты? – спросил я.

– Ты помнишь меня. И я о тебе никогда не забывала. Тяжело вас с мамой жизнь помотала…

– Я схожу с ума? – прямо спросил я ее. Свою галлюцинацию. Смешно.

Мария стояла у меня за спиной. Я не стал оборачиваться – я прекрасно знал, что на самом деле там никого нет.

– Нет, Саша. Сумасшедшие не задаются вопросом о своей нормальности. Я на самом деле существую. И слежу за тобой. Ты очень вырос за это время. Мне нужно было вернуться раньше. Прости… Я не хотела тебе навязываться.

– Ты у меня в голове?

И какого ответа я ожидал?

– Нет. Но я все равно знаю, что ты чувствуешь. Я здесь, чтобы помочь.

Мне было все равно, кто она, если она действительно была на это способна.

– Я не знаю, что со мной творится. Я не злой человек… Но желаю зла другим.

– Все проходят через нечто подобное в твоем возрасте. Просто на тебя слишком много навалилось. Ты повзрослел слишком рано и слишком плохо.

– Как же ты можешь мне помочь? Ты приведение?

Я пытался мыслить рационально… насколько рационально звучало «привидение». Но это объяснение было не хуже многих.

– Привидения действительно существуют, – кивнула Мария. – Но я не одно из них. Я обычный человек. Сама не поняла, в какой момент времени я стала такой. Ощущаю окружающий мир иначе, чем ты. Изучаю его, хочу понять, как он устроен. Я расскажу тебе обо всем… Но главное – я вижу радость и счастье внутри людей. Вижу горе и скорбь. В тебе я вижу гнев и страх.

– Нет, – твердо ответил я.

– Да, Саша. Ты боишься. Боишься самого себя.

Я снова хотел возразить, но понял, насколько точны ее слова. И даже если она какой-то фантом, пусть так… я испугался упустить такой призрачный шанс. Кроме этой странной девушки из зеркала, никого на всем белом свете не интересовало, что я чувствую.

– Мария… Маша. Помоги мне. Пожалуйста, – прошептал я.

– Я постараюсь. Но здесь нужно быть очень аккуратной. Я не хочу тебя сломать. Сконцентрируйся на мне.

После того, как мне удалось сфокусировать взгляд на ее отражении, мое собственное пропало из зеркала. Словно я теперь смотрел в окно. Мария положила ладонь на стекло со своей стороны.

– Коснись меня, – попросила она.

Мне было страшно, но все же я решился. Вместо холодной поверхности зеркала я ощутил податливое тепло ее руки. Наши пальцы сцепились вместе. Это было не похоже на ощущение прикосновения к чьей-то коже, скорее, ощущалось как будто через тонкую пленку. Но мне стало тепло и приятно…

По всему телу прошла расслабляющая дрожь.

– Не бойся. Все хорошо, – с улыбкой сказала Мария. – Не шевелись.

Я и не собирался. Мне понравилось, как меняется мое состояние. Ярость, злость – все это сразу куда-то делось. Я смог взглянуть на себя со стороны, глазами ненавидимых мной одноклассников. Нелюдимый, неразговорчивый, замкнутый… высокомерный, смотрящий на других свысока.

Я не такой! Но я кажусь именно таким. Я должен был объяснить, показать…

– Вот так, – одобрительно сказала Мария, отпустив мою руку. – Так намного лучше, Саша.

– Что ты со мной сделала? – спросил я. Не обвиняя, но желая понять.

– Ничего страшного или опасного. К сожалению, ты не можешь самостоятельно вылечить травму, которую тебе нанесли два года назад. Это просто невозможно. Но я смогла исправить некоторые последствия.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я. – И все же… кто ты? Я уже большой, я понимаю, что так не должно быть. Почему ты только в зеркале? Откуда ты знаешь, что со мной случилось?

– Подожди, слишком много вопросов за раз, – она улыбнулась. – Ты все узнаешь. Но тут важна постепенность. Думаю, даже взрослому было бы тяжело воспринять такую информацию, что уж говорить о ребенке.

– Все равно расскажи мне.

– Не сейчас. Скоро уже придет твоя мама… Поверь, ей не стоит обо мне знать. Она не поймет, и у тебя могут быть серьезные проблемы. Ты обещаешь сохранить наш секрет?

Я не сомневался ни секунды.

– Обещаю.

В дверь раздался звонок, и Мария кивком предложила мне ее открыть.

– Увидимся завтра, – подмигнула она мне и внезапно пропала.

Как будто я моргнул, а ее уже нет. Возможно, меня могло бы испугать это наваждение, но я не чувствовал никакой угрозы ни для себя лично, ни для мамы, ни для бабушки.

И Мария никогда не обманывала моих ожиданий. Не сомневаюсь, что она могла легко навредить мне или моим родным, но я никогда не чувствовал в ней такого желания.

Уже на следующий вечер она вернулась, и мы продолжили этот разговор. Я улучил еще час наедине с моей новой подругой. Поначалу я стал воспринимать ее как старшую сестру, но по мере взросления, мои чувства существенно изменились.

Впрочем, об этом позже.

Мария рассказала о себе, ответила на все мои вопросы. Не знаю, что из этого было правдивым, а что придуманным – у меня не было ни возможности, ни желания проверять ее слова.

Выглядела она довольно честной.

Мария сказала, что она – обычная девушка из Доброго, которая в какой-то момент научилась покидать свое тело и изучать окружающий мир исподтишка, втайне. Присутствовать среди окружающих людей незримым духом. Сперва это происходило редко, спонтанно и во сне, но со временем она научилась контролировать процесс и путешествовать сознательно.

При первой нашей встрече, когда забрали папу, она еще только училась управлению своими способностями. Заметила меня случайно и просто хотела приободрить, из сочувствия горю. Сейчас она намного лучше владеет своим даром и может ощущать чувства и эмоции других людей. И даже воздействовать на них – при физическом касании.

Впрочем, касание – это не совсем верно. Ведь физически она не находилась где-то рядом. Но мы вместе визуализировали какой-то общий образ прикосновения и почувствовали друг друга совсем иначе. Не буквально. Но в каком-то смысле – еще теснее, чем физически.

Мария каким-то неведомым мне образом повлияла на то, как я чувствую. Изменила меня. Если подумать, это звучит довольно жутко, но в тот момент я был счастлив, потому что очень хотел измениться. Маша очень волновалась за меня и стеснялась своих действий. Она рассказала, что однажды пыталась помочь чужому горю без спроса, но это привело к тяжелым последствиям. Она действовала втайне, и человек неосознанно отверг ее помощь, едва не сойдя с ума – настолько сильной была реакция отторжения подобного рода вмешательства. С тех пор она поклялась принципиально помогать только тем, кто сам ее об этом попросил, добровольно.

Я стал первым таким добровольцем. С какого-то момента – не единственным. Но об этом позже.

Самое главное, о чем она мне поведала: мы видим окружающий мир совершенно неправильно, но она пока что не может сформулировать, что имеет в виду. Тогда это не показалось мне таким уж значительным, я вник, уже будучи взрослым.

«Саша, ты даже не можешь представить, насколько все иначе. Даже я не знаю».

Постепенно, в моей жизни все пошло на лад. Все благодаря Марии. Я старался использовать каждую возможность, чтобы поговорить с ней. Оказалось, что она была довольно занятой в своем исследовании окружающего мира, и все же не забывала меня. Я видел от нее только добро, она его как будто излучала.

Конечно, мне порой приходила в голову мысль, что она может быть воображаемой. Особенно когда ей удалось разобраться, как сделать так, чтобы говорить со мной без помощи зеркал. Она сказала, зеркало – это просто условность, необходимая мне больше, чем ей. Но чтобы достучаться до моего сознания, нужно просто суметь настроиться на нужную волну. В конце концов, у нее получилось, о чем она прямо и сообщила, сумев подобрать тактичный момент перед сном.

Да уж, посторонний голос в голове…

Но, если честно, мне было все равно. Так ли это важно? Мария не навязывалась мне, не требовала от меня делать что-либо. Она стала моей близкой подругой… Даже не так, наставницей. Я не знал ее точный возраст, но по моим ощущениям она была лет на семь старше. Это волшебная разница в возрасте. Я ощущал ее тепло и заботу, как о младшем брате, которого в реальной жизни у Марии не было.

Вскоре мы нашли дополнительный способ общаться, который нравился мне куда больше, чем шепот тайком через зеркало. Сновидения… какими бы они ни были гротескными, яркими – Мария могла их контролировать. Навещала она меня не так часто, как поначалу, но каждый раз становился большим событием.

Я хорошо запоминал все эти волшебные сны.

В школе все шло хорошо, год от года. Уроки, несмотря на повышение сложности школьной программы, продолжали мне хорошо даваться, да и с ребятами я постепенно смог сблизиться. Научился хорошо кататься на коньках – в зимнем Энске начала восьмидесятых это было обязательным условием хорошего времяпрепровождения для подростка.

К сожалению, эти годы невинной юности всегда подходят к концу, оборачиваясь серьезными решениями. Сложно сказать, в какой момент времени я решил работать в милиции, да еще и столь твердо, чтобы не учитывать недовольство матери.

После смерти бабушки мы отдалились друг от друга. Отчасти это объяснялось моим взрослением, отчасти – сложившимися отношениями с Марией. Она нашла лучшие слова, чем мама, проявила больше сочувствия, понимания.

Так странно… Если подумать, порой она заменяла мне мать, но я никогда не воспринимал ее в этом ключе.

Со временем мои чувства к ней только разгорелись, и весьма пылкие.

Думаю, это было естественно. Я же был бурно растущим старшеклассником, у которого была такая близкая и понимающая подруга. Кажущаяся невозможность нашего физического контакта удручала меня, но все же я лелеял надежду на близость – как духовную, так и физическую. В конце концов, однажды нам удалось нечто подобное. К тому же, где-то в Добром должна проживать эта таинственная девушка во плоти.

О, как бы я хотел увидеть ее, обнять, отблагодарить за все, что она для меня сделала. Я чувствовал, что избран ею, хотя и не понимал, почему, чем заслужил такое доверие. К сожалению, Мария была категорически против подобной встречи. И хотя я не понимал, в чем дело, все же не мог найти в себе силы настаивать.

Каждый раз, когда мы разговаривали – мысленно, во сне или у зеркала, мне казалось ужасно стыдным что-либо просить у нее сверх той доброты и поддержки, что она мне давала. Не мог себя заставить, и все тут. Это было просто нечестно с моей стороны.

Но сердцу, конечно, не прикажешь. И она все прекрасно понимала. Я осознаю, что моя тяга к этой девушке может показаться несколько извращенной, но я ощущал ее совершенно естественно. Да, между нами было расстояние, разница в возрасте, жизненный опыт, многочисленные тайны, ее окружающие… Когда тебе семнадцать, все это кажется незначительным, неважным.

Она нашла способ распутать этот узел. Рискованно, но по-своему изящно. Прошла по грани допустимого – как могла только она.

***

– Здравствуй, Саша.

Мария сидела на моей кровати, прямо в моей квартире. Как жаль, что это был лишь сон, подумал я. Она сидела, закинув ногу на ногу, и улыбалась. На ней был одет мешковатый темно-синий спортивный костюм с олимпийскими кольцами на груди. Отголоски моды времен Олимпиады-80.

– Привет, – смущенно ответил я.

– Сегодня у тебя необычная аура…

Аурой Мария называла совокупность психоэмоционального состояния человека. Она не видела ее буквально, но безошибочно воспринимала каким-то своим, недоступным мне чутьем.

– Оттенок легкой печали, – сказала она. – С привкусом сожаления. Расскажешь?

Я и не собирался скрывать.

– Вечером нашел в портфеле записку от Томы Коваленко. Предлагает гулять вместе.

– Здорово! – Мария широко улыбнулась мне, то тут же поджала губы. – Но ты не рад. Тебе не нравится эта девочка?

– Почему не нравится? Она хорошая, красивая и умная.

– Но…

Мария видела меня насквозь. Ничего удивительного, если подумать.

– Я просто не хочу с ней гулять, – ответил я, пожав плечами.

– Может, и правильно. Ты симпатичный и умный мальчик, почему бы и не выбрать кого-то еще…

Я печально улыбнулся – не хотел никого выбирать. Едва ли имеет смысл смущаться и что-то скрывать. Этот разговор уже давно назрел.

– Не в этом дело, Маша. Просто я уже люблю другую.

– Ничего себе! А я и не в курсе, – Мария говорила довольно кокетливо. Конечно, она в курсе.

– Мне почему-то кажется, ты прекрасно об этом знаешь, – сказал я, глядя ей в глаза.

Мария задумалась на секунду и грустно сказала:

– Знаю, Саша. Но не знаю, что с этим делать. Я для тебя старовата.

– Не нужно искать причины для отказа, их всегда полно. Может, поищешь доводы «за»?

– И как ты представляешь нас вместе?

– Да как сейчас. Только без разделяющих барьеров.

– Нас разделяет больше, чем ты думаешь, – задумчиво ответила Маша.

– И больше десяти лет мы рядом, сколько бы нас не разделяло. Я две трети жизни знаю тебя, и ничего плохого в тебе никогда не видел. То, что я полюблю тебя, было вопросом времени. Ты и сама это понимаешь. Ты мне не старшая сестра и не мать. Ты – та, кого я люблю.

– Саша, ты не понимаешь, о чем говоришь…

– Тогда объясни мне. Почему у тебя еще есть от меня тайны?

– Потому что если я начну рассказывать тебе все, что знаю, никакого времени не хватит. Я хочу быть тебе близким другом, потому что вижу в тебе много добра и искренности. Разница в возрасте между нами не имеет решающего значения. Я просто не хочу лишать тебя подлинного счастья.

– Я счастлив быть с тобой, Маша. Даже так, как сейчас.

– Но мечтаешь о большем?

– Безумно, – кратко сказал я и почувствовал, как вспыхнули мои уши.

– Хорошо. Давай попробуем преодолеть какой-нибудь барьер, – сказала она, на что-то решившись. Встала с кровати и откинула с меня одеяло. Я засмущался и покраснел от досады, потому что ей открылось мое возбуждение, которое невозможно было скрыть под свободными семейниками.

Но Марию это не интересовало. Или она сделала вид.

– Вставай, Саша, – сказала она и подошла к шкафу с большим зеркалом. Я нерешительно приблизился к ней, ступая босыми ногами по холодному полу.

Мария мягко развернула меня за плечи к зеркалу. Но в отражении меня не было. Там была Маша, и она смотрела прямо на меня. Она аккуратно взяла мою ладонь и потянула на себя.

– Представь, что это окно, – сказала она.

Что-то было не так. Я не ощутил, что рука проходит сквозь какое-то препятствие, но при этом мое восприятие окружающего мира как-то изменилось.

– Не думай. Просто доверься мне.

Она сделала шаг назад, увлекая меня за собой. Я машинально забросил в зеркало ногу, перешагнув на другую сторону. Нога странно расслабилась, так что я упал прямо в зеркало, не в силах удержать свой вес. Я бы наверняка грохнулся на пол, но Мария была наготове. Она подхватила меня на руки и аккуратно отнесла меня к кровати. Маша была удивительно сильной для своего хрупкого телосложения.

– Что со мной происходит? – хотел спросить я, но язык как будто распух и не хотел меня слушаться. Изо рта донеслась невнятная каша из плохо связанных звуков, как у глухого.

– Без паники, – спокойно сказала Мария и погладила меня по голове. Я сразу успокоился. – Ты в зазеркалье, – пояснила она. – В этом месте мы можем физически контактировать. Но ощущения здесь своеобразные.

Я напрягся, чтобы встать, но тело конвульсивно дернулось на кровати. Это меня здорово испугало.

– Все хорошо, – успокаивающе сказала Мария. – Ты всему научишься, просто не спеши. Я тоже через это проходила, и у меня не было наставника.

Я кивнул. Кивок получился хорошо.

– Умница! – одобрила Маша. – А теперь подними правую руку.

Я поднял левую и удивленно на нее уставился. Мое зрение говорило мне о том, что рука была левая, но ощущения были, как от правой. Но родинка, по которой я в детстве отличал левую руку, была на поднятой руке. Так что это все-таки была левая, вот только почему я поднял ее вместо правой?

– Да, здесь все перепутано. И не только право и лево. Я толком не разобралась, как это устроено, но к этому можно адаптироваться. Нужно много практики. Месяцы, если не годы. Ты готов тратить на это свое время?

– Если это поможет мне сблизиться с тобой – безусловно, – хотел ответить я, но бросил на середине фразы. Я сам себя не понимал.

– С речью будет тяжелее всего, – сказала Мария. – Пока давай просто полежим рядом. Ты же этого хотел.

Я хотел намного большего, но не смел мечтать и о меньшем!

Она легла на кровать рядом со мной, я почувствовал приятное тепло ее тела через спортивный костюм… Все ощущалось, как будто происходило взаправду.

– Ты не можешь нормально двигаться, – спокойно констатировала Мария, – ощущаешь себя, как плохо настроенный механизм. Но пойми, Саша, даже когда ты овладеешь своим телом в зазеркалье – эта настройка будет далеко не полной. Но оно, пожалуй, и к лучшему…

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Видишь ли, знание может довольно сильно отягощать. И проблема в том, что когда узнаешь что-то важное, не удается потом жить, как раньше, будто не знаешь. Но, конечно, кое-что никогда не надоест, так? – Маша подмигнула и прижалась ближе, нежно обняв меня. Я хотел обнять ее в ответ, но вместо этого чуть не ударил.

Проклятое зазеркалье.

Нет. Прекрасное зазеркалье… Неужели это происходит? Я молчал, и не только потому, что не мог внятно разговаривать. Я боялся проснуться.

– Тсс… Просто расслабься, Саша. Это же твой первый раз… Просто расслабься.

Это было так внезапно, так неожиданно… К горящим, как угли, ушам подключилось бешено стучащее сердце и сбивчивое дыхание.

– Потерпи еще чуть-чуть, мне нужно настроиться на твою волну, – прошептала Мария. Я ощутил тепло ее дыхания на своем лице. Ее губы были так близки к моим… Но она не стала целовать меня в губы. Вместо этого нежно, едва-едва коснулась своими мягкими губами моей щеки.

Мое тело пронзило приятной дрожью, все мышцы сжались в одно мгновение, а затем расслаблено освободились. Я застонал в голос, не сумев удержаться от удовольствия, одновременно разочарованно ощущая опустошающую истому между ног, уже знакомую мне по периодическому уединению в запертой ванной комнате.

Мария с прищуром и нежной улыбкой смотрела на меня.

– Это было великолепно, – томным голосом сказала она, и мы весело рассмеялись.

– А ты? – спросил я. Несмотря на то, что мой рот исторг несколько непонятных исковерканных звуков, Маша поняла мой вопрос.

– Это обратная сторона знания о работе гормональной системы головного мозга и способности прямо на нее влиять. Если я хочу испытать эти ощущения, мне достаточно просто захотеть их испытать, – сказала она с сожалением. – Меня не привлекает половая любовь, потому что я слишком хорошо знаю ее подноготную. А изображать что-то… Я плохая актриса, Саша.

Она нежно погладила меня по голове.

– Раньше ты был маленьким потерянным мальчиком. Я опекала и поддерживала тебя, как младшего братика. Но теперь, очевидно, наши отношения вышли за эти рамки. Ты мой друг, Саша. Я тебя тоже очень люблю – но хочу, чтобы у нас все было только платонически. Может быть, тебе это покажется странным, но ты мой единственный друг. Оно как-то само собой так сложилось, и теперь я очень держусь за наши отношения. Это эгоистично, но сейчас ты являешься моей опорой, в каком-то смысле. Я очень боюсь разрушить нашу хрупкую дружбу, и сегодняшняя ночь – это определенно ее испытание. Саша, я не смогу подарить тебе самого главного, что должна приносить любовь – продолжения себя в детях.

Я вовсе не считал это самым главным даром любви.

– Это потому что ты сам еще ребенок, – сказала Маша, будто прочитав мои мысли. – Поверь, когда ты впервые возьмешь на руки маленький запеленатый плачущий комочек счастья, это изменит тебя навсегда.

Я не был согласен с ней тогда, не согласен и сейчас. Мне казалось самым важным слиться воедино с объектом своей любви, и не только физически. Стать чем-то большим, преодолев природное разделение полов – вот что я почитал за счастье.

Но проверить, кто из нас был прав, не вышло – детей у меня до сих пор нет.

***

С Томой Коваленко у меня не очень сложилось. Мы были парой в последнем классе, но до чего-то серьезного, настоящего, так и не дошли. Она была холодной и рассудительной девочкой. Помню ее вытянувшееся от удивления лицо, когда я озвучил ей, что отправлюсь на срочную службу – это было полезно для будущей работы в милиции. Не самое очевидное решение по тем временам. Не такие планы она хотела бы от меня услышать.

Тома, вероятно, представляла, что станет женой при хорошем муже, занявшем удобное карьерное место с хорошей зарплатой – например, инженера или преподавателя ВУЗа. Зачем ей какой-то милиционер? Она девочка серьезная… Правда, после службы я собирался получить юридическое и метил в прокуратуру, это могло бы поднять мои акции в глазах Тамары… Но я предпочел промолчать. После небольшого скандала она обозвала меня придурком и сказала, что все кончено. Меня это полностью устраивало. Ха, знала бы она, какие профессии будут в моде через десять лет. Как оказалось, следователь прокуратуры – это был неплохой выбор.

Мария продолжала развивать свои таланты, поражая (а иногда даже напрягая) своими способностями. В конце концов, мы совсем избавились от зеркал как обязательного атрибута для связи. Разговаривать друг с другом телепатически стало совсем легко. Хотя при разговоре через отражения у меня не возникало неловкого чувства. В отличие от трансляции мыслей постороннему голосу в своей голове.

Это к лучшему, Мария. Я не люблю эту девушку.

Я всегда знала, что она тебе не подходит.

Тогда почему ты советовала с ней встречаться? В фонарном столбе страсти и то больше.

Потому что тебе необходим опыт отношений с девушкой. Реальной девушкой. Я, конечно, тоже реальна, но иногда нужно общаться и с другими людьми. Чтобы не упустить свой шанс, когда тебе встретиться та самая.

Маша никак не хотела принимать во внимание, что «та самая» – это она и есть.

Взрослея, я все чаще начал возвращаться к мысли о том, что Мария – это плод моего воображения. На тот момент не было ничего, что могло бы четко доказать обратное. Меня это не беспокоило, я просто принимал как есть, и все же чувствовал некоторую эмоциональную неполноценность наших отношений.

Моя служба в «несокрушимой и легендарной» пришлась на золотые годы советского застоя. Переменами уже пахло в воздухе, но в армии это не чувствовалось. Я вступил в комсомол, стал отличником «боевой и политической».

С Марией связь не терял, если так можно сказать. Мы делились новостями, узнавали, кто как провел день. Желали друг другу спокойной ночи перед сном. Иногда Маша не отвечала, была занята. Изучала окружающий мир, да и внутренний тоже.

Пока меня не было в Энске, Мария многому научилась.

Несмотря на то, что понимать, о чем думает человек, Маше никак не удавалось, она могла считывать отдельные чужие мысли (если они достаточно сильные и навязчивые) и визуализировать их.

Могла мысленно перемещаться на значительные расстояния (примерно до ста километров).

Могла видеть образы недавно умерших людей (с ее слов, это было довольно жутко – намертво застывшие полупрозрачные призраки, неделями тающие в воздухе).

Природа ее дара все так же оставалась для нас загадкой. Но, несмотря на это, Мария начала идти к намеченной цели. Сформулировала ее как поиск своего предназначения. Неплохо, для начала.

Маша твердо решила искать ответы, и с каждым днем становилась все более упорной и целеустремленной.

V Полина (1988-2010)

В моей жизни было не так уж много по-настоящему близких людей. Как ни странно, в основном, это были женщины. Я ценил крепкую мужскую дружбу, у меня даже было несколько хороших друзей. Но в основном это все же были профессиональные, уважительные отношения, укладывающиеся в рамки архетипов подчинения руководителю или товарищества коллег (учитывая мою работу в органах, я предпочитаю термин «соратники»).

Женщины – другое дело. Женщины составляли все основное содержание моей жизни.

С мамой у меня сохранились хорошие отношения, несмотря на то, что мы отдалились друг от друга. Она многое для меня значила, но в какой-то момент мы оба поняли, что она не может дать мне то, что действительно нужно – признание моего права самостоятельно определять свою судьбу. Я не разорвал связь с ней, но расстояние было нам необходимо.

Мария… Мария была со мной всю мою сознательную жизнь. Как тень, в реальности которой я порой сомневался, особенно в детстве. Порой я думал, что она может быть моим вторым «я» – ну и что, что женщина? К счастью или нет – она была полностью реальна. Маша прошла со мной лучшие моменты… и худшие. Была свидетелем счастья и скорби, любви и ненависти. Ее никак не вырвешь из контекста моего прошлого.

А вот о Поле хочется поговорить отдельно, вне жизнеописания, вне хронологии. Пока мы были вместе, в моей жизни происходили и другие события, но я напишу о них потом.

Смысл в отдельной главе для жены заключается в том, что вся моя жизнь делится на три больших периода – до нее, вместе с ней и после. Поля заслуживает отдельного посвящения. Как по мне, больше чем кто либо. Прости, Маша – даже больше, чем ты.

***

Мы познакомились в 1988-ом году. Я уже отслужил положенные два года срочной службы, закончил в Иркутске высшую школу МВД и поступил на вечернее отделение юридического факультета Иркутского Государственного Университета. Несмотря на трудности в совмещении основного места работы и обучения, я смог сдружиться со многими ребятами из юрфака.

В те времена еще сохранялся тот старый, советский дух студенчества. Хороший был период. В нем не было каких-то особенных, ярких моментов (по крайней мере, до Поли), но в целом он вспоминается мне золотым временем. Молодость не позволяла мне устать – ни физически, ни духом.

Мария продолжала быть рядом, но я стал меньше от нее зависеть. Это не было набором дистанции, при котором близкие друзья внезапно обнаруживают, что им неловко даже друг другу позвонить. Это было нашим взрослением, в самом широком смысле. Можно даже сказать, что наша связь стала парадоксальным образом крепче, мы стали понимать друг друга лучше, когда виделись реже.

Если мне нужен был совет, я просто обращался к ней в мыслях, и сразу получал отклик. Маша научилась хорошо ощущать мои эмоции, даже без зеркала. Мысли и тайные рассуждения оставались ей неподвластны (с ее слов), но в любом случае, это, похоже, было временно. Как она умудрялась сохранять чуткость и деликатность с использованием своего дара, ума не приложу. Но меня никогда не отягощало, что я у нее как на ладони.

Иркутские студенты частенько выезжали отдыхать на Ангару, дружили, пели песни под гитару у костра, влюблялись… С учетом антиалкогольной компании, выпивка у будущих юристов была в дефиците, но это не мешало нам хорошо проводить время. Для меня это не было проблемой. Я мог выпить в компании, но не считал это чем-то обязательным для хорошего досуга.

Сентябрь того года был необычно теплым, так что мы рванули на реку необычно большой компанией. Не только вечерниками… Большинство своих товарищей по юрфаку, из тех, кто поехал, я хорошо знал, но были и новые лица.

Особенно меня пленила тихая и загадочная девушка, которая ехала со мной в одной машине. Держалась она несколько особняком, и не проявляла большого интереса к нашему дорожному разговору. Смотрела в окно, наслаждаясь золотым увяданием таежного леса. Круглое, несколько плоское лицо, большие глаза. Черные прямые волосы едва достигали плеч… короткая стрижка ей определенно шла. Девушка была такой маленькой, что сразу хотелось обнять ее и пожалеть. Свободный вязаный свитер только усиливал это ощущение.

Она не принадлежала к какой-либо компании и, когда мы прибыли на место, предпочла прогуливаться несколько в стороне, наслаждаясь природой в одиночестве.

Расспросами у товарищей я выяснил, что эту прекрасную незнакомку зовут Полиной Островской, и была она очень странной, необычной, интересной, но нелюдимой девушкой.

Антон, мой хороший знакомый, предостерег меня от этого знакомства. «Она тебе не подойдет. У тебя открытый характер, ты слишком компанейский. В отличие от нее». Удивительно, как слепы могут быть люди. Услышав это, я сразу почувствовал в Полине родственную душу.

Молодого человека у нее не было, что только повысило мой интерес. Я последовал за ней и обнаружил ее сидящей на стволе поваленного дерева у берега реки. Она склонила голову на бок и подпирала ее рукой, задумчиво наблюдая за размеренным течением воды.

– Привет, – сказал я. – Можно присесть?

Полина кивнула и пересела в сторонку, освобождая мне место и заодно набирая дистанцию. Первый разговор при знакомстве с новым человеком всегда давался мне непросто и неловко.

– Александр, – представился я.

– Я знаю, – спокойно ответила она, ко мне даже не повернулась.

– А я знаю, что ты Полина, – я пытался сыграть уверенного в себе парня. Поля просто пожала плечами – мол, ну и что. – Прекрасная погода для сентября… – сказал я.

– Вы хотите поговорить о Боге? – внезапно спросила меня, я аж вздрогнул. Столь неожиданное предложение, да еще и совмещенное с этим «вы», выбило меня из колеи. Полина посмотрела на меня, ожидающе вскинув брови.

Я не нашелся, что ответить. Угораздило же меня познакомиться с какой-то сектанткой. Но я не успел продумать пути к отступлению.

– Вы, наверное, комсомолец, Александр? Значит, Бог вам не слишком интересен. Как насчет Карла Маркса?

Не сказать, чтобы я был настроен разговаривать про марксизм-ленинизм. Решил контратаковать и тыкать. Не очень вежливо с моей стороны, но что-то в глубине души взъелось… Я ошибочно посчитал ее высокомерной и решил принять вызов.

– Любишь серьезные разговоры?

– Очень люблю. Конечно, я предпочла бы религиозный диспут, но меня и политическая дискуссия удовлетворит. Все лучше, чем банальный разговор о погоде. Кстати, погода прекрасная, вы правы, и тайга выглядит просто великолепно. У вас что-то еще?

Теперь я понял, что имел в виду Антон. Неудивительно, что она была как-то в стороне от всех – заядлая спорщица может легко оттолкнуть, если будет доказывать свою точку зрения без уважения к чувствам оппонента. И вряд ли Полина Островская будет со мной деликатна, подумал я. Ну что ж…

– Чем ты будешь заниматься, когда закончишь юрфак? – спросил я.

– Думаю об адвокатуре по уголовным делам.

– Дискутировать, когда на кону жизнь человека – это не то же самое, что интеллектуальный разговор на отвлеченные темы, который ни к чему не обязывает.

– А ты кем планируешь стать?

«Ты». Она сказала «ты».

– Следователем прокуратуры. Мы можем оказаться по разные стороны баррикад. Будет интересно узнать своего будущего противника поближе.

Полина улыбнулась.

– Саша, ты меня не пугайся, я вижу, какой ты кислый. Это у меня вроде теста. Четверо из пяти убежали, как только услышали про Бога, а пятый сломался на Марксе.

– Значит, я шестой?

– Ты первый, кто прошел тест. Но мне действительно хочется о чем-то таком говорить. Сейчас перестройка, все погружены в политику, а мне это кажется чем-то сиюминутным и преходящим. Предложи тему, удиви меня.

Бойся своих желаний, Полина.

– Я хочу поговорить о современном применении уголовных наказаний в СССР, – спокойно сказал я.

– Ничего себе, – ответила Поля удивлено, но с едва скрытым одобрением. – А что конкретно тебя интересует?

– Как мы пришли фактически к одному универсальному способу наказания – лишению свободы в различных видах.

– Скучаешь по средневековому изобилию? Четвертование, аутодафе, отрубание конечностей…

– Нет, не в этом дело. Я просто хочу знать, почему тюрьма стала безальтернативным способом наказания.

– Есть еще смертная казнь.

– Есть, но она применяется все реже.

– Да, и ее скоро совсем отменят.

– Почему? – удивился я.

– Потому что это правильно, – ответила Полина. – Но давай вернемся к лишению свободы. Суть тюремного заключения очень проста – дать преступнику время на исправление. А длительность этого времени определяется тяжестью содеянного. Конечно, каждому отдельному преступнику нужно разное время, чтобы измениться, но индивидуально закон не напишешь – вот и установили сроки на глазок.

– В таком случае тюрьма чудовищна неэффективна. Не знаю, кого она там исправляет, но что в заключении прекрасно работает специфическая «школа жизни» и заводятся полезные для криминала знакомства – это факт.

Полина пожала плечами.

– Даже хорошо отлаженный механизм дает сбои. А мы говорим об общественном институте, который по определению не может быть совершенным.

– Тогда почему мы так за него держимся?

– Потому что это лучшее, что мы смогли придумать.

Я качаю головой.

– Сама же говорила выше – есть еще смертная казнь.

– Какой вы кровожадный, Александр! Прямо как Чингисхан. Убил – смерть. Ограбил – смерть. Постирал вещи в проточной воде – тоже смерть.

– Знаешь, у нас таким упырям срока дают вместо расстрельного подвала, что диву даешься. А потом к этим отморозкам в те же тюрьмы подсаживаем взяточников, карманников и мелких жуликов.

– Есть разные тюрьмы…

– Но в рамках каждого конкретного режима контингент может оказаться очень разный. И после взаимодействия между собой преступники лучше не становятся. Потому большая их часть и становится рецидивистами.

– И что бы ты предложил?

– Расширить функции ГУИН, включить в УК дополнительные методы наказаний и широко их применять.

– Но у нас и так богатый набор, – Полина начала загибать пальцы. – Общественное порицание, увольнение, конфискация имущества. По партийной линии могут покарать – вплоть до исключения с позором.

– Правильно. Но это можно распространить на большее количество статей. Я считаю, что необходимо стараться минимизировать количество заключенных – шире применять исправительные работы и штрафы. И не стесняться чаще прибегать к высшей мере социальной защиты – в тяжелых случаях.

– Что за странная тяга так жестоко карать, Саша? – возмутилась моя собеседница.

– Потому что некоторые вещи прощать нельзя.

– Тюрьма – это не о прощении. И не о возмездии. Это о готовности общества смириться с возвращением на свободу бывшего преступника.

– Во-первых, это все равно пятно. Кроме родных, никто тебя не ждет. Да и родные – не факт. А во-вторых, есть такого рода преступники, с возвращением которых никакое общество не смирится.

– Например?

– Убийцы. Те из них, кто убивали из удовольствия или за деньги. И еще те, кто покушался на детей, в самом широком смысле. Детей прощать никому нельзя. Никогда, это абсолютный принцип.

– Да, – кивнула Поля. – Но для этого и существует пожизненное заключение.

– Да разве это справедливое наказание? – пришла моя очередь возмущаться. – Чтобы они спокойно доживали в уединении, с книжкой в руках? Да еще и на народные деньги!

– Справедливость здесь ни при чем. Справедливо будет воскресить убитого и стереть из его памяти весь предсмертный ужас. Это невозможно. Ты ищешь не справедливости, а мести. Но в таком случае расстрел тоже может быть недостаточно адекватен содеянному. Представь себе Винничевского. Как бы ты поступил?

– Казнил через повешение.

– И только? – Полина вскинула брови.

Я напряг фантазию, постаравшись найти баланс между честным ответом и нежеланием ее отпугнуть.

– Предварительно отрезал бы уши и устроил сеанс телефонной связи по тапику.

– С телефоном не поняла.

– ТА-57. Военно-полевой телефон. Крутишь ручку, вырабатывается ток…

– Недурно, – скривилась в отвращении Полина. – Но Винничевский убивал двухлетних детей. Что ты ему не сделаешь – все равно будет мало. Может, зайдем дальше? Может, родителей его казним? А что они, гады, воспитали такую сволочь? К тому же есть способ казни получше. Распятие, например.

Представив распятого Винничевского, я смутился. Девушка сразу это уловила и перешла в наступление.

– Если мы дойдем до конца этого пути, то, оглянувшись, увидим, что сами превратились в жестоких убийц, карающих детей за краденые колоски.

Отсылка на сталинские репрессии меня никак не застыдила. У меня было свое мнение о «большом терроре», непопулярное и даже опасное в те годы. По крайней мере, для комсомольца, который был обязан ориентироваться на линию партии, проклинавшей «усатого палача», предателя ленинизма и социалистического дела.

В девяностые годы большинство моих знакомых изменили свое мнение, после чего оно совпало с моим. Но не Полина. Ее отрицание сталинщины не было связано с перестроечной конъюнктурой. Она видела неправосудные перекосы – а они были, кто же будет отрицать – и не признавала их целесообразность. Не могла смириться с рубкой леса – жалела щепки.

Поля была последовательной в своих принципах – и добрых людей с демократическими убеждениями, уважающих права человека и расстрелявших первый русский парламент, ненавидела намного сильнее, чем Сталина.

Лучше жестокий, но честный, чем жестокий и подлый, говорила она.

– А вы неплохо расположились – Антон подкрался к нам незаметно и, вероятно, слышал часть разговора.

Его голос звучал удивленно, он не ожидал, что мы найдем общий язык.

– Цивилизованно дискутируем, – ответил я.

– Может, пойдете к нам? У нас чай готов. Разный. На любой вкус.

Ясно. Пить «разный» чай я не хотел, а от обычного не отказался бы.

– Пойдем? – спросил я Полину и протянул ей руку.

– Пойдем, – ответила она и вложила свою теплую ладошку в мою, позволив помочь ей перешагнуть через лежащее на земле дерево.

Думаю, это была любовь с первого… слова, как бы странно это не звучало. Может, кому-то это покажется нелепым, но я считаю, что самая чувствительная эрогенная зона у человека – что у мужчины, что у женщины – это мозг.

Разговаривая с Полей в тот день, получив от нее телефонный номер, приглашая на очередное свидание, я стремился к обладанию этой прекрасной девушкой прежде всего из-за ее незаурядного ума и характера. До знакомства с ней я не испытывал ничего подобного…

Неужели?..

Я не успел закончить мысленный вопрос, как получил ответ.

Да, Саша, она – та самая.

***

Несмотря на то, что начало нашей совместной жизни пришлось на тяжелое время, я с уверенностью могу сказать, что девяностые – лучшая пора в моей жизни. Пусть это не задевает тех, кто пострадал в те годы, обнищал, потерял близких. Уж поверьте – я тогда работал в милиции, на низовых должностях, и прекрасно знал, каким дерьмом обернулась для страны перестройка. Видел, так сказать, воочию, полный набор – бичей, наркоманов, тупых быков в кожаных куртках и наглых мерзавцев в дорогих костюмах (в Энске малиновых пиджаков среди них было не так уж и много). Все они ненавидели, резали и стреляли друг друга, словно шотландские горцы. В конце должен был остаться только один. Собирая гильзы с бандитских разборок, криминалисты удовлетворенно ухмылялись – можно было не утруждать себя серьезной следственной работой. Мы все словно заключили незримый договор. Нам нужно было просто подождать.

По крайней мере, от наивности и безмозглого сюсюканья новая эпоха отучала великолепно. Мы стали циничными – и в этом было спасение.

В конечном счете, этим последним оставшимся одним стало государство во всей своей многоликости набравшихся сил силовых структур разного уровня. И некогда всемогущие «тузы» дисциплинированно стали послушными ходячими кошельками. А те, кто были глупее – внезапно умерли, или уехали заграницу, где превратились в слабых опущенных шестерок.

Но все это было потом, десятилетие спустя… В момент развала Союза происходящее казалось мне бесповоротной и абсолютной катастрофой. Не из-за краха коммунизма – я ничего в нем не понимал, несмотря на свой комсомольский билет. А из-за полного паралича знакомой мне прежней жизни. Все пилилось по живому – не только заводы и колхозы, но и общественные институты, народы и даже семьи. Мне в милиции было еще не так плохо – органы внутренних дел были республиканскими, и разделиться им было проще. А вот армию просто разорвали на куски, походя растоптав присягу общему Отечеству – а зачем нам теперь нужна армия, ведь все вокруг друзья?

Подонки, какие же подонки все это делали…

Спустя несколько лет обновленные вооруженные силы новой России уже не могли справиться с вооруженным мятежом в одной маленькой кавказской республике. Пока русским мальчикам резали головы, Москва увлеченно гуляла – как в последний раз. Музыкальные концерты, обилие новых фильмов, в большинстве своем сомнительного качества, футбол и прочий спорт, «Аншлаг» этот сраный… Анестезирующий ящик на тонких ножках работал без сна и отдыха, стараясь облегчить боль от созерцания реальности за окном…

Как можно назвать это время лучшей порой в жизни?

Все дело было в Полине… Она всегда видела в окружающих людях только хорошее, даже посреди развала, унижения, краха надежд и общего угнетающего разочарования наивного общества от столкновения с жестокой и беспощадной реальностью.

Ей давала силу искренняя Вера, Вера с большой буквы. А уже Поля передавала этот свет мне. И хотя она была доброй и ласковой, ее нельзя было назвать наивной – по крайней мере, не больше, чем остальных советских людей, оставшихся у разбитого корыта. Поначалу меня смущала ее глубокая набожность – я просто не понимал, как она может верить в Бога. «Пути господни неисповедимы» – отлично действующая отговорка, на все случаи жизни. Я никогда не понимал эту присказку. Пока она мне не пригодилась.

Первое же серьезное дело в милиции закончилось для меня плачевно.

Шел девяносто первый год. Только что минул август, взбудораживший страну путчем. Союз доживал последние дни. Страна еще не успела испытать на себе шоковую терапию (офигительное словосочетание), да и крупный государственный капитал был недосягаемой пока что морковкой для амбициозных и смелых «предпринимателей». Несмотря на это, передел власти на местах шел вовсю. Криминал пока не приносил больших доходов, но серьезные игроки понимали – к тому времени, как доходы от обескровленного государства пойдут, нужно успеть занять свою нишу.

Свободных ниш было много – в СССР не было широко организованной наркоторговли, проституции, рэкета. Нужно было осваивать этот сектор свободного рынка. В качестве вспомогательных активностей оказались востребованы разбой и наемные убийства.

Милиция в те годы еще сохраняла советский подход. Всесильные еще лет пять назад органы внутренних дел считали себя хозяевами городских улиц и старались сохранить прежний порядок. Даже не так… хоть какой-нибудь порядок. Мы не принимали хаос, не хотели мириться с действием невидимой руки нового бога, овладевшего умами и помыслами сограждан – рогатого, желтого, жирного бычка.

В сентябре девяносто первого отделом по борьбе с бандитизмом привокзального РОВД города Энска был принят сигнал о рэкетирах, собиравшихся подмять под себя стихийную барахолку, гордо именовавшую себя «центральным рынком». Плата за аренду, плата за защиту… В принципе, ничего особенного, через пару лет в милиции на такое почти не обращали внимания. Но в самом начале девяностых это было еще в диковинку. Так что наши опера организовали засаду, чтобы взять банду на горячем, и набрали с собой молодежь – для подстраховки операции и набора опыта.

Что могло пойти не так?

Все зависело от степени отмороженности задерживаемых. Готовы ли они были стрелять в сотрудников милиции.

Ха, это сейчас довольно смешно звучит. Мы были парадоксально уверены в своей защищенности. Опытные товарищи десятилетиями служили, ни разу не достав пистолет из кобуры, кроме как на стрельбище.

Увы, но в данном случае бандиты были достаточно борзые и думали уже по-новому. По хорошему счету, совсем не думали. Плевать им было на закон. И на наши погоны. Я думаю, даже на понятия им было плевать. Молодая поросль вчерашних дворовых гопников, отрицающая любой авторитет. С горизонтом планирования минут на двадцать.

Не прошло и десяти минут с начала операции по задержанию банды, как из здания администрации рынка раздался резкий хлопок пистолетного выстрела.

– Мамочка!

– О Господи, да что ж это делается?!

Размахивая руками, продавщицы – в основном, женщины зрелого и пожилого возраста, тогда на рынках был такой контингент – бросились на выход, визжа и причитая.

Я с трудом сохранил хладнокровие и не поддался влиянию паникующей толпы. Пробравшись через кричащих и бестолково мечущихся людей, я подошел к зданию администрации и достал запотевшими от страха руками свой «Макаров», сняв его с предохранителям и загнав патрон в патронник.

Молодой бандит в кожаной куртке с размаху высадил дверь и бросился в мою сторону.

– Милиция! Стоять!

Я постарался рявкнуть как можно более внушительно, но из пересохшего горла раздался какой-то не то хрип, не то скрип. Парень услышал меня, но, вопреки моим ожиданиям, не подчинился, а продолжил бежать к выходу.

Агрессию по отношению ко мне он не проявлял. Он просто хотел сбежать. Возможно, тоже запаниковал и испугался. Я поднял пистолет и прицелился…

Все произошло очень быстро. Как только я совместил целик, мушку и лицо бежавшего в мою сторону бандита, то выстрелил. На автомате, как в тире. Если честно, мне было даже любопытно, попаду я или нет. Ни до, ни после того случая я не относился к человеческой жизни столь безразлично. Меня поразило, как, оказывается, легко можно убить человека с помощью огнестрельного оружия. Легкое движения указательного пальца – и душа покидает тело твоего врага, а выражение удивления, неверия в произошедшее, уже никогда не покинет его лица.

Повалившись по инерции вперед, преступник рухнул лицом в глубокую лужу у моих ног, забрызгав грязной коричневой водой мои серые, идеально выглаженные брюки.

Короткая стрижка не могла скрыть последствий ранения, так что из его затылка на меня смотрел кровавый кратер в развороченном изнутри черепе. Вода в луже приобрела красный оттенок.

Отойдя от первого шока, я бросился в здание администрации – помогать своим. Пулей влетел в помещение, выставив пистолет перед собой, готовый уничтожить любой источник опасности…

Но опасности не было.

Бандиты покорно лежали на полу, уткнувшись лицом в пол. Мне в глаза бросился одинокий брошенный наган. Видимо, из него и стреляли. Я осознал, что выстрелов прозвучало было всего два, и один из них – мой.

– Саша, что с тобой? – спросил меня один из сослуживцев.

Трясущейся рукой я убрал пистолет в кобуру. Старший опергруппы, видимо, увидел в моих глазах что-то такое, отчего сразу бросился на улицу.

Я подумал, что в моей жизни теперь все кончено.

Меня не стали брать под стражу до суда. Удивительно, учитывая тяжесть содеянного. Прокурор удовлетворился отстранением, кратким допросом и подпиской о невыезде.

Странно, но меня даже как будто жалели…

Возможно, не обошлось без Марии. Она уже очень многое умела. Влиять на людей через зеркала, на тот момент только психологически, но и это было уже немало. Теперь ей не нужно было хорошо знать человека для своих манипуляций, получалось и с незнакомыми.

Я спрашивал ее впоследствии, и она отрицала, но я прекрасно понимал, что ей ничего не стоило мне солгать. Какими бы она не обладала способностями, прежде всего она была человеком, а человек органически лжив.

Я вернулся домой глубокой ночью. Не знал, как буду смотреть в глаза Полине… К тому времени мы уже два года жили вместе и собирались пожениться. Только вот Поля мягко, но однозначно настаивала на венчании, а мне это не нравилось. Тихо открывая дверь, стараясь не звенеть ключами, чтобы не разбудить ее, я думал, что это было даже к лучшему.

Мы друг другу еще ни в чем не поклялись.

Мария, наверно, могла бы помочь, развеять своим волшебством накрывшую мое сердце тьму. Но я не хотел, чтобы она меня опекала. Она знала это и не обращалась ко мне первая. Да я и не хотел ничьей помощи. Я совершил убийство, и что самое страшное – без особых на то причин. Я готов был принять последствия. И уж точнее не собирался делить их с Полей.

Она не спала. Ждала меня в коридоре, кутаясь в ночную рубашку. Очевидно, что легла, но не смогла уснуть.

Я отвернулся, пряча взгляд, разулся… Поля подошла ко мне и мягко тронула за плечо. Ее прикосновение было таким нежным и мягким, что я не смог бы противиться, даже если бы хотел.

Наши глаза встретились. Ей хватило одного беглого взгляда, чтобы понять, что со мной случилось. Полина крепко обняла меня, прижавшись к моей груди. Я уткнулся в ее пахнущие шампунем волосы.

– Я убил человека, – сказал я.

– Я поняла, – коротко ответила она. – Мы знали, что это может случиться. Такая работа, Саша.

Я помотал головой.

– Не тот случай. У меня не было настоящих причин, – сказал я, и голос мой дрожал. Но она должна была знать правду. – Меня могут посадить.

Она обняла меня как будто еще крепче.

– И тебе не стоит… – сказал я, и хотел добавить: «…губить свою жизнь вместе со мной», но не успел.

– Тсс… – Полина закрыла мне рот. И не указательным пальцем, мягко касаясь губ, а прижатой с силой ладонью. – Не смей говорить это. И даже думать не смей.

Моя любимая поджала губы.

– Я уже все решила. Не предавай меня.

Она убрала ладонь от моего лица, и я сразу сказал:

– Никогда. Клянусь… – и добавил: – Выходи за меня, Полина Островская.

– Да, – ответила она, ни секунды не раздумывая. Я горько улыбнулся ей в ответ.

– Только венчание – на тебе, – сказал я.

И правда, почему я раньше упирался?

Она кивнула, утирая слезы. Слезы радости. Чудная она у меня все-таки, мое солнышко. Полина потащила меня за руку на кухню, поставила чайник и села рядом, взяла меня за руку.

– Рассказывай, что случилось.

Она слушала мой рассказ молча, внимательно, ни о чем не спрашивала. Закончил я как раз к кипящему чайнику. Поля печально мне улыбнулась и встала, чтобы заварить крепкий и сладкий чай.

– Я в тебе не ошиблась, Саша. То, что случилось – это ужасная, трагичная случайность. В тебе нет зла. Ничего не бойся, – сказала она, протягивая мне чашку. – Если накажут, значит, накажут. Я все равно дождусь.

Я отхлебнул горячую жидкость, обжигающую губы.

Все было не так уж и плохо.

К счастью, стать «женой декабриста» от Полины не потребовалось. При обыске убитого мной бандита был найден газовый пистолет со спиленными номерами. Узнав об этом, я вспомнил, что перед тем, как я выстрелил, убегающий преступник сунул руку за пазуху. Вспомнил, что ощутил исходящую от него агрессию. Убийство по неосторожности быстро переквалифицировали в убийство при превышении пределов самообороны, в таком виде дело и попало в суд.

Меня оправдали. Видимо, в начале девяностых разбрасываться скудными кадрами было нельзя. Многие за меня вписались, самому стало удивительно. Оказалось, у меня много настоящих друзей, а так бы я и не узнал.

Правда, пришлось пяток лет потрудиться участковым. Всякое бывало. Хорошо, что у меня было относительно тихо, и на участке никого не убили. Даже удивительно, по тем временам.

Осенью следующего года мы с Полей поженились. Я с трудом уговорил ее сперва окончить ВУЗ, но на самом деле хотел дождаться окончания своих судебных злоключений.

Мы подкрепили гражданский акт бракосочетания церковным обрядом. Все, как она хотела. Это меньшее, что я мог для нее сделать. Стоя в церкви и слушая монотонное пение священника, я бросал осторожные взгляды на свою прекрасную жену, стараясь ее не смутить. Какой же она была прекрасной…

Была рядом и Мария – я порой видел ее в отражающих поверхностях внутри храма – в стеклах икон, даже в каменном полу у алтаря, где женщинам быть не положена – она прошмыгнула внутрь, любопытствуя, как все устроено.

Хулиганка.

Маша относилась к религии весьма прохладно. Но верующие люди ей нравились. Мой выбор она безусловно одобряла.

"Я счастлива за тебя. Будь счастлив и ты", – сказала она мне, отражаясь в полупрозрачном стекле иконы Богоматери.

Словно со мной говорил сам Бог…

***

Мария была права – мой брак был счастливым, и я никогда не сожалел о том, что влюбился в такую женщину, как Поля – нежную, добрую, умную, сильную духом и в хорошем смысле упрямую.

Но, как и у многих других, наша совместная жизнь постепенно утратила свое волшебное очарование. Мы не могли друг без друга, но в этом есть и плохое – мы постепенно привыкали к тому, что мы будем вместе всегда. То, что становится неотъемлемой частью жизни, поневоле входит в привычку. Мы не хотели с этим мириться, но это случилось как-то само собой, без злого умысла.

Было кое-что похуже. С чем смириться намного труднее.

У нас не было детей.

Мы начали пытаться с первых дней брака. Сменили смысл подсчета дней в рамках цикла на противоположный, осознанно желая ребенка. Очень скоро мои шутки про Авраама и Сару перестали казаться мне смешными. Врачи разводили руками в недоумении, но в те годы поделать ничего не могли.

У Полины были спайки. Операции по их рассечению получили широкое распространение только в нулевые.

Несмотря на согласие с женой (я, безусловно, сам хотел ребенка), в глубине души мне казалось, что это не так уж и плохо. Уж очень бедно и беспросветно мы жили. И под словом «бедно» я понимаю не то, что сейчас имеют в виду под этим словом, а натуральную, практически полную, нищету. Странно, но против того, чтобы взять чужого ребенка, это казалось хорошим аргументом и для Поли. Думаю, дело было не в материальном положении. Она хотела ребенка прежде всего от меня, и пошла бы на усыновление, только исчерпав все возможности. У нее почти получилось… Но об этом позже.

Я мог несколько поправить свое материальное положение, так сказать, не вполне законно. Но мне не хотелось ввязываться в какие-то мелкие криминальные дела. Деньги будут не такие уж большие, а всякую перспективу это загубит. Да и смотреть в глаза Поле мне хотелось, не отводя взгляд.

Тут ведь стоит только начать. Маленькая неприметная квартирка, где тихо и незаметно выращивают, фасуют и реализуют травку, если хозяев не закрыть, очень быстро превратится в засраный, вонючий и привлекающий лишнее внимание наркопритон, который обернется ночными криками (ими придется заниматься именно мне), а потом и поножовщиной, вплоть до мокрого. На мой взгляд, оно того не стоило, и я старался служить участковым на совесть, не замаравшись о дешевое крышевание мелких преступников.

В конце концов, мои усилия были оценены вышестоящим начальством, и я ушел на повышение в оперуполномоченные уголовного розыска. Следователем прокуратуры мне уже не светило, но хоть так.

Пока не случился августовский кризис девяносто восьмого, главным добытчиком нашего маленького семейного бюджета была именно Полина. Она работала кадастровым юристом в небольшой частной конторе. Уголовная адвокатура так и осталась для нее несбывшейся мечтой. Постепенно стало казаться, что дела налаживаются. Мы даже смогли накопить на небольшой отпуск, слетали на Каспий. Байкал надоел. Наверно, сограждане за пределами Иркутской области никогда не поймут, как так может быть.

Дела на работе были обычной и скучной текучкой. Убийства уходили в прокуратуру, а я больше за ними не рвался. Меня устраивала рутина – работа в нашем городке была относительно спокойной, начальство не давило слишком сильно, а дома меня ждала любимая жена.

Мы не надоедали друг другу, несмотря на некоторое остывание чувств, вполне естественное для стабильного брака. Полина была удивительной женщиной. Мне кажется, она совсем не умела отчаиваться или, по крайней мере, умела прекрасно делать вид. И еще, несмотря на свою принципиальность, она была достаточно чутким человеком, чтобы признать свою неправоту и изменить свое мнение.

***

– Нет, Илия, я права… Нет, не в опыте дело!

Полина сидела у домашнего телефона уже минут пять, страстно обсуждая с коллегой по работе очередной имущественный спор. Я слушал ее краем уха, основное внимание сосредоточив на решающей схватке «Ротора» и «Спартака» в заключительном туре чемпионата 1997-ого года.

Болел за волгоградских выскочек с горящими глазами. Счастье было близко, но увы – «Спартак» побеждал в матче, а значит, и в чемпионате. Опять. Как всегда. Думаю, это всем тогда надоело.

Спустя пять лет я уже скучал по тому «Спартаку». Классная была команда, и в целом футбол был хороший. Сейчас он кажется мне каким-то бездушным, я даже игры сборной перестал смотреть. Наверно, я просто состарился или устал расстраиваться из-за ерунды.

– Я тебя услышала. Этот спор окончен. Просто делай, как я сказала. Все, пока.

Положив трубку, расстроенная Полина забралась на диван, устроившись у меня на плече.

– Кто играет? – спросила она, делая вид, что ей интересно.

Разумеется, ей было все равно. Она не любила футбол. Я поцеловал ее в макушку, встал, подошел к телевизору и выключил его, щелкнув тумблером.

– Рассказывай, – сказал я, садясь рядом.

Полина выпрямилась и начала излагать. Когда она была заинтересованной в разговоре, она всегда активно жестикулировала, мне было приятно наблюдать за ее активными, но при этом изящными движениями.

– Да у нас новый сотрудник, еще не освоился. Чудит. Совсем молодой, пришел после недолгой уголовной практики. Но уже успел нахвататься. Там свои подходы, ты знаешь, – она смутилась, затронув неприятные воспоминания (я знал не понаслышке) и сразу прервала возникшее было неловкое молчание: – у него интересы клиента превыше всего. Совсем всего.

Я пожал плечами.

– Я бы сказал, это отличная характеристика для адвоката.

Поля мотнула головой.

– Если интересы отстаиваются в рамках закона – да.

– Подожди. А он хочет преступить закон?

– Он предлагает работать в серой зоне. Использовать темные пятна, которые пока не закрыты законодателем.

– Я пока не услышал, что это незаконно.

– Это исправят. В течение года-двух предлагаемые клиенту действия будут подпадать под статью о мошенничестве.

– Полина, закон не имеет обратной силы.

– Знаешь, Саша, если так рассуждать, можно зайти очень далеко. Закон не может закрыть все.

Глаза у Поли возбужденно горели. Она почувствовала, что я с ней не согласен и жаждала меня переубедить.

Я вспомнил прошлогодние выборы и горько усмехнулся.

Народ проголосовал за то, чтобы управляющие им люди могли зайти настолько далеко, насколько могут. Меня никогда не убеждали кошмарные истории о чудовищных подтасовках. Если гражданин по факту не готов отстаивать свой выбор иначе как кухонным брюзжанием – он не имеет права жаловаться на то, что его обманули.

На самом деле людям было плевать.

– В нашей стране победил принцип «все, что не запрещено законом – разрешено», – сказал я.

– Это не принцип, это чушь собачья.

– Это базовый принцип правового государства, дорогая.

– Все равно это чушь…

– Сказал мне юрист.

Жена нахмурилась. Она не любила, когда я переходил на личности. Это было нечестно, с ее точки зрения. Но в данном случае уж очень к месту пришлось.

– Закон обеспечивает формализацию общественных понятий о справедливости.

Опять эти «понятия». Куда мы без них?

– Закон обеспечивает регулирование войны всех против всех. Чтобы люди наносили друг другу ограниченный вред.

– Так говорят те, кто не верят в добрую природу человека.

Я кивнул.

– У них нет оснований в это не верить? – подняв бровь, спросил я. Полина задумалась, и я стал перехватывать инициативу: – Любовь моя, мы спорим не о том. Расскажи, в чем конкретно заключается твой спор с коллегой.

– Избавлю тебя от лишних подробностей. Он предлагает своим клиентам сэкономить за государственный счет. Это возможно.

– То есть сделать то, что делают сейчас почти все.

– Ты вообще-то должен быть против! – возмутилась она. – Твоя зарплата с налогов платится!

– Полина, я уже давно не получал официальную зарплату, адекватную занимаемому месту. Знаешь, я не удивлюсь, если в какой-то момент сам начну получать зарплату в конвертах. В нашем государстве возможно и это.

Жена недовольно фыркнула.

– Вот поэтому все бюджетники и живут впроголодь. Бюджета нет.

– Боюсь, милая, бюджет отсутствует не без причины. И если кто-то заплатит налоги как положено, это не улучшит положения врачей, учителей и пенсионеров. У нас же как все устроено – все для блага человека, все во имя человека… Я не знаю имени этого человека, но с уплаченных дорогими россиянами налогов он сможет улучшить свои жилищные условия, купив поместье в какой-нибудь европейской стране.

Полина не нашла, что ответить. Ей претил мой цинизм, но возразить по существу она не могла.

– Для кого твой товарищ старается? – спросил я.

– Да простые люди, на самом деле. Решили попытать счастья в бизнесе. Обычная семья, двое детей.

Когда Поля сказала о детях, уголок ее рта едва заметно дернулся. В доме повешенного не говорят о веревке.

– Значит, это не преступники?

– Нет! Глупостей не говори, – Поля отмахнулась от меня рукой.

– И предлагаемое решение соответствует букве закона?

– Почти. Илии не хватает опыта, он упускает кое-какие мелочи. Если попадется опытный следователь с хорошей юридической чуйкой, он размотает эту ниточку.

– Значит, оно того не стоит, – сказал я. – Но не потому, что это плохо. А потому, что решение ненадежно.

– Вообще, есть способ обезопаситься. Вполне рабочий.

Я пожал плечами и повторил вопрос:

– Формально соответствует букве закона?

– Но не духу! – возмутилась Поля.

– Солнце, у нас судят по духу? Мы живем в государстве, где национальной идеей являются деньги.

– Но не для нас.

– Зато это так для тех, кто контролирует бюджетные поступления. Сама решай, на кого работать – на своих клиентов или на этих замечательных и честных людей.

Поля взяла мою руку в свою, поднесла к губам и поцеловала ладонь, прижалась к ней своей нежной щекой.

– Я люблю тебя, сказала она. – Спасибо, что находишь нужные слова.

– Всегда пожалуйста.

Мы встали с дивана. Поля пошла к телефону, а я к телевизору; включил его, повернув тумблер. Пока экран прогревался, я услышал начало телефонного разговора:

– Здравствуй, Илия. Я тут подумала… Короче, извини меня. Думаю, ты прав. Давай сделаем, как ты хочешь, но нужно продумать детали. Ты кое-что не учел… Да, опыт есть опыт…

***

Следующие несколько лет были очень богаты на события. Все девяностые Мария пристально изучала события, происходившие в Энске в то время. Пыталась найти объяснения странностей в происходящем в нашем маленьком городке. Я ничего не ощущал. Ее деятельность по большей части осталась для меня тайной. Моя зазеркальная подруга не привлекала меня к своим делам. Шок от того, что случилось в августе девяносто третьего, был для нее слишком сильным, а я не смог в должной мере прочувствовать ее страх. Мне казалось, что в этом мире ничего не должно ее пугать, но мир был намного шире моего понимания.

Мы не то, чтобы поссорились… Но все же я определенным образом разочаровал Марию. Она сама хотела, чтобы я был счастлив в браке, но не ожидала, что любимая жена займет все мои мысли.

Со временем, Маша приняла это, я был ей благодарен.

Мы нечасто мысленно беседовали в это десятилетие, а виделись и того реже, но нельзя сказать, что наша связь прервалась. Мария приглядывала за мной и Полиной. И за то, что с нами в итоге случилось, несет некоторую ответственность. Хотя было трудно предсказать последствия. Но разве она была первым на свете человеком, который совершил ошибку из лучших побуждений?

Шел 2002-ой год.

Думаю, я знаю, что не так с твоей женой. У нее спайки фаллопиевых труб. Пройдите обследование в гинекологии, чтобы подтвердить.

Возникший в моей голове Машин голос был одновременно и радостный, и нетерпеливый.

Ты уверена?

Нет. Но очень хочу проверить. Хочу, чтобы Полина исполнила свою мечту – стала матерью.

Как ты узнала про спайки?

Это мой маленький секрет. Пока ты наслаждался своим счастливым браком, я не сидела без дела. Я теперь не просто чувствую других людей, я могу влиять на них.

Ты и раньше могла.

Только с тобой. А теперь я могу как бы сливаться с другим человеком и настраивать работу, например. иммунной системы или выработки гормонов.

Огромные возможности.

Да. Мне нужны эти возможности. И нужно знать, где их предел. Расслабься – я никак не влияла на Полину. Насчет нее – это просто догадка, которая имеет немалый шанс оказаться верной.

Мы провели обследование, и диагноз Марии (если его можно было так назвать) был подтвержден. К счастью, к тому времени такие операции были уже обыденностью.

Помню, как через год словно заново увидел свою жену. Глаза у нее горели, по дому не ходила, а порхала, возбужденно обсуждала наши планы на отпуск.

А потом она принесла мне тонкую белую бумажку теста на беременность… Я знал, что значат две полоски. Сделал себе шокированное от радости лицо.

– Да, – сказала она, прижавшись к моей груди, – ты станешь папой.

Мне стоило больших усилий изобразить убедительное радостное удивление. Не потому, что я не хотел ребенка, я очень его хотел. Просто я уже месяц как знал, что у нас будет ребенок.

Маша сказала.

Жаль только, онкологию она просмотрела.

***

Гинеколог, ведущая мою супругу, была очень молодой женщиной. Собранные в конский хвост светлые волосы, строгие очки, сквозь которые на нас смотрели печальные и сочувствующие глаза. Из-за несколько острых черт лица, Анна Точилина казалась холодной и неприветливой, но общение с ней быстро развеивало первоначальное впечатление. Анна была чутким и внимательным врачом..

Несмотря на возраст, чувствовалось, что опыта ей хватает, и свое дело она по-настоящему любит.

Тем труднее ей было вести этот разговор. Мое присутствие не было обязательным, но на этом настояла Полина. Ее здоровье было ее личным делом… Но сейчас речь шла не только о ее здоровье.

Жена хотела, чтобы это мы услышали плохие новости вместе.

– Здравствуйте, Полина. Здравствуйте, Александр, – поприветствовала нас Анна и жестом предложила сесть. – Как вы понимаете, ситуация сложилась очень плохая. И хороших решений у нее нет.

– Сколько времени у меня осталось? – спросила Поля, поджав губы.

– Полина Афанасьевна, это так не работает. Мы определили рак шейки матки, но исход не предрешен. Будем бороться.

– Как же так случилось? У меня нет ВПЧ, всю жизнь один-единственный партнер, в роду не было раковых больных. По крайней мере, насколько я знаю.

– То, о чем вы говорите – всего лишь статистически значимые факторы развития заболевания. В каждом индивидуальном случае все по-разному. Даже если ничего не предвещало. Может быть, постепенно развивалась эрозия, просто вы давно не были у гинеколога.

– И что же мне делать?

Анна расстроенно потупила взгляд. Было видно, насколько она опечалена. Беременность была не такая уж поздняя – Поле было тридцать три – но очень желанная. И врач об этом знала.

– Я предлагаю вам о подумать о прерывании беременности с последующей немедленной гистерэктомией а также химио- и лучевой терапией, – сказала Точилина, стараясь не смотреть своей пациентке в глаза.

– Вы так говорите, как будто ребенок не имеет значения.

– Имеет. Но я отвечаю за ваше здоровье в первую очередь. Вы все равно сможете реализоваться как мать. Подумайте о приемном ребенке. Чужих детей не бывает.

Мы рассматривали такой вариант, если бы операция по рассечению спаек не дала результат. Но сейчас, когда твой собственный ребенок растет в животе у любимой женщины, у меня другое мнение насчет «чужих детей не бывает». Это в целом так, конечно, но вот этот, еще не рожденный человек – дорог мне особенно.

И все же, с учетом обстоятельств… Этот ребенок не что не родился, даже не развился. Просто какой-то червячок. А Поля, моя Поля, вот она, рядом. И я мог ее потерять. Я считал, что нужно было идти на аборт. Но молчал. Я любил свою жену, которая наверняка восприняла бы такое мнение как предательство.

– Если бы я знала, что все так сложится, я бы и не пробовала рожать сама. Но судьба проживается не в сослагательном наклонении. Я не буду продлевать свою жизнь за счет чужой жизни.

– Полина Афанасьевна, у онколога есть подозрения на метастазы. Медлить нельзя. Если вы настаиваете на сохранении беременности, предлагаю вам компромисс – давайте пройдем тазовую лапароскопическую лимфаденэктомию. Возьмем биопсию лимфаузла.

– Зачем?

– Чтобы узнать, пошел ли процесс метастазирования. Понять, насколько безопасным будет дальнейшее вынашивание плода.

– Процесс лечения совместим с жизнью ребенка?

Точилина расстроено поджала губы.

– Только некоторые виды химиотерапии. Но она, в отрыве от прочих методов, не даст нужного результата. И все равно может оказать негативное воздействие, даже препараты, неспособные преодолеть плацентарный барьер.

– Почему?

– Они негативно скажутся на вашем состоянии в целом. А организм с ребенком у вас пока что общий.

– Тогда нет, – Полина покачала головой, спокойно и уверенно, – я уже все для себя решила. Не имеет значение, что покажет обследование. Я буду рожать. Исходим из того, что метастаз у меня нет.

Саша, найди способ ее переубедить. У нее действительно пошли метастазы. Рак такого рода порой развивается очень быстро. К тому времени, как наступит время рожать, может быть уже поздно.

Тебе-то откуда знать?

В то время я был очень зол на Марию. Как можно быть в курсе о беременности, но пропустить рак? И хотя сейчас я не хотел думать об этом, но все равно подумал. От Марии было очень трудно спрятать сокровенное. Я привык быть для нее как на ладони, и мне далеко не всегда это нравилось.

Прости! Я тебе уже много раз объясняла – я не могу воспринимать то, что человек сам не ощущает. Рак долгое время может себя никак не проявлять. Теперь я все чувствую, а это значит – все серьезно.

Конечно, я верил Маше, но легче от этого не становилось.

– Хорошо, – врач тяжело вздохнула, принимая позицию Поли. – Я сделаю все от себя зависящее, чтобы ребенка вы успешно выносили. Но сразу после родов – экстренную гистерэктомию. Будем надеяться, мы успеем.

Мое мнение никто не спрашивал. Но спасибо Поле, что хоть в известность поставила. Передо мной во весь рост встала перспектива стать молодым вдовцом, с ребенком на руках. Ребенком, который стал причиной внезапной кончины моей любимой жены.

Нельзя так думать.

Что хочу, то и думаю, Маша.

Не собирался я ни в чем переубеждать Полю. У меня была другая идея.

Мария, мне нужно будет, чтобы ты материализовалась в зеркале. Как раньше, помнишь? У меня будет к тебе разговор. Сегодня вечером.

Поняла. Я приду, когда ты попросишь.

Вечером встретиться с Марией не удалось. Я проговорил с Полей до самой ночи. Она хотела от меня поддержки, и я отчаянно делал вид, что одобряю ее решение – ведь это ее выбор – но не думаю, что мне удалось убедить жену. Слишком неискренне, даже сам для себя, я выглядел.

Я не хотел ее терять. Но если бы стал настаивать на аборте – точно бы потерял.

Попросил прощения у Марии, что не в силах к ней обратиться, но она меня опередила.

Саша, я все знаю, держись. Утро вечера мудренее. Я буду рядом.

Такой участливый, знакомый и добрый дружеский голос…

Подбросив рано утром Полину на работу, я не сразу отправился в отделение. Незаметно припарковался в небольшом тихом дворике. Выключил зажигание, и меня окружила практически полная тишина. Далекий городской фон слышался очень тихим и совсем не отвлекал.

Я настроил зеркало заднего вида, чтобы видеть заднее сидение.

Давай.

Мария не заставил себя долго ждать. Можно сказать, я не успел глазом моргнуть, как она уже сидела на заднем сидении, тоскливо и сочувственно глядя на меня.

– Здравствуй, Саша, – сказала она.

– Знаешь, почему я тебя вызвал?

Маша кивнула.

– Догадалась. Это очевидно.

– У меня будет к тебе предложение, – сказал я.

– Ни к чему это так формулировать. Мы друзья.

– Прости… Я уже не уверен. С тех пор, как я женился, мы мало времени уделяем друг другу.

Она улыбнулась.

– И это естественно для замужнего мужчины – сократить время общения с друзьями. Тем более, женского пола.

– Расскажи мне, что конкретно ты имела в виду, когда говорила, что можешь влиять на организм другого человека.

– Мне не нужно рассказывать. Ты знаешь, потому что я пару раз повлияла на твой. Помнишь?

Она говорила про мое первое путешествие в «зазеркалье». Хорошие были воспоминания.

– Тогда ты протащила меня через зеркало.

– Это необязательно. Отражение – это условность, которая облегчает нам восприятие того, что не соответствует нашим представлениями о возможном. Все, что я могу в зеркалах, я могу и в реальности.

– Тогда скажи мне – ты можешь помочь Поле?

Мария кивнула. Несмотря на это, лицо у нее было расстроенным. Значит, было какое-то «но».

– Я должна буду открыться ей. Из принципа. После этого у тебя будет серьезный разговор с женой. Такого рода тайны лучше от супруги не скрывать. К тому же, Полина довольно религиозна. Я не уверена, что она отнесется ко мне правильно.

Это были разумные опасения. Но меня интересовало не это.

– Предположим, мы решим этот вопрос, – сказал я. – Что ты можешь сделать, чисто технически?

– Я могу активировать работу ее иммунной системы. Даже если у нее третья стадия рака, можно значительно замедлить процесс его развития. Она проживет долго. Но чем раньше я начну, тем будет лучше. А с этим могут быть проблемы.

– Почему?

Это могло прозвучать невежливо, но мне было все равно. Речь шла о жизни бесконечно дорогого мне человека.

– По той же причине, по которой Поля отказалась от химиотерапии. А здесь все еще хуже. У беременных иммунная система работает очень тонко. Когда я разгоню ее, то почти наверняка разбалансирую. И тогда организм отторгнет плод. Полина не согласится на это.

– Тогда не спрашивай у нее!

Я увидел, как в отражении Мария нахмурила брови, бросив на меня удивленный взгляд.

– Саша, ты не понял. Твоя девочка этого не переживет.

Так ведь смысл был в том, чтобы она пережила! Так я подумал в горячке, а потом сообразил. Мария не имела в виду Полю – мою девочку. Она говорила о моем ребенке. Слово «ребенок» звучало для меня куда лучше, чем «девочка».

И все равно…

– Ее еще нет на этом свете…

– Есть, Саша. Я уже ее чувствую.

Мария продолжала давить, но я сопротивлялся.

– Я прошу тебя спасти самого дорогого мне человека. Я ее люблю, понимаешь. По-настоящему.

– Я знаю. Но ты, по сути, просишь меня убить свою дочь.

– Не говори так. Выкидыш – это самопроизвольный аборт.

– Да. Я так и сказала.

Впервые я слышал в ее голосе металлические нотки. Мария злилась на меня. Ну и пусть. Лишь бы сделала дело.

– С каких пор ты стала столь щепетильной?

– Не в щепетильности дело. Кто ты такой, чтобы решать? Если Полина согласится, мы с ней вдвоем возьмем на себя эту скорбную ответственность. Твое мнение не будет иметь никакого значение. И тебе не придется отвечать за этот грех.

– Перед кем отвечать? – усмехнулся я. – Перед Богом?

– Не говори глупостей, – ответила Маша. – Бога нет. Перед совестью ответишь. Она спрашивает очень строго.

Казалось, Мария приняла окончательное решение. Но у меня оставался последний аргумент.

– У меня к тебе предложение, – вновь сказал я, как в начале нашего разговора. – Сделка. С совестью.

– Мысли я читать пока не умею. Говори.

– Я думаю, ты что-то делаешь. Вне «зазеркалья», в реальном мире. Не знаю, может, у тебя какой-то проект. Ты не всесильна, но очень могущественна. Ты не можешь не хотеть реализовать свою силу до конца. Иначе зачем она тебе? Так вот, все просто. Ты спасаешь Полину, а я становлюсь твоим верным соратником. Я клянусь, что пойду за тобой до конца. Не буду ни о чем спрашивать, сделаю все, о чем ты попросишь. Если же ты отказываешь мне – я не хочу тебя больше видеть. Тогда считай, что ты для меня умерла.

Мария закрыла глаза и откинулась на сиденье. По ее щеке пробежала одинокая крупная слеза.

– Я умоляю тебя, Маша. Умоляю.

– Тебе не нужно давать мне что-то взамен, Саша. Шантажа хватило бы. Я слишком одинока и несчастна, чтобы суметь тебе отказать. Ты мой единственный друг. Можно сказать, с детства. Ты почти все знаешь обо мне, о том, кто я на самом деле.

– Не говори ерунды. Я никогда не видел тебя по эту сторону зеркала. В любом случае, боюсь, я только что разрушил нашу дружбу, Маша… Но сделка будет честной. Даже если сейчас я тебе не нужен – понадоблюсь в будущем. Я верну тебе долг. Просто спаси Полю.

– Я сделаю, как ты хочешь, – сказала она и исчезла.

Спасибо, подумал я. Но ответа не услышал. Вспомнилась сказка о рыбаке и рыбке....

Мария сдержала свое слово. У Поли случился выкидыш через две недели. Она впала в депрессию, но это со временем прошло. Мы сделали необходимые анализы – рак действительно зашел довольно далеко. Даже после удаления матки врачи не давали никаких гарантий и готовили нас к худшему.

Мария смогла обеспечить ей еще семь лет. За эти годы Поля ничем толком и не болела, не испытывала никаких страданий. Только под конец начала очень быстро слабеть и угасать…

Каким-то непостижимым образом жена подозревала меня в том, что случилось, но рационально объяснить не могла и гнала прочь эти мысли. Наши отношения изменились, как будто она сердцем перестала мне доверять. От усыновления отказалась под предлогом, что не хочет отягощать меня чужим ребенком. Это была неловкая отговорка, но я принял, как есть. Не думаю, что мне пришлись бы по душе более подробные объяснения.

Семь лет… Я рассчитывал на большее. Но мне грех жаловаться. Многие не имеют и этого времени. Так что я не жалею ни о чем. Разве что, в какие-то отдельные, особенно тоскливые дни.

***

Если физическое угасание жены было медленным и постепенным, то духовно она потеряла очень сильно и сразу. Можно сказать, утратила веру – и в Бога, и в людей. Первое время было очень тяжело, но со временем душевные раны несколько залечились. Все же мы любили друг друга, а это дорого стоит.

Иногда я хотел, чтобы Мария как-то повлияла на нее. Но это были в минуты слабости. Я принял решение за жену и свою уникальную подругу (уже бывшую, как я искренне считал) и теперь должен был столкнуться с последствиями.

Мое смирение было в конечном счете вознаграждено – я еще увидел прежний блеск в ее глазах. Правда, это было при плохих обстоятельств. В 2008-ом году, после второго убийства, совершенного мною – на этот раз оправданно, с любой точки зрения. Я был серьезно ранен и, если бы не Мария, скорее всего, умер бы. Но даже с ее помощью, потребовались серьезные усилия врачей, которые называли меня настоящим везунчиком – так сильно меня порезали.

Я был счастлив впервые за долгое время – едва стало возможным навещать меня, Поля крепко прижалась к моей груди и заплакала. Столько искренней любви, нежности и кротости в этом было…

– Прости меня! Прости…

Глупенькая… Конечно, ей не за что было просить прощения. Наверно, она считала, что я полез на рожон из-за наших с ней трудностей. Женщины порой странно рассуждают, в рамках одной им понятной логики.

Последние два года у нас были хорошими. Думаю, испугавшись за мою жизнь, Поля стала больше ценить то, что у нас осталось. А может, еще по какой причине.

Мария продолжала о ней заботиться все эти годы. Думаю, она искренне радовалась за нас, хотя и считала, что я совершил ошибку тогда. Маша разделила со мной ответственность за принятое решение, как только стала исполнителем моей воли, и это ее угнетало. Полина ей нравилась.

Врачи удивлялись, как Поле удается бороться со своей болезнью. По статистике, вероятность прожить еще пять лет у нее была ниже, чем не прожить. Но ей удалось это сделать, и каких-то видимых ухудшений не наблюдалось. Мария держала свое слово, да по-другому и быть не могло. В личной беседе онколог сказал мне, что, вынеси она ребенка, ей не удалось бы прожить столько лет.

И все же мне было этого мало. Мне в любом случае было бы мало, кроме как если бы я ушел первым. Но у меня были обязательства, я сам их на себя принял.

Я всегда стараюсь держать свое слово. Это вопрос принципа.

Маша предупредила меня примерно за неделю. Сказала, что плохо справляется, что развитие болезни зашло слишком далеко. Поля тоже чувствовала близкий конец. Она уже практически не вставала, тяжело дышала, кормилась с ложечки. Про хоспис я и не заикался – знал, что она откажется. Взял неоплачиваемый отпуск и сам находился с ней рядом.

– Саша… – Поля говорила еле слышным шепотом. – Это оно. Я чувствую.

Мысленно я обратился к Марии. Уточнил.

Да. Осталось совсем немного. Ты хочешь, чтобы я была рядом?

Не надо, Маша. Оставь нас, пожалуйста.

Я перестал чувствовать присутствие Марии.

– Милая…

Я взял жену за руку. Ничего говорить не хотел.

– Я не знаю, как ты это сделал… Но я всегда знала, что это ты.

– О чем ты? – я сделал вид, что не понимаю. Конечно, я сразу все понял.

– Не перебивай. Я знаю, почему ты так поступил. Я смогла простить. И буду молить Бога за тебя… Но этого мало. Нужно, чтобы ты сам себя простил.

Она с силой сжала мою руку и пробормотала.

– Солнышко… Я сейчас… где река....

Это были ее последние слова.

– Поля… Полина!

Она меня не слышала. Дышала еще минуты три, а потом все.

Я снова мысленно позвал Марию.

Я здесь.

Как она? Что с ней сейчас? Она рядом, как призрак?

К этому времени Маша уже умела чувствовать мертвых. И даже общаться с ними.

Да. И она… О боже… Саша, ей сейчас очень сильно больно!

Почему? Что с ней?

Боль из-за опухоли. Суставы, кости, особенно живот… Я блокировала все это на твоей стороне, но она в том состоянии, на которое я не могу повлиять! Все иначе, ее образ не похож на себя настоящую. Я не знаю, как с ней работать.

Я понял. Не паникуй. Если ты не можешь ей помочь, скажи, можешь ли ты по крайней мере прекратить ее страдания? Выключить ее?

Ты серьезно?! Вот серьезно?

Ответь.

Да…

Мы знаем, что ты можешь общаться с ней на той стороне и создавать любой образ… Пусть это будет ангел. Пусть ангел прекратит ее мучения… Ты знаешь, что я прав. Ты знаешь, что это нужно сделать. То, что она сейчас испытывает – это не жизнь. Это ад, которого она не заслужила.

Молчание едва ли продлилось дольше нескольких минут, но они показались мне вечностью.

Все. Кончено.

Я закрыл лицо руками и заплакал. Ощутил присутствие Марии рядом. Со мной зеркало ей было уже не нужно. Я видел ее как наяву, ощущал аромат ее шампуня и запах духов. Она не была какой-то галлюцинацией, не была богиней или суккубом из древних мифов. Маша была человеком, и хорошим человеком. Я почувствовал ее нежные объятия , полные заботы и ласки, почти материнской. Через тепло ее прикосновений я чувствовал, как боль, тоска, утрата куда-то исчезают. Словно я увидел плохой сон, и сейчас вот-вот проснусь, и наступит облегчение…

Ну, уж нет! Это моя боль. И я оставлю ее себе.

Прекрати.

– Саша…

Мария послушно убрала руки. Но этого мне было мало.

– Я дал тебе слово и сдержу его. Такие долги отдаются. Но я сделаю это по своему собственному разумению. Я знаю, что ты с детства влияешь на меня, на мои эмоции, чувства. Я не виню тебя – ты делала это из лучших побуждений, ты помогла мне в детстве, в трудную минуту…

Но детство уже давно закончилось. Я прошу тебя отпустить меня. Хочу чувствовать все, без цензуры.

– Саша, ты не понимаешь, о чем ты просишь. За столько лет ты уже забыл, как в тебе нарастает этот неутолимый гнев…

– Я справлюсь с ним. Я должен. А ты пообещаешь больше никогда на меня не влиять. Убеждать, доказывать – да. Но никаких игр с моими чувствами. Я знаю, что ты не обманешь, я доверяю тебе. Пожалуйста, сделай это. Прекрати сдерживать. Пойми – это для меня принципиально важно. Теперь, когда рядом нет любимой… я хочу жить так, как мне суждено.

– Саша, я знаю, как ты любил Полю… но твоя жизнь еще не закончена.

– Услышь меня! Прости меня… Я виноват, что заставил тебя тогда… Ничего уже не наладится. Пожалуйста, сделай как я прошу.

– Хорошо. Я обещаю.

Мария коснулась моей щеки своей ладонью, но это прикосновение обожгло, как концентрированная кислота. Мозг чуть не взорвался, выпуская подавленную ярость…

Ненависть и гнев пожрали все мои чувства.

Должен признаться, я недооценил уровень влияния Марии… Но меня все устраивало. Я уже побыл маленьким счастливым эгоистом. Теперь я буду послушным и полезным инструментом. Как и обещал своей потусторонней… А кто она мне теперь? Уж точно не подруга.

С того самого дня, как умерла Поля, я вижу этот мир в огне.

VI Май 1992

Девушка небрежно закинула ногу на ногу, совершенно меня не стесняясь. Смотрела с вызовом, скрестив руки на груди. Терзая жвачку, широко открывала рот. Аромат жевательной резинки уже выветрился, но пузыри получались отличные.

Служба бывает порой неблагодарной. Я уважительно относился к незаметному для обывателей труду участковых милиционеров, но воспринимал свою текущую должность как ссылку. Мне было грех жаловаться – меня не то что не посадили, но даже на службе оставили. Мечта о карьере следователя казалась теперь несбыточной, но меня это не слишком расстраивало. Я обрел гораздо большее – верную и любящую жену. Полина занимала все мои мысли, и даже кошмар безвременья, в который катилась моя страна, не очень меня беспокоил. Алкоголики, дебоширы, пара-тройка бывших зеков – из общения с таким контингентом складывалась в то время моя работа. Проблемные подростки были не самым страшным, что я видел.

Спустя несколько лет проблемные подростки начнут употреблять наркотики, а порой и убивать друг друга. Но пока советский уклад еще как-то держался за жизнь.

Я притащил девушку в детскую комнату, сделав вид, что собираюсь ставить на учет. На самом деле такого намерения у меня не было, я надеялся, что даже беглое знакомство с системой МВД немного вправит мозги этому чуду.

Несмотря на то, что юное создание утверждало, что ей восемнадцать, я в этом сильно сомневался. Даже несмотря на яркую, вполне себе взрослую и умело наложенную косметику. Она была довольно красивой – светлые волосы, круглые щеки, милый аккуратный нос. Ярко-красная контрастная помада, румяна и темные тени у глаз дополнялись темными колготками, вульгарной мини-юбкой, обтягивающей кожаной курточкой и растрепанной прической в стиле «маленькой Веры». Именно это стремление казаться взрослой выдавало в ней старшеклассницу.

– Ксения Константиновна, как вы сказали, зовут вашего отца?

– Константин.

Я ее уже практически ненавидел. У меня сложилось подозрение, что детская комната милиции ей прекрасно знакома. Но на учете у нас не было никакой Ксении Шумейко.

– Ксения, я даже фамилию знаю. Только его отчество остается загадкой.

– Валерьевич, – безразлично сказала она.

– А вы случайно, товарищу Шумейко из безопасности родственницей не приходитесь?

В те годы Константин Валерьевич Шумейко возглявлял региональное управление КГБ по Иркутской области. Точнее, уже МГБ России, в тот год. Пертурбации в структурах не коснулись его положения. В Энске его хорошо знали. Несмотря на свой высокий статус – областное начальство, как никак – он жил и работал в нашем маленьком городке. Что его здесь удерживало – бог знает.

– Они полные тезки. Мне уже говорили. Это просто совпадение. Мой папа работает учителем литературы в школе.

– А мать?

– Не работает. Домохозяйка.

При учителе литературы? Видимо, это очень талантливый и хорошо оплачиваемый учитель.

– Я имел в виду, как зовут.

– А, понятно. Марианна Павловна.

Я попросил у нее домашний телефон, ответил отец. Я спокойно изложил ему, где находится его дражайшая дочь. Судя по отсутствию какого-либо удивления или испуга, загул его дочери был чем-то обыденным. Обычно люди пугались, когда их беспокоит милиция. Но не Константин Шумейко. Он не спросил меня «что с ней случилось?». Он спросил: «что она опять натворила?».

Нам пришлось ждать довольно долго – не похоже, что товарищ Шумейко торопился приехать в отделение. Он прибыл примерно через полтора часа, которые прошли для меня довольно тяжело. Ксения была удивительно язвительной для своего положения, и я просто не знал, что с этим делать. Вот когда мне матом нахамил косой алкаш Васька, проживающий на моем участке, то мне потребовался лишь легкий тычок в зубы, чтобы заставить себя уважать. Но в этом случае так не поступишь.

Хотя, видит бог, мне хотелось.

Шумейко открыл дверь по-хозяйски и, едва наши глаза встретились, я помимо своей воли встал со стула и даже потянулся отдать ему честь (к своему стыду, с непокрытой головой). Сообразив, что фуражка на мне отсутствует, я опустил руку и бойко сказал:

– Добрый вечер, Константин Валерьевич.

– Очень добрый, – саркастически ухмыльнулся Шумейко.

Несмотря на довольно молодой для своей должности возраст, в нем чувствовалась твердость умудренного опытом человека.

– Конечно, добрый, – промурлыкала Ксения и кивнула в мою сторону. – Я тут отдыхаю с красивым мальчиком.

Кто мальчик? Я мальчик?

– Дорогая, подожди нас здесь.

Мы вышли в коридор, оставив девушку в кабинете.

– Рассказывай, лейтенант, – сказал Константин Валерьевич ободряющим тоном.

– Да нечего особенно рассказывать. Пила вино с молодыми людьми и подругами. Их компания оскорбляла прохожих и бабушек у подъезда, громко слушала музыку и материлась. Когда я прибыл на вызов, все разбежались. Осталась только она.

– И что думаешь делать?

– Сначала хотел узнать, сколько ей лет.

– Полных шестнадцать.

– Хотел пригрозить ей постановкой на учет. Но вы не думайте, только припугнуть собирался.

Шумейко махнул рукой.

– Она не испугается. Можешь ее и поставить, через полтора года придется снять. Ей все равно.

Я пожал плечами.

– Ну, вы как-то повлияйте на нее. Такие компании до добра не доводят. Тем более, в такое время.

– Тебя как зовут? – спросил он.

Я представился.

– Саша, слушай, я обращусь к тебе с просьбой. Я узнавал, что на сегодня КПЗ в отделении пустует. Прошу ее задержать.

Я выкатил глаза от удивления. Ничего себе просьба – от родного отца. Конечно, ночь в изоляторе ничем таким страшным не является, и все же…

– Константин Валерьевич, могу я узнать, почему вы хотите так поступить?

– Видишь ли, Саша, я не хочу, чтобы моя дочь считала, что живет, будто у Христа за пазухой.

– Простите, но так оно и есть.

– Да, и это неправильно. Так будет не всегда. И нужно быть готовой к любым изменениям в жизни. Ей придется состояться взрослой, самостоятельной личностью. Она умница и должна справиться. Но сейчас важно, чтобы она осознавала последствия своих действий. Осознавала, что не всегда может их предсказать или контролировать.

Я достал наручники. Сперва Шумейко двинулся к ним рукой, выражение его лица говорило мне, что это лишнее. Но он быстро передумал и кивнул.

Как только мы вернулись в кабинет, я молча подошел к девушке, с наслаждением заломил ей руки за спину и быстрым движением надел наручники. Да, именно с наслаждением, за последние два часа она меня здорово достала. Я крепко затянул браслеты, чтобы они чуть впились в кожу.

– Охерел?! – возмутилась Ксения. Только сейчас она отошла от первого шока и стала вырывать руки. Но было уже поздно.

– Не усугубляйте, девушка, – расслабленно сказал ей Шумейко.

– Что это значит?! – закричала она.

– Вы задержаны до выяснения личности, – сухо сказал я. – Пройдемте со мной в изолятор временного содержания.

– Я твоя дочь! – бросила она в сторону Шумейко.

– Я не узнаю, – холодно сказал он. – Моя дочь умная, красивая и добрая девочка. Она не одевается как дешевая шлюха и не оскорбляет прохожих и сотрудников милиции.

Я собирался увести ее, но он жестом меня остановил. Ксения приободрилась, ожидая, что этот спектакль закончится, и отец прикажет ее освободить, а я, разумеется, его послушаюсь.

Но Константин Валерьевич оставил ее ожидания неудовлетворенными.

– Вы, девушка, не расстраивайтесь. Дело в том, что я очень устал на работе, и мои глаза плохо видят. Я утром приду на вас посмотреть, может, что и изменится. А пока спокойной ночи.

Ксения ничего не сказала, но ее искаженное яростью лицо было красноречивей всяких слов.

Может быть, в милиции она была и раньше, но пребывание в камере изолятора точно стало для нее новым жизненным опытом.

На следующий день мне сказали, что отец забрал ее ранним утром, и что она была, хоть и недовольной, но молчаливой и послушной. Я надеялся, этот урок пойдет ей впрок и с этой девушкой все будет хорошо.

VII Август 1993

Саша! Мне нужно с тобой поговорить. Срочно!

Голос Марии, разбудивший меня среди ночи, был необычно взволнованным, требующим… Пожалуй, даже растерянным.

Давай, согласился я устало, спросонья. Что случилось?

Не так! Нужно увидеться.

Силой заставил себя проснуться. Стало ясно: случилось что-то очень плохое. Очевидно, меня ждал серьезный и важный разговор. Аккуратно, чтобы не разбудить Полю, я выполз из-под одеяла и отправился на свидание с подругой.

Мы делали так, когда по каким-то причинам Маше было недостаточно ментального общения. Порой ей нужно было видеть меня в отражении, и чтобы я видел ее в ответ. Как она объясняла, для более эмоциональной и близкой связи. Туалет с совмещенным санузлом подходил для этого как нельзя лучше. В нашей маленькой квартире он располагалась наиболее далеко от единственной жилой комнаты, прямо напротив прихожей. На стене, в которую упиралась старая чугунная ванна, были установлены три больших зеркала. Сомнительный выбор их расположения замечательно нам подходил нам с Машей.

Я запер за собой дверь и посмотрел в зеркала. Какой же я был растрепанный, небритый и сонный. Семейные трусы и майка-алкоголичка гармонично дополняли образ. Я выглядел лет на десять старше, чем был. Бедная Поля… Мне нужно больше следить за собственной внешностью.

В отличие от меня, Маша состарилась намного меньше. Точнее, не состарилась, а, скорее, повзрослела. Ребенком я помню ее старшеклассницей, с любопытными распахнутыми глазам и двумя маленькими косичками, украшенными большими белыми бантами. Когда я видел ее в большом зеркале прихожей, Мария всегда становилась на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне. Теперь я уже зрелый серьезный мужчина, а моя подруга выглядит максимум как студентка старших курсов. Похоже, время для нее текло иначе. Или для образа, который я видел.

Когда я вошел в туалет, то обнаружил, что Мария уже ждала меня, сидя на крышке унитаза. Сильно нервничала, стучала по полу пяткой в нетерпении. Едва я вошел, она подскочила, забралась в ванну и протянула ко мне руки, прямо через зеркало. Это значило, мне нужно будет перебраться в зазеркалье.

Мое отражение слилось с Машей и полностью в ней растворилось. Я взял ее за руки и шагнул в зеркало, аккуратно наступая ногами. С годами я уже приспособился к новым ощущениям и мог быстро переключиться на «ту сторону» отражения. Мне удавалось неплохо держать равновесие, но Маша все равно меня поддерживала.

Было немного не по себе, что теперь мы не отражались в зеркале, но я уже привык к такому. Так даже было лучше – отсутствие отражения четко указывало, на какой стороне я нахожусь, помогало не запутаться. Дополнительным преимуществом было отсутствие ограничений на громкость разговора – из «зазеркалья» мы не могли разбудить Полю.

– Что случилось? – спросил я ее, когда мы сели на край ванны, устроившись рядом.

Маша обняла меня и прошептала:

– Саша, ты ничего не почувствовал сегодня?

– Ты имеешь в виду, чего-нибудь необычного?

Она кивнула. Только сейчас я заметил, как она бледна и напугана.

– Нет, – сказал я.

– А здесь, на этой стороне, ничего не замечаешь?

Я неуверенно покачал головой.

– Не спеши отвечать! Подумай. Необычные зрительные эффекты, странные звуки. Общее ощущения?

– Ничего. Совсем ничего, – честно ответил я.

Мария задумалась.

– Даже не знаю, хорошая ли это новость или плохая....

– Скажи толком, что случилось.

– Саша, я не могу нормально объяснить. Все дело в моем восприятии…

Восприятие окружающего мира было у нас отдельной темой для разговора. Описание того, что конкретно видела и чувствовала Маша, давалось ей большим трудом. Я уже давно пытал ее расспросами, но ничего конкретного узнать не мог. Единственное, что было мне понятным – с течением лет ее знания и возможности только увеличивались.

– Мир как бы все время дрожит, – объяснила она. – Как будто он в дымке, и одновременно существует множество вариантов всего. Вообще всего. Каждое утро к тюбику зубной пасты тянется много экземпляров моей правой руки. Только они делают это одновременно, и правая рука у меня одна. К этому трудно привыкнуть, но возможно. А сегодня в один момент все вокруг перестало вибрировать. Просто как будто щелкнули выключателем. И я уже не чувствую этой дрожи, все стало… Да как у всех. Я сейчас вижу окружающий мир практически, как ты. А мир вообще не такой.

– Может, как раз такой? – спросил я.

– Ты что, не понимаешь? Та реальность, которую ты видишь – это лишь субъективная интерпретация твоим мозгом электрических сигналов от многочисленных фоторецепторов глаза…

Мне было трудно воспринимать эту концепцию восприятия. Понятно, что окружающие нас предметы из материального мира могут выглядеть не так, как мы их воспринимаем. Но в каком смысле – не так? Любой взгляд любого существа субъективен, мир просто нельзя увидеть объективно. Это не значит, что материи нет. Раз она подчиняется законам физики, значит, она есть. Но для Маши, похоже, дело обстояло иначе. Не материя подчинялась законам физики, а законы физики были попыткой интерпретации поведения материи.

Как бы то ни было, я эту песню уже слышал. Мария любила объяснять мне все по нескольку раз с упорством, достойным лучшего применения. Словно надеялась, что с какого-то раза я выучу этот урок. Но я не собирался… Я хотел вернуться в кровать к любимой жене. Мы в тот год старательно пытались зачать ребенка, несмотря на творившийся в стране ужас – настолько сильно мы друг друга любили. Высокие материи и высокие идеи меня совсем не волновали. По хорошему счету, мне было неинтересно, что там у нее вибрирует и почему это так важно.

– …А у тебя, – продолжала Маша, – и мозг несовершенен, и зрительные рецепторы – выкидыш эволюции. Огромная часть всего сущего проплывает мимо людей… Я так надеялась во всем разобраться. А теперь со мной что-то произошло. Хорошо, что я хотя бы могу с тобой дистанционно общаться.

Да уж… Дистанционное общение с Машей выбивалось из моей картины мира. Это чудо, естественно, имело нормальное, научное объяснение, но мне не хватало ни образования, ни интеллекта, чтобы его найти. Да я и не искал с какого-то момента. Зачем? Чудо надо принимать как есть. Если поймешь, что к чему, оно перестанет быть чудом.

– А почему ты решила, что нечто произошло именно с тобой? – спросил я.

– Что ты имеешь в виду?

– Может, что-то случилось с миром?

Маша непонимающе посмотрела на меня.

– Поясни… – протянула она.

– Ты сказала, у тебя все вибрировало, а потом перестало. Мол, ты теперь видишь, как все. Но раз мы сейчас сидим в зеркале, в моей ванной комнате, значит, все-таки не как все… Просто, я предположил, что оно теперь просто не вибрирует. Это вроде логично.

– Но это намного хуже.

– Почему?

Маша пожала плечами.

– Лучше я сойду с ума, чем целый мир.

– Мир уже давно сошел с ума, Мария. Оставайся хоть ты нормальной. И почему ты решила, что «вибрация» – это норма. Для меня норма – это норма.

– Думаешь, это природное явление?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Может, и рукотворное. Люди часто играются с силами, которых не понимают. Вон, Чернобыль грохнули.

Чернобыль всплыл в разговоре сам собой, и довольно неожиданно. Удивительное дело, прошло едва ли семь лет, а все практически забыли. Страна распадалась намного болезненнее, чем чернобыльский цезий.

– И что ты предлагаешь? – спросила она.

– Маш, да я ничего не предлагаю! Точнее, я предлагаю тебе не обращать внимание. Неужели это так важно?

– Ты шутишь?! – она сердилась на меня. – Возможно, важнее этого ничего нет.

– Земля перестанет вращаться?

– Кто знает?

Я махнул рукой.

– Маша, посмотри вокруг. Земля даже сейчас вращается. Ее ничто не остановит. Я знаю, что ты ищешь себя, ищешь применение своим талантам. Но я думаю, тебе стоит принять их как должное. На тебя не возложено какой-то миссии некими сверхъестественными силами. Просто живи. Просто делай, что хочешь. У тебя чуткое сердце, я уверен, что ты будешь делать только добро.

– Просто живи… Тебе легко говорить, – с укоризной сказала она.

– Ну, это же благодаря тебе в том числе. Спасибо, что была такой чуткой. Считай, я первый, кого ты спасла.

– А сейчас я тебе не очень-то и нужна? – спросила она.

– Маша… Ну что ты? Ты всегда будешь мне нужна. Вот только нужен ли я тебе?

– Конечно! – с жаром ответила она.

– Но почему? – удивленно спросил я. – Что я могу для тебя сделать? Ты же сверхчеловек, настоящий экстрасенс. В твоих духовных поисках я тебе не помощник. Все, что я хочу сейчас от жизни – чтобы жена родила мне ребенка, чтобы на работе не было опасностей, чтобы платили чуть больше, чем три копейки. Я хочу покоя. Тихого счастья. А твой путь – это путь искания и борьбы.

Мария смотрела на меня с сожалением.

– Саша, я плохо разбираюсь в людях.

Я усмехнулся в ответ.

– Разочаровал тебя?

– Нет. Просто мне трудно дается общение.

– Но это удивительно. Ты же видишь людей насквозь!

– Вот именно. И в несчастном маленьком ребенке в Добром, который потерял отца и отчаялся от того, что может потерять и мать, я увидела столько тоски, что не могла остаться в стороне. Можно сказать, я тебя знаю всю сознательную жизнь. Ты хороший человек, но, поверь, в тебе тоже есть плохое.

– Я знаю, что ты помогаешь мне сдерживать это. Я очень благодарен.

– Я не об этом. Помнишь, в прошлом году, ты был в гостях у Полиных родителей? Там вся ее большая семья собралась. Помнишь, как ты смотрел на ее двоюродную сестру?

Воспоминания вогнали меня в краску. Вспоминать такое стыдно. Девушку звали Катей, и внешне она была улучшенной версией Поли. Похожие черты лица, но глаза круглее и больше, талия тоньше, ноги длиннее, грудь объемнее, попа круглее, голос нежнее, одежда откровеннее… Да, я в тот вечер вдоволь на нее налюбовался.

Ко всему прочему, чертовка была умна, обаятельна и проявила ко мне интерес. Проявляя внешние приличия, умудрилась выцепить меня тайком от Полины, для уединенного разговора. После пары фраз и моего комплимента в ее адрес сунула мне в ладонь бумажку с номером телефона. «Позвони, как будешь один, Саша».

Полина недолюбливала Катю, о причинах чего я вполне определенно догадывался.

Глупо было рассчитывать на то, что я брошу Полю, едва на ней женившись. Екатерина звала меня поразвлечься без обязательств. Несмотря на молодость, она производила впечатление умной и целеустремленной женщины, знающей, чего хочет. Уверен, меня ждал отличный секс. Искушение позвонить было… значительным. Но я справился.

– Маша, восхищение красивой женщиной не означает готовность на левак. Я бы не изменил Поле.

– Саша, я знаю тебя лучше, чем ты сам. Поверь – ты бы изменил.

Это был один из тех случаев, когда я ей не поверил. Но она говорила так уверенно…

– Ты помешала? – спросил я.

Маша отвернулась. Да, похоже, моей супружеской стойкости помогли извне. Сейчас ей было стыдно за это.

– Все нормально, – сказал я. – Ты поступила правильно, и я тебе благодарен. Вот только… часто ли ты так поступаешь? Влияешь на мои чувства сверх того, что делаешь с детства?

– Трижды, – ответила она. Четкость названного числа говорила, что Мария не лжет. Да я, если честно, и не помню, когда она мне лгала.

– И что же это было?

– Помимо предотвращения потенциальной измены, дважды помогла тебе с унынием – когда ты убил того бандита. Не так уж много. Я уже говорила – ты хороший человек.

А я думал, что это любовь к Поле помогла мне справиться. Вот оно как, получается…

– Может, я и хороший, – сказал я, – но не без греха.

– Принимать убийство близко к сердцу и переживать из-за этого – это не грех, а добродетель. Что до желания сходить налево – ты просто не нагулялся холостым. Уверена, ты еще наберешься мудрости. Подумай сам, нужно ли тебе это по-настоящему. Поля, конечно, тебя простит, если гульнешь. А вот простишь ли ты себя сам? В самоистязающие порывы твоей совести я точно вмешиваться не буду.

– Видишь, ты меня во всем оправдала. Так и другие люди. У большинства есть причины совершать плохие поступки. Даже у хороших людей. Если ты приняла меня как есть, сможешь принять и других.

– Это потому что в тебе я вижу того маленького испуганного мальчика. А в других – нет.

– Тогда просто поверь мне – в каждом человеке есть маленький испуганный ребенок.

Мария взяла меня за руку и поцеловала тыльную сторону ладони. Думаю, она меня по-настоящему любила. Я крепко обнял свою подругу. Здесь, в «зазеркалье», это было возможно. Жаль, что я никогда не знал ее в реальности.

– Почему ты хранишь тайну о себе настоящей, даже от меня?

– Саша, мы об этом говорили. Много раз.

– Ты же любишь по многу раз объяснять мне одно и то же, – улыбнулся я. – Может, сейчас я смогу понять. И отстану от тебя.

– Сомневаюсь… Это для твоего же блага, Саша.

– Думаешь, я не справлюсь с этой информацией? Знаешь, о чем я иногда думал? Вдруг ты мужчина?

Маша мягко рассмеялась.

– Думаю, такое возможно. Просто Мария – это твое женское альтер эго. Было бы странно, но я бы это принял. Конечно, я не обнимал бы тебя так нежно и заботливо, но руку бы крепко пожал.

– Поверь, Саша, дело вовсе не в этом. Я боюсь, что в будущем настанет момент, когда наша дружба обернется оружием против нас.

– Нас никто не может связать. Сама подумай, как это возможно технически? – сказал я со скепсисом. – Я просто бормочу себе что-то под нос иногда. Все бормочут.

– Это возможно примерно так, как возможно говорить со своей подругой, сидя на отраженной в зеркале ванной, – ответила Маша.

Пожалуй, нельзя было с ней не согласиться, и анонимность имела смысл. Даже если я в этом сомневался.

– Спасибо тебе за все, Мария.

– И тебе.

Мы с ней, конечно, не прощались… И в то же время прощались. Мы оба сильно изменились, и теперь впереди нас ждала тяжелая неопределенность. Наши пусти расходились, чтобы пересечься намного позже – и совсем иначе, чем раньше.

VIII 1993-2000

Хоть я и назвал девяностые годы самой счастливой порой в своей жизни, я прекрасно осознаю всю тяжесть этой эпохи. В то время под танковые выстрелы в далекой Москве мучительно рождалась новая страна. С болью и кровью… Как ни варварски это звучит, но в беспощадной жесткости… даже жестокости новой власти во время расправы над оппозицией, было что-то позитивное. И хотя мои симпатии были на стороне Верховного Совета, в глубине души я для себя понял – новая власть способна себя защищать. Представить себе, как людоедские приказы отдает возглавлявший ГКЧП Янаев, было совершенно невозможно. Слишком беззубыми были эти старики, слишком слабыми. Их время прошло.

В те годы Поля сильно цеплялась за свою веру, но ее высокое отношение к окружающим людям подверглось серьезнейшим испытаниям. В 91-ом она смотрела в будущее с надеждой. Ей было важно, что церкви наполнились людьми, в воздухе ощущалось некое подобие надежды на светлое завтра… Но чем выше ожидания, тем тяжелей разочарование. Прошло всего два года, и ее уже трясло от омерзения даже при косвенном соприкосновении с новой политической системой. Ее можно было понять. Не успели остыть трупы защитников Верховного Совета, как над ними потешался известный еще в советское время юморист, весело смеющийся над смертью несимпатичных ему людей. Молодежь вкусила много нового и запретного. Это я заметил и по работе – бдительные бабушки не раз указывали мне на разбросанные то тут, то там шприцы с непонятным содержимым.

Появилась новая беспризорность – жестокая, беспощадная. Дети, ширяющиеся по темным подвалам. С больными лицами, впалыми пустыми глазами, распивающие водку в своих замкнутых стайках и с ненавистью смотрящие вслед участковому «мусору».

Здесь было от чего отчаиваться. И не все уловили скрытые в глубине русской политики подземные течения.

А я как-то сразу понял – надо перетерпеть, и мы еще возьмем свое. Русское государство видело немало смут и распадов – это просто еще одна веха на тяжелом историческом пути.

Но перетерпеть – это было легко сказать. Вскоре с деньгами стало совсем худо, и я грешным делом даже радовался, что у нас пока что не выходило с ребенком. Полина устроилась на работу в частную адвокатскую конторку и приносила в конвертах приличные деньги.

Вскоре меня перевели с должности участкового обратно в оперуполномоченные. Стало веселее – как ни странно, мне даже нравилось работать на побегушках у прокурорских. Я был неплох по части допросов – мне нравилось работать с людьми напрямую. Грамотно выстроенный допрос зачастую может закрыть дело. Просто удивительно, как подозреваемый способен во всем признаться, просто уставая лгать.

Конечно, в те времена нравы были довольно крутые и я не стеснялся прибегать к нелицеприятным мерам физического воздействия. Научился работать грамотно – болезненно, унизительно и не оставляя лишних следов. Не все преступники – жестокие отморозки, психопаты или отрицалы. Большинство из них такие же трусливые и жалкие, как простые обыватели.

Таких колоть мне было проще всего. Даже руки не уставали.

В те времена статус сотрудника органов внутренних дел был, прямо скажем, невысок. Мы сами согласились называться «ментами», дело по советским временам немыслимое. И вели себя соответственно. Простое подзаборное быдло презрительно именовало нас «мусорами», отравляя воздух перегаром, так почему мы должны были оставаться в рамках «правового государства», как последние терпилы? Какое правовое государство, вы о чем?! Уж даже если один очень известный, вечно чмокающий своим пухлым хавальником доктор экономических наук, подвел под расстрел избранный народом парламент, то чего нам-то стесняться? Мы были простыми парнями и работали за идею. Идею высоких показателей раскрываемости. Сказано – раскрыть столько-то процентов, значит, будет, сколько сказано. Заведомые висяки изо всех сил стараемся игнорировать, а если дело верное – можно повесить на клиента что-нибудь вдогонку, по профилю. Ему же самому лучше, когда «послужной список» больше – за тюремной калиткой это ценится.

На самом деле, удивительно, как в те годы сохранилась хоть какая-то система органов внутренних дел. Иногда я ощущал себя членом самой сильной в стране организованной преступной группы, которая, как и все прочие подобного рода организации, действует по понятиям. Только наши понятия оказались зачем-то изданы в печатном виде. Вам они знакомы под названиями УК, КоАП, УПК Российской Федерации, и другие, подобного же рода, священные книги.

Полина верила в то, что закон все равно возьмет свое. Считала, что вдоволь наевшееся беспредела общество постепенно должно было снова войти берега, стеснительно недоумевая, как же так неудобно вышло со всеми этими «братками», некрасиво как.

Удивительно, но она оказалась права. Когда жизнь улучшились, народ стал жить так, будто этого кошмара не было. Будто девяностые – это плохой сон. А для меня это было время личного счастья вопреки окружающему дерьму.

Работа никак не мешала моей личной жизни. Было даже лучше – в милиции я легально выплескивал всю излишнюю агрессию и накопившуюся злость, так что дома для жены оставались только забота, нежность и ласка. Мои натруженные руки я объяснял тяжелым процессом задержания разных злодеев. Удивительно, но Поля верила, что задерживаемые люди часто сопротивляются.

Маша тоже мне никак не мешала. Она знала, что я разделяю работу с прочей жизнью и не видела необходимости как-то на меня влиять. Все-таки она была взрослой, разумной женщиной. Я никогда не переходил грань, за которой не смог бы согласиться с собственной совестью. Путем легкого физического воздействия придать уверенности в себе опустившемуся героиновому наркоману, чтобы ему было легче сознаться в том, что порезал такую же конченную шмару-подружку – это можно. Повесить на него прошлогоднее изнасилование старшеклассницы, после которого ее убили – нет.

Эта грань не прочерчена в книгах по этике, не писана мраморными буквами застывших в своем высокомерии законов. Она просто есть и горе тому, кто ее не чувствует.

Или чувствует как-то не так.

Я таких людей ненавижу больше всего – не беспринципных эгоцентриков, а людей, который злы по своей природе принципиально. Которые находят себе оправдания в виде извращенных до предела взглядов.

«Санитар» был именно таким человеком.

IX 18 мая 2000 года

Я несколько раз позвонил в дверь, но хозяин не отвечал.

– Может, звонок сломан? – предположил Дмитрий Ростовцев, навязанный мне в тот день напарник, молодой практикант с юридического. Действительно, при нажатии на кнопку звонка я не слышал из-за двери никаких звуков.

Несмотря на внешний вид, который принято называть «в штатском», мы работали. В тот день вся милиция работала. Настоящая облава. ГУВД уже два месяца стояло на ушах, дело было на контроле у губернатора, и это был еще не предел. Алчные заместители больших начальников замерли в сладострастном предвкушении поры, когда «полетят головы».

Я несколько постучал кулаком в дверь – не так, чтобы стало тревожно, но при этом было невозможно не услышать.

– Кто? – из-за двери донесся скрипучий старческий голос.

– Откройте, Анатолий Егорович, – ответил я. – Милиция.

– Покажите документы в глазок.

Я показал открытое удостоверение.

– А малой? – спросил дед.

Между мной и напарником было едва ли десять лет. Но это был тот десяток лет, который отделяет юношу от мужчины. Я ожидающе посмотрел на Дмитрия, в ответ Ростовцев неудоменно пожал плечами и тихо сказал:

– У меня нет.

– Даже паспорта? – удивился я.

Ответный кивок здорово меня расстроил. Тоже мне, герой-студент, пошел работать вообще без документов.

– Это у меня практикант, – презрительно сказал я деду. – Забыл документы.

Дверь открылась, и мы вошли в квартиру. Старый хозяин недовольно смотрел на нас, опираясь на трость.

– Можете не разуваться, – бросил дед недовольно. – Я потом помою.

На вид ему было лет восемьдесят. Трико с пузырями на коленях, клетчатая теплая рубашка, редкие белые волосы. На розовом подбородке виднелись белые иголки щетины. Вид у него был несколько неухоженный, и все же чувствовалось, что хозяин квартиры – жесткий, практичный и конкретный человек. С одной стороны, он сразу разрешил не разуваться, не дав заранее извиниться за вносимую в дом грязь. С другой стороны, представив, как дед будет ползать по полу, убирая наши следы, я поневоле ощутил укол совести и решил ходить по дому как можно аккуратней. Ростовцев надел заранее подготовленные бахилы. Пижон.

– Коваленко Анатолий Егорович? – спросил я.

– Так точно, гражданин начальник.

Понятно… Но я на всякий случай все равно спросил:

– Сидел?

– Ты мне не тыкай, капитан. Ты не тычинка, я – не пестик, – сразу попустил меня Коваленко.

Действительно, надо бы поуважительнее. В конце концов, это мы у него в гостях, нам нужна его помощь, а не наоборот.

– Прошу прощения, Анатолий Егорович. Сидели?

– Меня, дорогой, еще товарищ Лаврентий посадил. За что – не твой интерес. Уже полвека с чистой совестью.

– «Мужик»?

– Так точно.

Я понадеялся, что тюремные понятия не разделялись товарищем Коваленко от и до. Иначе мы, красноперые сволочи, уйдем, несолоно хлебавши.

Коваленко пригласил нас на кухню. Едва мы вошли, боковая стенка холодильника встретила нас суровым взглядом Сталина со старого черно-белого календаря 1979-ого года, изданного к столетию вождя. Портреты и фотографии Иосифа Виссарионовича окружали куцую табличку с цифрами по кругу, от подростка с горящим взглядом до седого генералиссимуса на трибуне мавзолея. Удивительно, что многие сидельцы того времени сохраняли уважительное отношение к людям, которые их посадили.

Ладно, с этим дедушкой мы общий язык найдем, решил я. Ростовцев стеснялся нас обоих и все время бросал взгляд на часы, словно чего-то ждал.

Анатолий Егорович поставил чайник и, тяжело вздохнув, сел за кухонный стол.

– Пусть студент представится, и рассказывайте, служивые, по какому поводу зашли.

Я по глазам видел, что он уже догадался и заинтересован поучаствовать, но Ростовцев не был таким проницательным.

– Меня зовут Дмитрий Ростовцев. Дело в том, Анатолий Егорович, что сегодня проводится крупная милицейская операция по поимке особо опасного преступника. И нам нужна ваша помощь.

Коваленко пожал плечами.

– И как же, скажите на милость, я вам помогу, молодые люди?

– От вас ничего и не потребуется. Вы должны будете открыть дверь преступнику и пустить его в квартиру. А мы осуществим задержание.

– И кого же вы ловите? – спросил дед, хитро прищурившись. По толстой стопке местных газет на подоконнике я уже понял, что он в курсе, но хочет услышать от нас.

– «Санитара», – сказал я.

«Санитаром» наши газетчики назвали жестокого и безжалостного убийцу, который орудовал в Энске с лета 1998-ого года. Может быть, он убивал и раньше, но распознали как серийного его именно тогда. Проблема была в том, что назвать его серийном убийцей в общепринятом смысле было трудно.

Скорее, он был серийным грабителем. Судя по всему, действующим врачом, так как приходил в основном к старым людям, которые находились на диспансерном учете. У нас люди пока еще слишком доверчивы, особенно если они родом из советского прошлого. Под предлогом укола «от давления» преступник вводил жертвам пентобарбитал, от которого они очень быстро засыпали. Затем «санитар» обыскивал квартиру жертв на предмет денег и драгоценностей, а уходя, проламывал головы старикам тяжелым молотком.

Следствие считало, что убивал он из опасений быть опознанным в силу того, что работал в одной из городских поликлиник. Но с уликами и подозреваемыми было глухо.

В принципе, так бы это все и тянулось – кого волновали одинокие старики в то время? – но чья-то добрая душа слила информацию о серии похожих преступлений в прессу. Поскольку подобный материал интересов важных людей не особенно задевал, он добрался до публикации.

В результате бахнуло не хуже уотергейтского скандала. Дело дошло до областного милицейского начальства, которое внезапно обнаружило, что во втором городе области маньяк убивает пенсионеров примерно раз в месяц и успешно делает это вот уже три года.

Если честно, не думаю, что все убитые одинокие энские старики были жертвами «санитара» – мало ли отморозков у нас, и не каждая жертва подпадала под профиль – бабушек и дедушек у нас еще и душили, и резали, и при этом никаких барбитуратов в крови. Но газеты охотно вешали на зловещего маньяка всех подряд – так было интересней.

После огласки дела все возможные усилия городской милиции были сосредоточены на поимке неуловимого маньяка. Привлекали всех, даже студентов старших курсов юридического.

Вот так мы с Ростовцевым здесь и оказались.

Анатолий Егорович находился на диспансерном учете во второй городской поликлинике и регулярно наблюдался на дому. Он был следующей потенциальной жертвой. Одной из трехсот потенциальных жертв.

– «Санитара», значит, – Коваленко почесал щетиной. – А почему вы ждете его именно здесь?

– Не именно здесь, – ответил я. – Идет облава по всему городу.

– А почему именно сегодня?

– Не именно сегодня. Планируется, что облава будет месяц, если не даст результат.

– Это, получается, вы целый месяц будете ко мне ходить? Никакого чая не хватит! Будете брать с собой!

– Так точно, Анатолий Егорович, – подтвердил я. – Будем. Значит, вы согласны нам помочь?

– Конечно. Все какое-то развлечение. Будет польза на старости лет.

– А вы не боитесь? – спросил Ростовцев.

Коваленко лишь усмехнулся.

– Чего мне боятся, студент? Смерти? – он расхохотался.– Знаешь, когда я в армию попал?

Дмитрий пожал плечами.

– В сорок третьем, – сам ответил на свой вопрос ветеран. – Боевой путь начал с форсирования Днепра. С тех пор меня мало чем можно испугать.

– Не на том плацдарме были? – спросил я.

– Я что, похож на покойника? Нет, я на каком надо плацдарме был. Только в тот момент я этого не знал. Очень жутко быть отрезанным от своих. Пушки бухают во все стороны, самолеты над нами где-то воют, и украинские ночи, сука, темные такие…

Дед углубился в воспоминания и не сразу заметил засвистевший чайник. Я поднялся и выключил газ.

– А где у вас заварка и сахар? – спросил я.

– Сиди, капитан. Сделаю я вам чай, – сердито сказал старик.

– Спасибо, – ответил Ростовцев, а затем не очень-то тактично добавил: – И как вас угораздило на зону?

– Уже все знаешь про жизнь, пацан? Не дай бог тебе вкусить такой судьбинушки, как моя. Впрочем, мне еще повезло. Я на брянщине жил, а как война началась, батя всю семью успел вывезти, к родственникам в Рязань. Призывался уже оттуда. В сорок четвертом добился отпуска, побывал на родной земле… Друзей моих кого убили, кого в Германию угнали, Саня с Васей голову сложили в партизанских отрядах. Подружку мою, сердечную, Нинку, немцы изнасиловали и расстреляли – она комсомолкой была. Гуляли мы с ней за ручку до войны, нецелованной она даже была… В общем, злости во мне тогда много было, и с оружием обращаться умел… Родители вернулись в деревню, а я не стал. Устраиваться на стройку или в колхоз мне было западло. Я подался в Брянск, в поисках лучшей жизни. И, желательно, легкой.

– Получается, вы вроде Левченко? – спросил Ростовцев.

– Кто это?

– Разведчик, который был в банде «горбатого». Его Жеглов в конце застрелил.

Дед проигнорировал вопрос моего молодого коллеги и заварил нам чай прямо в чашки, поставил на стол глубокую тарелку с сахаром-песком. Я набросал себе от души – люблю сладкий и крепкий.

– Надежды подает? – спросил у меня Коваленко, кивнув в сторону Ростовцева.

– Не заметил пока, – сказал я. – Будем надеяться. Молод еще.

– И глуп, – горько отметил старик. – Мельчает молодежь.

– Все старики так говорят, – улыбнулся я ему и сделал глоток. Чай был ароматным, классически черным, без лишних портящих вкус добавок. – А что случилось потом?

– Мы взяли сберкассу, а уже через два дня взяли нас. Получил честную десяточку. Хорошо, никого не убил, такой грех на совести мне ни к чему. А так – оттрубил часть срока, вышел по амнистии, да и остался в ваших краях. Природа мне понравилась. Мне ведь тридцати еще не было. Вся жизнь впереди… Вот как у него. Смотри, как торопится, – дед обратил мое внимание на Ростовцева. – Свидание боишься пропустить?

Дмитрий смутился, не найдя что ответить.

– Да ты не переживай, – заскрипел дед. – Тебе по крайней мере есть, к кому спешить.

– А что ж вы, Анатолий Егорович, без супруги? – спросил я. – Умерла?

– Какая из? У меня их три было. Я знаещь, каким красивым и сильным был. Тюремное прошлое скрывал, наколок не набил. Вот только со всеми в итоге развелся. Характер у меня плохой. Знаешь, я всю жизнь одну только Нину и любил. Хотя я уже и лицо ее забыл, и фотографии нет… Никто заменить ее не смог. Зато теперь у меня детей и внуков полно – только вот никто из них ко мне не ходит. Доживаю один. Держу оборону с Иосифом Виссарионовичем…

Его прервал спокойный стук в дверь. У меня все внутри похолодело. Мы так много времени потратили на разговор о всякой ерунде, а проинструктировать старика забыли. Но ведь то, что санитар придет именно к нему, было таким маловероятным…

– Ждете кого-то? – тихо спросил я.

– Нет, – ответил Коваленко.

– Тогда открывайте. Приглашайте гостя на кухню, чтобы мы отрезали его от прихожей. Не волнуйтесь, мы будем рядом.

Стук повторился.

– Иду, иду, – раздраженно крикнул старик, медленно топая в сторону двери, громко постукивая тростью и давая нам время спрятаться.

Я решил импровизировать. Быстро убрал свою и Ростовцева чашки в шкаф с тарелками, жестом показал напарнику молчать. Мы прошли в свободную комнату. Там я вытащил пистолет и подготовил его к стрельбе.

. – Кто там? – громко спросил Коваленко.

Я не слышал ответа. Старик что-то раздраженно проворчал в ответ. Щелкнули замки.

– Добрый день, – голос у вошедшего был мягкий и высокий. – Как вы себя чувствуете, Анатолий Егорович?

– Было нормально, пока вы не пришли. Вот что вы все ходите и ходите, врачи-санитары, что вам на месте не сидится? Неужто платят вам за это…

«Врачи-санитары». Мы не договаривались о каких-то условных сигналах, но Коваленко нашел способ дать нам понять – пришел наш клиент. По крайней мере, так он предполагал.

– Будем брать? – шепотом спросил меня Ростовцев.

Брать лучше всего на горячем. Я покачал головой.

– Пока подождем.

В коридоре раздались неспешные шаги.

– Не надо в комнату, – крикнул Коваленко. – Пойдемте лучше на кухню, я здесь чай пью.

– Хорошо, давайте на кухню, – согласился гость.

Я даже не успел позвать Марию, только подумал о ней, как услышал в голове ее голос:

Спокойно, Саша, я уже здесь. Что происходит?

Мне нужна твоя помощь. Я с салагой, необходимо задержать опасного преступника. Мне нужно знать, о чем он говорит со стариком на кухне?

Кто говорит? На кухне только один пожилой мужчина. Он и есть ваш преступник?

Какого черта? Что она несет?! Мы с Ростовцевым слышали отдаленное бормотание двух людей.

Нет, наш молодой.

Ты меня точно не разыгрываешь?

Голос Марии звучал очень взволнованно и испуганно.

Я старался не отвлекаться.

Слушай, нет времени рассуждать. Можешь помочь мне слышать лучше?

Это Мария умела. Спустя пять секунд мне в уши полился настоящий поток звуков. Воздух со свистом выходил у меня из ноздрей. Сердце Ростовцева глухо звучало у него в груди. В квартире под нами работал телевизор. В ванной со звонким шлепком капала вода из плохо закрытого крана. Разговор людей на кухне слышался так, как если бы он проходил в метре от меня.

Пока все было спокойно. Я жестом ладони задержал Ростовцева, но это не требовалось. Мой молодой напарник был напряжен и весь во внимании… но нетерпения все же не проявлял.

Я тоже услышала… Но я не чувствую второго собеседника… Саша, будь осторожен. Я никогда не встречалась с таким. Я впервые не ощущаю присутствия человека.

Это меня заинтриговало, но я отмахнулся от лишних мыслей. Сейчас необходимо было четко и быстро произвести задержание.

Судя по ритмичным шипящим звуком, «санитар» как раз измерял Коваленко давление.

– Сто семьдесят на сто сорок. Многовато, Анатолий Егорович.

– Так мне лет-то, молодой человек…

– Давайте сбросим, дедуль. Сделаем укольчик, вам полегчает.

– Да мне и так хорошо, – дед пробовал отпираться.

Я услышал, как надрывается упаковка одноразового шприца, затем с щелчком прокалывается крышечка пробирки с препаратом.

Все, теперь можно брать с поличным. Я кивком головы попросил Ростовцева следовать за мной и быстро, но стараясь не топать, направился на кухню, выставив пистолет перед собой.

Мы подоспели вовремя. «Санитар» сидел к нам вполоборота и держал в руке наполненный шприц.

– Милиция, не двигаться! – приказал я. Преступник послушно застыл. – Положи шприц на стол. Медленно.

«Санитар» выполнил мое приказания. Это был молодой стройный мужчина с приятными чертами лица. Помимо докторского саквояжа в руках, у преступника был еще один обязательный врачебный атрибут – белый халат.

– Долго вы, – укоризненно сказал Анатолий Егорович. – Я уже собирался в голос визжать «помогите».

– Вы молодец, – похвалил я старика. – Отлично справились.

Я достал наручники и бросил их «санитару» на колени.

– Застегните браслет на правой руке.

– Я обычный врач… – начал объяснять он, но я перебил:

– Следствие разберется, – холодно и резко ответил я. – Застегивайте.

Чутье мне подсказывало, что это именно наш клиент. В воздухе было какое-то странное напряжение, словно вот-вот должно было случиться что-то плохое и необычное. Возможно, мы имеем дело с психопатом. Поэтому Маша его не видела.

Он не психопат. Психопаты отличаются от нормальных людей, но я их вижу. Я имею в виду, не только простым зрением.

Маша, не сейчас.

Прости. Не мешаю.

Я слегка расслабился только, когда заключил в наручники и вторую руку преступника. Поставил оружие не предохранитель и убрал во внутренний карман куртки. Достал из кармана пакет с застежкой, пару белых хирургических перчаток и торжественно вручил все это Ростовцеву.

– Дмитрий Иванович, произведите изъятие улик, пожалуйста, – сказал я и показал пальце на кухонный стол.

Мой молодой напарник неуклюже нацепил перчатки, перепутав правую с левой и осторожно взял шприц.

– В шприце находится обычное успокоительное… – подал голос «санитар», но я рявкнул в ответ, снова перебив:

– Экспертиза покажет.

Я обратил внимание на Диму. Он недоуменно держал шприц в руках, не зная, как его положить в пакет правильно.

– Колпачок надень, – подсказал я. – А то пакет проколется.

Дмитрий залез в саквояж и достал еще один одноразовый шприц.

– Александр, а здесь молоток, – обрадованно сказал он.

– Отлично! Его не трогай, пусть криминалисты займутся. Вдруг там остались следы… В трещинах между рукоятью и бойком.

– Это для проверки рефлексов, – буркнул «санитар», но уже совсем без огонька.

– Я думал, он должен быть резиновым, – сказал я.

Преступник пожал плечами. Гордо поднял голову, как будто что-то для себя решил.

– Маловато у вас понятых… – с улыбкой сказал он. – Только старый дед.

Вот как он теперь заговорил…

– Расслабься, выблядок, – ответил я. – Думаешь, я понятых для тебя не найду?

– О, я в этом нисколько не сомневаюсь. Вы мне уже и молоток подбросили, и шприц. У вас все схвачено.

Маша, можешь повлиять на него? Хочу, чтобы он вслух нам пропел про свои деяния.

Я уже собрался вытащить диктофон и включить запись, но Мария расстроенно сказала:

Ничего не могу сделать. Я его совсем не ощущаю.

До сих пор не видишь?!

Вижу, потому что на него смотрят три человека. Вижу вашими глазами. Но не сама. Он как призрак – как только я фокусируюсь, сразу пропадает. Остается только какая-то едва заметная дымка. Это Особенный человек.

Это слово Маша произнесла как будто с большой буквы. Мне не нравился этот новый термин – я не хотел считать эту мразь «Особенной».

«Санитар» смотрел на меня, как на грязь под ногтями. Сколько высокомерного презрения… У него объективно не было шансов отвертеться, но меня бесконечно бесил этот хамский взгляд.

Маша, если не можешь сделать его сговорчивым, добавь мне восприимчивости.

– Зачем убивал? Можно было просто обнести, – спросил я.

– Не понимаю о чем вы говорите.

Едва заметная морщинка в уголке рта. Зрачки дернулись на десяток микрон. Неестественный взгляд прямо мне в лицо. Убийца хотел показать, что он не лжет. В нормальном случае люди стараются избегать взгляда глаза в глаза.

– Боялся, что опознают? Ты медбрат, работаешь в больнице…

Вообще никакой реакции. Я ткнул пальцем в небо. Потому что старался мыслить рационально, потому что ставил себя на место преступника.

Ограбление не было его главным мотивом. Передо мной сидел самый настоящий серийный убийца. Из тех, что убивают людей, как раздражающих комаров. Самый настоящий психопат.

Я схватил его за шиворот и швырнул в коридор. Не знаю, откуда силы взялись – я его веса почти не ощутил.

– Не надо! – крикнул Ростовцев, но я наотмашь ударил салагу кулаком в лицо, чтобы не мешал, и Дмитрий, словно пушинка, отлетел в сторону.

После моего броска «Санитар» упал на спину и ударился затылком. К сожалению, не умер, но и встать не пытался. Стонал от боли, пытаясь прийти в себя. Я сел ему на грудь и с размаху впечатал кулаком в лицо. Старался бить максимально хлестко и сильно, в район левого глаза – если не выбить, то по крайней мере непоправимо повредить.

Вкладывал в свое движению всю силу, весь свой вес.

После второго удара кожа на его скуле разошлась, а мой кулак ощутил приятную боль.

Я хотел продолжать до тех пор, пока кулак не упрется во внутреннюю поверхность тыльной части черепа.

Третий удар не состоялся. Моя рука просто зависла в воздухе. Мария сидела рядом и удерживала ее. Хотя она не прилагала никаких усилий, я не мог пошевелиться.

– Прости, – сказала она. – Я ненадолго утратила контроль. Слишком сильные эмоции

Где-то внутри уже разливалось ощущение покоя и стабильности. Я успокаивался, все, что бурлило во мне еще несколько мгновений назад, казалось теперь неважным.

Я оглянулся на свидетелей моей вспышки ярости. Коваленко осуждающе смотрел на меня из кухни. Ростовцев стоял рядом, наморщив лоб от боли, и закрывал лицо рукой. С его подбородка капала кровь – похоже, я сломал ему нос.

Дмитрий сориентировался первым.

– Вот ведь сволочь, – сказал он сквозь ладонь. – Сопротивлялся задержанию. Еще и меня ударил… Вы видели, Анатолий Егорович? – спросил он у старика.

– Так все и было, малой. Крепко тебя этот пидор в халате приложил. Хорошо хоть, капитан его успокоил.

С тех пор я относился к Дмитрию Ростовцеву с признательностью и ощущением непогашенного долга за то, что он меня прикрыл.

А Дмитрий относился ко мне с некоторым уважением и внешней доброжелательностью, за которыми, тем не менее, жил тщательно скрываемый страх.

***

После поимки «санитара» мы стали героями. Я считал, что незаслуженно – нам просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Ни я, ни Ростовцев не могли знать, что все так сложится.

Дмитрий долгое время ходил гоголем, пользуясь повышенным вниманием молодых студенток из своего университета. Пока шел процесс над «санитаром», мы иногда встречались в суде – и за то время он успел сменить трех подруг. Все понятно – в таком возрасте ты не ждешь искры от «той самой» женщины, ты настойчиво ищешь «ту самую» среди многих, а искры летят почти ото всех.

Анатолий Егорович попал в местную газету, получил награду от муниципалитета и даже личную благодарность от губернатора. На этом фоне ему удалось наладить общение с семьей. Я с ним подружился и иногда заходил в гости поговорить «за жизнь» и приговорить бутылку на двоих. Внуки и дети от разных жен одинаково гордились своим дедом – ранее нелюдимым и чужим, а теперь героическим, настоящим… Думаю, он был счастлив своим последние пять лет жизни, что ему оставались.

«Санитара» звали Владимир Смирнов, и он оказался ничем не примечательным медбратом из второй городской больницы Энска. Глаз я ему, к сожалению, не испортил. После недолгого и профессионального допроса в части убийств он сознался сам, другие – те, где он не смог подтвердить алиби – ему накинули довеском. При обыске нашли большое количество философской нигилистической литературы. Смирнов оказался версией Раскольникова, которому не было стыдно. В итоге, «право имеющий» медбрат был опущен до «твари дрожащей» и переехал на ПМЖ в Соль-Илецк. Больше я о нем ничего не слышал.

Мария долгое время считала его единственным «Особенным». Наблюдала за ним внимательно, пока он не выехал за пределы зоны, ограничивающей ее возможности. На тот момент – около пятисот километров. Но, начиная с середины двухтысячных, такие люди стали попадаться чаще. Это пугало и волновало Машу. Она начала свое расследование, косвенно отслеживая Особенных, насколько это было возможно – ведь для нее они были практически невидимыми. Нужны были помощники.

Я по-прежнему оставался ее глазами и ушами, но вскоре перестал быть особенным (в обычном смысле, без кавычек).

Мария рассказала мне, что открылась другому человеку. Ее выбор пал на Анну Точилину. Машу впечатлила доброта, отзывчивость, высокое чувство ответственности и уровень компетентности доктора, несмотря на относительно молодой возраст. Пока Поля ходила в женскую консультацию, Маша внимательно присматривалась к ее врачу, и Анна показалась ей очень хорошим человеком.

Как мне рассказала Мария, Анна отнеслась к открывшимся ей возможностям с большим восторгом и проявила стремление помочь во всем разобраться. Ее пленила тайна, ей хотелось приключений…

Со временем она получила, что хотела.

К сожалению, Марии не всегда удавалось хорошо разбираться в людях. Она часто думала о них лучше, чем они были на самом деле. Анна была первой, но не последней Машиной ошибкой.

Но кто же знал, что оно так повернется? Мы же не пророки и не боги.

Иначе мы бы так много сделали по-другому…

X 19 ноября 2008 года

Наше второе совместное с Дмитрием Ростовцевым дело едва не закончилось для меня преждевременной гибелью. Никогда ранее, да и позже, пожалуй, я не был столь близок к своему внезапному концу. И, главное, ничто не предвещало…

К тому времени Дмитрий уже создал себе странную репутацию «рок-звезды» прокуратуры и милиции Энска. Отработав несколько лет, и вполне результативно, он перевелся на должность внештатного сотрудника. Я не понимал, почему он предпочел потерять в должности и зарплате. Вряд ли премии у него были какие-то запредельные.

Но Ростовцев оставался на хорошем счету у начальника нашего РОВД, полковника Устюгова – за результативность. Конечно, не все дела раскрывались, это просто невозможно, но статистически наличие Дмитрия в качестве консультанта существенно повышало шанс на успех. В прошлом году Устюгова убили, как принято говорить, «по причинам, связанным с профессиональной деятельностью». На Ростовцеве это практически никак не сказалось, репутация уже была создана и работала на него. К делам об убийствах Дмитрия по-прежнему привлекали достаточно часто.

Но это было дело о пропаже человека – Анастасии Гусевой. Молодой девушки, студентки пятого курса гуманитарно-педагогического факультета Энского государственного университета. С фото на меня смотрела тихая скромница в очках, чем-то напоминающая мою Полю в молодости. До поры до времени все двигалось рутинно, скучно и безнадежно – оперуполномоченные системно опрашивали членов семьи, друзей, приятелей и просто знакомых – но результата не было.

Ростовцев ворвался в это болото с необычайной энергией. Обычно он брался за дела об убийствах, а здесь возник, словно чертик из табакерки. Как будто бы сам, без приглашения. Впрочем, что девушку убили, мы, естественно, подозревали. Так оно и оказалось.

Я не планировал тратить тот субботний день на работу, но был рад звонку Ростовцева. Мы с Полей практически не общались в то время, и мне было просто невыносимо находиться с ней рядом. Такая холодная, ко всему безразличная… Пустая. Маша поддерживала жизнь в ее теле, но душа у Полины, как мне тогда казалось, уже умерла.

Я сухо извинился, что должен уйти по работе, жена сухо улыбнулась и сказала, что извиняться не за что.

Ну и хорошо. Я поспешно вышел из дома, забыв поцеловать Полину. Вспомнил, когда закрыл за собой дверь. Но возвращаться из-за такой ерунды не стал. Вместо этого перезвонил Ростовцеву.

– Спасибо, что берешься. Нужно снова допросить мужа Гусевой, – пояснил мне Дмитрий по телефону. – Я сейчас не в городе, не могу помочь, извини. Ты должен подробней расспросить о его алиби.

Муж у нас, конечно, сразу попал под подозрение. В случае смерти или пропажи человека, супруг или супруга подозреваются в первую очередь, это нормально.

Хотя подождите… Скорее, это ненормально. Но, увы, имеет свои основания.

– Мы уже проверяли, – ответил я. – Был у друга, тот подтвердил. Да и соседи. А пропавшую девушку в это время видели в университете, и тоже свидетель есть.

– Скажем так, у меня чутье… – Ростовцев ненадолго замялся, а потом добавил – Короче, просто зайди к нему, расспроси четко по времени, в какое время он отправился в гости пьянствовать. Потом позвонишь мне и расскажешь. Все обстоятельства почти сложились. Я с Поварницыным сам свяжусь.

Егор Поварницын был следователем прокуратуры и хорошим знакомым Ростовцева. Если Дмитрий собрался его подключать, значит, речь шла уже об убийстве. Интересно, какие у него были основания так считать? Одних подозрений мало.

Я обратился за помощью к Марии. Теперь у нас были деловые отношения. Хорошее восприятие помогает при расследовании. Я замечаю мельчайшие детали при осмотре места преступления, оцениваю самые мимолетные реакции тела при допросе подозреваемого. Маша никогда не отказывала мне в помощи. Иногда даже влияла на подозреваемого в плане получения признания. Если человек не был психопатом, то под действием жесточайших угрызений совести, он быстро раскалывался.

Я понимал, что помощь эта не бескорыстна, и должок еще придется вернуть. Но относился к этому нормально, а вот Машу это угнетало. Она говорила, что я ей ничего не должен, а данное когда-то обещание она не требует исполнить.

Будто ей обязательно требовать. Порядочные люди выполняют свои обещания без всяких требований. Я всегда считал себя порядочным человеком и стремился соответствовать своим представлениям о порядочности.

Олег Гусев был удивлен и даже обрадован моему звонку. Живо поинтересовался новостями о пропавшей жене и расстроился их отсутствием. По крайней мере, убедительно сделал вид. Мяться не стал и без всяких отговорок пригласил к себе домой.

Мне не нравился Олег Гусев. Дело было не в том, что он был старым козлом, променявшим первую жену на студентку младше его аж на тридцать лет. Я за такое не осуждаю, потому что могу понять. Мне не нравился его характер, какой-то яркий, артистический темперамент, как по мне, неуместный для профессионального ученого.

Благодаря Маше, я отлично считывал нюансы речевых интонаций взволнованного пропажей жены мужчины. И я не видел в них себя… Если бы, не дай бог, пропала Поля, во мне вряд ли было бы столько кипучей энергии.

Со стороны все выглядело нормально. Заботливый муж забил в колокола на следующее утро после пропажи Анастасии, едва вернулся домой. Даже подключил какие-то связи через университет. Поднял на уши всю полицию, заставив искать пропавшую в первый же день, что обычно не случается, когда пропадают взрослые люди.

Я не допрашивал его до этого дня. Но с первого же взгляда смутно заподозрил. Впрочем, подозрения к делу не подошьешь.

– Проходите, проходите, – засуетился Гусев, едва открыв дверь. Нервно пожал мне руку, когда я вошел и представился. – Есть какие-нибудь новости?

– Пока нет, – сухо ответил я. – Мне нужно просто уточнить несколько деталей.

– Конечно, все, что необходимо, – поспешно ответил Гусев и пригласил меня на кухню. На плите уже стоял чайник. Синие лепестки газового цветка горячо облизывали его эмалированное дно.

Гусев был суховатым зрелым мужчиной пятидесяти восьми лет. Несмотря на серьезный возраст, довольно опрятен и подтянут. Выглядит моложе своих лет и на зависть уверен в себе. Но нервные и резкие движения выдавали волнение.

– Вам чай или кофе? – спросил меня хозяин дома.

– А молоко у вас есть?

– Есть.

– Тогда лучше кофе. С молоком.

Пока он наводил мне напиток, я сел за стол и мысленно обратился к Маше: что скажешь?

Саша, у нас проблемы.

Что ты имеешь в виду?

Гусев – особенный. Я не чувствую его. И не могу повилять.

Неприятная неожиданность. Но ничего, решил я – поработаю самостоятельно. В конце концов, так делают все люди.

– Скажите пожалуйста, Олег Николаевич, почему вы так уверены, что с Анастасией случилось что-то плохое?

Он поставил передо мной чашку и сел напротив. Бросил взгляд на мою правую ладонь, заметил кольцо.

– Скажите, Александр, вы любите свою жену?

– Очень.

– Тогда почему вы спрашиваете? Вы бы не волновались?

– Конечно, волновался бы. Но я могу предположить, что вы, например, поссорились, и Анастасия временно гостит у друзей или мамы.

– Вот только мы не ссорились. И всех родственников и друзей я сразу же обзвонил. Я очень боюсь за возможный исход… Вы даже не представляете, как я хотел бы быть неправым.

– Ваша супруга нормально отнеслась к вашему уходу на целую ночь? Вы оставили ее одну.

– Послушайте, я уже не мальчик. Хожу, когда хочу и куда хочу. Мог бы и с Настей, но ей наши старческие преподавательские посиделки неинтересны.

– Кстати, о посиделках. Скажите, пожалуйста, точное время, когда вы пошли в гости к Аркадию Валерьевичу?

– Около десяти часов вечера.

– Вы довольно точны.

– Разве это плохо? Послушайте, меня уже допрашивали… Я понимаю, это ваш долг. Но вы должны найти мою Настю, и лишний допрос этого никак не приближает.

Он меня невыносимо раздражал. Вообще, это недопустимо по отношению к подозреваемым или свидетелям. Дело не в морали, это с профессиональной точки зрения неправильно. Если человека не расположить к себе, то и результат допроса будет околонулевой.

– Я согласен с вами абсолютно, – примирительно сказал я. – И хочу сказать, что вы вне подозрений. Алиби ваше подтверждается и Аркадием Валерьевичем, и записями с камер. Но это может быть важно с другой точки зрения.

– Что вы имеете в виду? – он наклонился вперед, изображая внимание. Я понял, что с ним было не так. Он не волновался, не интересовался. Гусев изображал, но переигрывал. Он был талантливым актером, но против восприятия, улучшенного Машей, был бессилен. С ним было что-то не так.

– Если случилось что-то плохое, мы должны рассматривать вариант, при котором мог иметь место злой умысел постороннего человека, – сказал я. – А для этого мы должны найти точное временное окно, когда преступление могло совершиться. Скажите, пожалуйста, у вашей жены были враги?

Он яростно замотал головы.

– Настя – самый добрый, тихий и нежный человек на всей этой земле. Не было у нее врагов.

– Простите за некоторую неделикатность… А близкие друзья. Совсем близкие. Вы понимаете, о чем я.

– Понимаю, – ухмыльнулся Гусев. – Это все возраст. Считаете, что я не удовлетворяю молодую жену.

– Я такого не говорил.

– Перестаньте. Вы подумали. Но дело не в этом. Я понимаю, что у молодой женщины могут быть потребности, которым я не вполне соответствую. Но это не наш случай, поверьте.

Похоже, что Гусев действительно гордился своей сексуальной дееспособностью. По крайней мере, сейчас я переигрывания не чувствовал.

– Я бы принял необходимость в молодом любовнике, но этого не требовалось. Вы поймите, Настя была уникальной, волшебной. Ее интересовала прежде всего духовная близость. Единство родственных душ. Я после развода не думал, что когда-либо с женщиной сойдусь. А тут нашел свой идеал – умную, тонкую, культурную. Зато теперь ее потерял, – горько закончил он.

Я отпил свой кофе. Мягкий молочный вкус. Мой собеседник пил черный, и не морщился. Я не видел, как он добавлял туда сахар.

– Вы так уверенно говорите… Не отчаивайтесь, – подбодрил я его.

Он расстроенно махнул на меня рукой.

– Вы ее просто не знаете. Настя была такой домашней, скромной… Это совершенно на нее не похоже. Я уже готов к худшему.

Я почувствовал в кармане привычную вибрацию звонка, вытащил мобильник. Это был Ростовцев.

– Саша, ты сейчас у Гусева дома? – сразу спросил он.

– Да.

– Дай ему телефон. Мы нашли Настю.

Гусев нервно вздрогнул. Я отдал ему мобильник, и он дрожащей рукой поднес его к уху. Не похоже, чтобы этот страх был искусственно сыгранным. После первых же слов Ростовцева, только что овдовевший муж закрыл лицо свободной рукой.

– Когда опознание? – спросил он глухо, когда чуть успокоился. Я не слышал ответ Дмитрия. – Спасибо, я вас понял. Поймите, мне трудно ждать несколько часов. Я могу выдвигаться в морг прямо сейчас?.. Хорошо, так и поступим.

Гусев вернул мне телефон и поднялся из-за стола.

– Я должен собраться. Вы допивайте кофе, если хотите, – сказал он и вышел из кухни.

Я поднес телефон к уху и подошел к окну. Снег заставил улицу выглядеть удивительно чистой и ухоженной. Но под снегом притаилось собачье дерьмо и черная грязь. Весной все это попрет наружу. Не так уж и плохо. Человеческая подлость прет наружу круглосуточно и круглогодично.

– Что говорят криминалисты? – спросил я. – Как она умерла?

– Гусев меня не слышит? – тихо спросил Дмитрий.

– Нет, он одевается в другой комнате, – шепотом ответил я.

– Тогда слушай. Криминалисты только начали работу, но мне причина смерти уже понятна. Ее задушили кожаным ремнем. Очень педантично и аккуратно, заранее все спланировав. Скорее всего, ночью, когда уснула.

Почему он всегда знает так много подробностей? И что характерно, как правило, угадывает.

– Если все так, как ты говоришь, то это…

– Да, это Гусев.

– Но у него алиби…

– Нет никакого алиби. Экспертиза покажет, что ее убили как минимум на день раньше, чем она пропала. Если бы тело полежало еще немного, время смерти было бы определить невозможно.

– Ее же видели в университете.

– Ты читал показания? Видели только мельком и не разговаривали. Это была просто похожая девушка. Возможно, Гусев нанял или уговорил кого-нибудь из студенток, а, может, просто совпадение…

Мою спину пронзила резкая и сильная боль. Ростовцев говорил что-то еще, но я уже не слышал – телефон выпал из ослабевшей руки и разбился о напольную плитку. Сперва я подумал, что это стрельнуло в спине, просто неожиданно сильно, но второй такой же обжигающий удар и ощущение присутствия постороннего человека сзади, вмиг вывел меня из равновесия.

Я тут же почувствовал, как все вокруг замедлилось, субъективное течение времени изменилось, давай простор на обдумывание своих действий, когда цена ошибки слишком высока.

Боль растворилась во внезапно подступившей эйфории и осталась где-то на краю сознания. Мария оперативно вмешалась, а значит, болевой шок мне не грозит. Я резко развернулся и оттолкнул от себя Гусева. Он не ожидал от меня такой прыти, споткнулся об стул и грохнулся на пол. Это дало мне драгоценные мгновения на то, чтобы вытащить пистолет. К тому моменту, когда убийца встал, я выстрелил в потолок и приказал ему стоять на месте.

Он все еще держал окровавленный нож в руке, но взгляд неотрывно смотрел в дуло «Макарова», который я направил ему в грудь. Даже если бы он дернулся, вариантов избежать пули не было – слишком маленькое расстояние, чтобы промахиваться.

– Брось нож, – крикнул я, и Гусев послушно кинул его на пол. – Два шага назад!

Гусев попятился к коридору и остановился в проходе.

Все очень плохо, Саша.

Не пугай, Мария. Разное бывало.

Такого еще не было. Ты очень сильно ранен.

Насколько?

Он разорвал тебе почку, порезал печень, вспорол брюшную полость. Ты истекаешь кровью.

Я бросил косой взгляд на пол. У моей ноги не спеша растекалась алая блестящая лужа. Выглядело так себе, но я храбрился.

Маша, я ничего особенно страшного не чувствую.

Еще бы. Ты сейчас под лошадиными дозами дофамина, адреналина и эндорфина.

Отлично. Вот и держи меня в таком состоянии. Соседи слышали выстрел и вызвали полицию.

Александр, ты должен меня очень внимательно выслушать. Если я продолжу держать тебя в тонусе, то просто не выдержит сердце. Ты должен вырубиться. Но если этот человек будет в это время находиться рядом, он тебя без сомнений убьет.

– Я сдаюсь, – пролепетал Гусев и поднял руки. Но я не обратил особого внимания. Я говорил с Машей.

Ты не можешь знать это наверняка. Он особенный, его мысли тебе не прочесть.

Ты прав. Не могу. Но и ты не можешь знать… Саша, ты должен убить его. Нельзя рисковать.

Маше было органически противно любое насилие. Даже влиять на мое настроение ей казалось чем-то стыдным и нечестным. Что уж говорить об убийстве.

Мне вспомнился девяносто первый. Мое первое убийство. Тогда я то ли испугался, то ли растерялся… Запутался. Но здесь другое дело. Я целюсь в человека, который уже бросил оружие и поднял руки. Целюсь, потому что женщина, которую я вживую никогда не видел и с которой виду внутренние диалоги, считает, что так поступить надежней.

Кто сказал, что он обязательно убьет меня, когда я свалюсь без сознания? А вдруг он просто сбежит?

А вдруг нет?

Я продержусь.

Ты стоишь на ногах только потому, что есть я. Любой врач тебе скажет, что это медицинское чудо – при твоих-то ранах. Но на некоторые чудеса неспособна даже я. Мертвого тебя я воскресить пока не силах.

Буду держаться, сколько смогу.

Каждая секунда сокращает твои шансы, расходует бесценные ресурсы организма. Скорая сделает тебе переливание, дальше мы с тобой справимся. Но до скорой еще надо дожить. Решайся, Саша!

Ее доводы были разумны, рациональны, логичны. И я решился. Сжал зубы и четырежды выстрелил Гусеву в грудь. Никаких полумер и компромиссов вроде простреленных коленей. Так будет только подозрительней.

Все просто – он так сильно хотел убить меня, что даже предупредительный выстрел не задержал его слишком надолго.

Экспертиза подтвердит.

Да и кто меня осудит, по хорошему счету? Люди только похвалят. Всем нравится, когда убийцы платят по счетам. А счет за хладнокровное предумышленное убийство может быть только один, не так ли? И Гусев его только что оплатил.

Я выронил пистолет и рухнул сквозь пол в спасительное забытье.

XI Февраль 2009 года

Физические раны заживали на мне, как на собаке. Что до душевных, то тут все было еще лучше. Я был искренне благодарен Олегу Гусева за то, что он поковырялся ножом в моем теле, потому что это снова сблизило меня с женой. Столкнувшись с реальной возможностью меня потерять, Поля преобразилась, как будто очнулась, вернулась ко мне прежняя…

Ей уже недолго оставалось, но, по крайней мере, в эти последние месяцы мы были по-настоящему счастливы. Как когда-то. Как раньше.

Несмотря на то, что я уже встал на ноги и мог относительно без проблем передвигаться, ранение все же было достаточно тяжелым, чтобы я мог до конца восстановиться за три месяца. И программа реабилитации у меня была специфической.

Я сидел в приемной у самого настоящего психотерапевта. Его звали Игорь Сафин, и в нашем городе он был довольно крупной фигурой. Помимо основной профессии, Сафин являлся удачливым бизнесменом и крупным меценатом. Имел друзей и в администрации нашего маленького города, и в областном УВД. Все это позволило запустить региональный проект о психологической реабилитации сотрудников органов внутренних дел, и я оказался одной из жертв данного проекта.

Разумеется, ни в какой реабилитации я не нуждался. Тогда, в начале девяностых, мне действительно пригодилась бы помощь, но сейчас совсем другое дело.

Я не испытывал мук совести за совершенное убийство, так как оно не противоречило моему внутреннему моральному компасу. Никаких новых фобий у меня тоже не появилось – я относился к смерти как к чему-то естественному и неизбежному, а потому считал, что бояться ее неразумно. Психотерапевт был мне не нужен. Но раз начальство приказало – кто я, чтобы спорить?

Молодая и красивая секретарша в деловой юбке и обтягивающей белой блузе, подчеркивающей ее обширные достоинства, нежным голосом пропела мне пройти кабинет.

Насколько я знал, психологическая помощь для милиционеров осуществлялась Сафиным на благотворительных началах, но какой-то благодарности я не испытывал.

Я был достаточно взрослым, чтобы понимать – бесплатно ничего не бывает. Пусть Сафин получал не деньги, но влияние, рекламу, хорошие знакомства. Умному человеку так даже лучше – деньги приложатся сами собой.

Игорь Сафин крепко пожал мне руку и предложил присесть. Я представился и спросил у Маши – она была здесь, со мной – что она думает об этом человеке.

Не могу ничего сказать, Саша.

У Марии был расстроенный голос.

Особенный?

Да.

Многовато их попадается в последнее время.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался Сафин. – Послеоперационное восстановление идет хорошо?

– Спасибо, Игорь Николаевич, нормально. Чувствую себя лучше нового.

– Ну, это уж вряд ли, – усмехнулся он. – На одной-то почке.

Очевидно, он неплохо подготовился к разговору и знал мое физическое состояние.

– Хорошо, что у меня их оказалось две, – весело ответил я.

– Рад, что для вас стакан наполовину полон.

– Может, вы меня тогда сразу и отпустите? – с надеждой спросил я, изображая самую искреннюю и открытую улыбку, на которую был способен.

Но Игорь Сафин был слишком опытным специалистом, чтобы его можно было так легко провести.

– Нет, Александр, так не пойдет. Я же все-таки искренне радею за свое дело. Халтурщиков и так хватает. Я не верю, что убийство человека может быть для вас легко.

– Это и не было легко. Меня тяжело ранили, я сам едва не погиб.

– Я не это имею в виду.

– А что? – спросил я с деланным удивлением, но, увидев встречную скептическую улыбку, сразу осекся. – Ладно, я понял. Вас интересует то, как я сплю. Грызет ли меня совесть.

– Совершенно верно.

Я покачал головой.

– Не грызет, Игорь Николаевич.

– Потому что Олег Гусев не первый человек на вашей совести?

Сафин хорошо подготовился.

– Нет. Потому что мне его не жаль.

– А почему?

– Он убийца.

– Возможно, в будущем он смог бы раскаяться, – пожал плечами Сафин. – Я знал нескольких убийц. Раскаявшиеся преступники в некотором смысле могут быть нравственней обычных обываталей.

– Раскаяние должно быть действенным. Явка с повинной, сотрудничество со следствием, готовность принять наказание. В этом случае не было ничего даже близко похожего.

Игорь Сафин кивнул.

– Вот об нам и стоит поговорить, – сказал он. – Вы лишили человека жизни, но не испытываете в связи с этим чувства вины. Вас это не пугает?

– Он заслужил.

– При жизни человека судит земной суд, после смерти – небесный. Но вы не входите в судейскую коллегию этих учреждений.

– Земной суд меня оправдал, – перебил я.

– А я не ставлю под вопрос юридическую классификацию ваших действий. Психотерапевт не ставит даже нравственных оценок. Я хочу понять, насколько вы способны выполнять свои должностные обязанности.

– Чтобы такое не повторилось?

– Едва ли это в моих силах. Но я хочу знать, что в критической ситуации вы примените оружие не потому, что так уже делали, а потому что другого выхода не будет.

– Я вас понял. Но откуда вы будете знать?

– Ниоткуда. По наитию, – улыбнулся Сафин.

Дверь в кабинет открылась и в проеме показалась его секретарша.

– Игорь Николаевич, тут Рашид Рустамович звонит. Говорит, очень срочный вопрос.

Рашид Рустамович – это не очень распространенное сочетание имени и отчества для Энска.

У министра строительства правительства Иркутской области такие имя и отчество.

Интересно, с чего это Марии знать, как зовут членов правительства нашего региона. Я даже председателя не знаю.

– Дашенька, у него всегда срочный вопрос. А у меня срочный клиент.

– Ну, это ж социальный, – пренебрежительно сказала она, и я увидел, как в глазах Сафина вспыхнул огонь.

– Ну и что? – спросил он, но в тихом голосе явственно звучал металл. – Скажи, я перезвоню.

Когда она закрыла за собой дверь, я спросил:

– Социальный – это значит не «частный», я правильно понимаю?

– Да, Александр. Я уже дорос до такого возраста, когда понимаешь естественность и необходимость помогать обществу в котором живешь.

– Вы производите впечатление состоятельного человека. Почему бы не помогать деньгами?

Психотерапевт усмехнулся.

– Деньги переоценивают. Деньги нужны, чтобы о них не думать. Если бы душевное спокойствие можно было купить за деньги – оно стоило бы довольно дорого.

– Судя по вашему положению, люди готовы платить.

– Вот именно, и платят они достаточно, чтобы я мог позволить себе помогать тем, кому это действительно необходимо. Например, вам.

– А вашим обычным клиентам разве помощь не нужна?

Сафин задумался.

– Да, прозвучало немного цинично. Как вам сказать… по-разному. Поймите, все познается в сравнении. Вот мой типичный случай. У меня был крупный бизнесмен, который перестал испытывать влечение к женщинам. Ни к жене, ни к любовнице. Боялся, что он латентный гомосексуалист.

– А оказалось?

Он пожал плечами.

– Да хрен его знает. Меня это не интересовало.

– Не понял, – я искренне недоумевал.

– Вы совершаете ту же ошибку, что и он. Дело же не в том, какая у него ориентация. Дело в том, что утрату либидо он связывает именно с ней, а это в корне неверно. У него просто было предельно деловое отношение к жизни – в том числе, и семейной. Сначала его покинула любовь, затем прочие формы эмоциональной близости, а затем исчез и секс. Если вы не гиперсексуальны, то в конце концов вам надоест менять партнеров, и вы добровольно уйдете в целибат.

– Трудно поверить.

– Я и говорю, – ухмыльнулся Сафин. – Нам бы их проблемы.

– И чем же все закончилось?

– Да хорошо все кончилось. Он развелся с женой и бросил любовницу. Стал уделять работе меньше времени. Через год нашел женщину, которую полюбил. Теперь снова счастлив, его либидо в порядке, скоро у него родится ребенок. Надеюсь, в этом кабинете я его больше не увижу.

– А какой тогда случай для вас тяжелый?

– Например, ваш.

– Но вы же ничего обо мне не знаете.

– Я знаю, что вы убили человека.

На колу мочало, начинай сначала.

– Мы уже говорили об этом. Мне кажется, я четко сказал, что мне помощь не нужна.

– Сказали, да. Скажите, вы начинали работу в органах в начале девяностых?

– Так точно.

– Еще до развала?

– За пару лет до.

Сафин задумался, будто что-то просчитывал.

– Когда все покатилось под откос, почему вы не ушли?

Я посчитал этот вопрос очень странным.

– А почему я обязательно должен был уйти?

– Конечно, необязательно. Но это было бы неудивительно, скажем так. Когда криминал в стране стал таким же привычным и обыденным явлением, как осенний дождь, разве работа в милиции не растеряла свой романтично-героический флер? Поймите меня правильно – я глубоко уважаю ваше дело, но мент в те годы воспринимался как какой-то изгой, не сумевший правильно устроиться в жизни. Мне всегда казалось, что в то время работали либо фанатики своего дела, либо – уж простите – такие люди, которых в бандиты не взяли из-за чрезмерной глупости или жестокости.

Сафин косил «под дурачка», провоцируя меня на откровенный ответ.

– У вас очень странный и поверхностный взгляд, особенно для человека вашей профессии. Всех героев-фанатиков в милиции новой России, к сожалению, очень быстро убили. Других, тупых и жестоких, я просто никогда не встречал. Большинство из нас просто тянут свою лямку. Есть кто-то более самоотверженный, есть и откровенное дерьмо, конечно. Но в целом мы простые нормальные люди с философией «делай, что должен и будь, что будет». Вы, конечно, всякое видели на своей работе… но, поверьте, люди лучше, чем вы о них думаете.

– Очень на это надеюсь…

Сафин хотел задать мне какой-то вопрос, но его прервал телефонный звонок.

– Извините, это сын звонит, – сказал он. – Нужно ответить, это займет всего минуту.

Сын – это не Рашид Рустамович, конечно. Я понимающе кивнул и откинулся на диван, глядя в потолок.

– Да, Руслан.... Нет, не нужно нервничать. Для Рашида паниковать – это естественно, норма жизни. Все предусмотрено… Да, ты правильно понимаешь, как все устроено…

Разговор был явно деловой, а не семейный.

Саша… С его сыном что-то не так.

Голос у Марии был странный, встревоженный. Удивленный.

Откуда ты знаешь? Ты же даже голоса его не слышишь.

Слышу. Потому что его слышишь ты.

Голос из мобильника в руках Сафина мной воспринимался как еле слышное бормотание.

Слышу – это громко сказано.

Этого достаточно, чтобы почуять неладное.

Поясни, что ты имеешь в виду.

Я сама еще не понимаю, что я чувствую. Постарайся узнать что-нибудь о его сыне.

Допросить своего психотерапевта?

Ты же следователь.

Игорь Сафин закончил разговор и положил телефон в ящик стола. Из-за того, что разговор был коротким и предельно конкретным, я ощутил печальное послевкусие утраченной эмоциональной близости.

– Простите за то, что отвлекся, – сказал Сафин.

– Ничего страшного, я понимаю. Дети, – усмехнулся я. – Наше благословение и проклятие.

– Говорите, как настоящий отец. Сколько их у вас? – ответил Сафин.

– У меня нет детей.

– Вот как? – Сафин удивился. – Можно задать личный вопрос – почему? Я знаю, что вы давно женаты.

– Мы оба хотели. Но бог не дал. Просто не повезло.

– Жаль. Оно того стоит. Много любви и радости, особенно, когда они маленькие. Потом они взрослеют и причиняют боль. Приходит тревога за их будущее… Но как бы то ни было – без этого я не чувствую себя живым.

– Вы разговаривали с сыном, как с партнером по бизнесу.

– В некотором роде он мой коллега. Тоже частный предприниматель, но в области фармацевтики.

– Ага! – довольно воскликнул я. – Конфликт интересов. Наверно, пропишете мне что-нибудь из его продукции.

– Похоже, милиционера из вас уже не вывести. Не обижайтесь, я в хорошем смысле. Вы правы, может, и пропишу. Но я вас предупрежу, предложу аналог другого производителя. Думаю, нам стоит свернуть разговор о моей семье и поговорить о вашей.

Прости, Маша, я пытался.

Ничего. Это к лучшему. Я думаю, нужно быть осторожным. Этот человек кажется опасным.

Мария порой плохо разбиралась в людях. Психотерапевт был совершенно безобидным.

Я заверил его в прекрасных отношениях с супругой, что было легко, так как являлось правдой. В итоге Сафин сообщил, что реабилитация мне не требуется, и расстались мы как хорошие приятели.

***

Прошло несколько дней, и мне стало ясно, что у Марии возник новый интерес – Руслан Сафин. Особенным он не являлся, но «прикоснуться» к его разуму у Маши все равно не получилось.

Мы разговаривали с ней во сне, и она отчаянно старалась визуализировать свои ощущения от восприятия сына моего психотерапевта.

Его образ стоял переда нами. Голова была опутана какими-то странными щупальцами, отдаленно напоминающими тонкие черные электрические кабели. Щупальца-кабели пульсировали и перемещались, скрываясь в черепе Руслана Сафина, проникая между его черных молодых волос. Другими своими концами кабели опутывали руки и ноги Сафина-младшего. У меня возникла ассоциация с нитями кукловода, только уходили они не вверх, а внутрь черепной коробки.

– Что это за киборг-убийца? – спросил я.

Мария грустно вздохнула, махнула рукой, и видение пропало.

– С тобой очень трудно что-то визуализировать. Наверно, лучше попытаться объяснить. Когда я проследила за этим человеком через его окружение, у меня сложилось странное ощущение, что настоящий Руслан Сафин заперт где-то глубоко внутри своего мозга, а управляет им кто-то другой.

– И как ты это поняла?

– Смотри, я тебе уже рассказывала – индивидуальность каждого из нас проистекает из взаимодействия двух практически независимых личностей, обусловленных разделением мозга на практически равнозначные полушария. Это взаимодействие не органично и не взаимовыгодно – левое полушарие всегда доминирует, правое – вынуждено подчиняться. Все умозрительные фрейдовские конструкции – бессознательного, сверх-Я и так далее – также разделены между ними. Сигналы у людей различаются, конечно, но не слишком сильно.

– Хорошо, а как у данного субъекта?

– У него только одна личность. И она работает совсем иначе, чем человек. Она вообще не кажется мне человеческой!

Мария говорила правду. Я первый раз в жизни видел ее настолько растерянной. Практически в панике.

– Маша, но скажи, как это возможно? Руслан Сафин – инопланетянин? Андроид?

– Нет. У него все прочие процессы точно такие же, как у тебя или меня. Те, что на автомате – дыхание, сердцебиение, обмен веществ. Но вот мышление…

– Может, он просто психопат?

– Мне попадались психопаты, я могу их отличить, если буду внимательно смотреть. И все же они люди. Знаешь, Саша… Мне кажется, в Энске творится что-то неправильное… Необычное. Заметил, как за последние дни стало много попадаться «особенных» людей. Возможно, это как-то связано с Сафиными. Теперь я точно знаю, что в Энске скрыта какая-то большая тайна…

Мне нужно больше людей. Вы с Аней молодцы, много помогаете и каждый по-своему… Но этого мало. Никогда не думала, что это скажу, но мне нужен союзник, который мог быть стать кем-то влиятельным. Больше возможностей для поиска ответов… Не сейчас, но в недалеком будущем.

– У тебя уже есть кто-то на примете? – спросил я, и Мария кивнула.

Именно тогда я первый раз услышал это имя – Олег Некрасов.

XII 2009-2012

Судя по рассказам Марии, вербовка Некрасова прошла как по маслу. Она описывала это так, будто он жил в ожидании чего-то необычного, сверхъестественного. Олег понравился Марии с человеческой точки зрения. Молодой и пока что испытывающий симпатию к окружающим людям – как по мне, необычно для политика.

Несмотря на расширение коллектива своих приспешников, Мария не говорила ни Олегу, ни Анне обо мне. Меня это полностью устраивало.

– Он рассчитывает расширить свои возможности восприятия, – восторгалась Маша размахом мысли своего нового друга. – Вплоть до… Саша, это звучит фантастически, но он жаждет обладать телепатией. Мечтает видеть людей насквозь, читать мысли и воспоминания.

Я ухмыльнулся прыти своего молодого коллеги, но выражение лица Марии меня озадачило. Она глубоко задумалась.

– Только не говори, что это возможно, – сказал я.

– Думаю, да. Конечно, этому нельзя научится, нужно очень глубокое вмешательство… Я бы никогда не стала ставить такие эксперименты на других людях. Но Олег готов рискнуть.

Удивительное рядом. Телепатия. Круто же. Жаль, Маша, ты сраный рак вылечить не можешь. Я не говорил это вслух, только подумал. Вот только я до сих пор забывал, что при общении с Марией между «подумать» и «сказать» разницы нет.

Он словно окрасилась в мутный синий цвет сожаления и тоски.

Прости.

Ее губы в отражении не шевельнулись, но я прекрасно расслышал мысль.

– Это совсем другое, – сказала она вслух.

Ну да. Мне оставалось только верить на слово. Все равно точно узнать я никак не мог.

Я называл нас – себя, Точилину и Некрасова – Машиными апостолами. Это очень раздражало Марию, но мне казалось довольно точным. Теперь, когда она взялась их учить (то есть экспериментировать… изменять, так точнее), сходство с Евангелием стало меня серьезно беспокоить. Я не хотел бы в таком участвовать. Апостолы… Кто из нас будет просто проповедовать, кто заложит храм новой веры, а кто предаст?

Сколько всего нас будет?

Мария скрывала от меня часть своих замыслов. Иногда я ощущал себя просто игрушкой, за которую ей нужно иногда подержаться, чтобы помнить о том, что она пока еще человек.

Говорят так – хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Маша была категорической атеисткой, а я вот сомневался. Мне казалось, Бог довольно мелочный и мстительный парень, вот и рушит планы Марии чисто из принципа. Подкидывает проблем там, где мы их не ожидали. Недобросовестная конкуренция, как она есть.

Впрочем, кошмар лета двенадцатого года – это был не наш план, а Руслана Сафина. Или того, что им прикрывалось.

У Марии планы были куда скромнее – нужно было войти в доверие к семье Сафиных и попытаться влиться в их бизнес, чтобы изучить все изнутри. Начать стоило с отца – тем более, нам вроде удалось найти общий язык.

Вскоре случай представился. И, как бы это кощунственно и стыдно ни было, поводом для обращения к психотерапевту стала смерть моей любимой жены.

Надеюсь, если Поля есть где-то там, она простит меня… Но, если честно, верилось мне в это с трудом.

Можно сказать, я даже был искренним в своей депрессии. Игорь Сафин любезно прописал мне набор антидепрессантов и витаминов. Но самое главное – мы занялись логотерапией. Никогда раньше о такой методике не слышал. Говоря кратко – заново искали смысл моей жизни после утраты жены. Нашли его в служении… Сам-то я служил Марии, так сказать, возвращал должок. Но для окружающих нужно было найти что-то еще.

Как-то само собой, незаметно для меня, наш диалог с Сафиным пришел к необходимости поучаствовать в создании «народных дружин» – так сказать, низовой милиции. Толком не знаю, кому в голову пришла эта светлая мысль – но горя от этой затеи город обильно впоследствии хлебнул.

Напрямую Сафин не имел к этому начинанию прямого отношения, но активно благотворил на благо города – так что сидящие на местном бюджете дружинники ни в чем не нуждались в том числе и через его подачки.

Предпочтение при формировании отрядов отдавалось действующим сотрудникам органов внутренних дел, чоповцам и бывшим военным. Структура напоминала армейскую – отделения, взводы, роты и так далее. К двенадцатому году общая численность достигла примерно пяти тысяч бойцов. Целая бригада.

Вооружения у нас не было, но, помимо занятий по поддержанию физической формы, для народных дружин были организованы военные сборы, где мы смогли подтянуть свою стрелковую подготовку.

Несмотря на должность командира батальона, которую я занимал к концу бесславной истории «народных дружин» Энска, я никак не смог увязать из деятельность с семьей Сафиных, понять, к чему нас готовят, имеет ли эта подготовка какое-то отношение к «особенным» людям, на которых способности Марии не действуют.

Но все это было, в общем-то неважно. Потому что едва я начал принимать препараты, прописанные мне Игорем Сафиным, Мария прекратила выходить со мной на связь и откликаться на мой зов.

Я сперва подумал, что дело в антидепрессантах и прекратил их принимать, но это уже ничего не изменило.

Мне стало понятно, что какое-то из моих лекарств – отдельно или в сочетании друг с другом, отключило меня от связи с Машей. Все препараты были относительно новыми – хоть Сертралин, хоть Аминазин, хоть витаминный комплекс «Сила Байкала». Тайна появления «особенных» была раскрыта – скорее всего, виной всему были антидепрессанты, получающие в последние годы все более широкое распространение. Эти лекарства предназначены для воздействия на гормональную систему мозга. Поятно, почему моя зазеркальная подруга стала теперь недоступна – ведь на меня она влияла как раз через гормоны…

Вот только что мне теперь с этим знанием делать?

Я стал «особенным».

Но разведчик, даже утратив связь с центром, не имеет права прекратить выполнение задания, не так ли?

***

Ощущал ли я некоторую свободу в мыслях и действия в эти годы? Однозначно и не скажешь. Первое время я постоянно испытывал параноидальное ощущение постороннего присутствия. Возможно, это Мария пыталась до меня достучаться, а, может, я лишь так думал.

Изменились и мои сны. Они стали более предметными, конкретными. Часто видел Полину… Для меня это была настоящая отдушина от бесконечной тоски повседневного существования. Все могло пойти иначе, с самого начала… Порой я видел детей, которых у нас никогда не было. Представлял, что у меня есть дочь – смешливая круглощекая девчонка с черными глазами-угольками и смешными кудряшками.

От кого у нее были эти волосы? Точно не от меня или Поли. Возможно, она все-таки приемная. В Полин левак мне не верилось. Впрочем, неважно. Во сне я любил я ее как родную.

Мне запомнился сон, как я сижу на диване, уставший после тяжелого рабочего дня, а дочь нетерпеливо теребит меня, стоя в своей милой пижаме с розовыми слониками.

«Папочка, ну почитай, ну, пожалуйста…».

Я смотрю на книгу в ее руках. «Русалочка» Андерсена. Вряд ли моя девочка может понять трагизм этой истории. Похоже, ее больше привлекают картинки.

Пробуждение от этих грез всегда рвало мне душу, но я каждый раз с радостным ожиданием закрывал глаза по вечерам, снова и снова утопая в несбывшихся мечтах.

В одиночестве ко мне пришло понимание правоты Маши и Полины, тогда, в 2003-ем. Парадоксально оказалось, что любить важнее, чем быть любимым. Я любил бы ребенка – даже зная, что он забрал у меня жену. Невозможность отдать была гораздо тяжелее невозможности брать.

У меня не было дочери. Мы с Машей ее убили.

Быть одному – так темно и страшно.

И все же Мария меня не бросила меня. Решение пришло удивительно просто – в один прекрасный день я обнаружил в почтовом ящике белый конверт с коротким посланием.

«Саша, не паникуй и не волнуйся. Я знаю, что ты стал «особенным» и это, скорее всего, из-за препаратов, которые прописал тебе врач. Я почти уверена, что его сын (если это на самом деле его сын) что-то обо мне знает. У меня ощущение, что он ищет меня. Тебе нужно быть очень осторожным. Сафины опосредованно связаны «дружинниками». Не выделяйся и береги себя. Я найду способ с тобой связаться. Писем пока не будет, мне слишком опасно появляться в Энске сейчас. Надеюсь, я пробью этот барьер между нами. Постараюсь присниться. Держись. Письмо сожги».

От этого послания веяло смертельным риском. Но я не испытывал страх. Мне даже нравилось быть таким значимым для Марии. Письмо я, разумеется, уничтожил и продолжил внедрение во враждебную ей организацию.

По мере моего карьерного роста в «народных дружинах», я все более четко понимал, что это добром не кончится. Да и кокетливое название «дружинник» совершенно не отвечало сути явления. Мы были самыми настоящими ополченцами, только без оружия. Но я был уверен – в нужный момент оружие у нас появится. А совместные рейды с милицией на предмет чистки рынков от плохо говорящих по-русски мигрантов с Кавказа и из Средней Азии помогали сплотить коллектив, наделяли чувством сопричастности общему делу.

Дисциплина и мотивация были высоки. Это естественно – мужчины всегда ценили хорошее общее дело и товарищеское чувство локтя.

Все было законно. Центральный рынок так и остался грязной барахолкой под азербайджанцами, но правила игры мы смогли поменять. В Энске стало практически невозможно приобрести наркотики. Ночной гопоты было не сыскать, даже если очень хочется. Закрылись те мутные клубы, которые маскировали под своей вывеской граязные бордели, проститутки уползли на трассу ловить дальнобоев. Исчезли ночные «рюмочные», где регулярно, до кровавых соплей, била друг другу морду городская алкашня.

Офигенно же. Уверен, многие люди мечтали бы о таком наведении порядка в родном городе…

Я был в панике. Что-то определенно приближалось, а я все никак не мог связаться с Машей. Какое-то время я надеялся, что это сделает за нее один из «апостолов» – но ни Точилина, ни Некрасов на меня так и не вышли. Я должен был предупредить Марию, должен был получить указания, что делать дальше.

Я боялся, что она меня бросила – хотя это было просто невероятно, учитывая, как много мы пережили.

С одиннадцатого года я стал регулярно тренироваться перед зеркалом. Но пальцы всегда натыкались на гладкую холодную поверхность, не желая проваливаться в «зазеркалье».

***

Я стал «ловить» Машу в начале двенадцатого года. Отдельные мыли, образы, почти мгновенно от меня ускользающие, едва я на них концентрировался. Словно слабый сигнал коротких волн – когда даже пойманная заграничная станция не может дать устойчивый сигнал.

«Зеркало!»

Когда мне удавалось что-то такое уловить, я всегда думал о зеркалах и отражениях. Но я уже сто раз пялился в свою небритую рожу – и в зеркалах своей души наблюдал только привычную уже пустоту…

Отражение в зеркале… Эта идея пришла мне в голову, когда я всматривался во впадины своих глаз.

Я купил огромное зеркало и поставил его в ванной, напротив тех, где обычно общался с Марией. Едва я взглянул внутрь бесконечно множащихся отражений, мою голову пронзила острая боль. Я оперся руками на край ванны.

Она была здесь, со мной… но другим мной. Маша тепло обняла мое отражение, но я не почувствовал привычного умиротворения.

– Сюда, – сказал я, и Маша испуганно отскочила в сторону и тут же исчезла. К счастью, ненадолго. Боль усилилась, но все было не зря – теперь Мария стояла рядом.

Она нежно накрыла своей ладонью мою. Я ничего не чувствовал.

– Ты меня слышишь? – спросила она. Губы ее не шевелились, но голос звучал не внутри головы, как обычно. А как будто отовсюду. Я кивнул и быстро сказал:

– Думаю, у нас мало времени. Мне не удалось выявить связь между «дружинниками» и Сафиными. По крайней мере, с моей должности ее не видно. Но это ополчение готовится вполне по-боевому и к каким-то серьезным разборкам. Думаю, нас хотят разыграть в темную в интересах каких-то местных властных групп, скорее всего, криминальных.

Мария спокойно кивнула.

– Прости, что так долго не могла с тобой связаться. Ты довольно точно описал ситуацию. Мне удалось узнать некоторую подноготную всей твоей организации. По другим каналам.

– Некрасов? – спросил я.

– Да. Веришь или нет, это прирожденный лидер. Нужно было лишь немного развить его врожденные качества. Олег оказался достаточно умен, чтобы найти нужную информацию от нужных людей. Конечно, за ответы пришлось платить определенную цену, но оно того стоило.

– И что же вы узнали?

– Вся история создания энских «дружин» покрыта мраком. Идея, пришедшая в голову неизвестному нам субъекту, упала на благодатную коррупционную почву. Большой объем откатов на бюджетном финансировании этого эксперимента гарантировал относительную неприкосновенность организации. Помимо местного финансирования, есть еще и частное. Самый большой вклад – у «Энскфармы».

Я перебил Марию.

– Вот тебе связь! Руслан Сафин занимается фармацевтическим бизнесом.

– Точно. Я вспомнила, его отец упоминал об этом во время одного из ваших разговоров. Но официально Руслан Сафин является заместителем генерального директора ООО «Живая вода». В «Энскфарме» руководство другое. Впрочем, это могут быть и подставные лица.

– Что мне делать, Маша? Думаю, я буду тебе более полезным вне организации «дружинников».

– Я и сама хотела предложить тебе завязывать. Тем более, раз у тебя тоже плохое предчувствие.

Мы договорились, что я покину ряды энского ополчения через месяц-два. Но за окном только-только разгорался жаркий июль 2012-ого года. Через месяц – это было слишком поздно.

XIII Сентябрь 2012 года

Никогда не думал, что я окажусь по другую сторону тюремной решетки. Но мудро говорят в народе – от сумы и тюрьмы не зарекайся. Я бы, конечно, предпочел холодной камере толстую суму, но меня никто не спрашивал.

Все время с момента задержания я находился в одиночной камере. С другими заключенными не пересекался. Я попал в тюрьму сразу, минуя СИЗО и суд по определению меры пресечения. Я даже не знал, в какой колонии меня содержат. Иногда меня водили на допросы. Довольно мягкие, как по мне – меня не били, психологического насилия тоже не было. Казалось, что следственный комитет толком не знал, что со мной делать. Дело, конечно, было особо важным, но выводы, к которым можно было прийти в ходе расследования, плохо пахли.

Уверен, мои товарищи по ополчению находились в подобном положении. По крайней мере, руководящий состав. Катастрофичность сделанного нами выбора стала очевидной слишком поздно. Когда спецназ клал меня мордой в пол, я сердцем принял это как должное.

Одиночество в камере стало для меня заслуженным отдыхом. Мне было настолько хорошо оказаться в узкой бетонной коробке, что я даже с Марией предпочел не связываться. Она пыталась до меня достучаться, но я делал вид, что не чувствую, а без моего ответного желания связь была ненадежной и недолговечной.

Если бы меня вообще не допрашивали, я был бы абсолютно счастлив. Пока меня кормили и у меня была крыша над головой, меня все устраивало.

Но, похоже, в моей жизни ничего не могло идти слишком хорошо. По крайней мере, достаточно долго.

– На выход!

Резкий окрик охранника вынуждал меня покинуть свою обитель. Меня вывели из камеры и проводили в допросную, приковали наручниками к столу. Это было излишним, на мой взгляд – я не собирался буянить и вроде бы уже показал свою склонность к хорошему поведению.

– Здравствуйте, Александр, – поприветствовал меня усталый мужчина, находящийся в промежутке между зрелостью и старостью. Его волосы были практически полностью седыми. Я не сразу, но вспомнил этого человека. Да, помотала его жизнь. Впрочем, ничего удивительного – уже двадцать лет прошло.

– Добрый день, – ответил я.

– Меня зовут Констатин Валерьевич…

– Мы знакомы.

Он с прищуром посмотрел на меня.

– Это было давно, – пояснил я. – Я работал участковым в девяносто втором. Арестовывал вашу дочь.

– Точно, – кратко и сухо сказал он

– Как она? Надеюсь, из нее вышел толк.

Шумейко не ответил на мой вопрос.

– Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне или моей семье. Я хочу задать вам несколько вопросов.

– Для этого я здесь, – вздохнул я.

– Вам предъявили официальное обвинение?

– Нет.

– И вас это не смущает? Все-таки вас лишили свободы на два месяца без соблюдения законных процедур.

Я пожал плечами.

– Наверно, я считаю это заслуженным.

Конечно, это было неправдой. Мне просто нравилось мое нынешнее положение.

– Значит, вы готовы сознаться в преступлении?

Я усмехнулся. Вот еще.

– Я воспользуюсь своим конституционным правом не свидетельствовать против себя.

Он улыбнулся и сел напротив меня. Затем достал из внутреннего кармана очки, вытащил из портфеля небольшую папку. Бегло пролистав несколько первых страниц, Константин Валерьевич сказал:

– Ваше дело в настоящий момент готовится к передаче в суд. Вас обвиняют сразу по нескольким статьям. Участие в незаконном вооруженном формировании, вооруженный мятеж, терроризм.

– Это серьезные обвинения, – отметил я.

– Вы правы. Прокурор запросит для вас пожизненное заключение.

Я ухмыльнулся.

– Как для выблядка, захватившего бесланскую школу?

– Да, это обидно. Я согласен, что вас нельзя сравнивать с таким человеком. Но мы же оба знаем, что закон и справедливость – совершенно разные вещи.

На самом деле пожизненное заключение – было не так уж и плохо. Вот только как добиться одиночества? Я тут же решил, что буду по ночам убивать каждого своего сокамерника, пока меня не изолируют.

Прекрати, Саша. Ты не можешь так думать!

Надо же, Мария все это время была рядом. Я попытался отвлечься. Но это оказалось непросто. Хотя логично – если пытаешься о чем-то не думать, думаешь только об этом.

Не пытайся делать вид, что не слышишь меня!

– Константин Валерьевич, давайте я поскорее отвечу на ваши вопросы и вернусь к себе.

– Вы так говорите, будто камера стала вашим домом.

– В определенном смысле так и есть. Одиночество очень умиротворяет.

– Как скажете… Как вы понимаете, меня интересует, что вы делали четырнадцатого июля.

– Ну, на это я уже много раз отвечал вашим коллегам. Даже не знаю, что и добавить.

– Вы разговаривали не с моими коллегами. Я из другой структуры.

Это не было для меня новостью. Но сейчас я был преступником, для меня все государственные структуры были одинаково враждебны. И в этом смысле они были коллегами.

– Тогда я все повторю, – послушно сказал я. – Нас подняли по тревоге тринадцатого вечером, был объявлен общий сбор на заранее условленных местах дислокации…

Константин Валерьевич прервал мой уже десяток раз повторенный монолог, поневоле выученный наизусть.

– Меня интересует конкретный эпизод, связанный с попыткой захвата второй городской больницы.

– Мы искренне считали, что освобождаем ее от террористов, – парировал я.

– Давайте не будем искажать реальность вашей субъективной оценкой, – ответил он. – Контекст вашего замечания прекрасно указывает на то, что вы осознаете свою ошибку. Но что меня удивляет – почему «дружина» так легко приняла на веру бред про террористов?

Я и сам долго пытался ответить на этот вопрос, но не смог. Вслух ничего не ответил, и Константин Валерьевич добавил:

– Неужели не было и тени сомнения?

– Можете не верить… Но не было. Все казалось очевидным. Ясный и понятный вооруженный враг, необходимость взять под защиту объекты городской инфраструктуры, дать вооруженный отпор. Меня переполняли патриотические чувства.

– Я читал ваше лично дело. Вы поймали нескольких опасных преступников. Вы порядочный и хороший человек. Можно даже сказать, герой.

Этот человек вешал мне на уши лестные макаронные изделия, только вместо лапши прицеплял «рожки». Они никак не могли удержаться. Я не выдержал и расхохотался.

– Герой?! Серьезно?!

– Да. Вполне. Вы поймали «санитара».

– Его весь город ловил. Я просто поставил точку.

– Так и запоминается последнее… Но я не об этом. Я о том, что за годы вашей службы вы показали себя как разумный и трезвомыслящий профессионал. Как вы думаете, откуда в вас появилось стремление довериться столь странному призыву в момент отсутствия официальной информации об опасности?

– А вы как будто это знаете?

– Знаю.

Это что, попытка заинтриговать? На самом деле, довольно неплохая. Я был бы заинтригован, если бы мне не было настолько все равно. Я отвел глаза в сторону. Очевидно, он мне скажет, если что-то от меня получит. А я ничего просто так не дам.

Это тупик.

– Когда солдаты брали под контроль больницу, они встретили ожесточенное сопротивление. Почему?

– Мы должны были выиграть время для эвакуации персонала и пациентов.

– И среди них не было никого особенного?

Особенного… Очевидно, он не имел в виду ничего такого, но мы с Машей уже привыкли употреблять это слово в ином значении.

– Нет. Это просто были люди, попавшие в беду.

– С ними был Игорь Сафин. Вы утверждали, что знакомы с ним. Вы видели его в больнице?

– Да, и также его сына, Руслана.

– И вас это не удивило? – спросил он.

– Нет. Игорь Сафин – врач, а сын, скорее всего, просто был при нем.

– Врач? – удивился Шумейко и недоуменно добавил. – Он психотерапевт.

– Ну, у него же есть медицинское образование.

– Это не делает его настоящим врачом.

Я пожал плечами.

– Ну, не знаю. Мне он помог.

– Каким образом?

– Я был в депрессии после смерти жены. Игорь Сафин прописал мне антидепрессанты и несколько раз побеседовал по душам.

– И результат устроил?

– После некоторых колебаний я решил, что доживу до своего естественного конца. Это считается?

– Пожалуй, да… – задумчиво ответил Константин Валерьевич, затем тряхнул головой, отгоняя какие-то свои мысли.

Я попросил Марию обратить внимание – Шумейко также интересовался Сафиным.

Я проверю, что он знает.

А ты сможешь?

Да. Он не особенный. Это наш шанс хоть в чем-то разобраться.

Это было в какой-то мере даже удивительно. Мария говорила, после 14 июля такие люди в Энске практически исчезли.

Только мне нужно немного времени. Я далековато от вас нахожусь.

Постарайся.

Я мысленно пожелал Марии удачи и вернулся к разговору с Шумейко.

– Вернемся к больнице, – сказал он. – После того, как гражданские покинули объект, что вы предприняли?

– Террористы имели над нами преимущество…

– Александр, – разочарованно вздохнул Александр. – Давайте будем отвечать за свои слова.

– Понял, – сухо сказал я. – Постараюсь исправиться. Противник имел над нами преимущество в огневой мощи и выучке. Мы решили пропустить его на объект и окружить до подхода помощи.

– Какова ваша роль в организации блокады больницы?

– Я командовал первой ротой второго батальона сил территориальной обороны Энска. Эта часть обеспечивала окружение.

– В какой момент времени «дружины» превратились в «силы территориальной обороны»?

– За день до данных событий городская дума Энска приняла соответствующий закон, чтобы легализовать нас как часть вооруженных сил.

– Вам не кажется, что подобные решения несколько превышают полномочия данного законодательного органа?

– Это было лучше, чем ничего.

Шумейко снова открыл свою папочку и пробежал глазами очередную страницу.

– Хорошо. В ночь с 14 на 15 июля вооруженными силами Российской Федерации был организован успешный прорыв к городской больнице. В ходе боя были отмечены значительные потери среди террористов. То есть ваших бойцов. Сколько вы потеряли?

– Двадцать пять убитых и еще пару десятков раненных.

– Как по мне, серьезные потери для роты.

– Да, пришлось вызывать подкрепление, чтобы продолжать удерживать блокаду. Но в какой-то мере, эти потери объяснимы – самыми подготовленными в ополчении были полицейские, но их не готовили к городским боям.

– Вы удивитесь, но группу прорыва тоже никто не готовил. Это были срочники из внутренних войск.

Понятно, что Шумейко проболтался специально. Ему удалось добиться своего – меня эта новость сильно уколола.

– По докладам моих людей, они были хорошо подготовлены и безжалостны, – ответил я.

– Ладно, а что было потом?

– Утром на площади у телецентра раздалась серия взрывов. Я как-то сразу понял, что помощь не придет, а мы все попались на какую-то странную провокацию. Осознал, что мы сражаемся с собственной армией, и приказал сложить оружие.

– Вы знаете, что конкретно произошло у телецентра? – спросил Шумейко, внимательно смотря мне в глаза.

Я отрицательно покачал головой.

– Там произошел теракт, – сказал Константин Валерьевич. – Подрыв большого количества заранее заложенных бомб. Взрывали с интервалом, чтобы увеличить количество жертв при панике. Погибло много гражданских и «дружинников».

– Теракт? – эта информация меня несколько удивила. – Значит, какие-то террористы все-таки были?

Шумейко утвердительно кивнул.

– Мы до сих пор не понимаем, была ли террористическая группа в составе ополченцев или вас просто подставили.

– Несмотря на схожесть с обычными вооруженными силами, у нас была не иерархическая, а сетевая структура. Соединения действовали независимо друг от друга.

– Да, и теперь это очень мешает разобраться в этих событиях. Это очень трудное дело, Александр.

– Жаль, что не смог помочь, – сказал я, стараясь изображать искреннее сожаление.

– Зато я, возможно, вам помогу, – ответил мне Шумейко и встал из-за стола.

– Чем же?

– Подождите.

Константин Валерьевич выключил камеру, фиксирующую наш разговор и попросил выйти офицера ФСИН, который меня конвоировал. И тот, что характерно, подчинился.

Вот теперь я был по-настоящему заинтригован.

– Понимаете ли, в чем дело… Вас слишком много, горе-защитников. И вы слишком очевидно в большинстве своем имели самые замечательные намерения. Вы не первый, с кем я разговариваю. Будет весьма расточительно и затратно для государства стирать таких людей в лагерную пыль.

Такой взрослый мужчина… видимо, решил, что я маленький ребенок. Я сделал кислую рожу.

– Не нужно делать вид, что это имеет хоть какое-то значение. Жизнь показывает, что в лагерную пыль можно стереть миллион или два – никто и не заметит.

– Ну и напрасно вы так думаете. В энскую бойню оказалось вовлечено слишком много людей. Так что затраты на делопроизводство, обеспечение суда, расходы на содержание, социальные риски – могут быть угрожающе большими.

Вот теперь Шумейко говорил правду. Это был уже деловой разговор.

– Государство стремится экономить, когда это возможно, – продолжал Константин Валерьевич. – Трагедия уже случилась, жизни людей уже не вернуть. С другой стороны, виновные уже понесли наказание. Думаю, стоит перевернуть эту страницу. Не нужно множить насилие и боль… если в этом нет необходимости.

– И как же государство планирует выйти из данной щекотливой ситуации?

– По-разному. Общим моментом планируется общая амнистия всех причастных. Местным правоохранительным органам проведут внеочередную переаттестацию, большинство будет отсеяно. Ценные сотрудники получат новое место работы.

Я перебил его.

– Подождите, я не могу сообразить. Чтобы мы попали под амнистию, нас надо сперва осудить. Я не очень представляю как можно амнистировать мятежников и террористов, да еще восстановить некоторых на госслужбе.