Читать книгу: «Дело о пропавшем ожерелье»

Дело о пропавшем ожерелье

Снег лежал на подоконнике тонкой, неровной полосой. За окном — серое филадельфийское утро, без солнца, но и без той промозглой тоски, что бывает в ноябре, когда дождь перемежается с мокрым снегом, а ветер гонит по мостовой последние листья. Сегодня снег просто лежал — спокойно, ровно, припорошив карнизы и ветки голых вязов за окном.

Калеб сел на кровати, потерев лицо ладонями. Холодный воздух из приоткрытой форточки щипал щёки. Он натянул штаны, сунул ноги в шерстяные носки — Мэгги вязала их сама, плотные, с узором из ромбов, — и вышел в коридор.

На кухне пахло кашей и топлёным молоком.

Уолтер сидел на столе, свесив ноги в пухлых штанишках, и с серьёзным видом рассматривал деревянную ложку, которую Мэгги дала ему, чтобы он не лез в кастрюлю. Он вертел её в руках, подносил к глазам, стучал по краю стола — пробовал на звук. Калеб подошёл, наклонился и поцеловал сына в макушку — волосы пахли молоком и детским мылом.

— Папа, — сказал Уолтер, не поднимая глаз, и снова застучал ложкой.

Мэгги стояла у плиты, помешивая кашу. Сзади, со спины, Калеб видел, как напряжены её плечи — она сосредоточенно мешала, чуть склонив голову. Он подошёл, обнял её со спины и уткнулся носом в шею, втягивая ноздрями тепло, запах корицы и выпечки, который всегда витал на кухне, когда она готовила.

— Доброе утро, — промурлыкал он в плечо.

— Доброе, — она не обернулась, но на мгновение откинула голову назад, на его плечо. — Садись, сейчас будет готово.

Калеб взял Уолтера на руки, усадил к себе на колени, развернул газету — «Филадельфия Инквир» — и откусил от тоста с клубничным джемом, который Мэгги уже положила на тарелку. Мальчик тут же потянулся к его руке, пытаясь дотянуться до тоста. Калеб отломил кусочек и дал сыну. Тот сунул его в рот, испачкал джемом щеку и довольно засопел.

Мэгги налила кашу в миски, поставила на стол и села напротив.

— Что в газете? — спросила она, пододвигая к себе чашку с чаем.

Калеб пробежал глазами по заголовкам, прожевав тост.

— Выборы. Бланкенбург победил. Новый мэр, реформатор. Говорят, впервые с восемьдесят первого года республиканцы проиграли.

— И что теперь? — Мэгги отпила чай.

— Не знаю. Обещает бороться с коррупцией. Посмотрим, — он перевернул страницу. — Суфражистки на Честнат-стрит газеты продавали. С сумками, на которых написано «Votes for Women». Девушки молодые. Одна, пишут, вообще сдачу не давала.

Мэгги улыбнулась.

— Хорошие девушки.

— Ещё про футбол пишут, — Калеб хмыкнул. — Армия против флота, скандал с билетами. Спекулянты продают места, которые должны были достаться офицерам. По десять долларов за билет. Это где ж такие деньги?

— У людей, которым есть что тратить, — ответила Мэгги, пододвигая к нему тарелку с кашей. — Ешь, а то остынет.

Уолтер потянулся к ложке в руке отца. Калеб зачерпнул немного каши, подул и поднёс к губам сына. Тот открыл рот, съел и улыбнулся — и в ту же секунду в дверь постучали.

Три удара. Коротких. Твёрдых.

Калеб переглянулся с Мэгги. Поставил Уолтера на пол, вытер руки о штаны и пошёл открывать.

На пороге стоял Август Финч. Снег на воротнике его темного пальто ещё не растаял. Шляпу он держал в руке. Дышал часто — видимо, шёл быстро.

— Доброе утро, — сказал он через порог, чуть запыхавшись.

— Доброе. Заходи, — Калеб посторонился. — А то мёрзнешь там.

Финч перешагнул порог, снял пальто, повесил на крючок. Прошёл на кухню, кивнул Мэгги:

— Доброе утро, Мэгги.

— Доброе. Садитесь, мистер Финч, — Мэгги уже ставила на стол ещё одну чашку. — Чай будет через минуту. Каша ещё горячая.

— Спасибо, но я, пожалуй, не буду. — Он помахал Уолтеру. Мальчик, сидя на полу, поднял голову, узнал его и улыбнулся. — Привет, маленький человек.

Уолтер засмеялся и снова уткнулся в деревянную лошадку, пробуя на вкус.

Финч повернулся к Калебу:

— Есть дело.

Калеб стоял у стола, держа в руке чашку с чаем. Не пил. Ждал.

— Что на этот раз? — спросил он, ставя чашку на стол.

Август вытащил из внутреннего кармана конверт, сложенный вдвое. Бумага была дешёвой, сероватой, с неровными краями. На конверте — ни адреса, ни марки. Только имя, написанное от руки: «Пайн-стрит. Белый особняк. Мистеру Финчу».

— Письмо пришло сегодня рано утром. Из деревушки, что в двадцати милях к северу, за холмами. — Он протянул конверт Калебу. — Женщина пишет. Говорит, пропала семейная реликвия. Большой ценности. Просит приехать.

Калеб взял конверт, но не открыл — просто посмотрел на него и повертел в пальцах.

— И ты уже решил, что поедешь?

— Я решил, что спрошу тебя, — Финч чуть склонил голову. — Хочешь — поедем вместе.

Калеб посмотрел на Мэгги. Та стояла у плиты, спиной к ним, но он видел, как она замерла, прислушиваясь.

— Дай мне пять минут, — сказал он.

Август кивнул, отошёл к окну, заложив руки за спину, и уставился на улицу, где падал редкий, мелкий снег.

Через 5 минут экипаж мягко покачивало. За тонкой занавеской окна проплывали поля — белые, пустые, с редкими чёрными пятнами деревьев. Небо висело низко, серое, без единого просвета. Снег перестал идти, но ветер ещё гнал по дороге сухие колючие крупинки, и они с тихим шелестом бились в деревянные стенки.

Калеб сидел напротив Финча. Ноги вытянул, руки сунул в карманы пальто. Экипаж покачивало, и он слегка покачивался в такт, глядя на компаньона, который держал в руках письмо, развернутое на коленях.

Август надел очки в тонкой металлической оправе — недавно завёл, отчётливо стареющий жест — и пробегал глазами по строкам. Седые пряди у висков блестели в сером свете, падающем из окна. Тёмные волосы, зачёсанные назад, держались гладко, хоть ветер и трепал их у воротника, пока они садились в экипаж. На нём был белый льняной костюм — на удивление чистый для поездки, — и тёмное пальто поверх, накинутое на плечи, но не застёгнутое. Шляпа лежала рядом на сиденье.

— Ну? — Калеб кивнул на письмо.

Финч перевернул страницу, провёл пальцем по строчке и откашлялся, не поднимая глаз.

— Пишет женщина. Миссис Фаррелл. Муж — глава семейства. Речь идёт про ожерелье с камнем, доставшееся от прабабушки. Умерла два месяца назад. Завещала правнуку.

— То есть мужу.

— Ему.

Август отложил письмо на колени, снял очки, протёр и надел обратно. Поднял глаза на Калеба.

— Пишет, реликвия хранилась в шкатулке. Зарыта в сарае за домом, под досками в полу, чтобы никто не нашёл. Муж, однако, имел привычку показывать её всем, кто приезжал.

Калеб фыркнул.

— Умно. Закопать, чтобы никто не нашёл, а потом самому каждому встречному в нос совать.

— Именно, — Август сложил письмо и сунул обратно во внутренний карман. — Соседи новые — недоверчивые, но, по словам женщины, добрые. И табор цыган неподалёку. Цыгане уже интересовались ожерельем.

Калеб откинулся на спинку, сложив руки на груди и смотря в окно. Поля бежали мимо, и белизна слепила глаза.

— Ну, ясное дело, — произнёс он через минуту. — Цыгане. Они на драгоценности падкие. Увидели, что старик хвастается, вот и приметили. Дождались, пока все спят, и — готово.

Финч покачал головой, глядя куда-то в сторону, на мелькающие за окном голые ветки.

— Возможно. Но цыгане такой народ, который не любит связываться с полицией. Слишком заметно. Слишком рискованно. Если бы они украли, то уже снялись бы с места и ушли подальше.

Калеб повернул голову к нему.

— И что тогда? Не цыгане, не соседи — кто?

— Пока не знаю, — Финч поднял руку и поправил воротник пальто, чуть приоткрывая край белого пиджака. — Потому и едем.

Экипаж качнуло на ухабе. За окном мелькнул придорожный столб с облупившейся краской, потом снова поле, пустое и белое. Лошади фыркали, пар вырывался из их ноздрей и тут же таял в холодном воздухе. Кучер на козлах что-то негромко напевал.

Калеб некоторое время молчал, глядя на дорогу.

— А что ещё в письме? — поинтересовался он. — Она пишет, когда именно пропало?

Финч полез в карман, снова достал письмо, развернул и пробежал глазами.

— Говорит, что сегодня рано утром муж пошёл в сарай, чтобы показать ожерелье старому другу, который должен был приехать. Открыл шкатулку — пусто. До этого, по его словам, он заходил в сарай за неделю до этого, и всё было на месте. Значит, пропало в течение последней недели.

— За неделю много чего могло случиться, — Калеб почесал переносицу. — Цыгане уже давно могли уйти, но они, получается, до сих пор там?

— По её словам — табор всё ещё стоит.

Калеб поджал губы, задумался.

— А соседи? Говоришь, новые.

— Новые. Переехали недавно. Она пишет, что они живут скромно, почти бедно. Но это не значит, что они украли.

— Конечно, не значит, — Калеб усмехнулся. — Но кто-то же взял.

Финч сложил письмо и убрал обратно в карман. Провёл пальцем по краю шляпы, выправляя поля.

— Увидим, — сказал он. — Через полчаса будем на месте.

Экипаж свернул на просёлочную дорогу. По обеим сторонам потянулись заборы и редкие дома — деревня начиналась. Снег здесь был плотнее, утоптанный, с грязными пятнами у порогов и ворот. Где-то лаяла собака, где-то дымила труба, и запах дыма просачивался внутрь.

Калеб высунулся в окно, разглядывая ворота, которые виднелись впереди — высокие, кованые, чёрные. Снег лежал на их верхних перекладинах ровными шапками.

Ворота были высокими — кованое железо, покрытое тёмно-синей краской, с узором из переплетённых прутьев и острыми наконечниками сверху. За ними не было видно ничего, только глухая стена из плотно подстриженного кустарника, слишком высокая, чтобы перешагнуть, и слишком густая, чтобы разглядеть, что за ней.

Ворота были открыты. Финч толкнул калитку. Петли не скрипнули — смазаны.

— Чисто, — сказал он тихо, почти беззвучно, и перешагнул порог.

Калеб пошёл следом, прикрыв за собой калитку. Под ногами хрустнул гравий. Дорожка вела к дому — двухэтажному, из тёмного кирпича, с белыми ставнями и черепичной крышей, на которой лежал тонкий слой снега. Слева — пустой огород, голые грядки, припорошенные снегом и что-то вроде сарайчика с примесью беседки. Справа — сарай, низкий, дощатый, с покосившейся дверью.