Читать книгу: «Свидетельница»

Дрожа от ярости, я взяла электрошокер и пошла к квартире соседки. Одиннадцать ночи, надо сказать. Дверные звонки у нас оформлены в виде выключателей, а звук от них пронзительный, долгий и невыносимый.

Она открыла, зная, что я буду звонить.

– Почему вы долбите в стену? – еле сдерживаясь, налетела я, – Одиннадцать часов!

– А мы муху убиваем, – слегка растягивая слова, с фальшиво-простодушным видом выдала та, – Ну, знаете, такая муха, села на стену…

Электрошокер я держала в кармане, крепко обхватив пальцами.

– Надеюсь, ваша муха уже улетела, – говорить тут было нечего, я резко развернулась, ушла в квартиру и хлопнула дверью. Может, теперь она прекратит.

Секунда. Две. Три.

В стену, как раз над моей кроватью снова продолжили бить. Чем-то тяжелым. Бум. Бум. Бум. По кровати и вокруг нее были разложены вещи – я собиралась в командировку, ранний автобус. Почти закончила. Падала от усталости. На светло-бежевой стене виднелась черная отметина – это я перед электрошокерно-крестовым походом ударила в ответ пластиковой емкостью, с помощью которой в утюг заливают воду. И еще проорала пару ласковых. Конец лета, духота, все окна нараспашку – разумеется, она слышала.

Долбление не прекращалось. Я сжала кулаки. Знаю, почему она это делает.

Знаю.

Знаю.

***

Потому что перед командировкой я взяла два дня отпуска и вчера, в будний день, оказалась дома, а не на работе. И потому что лето, и ее дочка тоже была дома, а не болталась в школе. А вот почему сама соседка была дома, а не где-нибудь еще, я, честно говоря, не знаю, но это ее дело. Я сидела и читала – а жарень, окна открыты, открыта балконная дверь, наши квартиры в изгибе дома, чуть повернуты друг к другу, и даже можно слегка подглядеть, что происходит внутри.

Сначала раздались крики. Так кричат, когда катастрофа. Я слышала такие крики в сериале, где по сюжету человека машина переехала.

– Ты что, огурцы с помидорами не помыла?? Я же сказала тебе помыть!

«Какая трагедия, – беззлобно подумала я, не отрываясь от страницы, – Поворачиваешь ручку, открываешь в кране воду, подсовываешь под струю овощи. Тяжела твоя жизнь».

Девочка что-то ей ответила.

– Я тебе сказала! Опять меня не слушаешься? Торчишь весь день в своем телефоне! Как мы, блять, есть будем?

«О, с матом пошли».

А страсти за стеной накалялись.

– Я тебе говорю! На меня смотри! Ты посуду помыла? Сковородку помыла? – Невнятные оправдания в ответ, – Ты, блять, совсем офигела? Ты из грязной посуды жрать будешь? На, держи грязную сковороду, и жри из нее как свинья!

Я заметила, что просто перестала дышать, а сердце бьет в набат. Как будто эта баба, злая и дикая, как бык на корриде, нависла надо мною и вопит уже на меня. И столько в ее голосе ярости и первобытной злобы, что внутренности скручиваются в один черный узел. Терпеть было невозможно.

Через окно долетел звук пощечины, а за ним – каскад мелких ударов.

– Ненавижу тебя! Ненавижу!! – разразилась слезами девочка и – череда торопливых шагов – выбежала из комнаты.

Я не могла больше.

Во время всей этой сцены я тряслась, я взвешивала – делать что-нибудь или нет. Но сейчас решилась. Дать ей понять – ее слышат. Она не скроет свое преступление. Не оставит сор в избе. Она калечит морально ребенка – и это не пройдет незамеченным.

Я вышла, в чем была, прошла по коридору до соседней двери.

Звонок. Пауза.

– Кто там?

– Соседка.

Своим голосом я владела плохо: подрагивал. Язык запинался. Меня била дрожь.

Дверь отворилась на три четверти. Моя соседка – спокойная как ангел, деловая, будто только что сверяла каталог публичной библиотеки – недоуменно смотрела через порог. Темно-русые выпрямленные волосы по обеим сторонам от лица, загар. Крупная. Фигуристая, но грубоватая. В подростковом возрасте таких называют пропащими. Сейчас – где-то моя ровесница, не больше тридцати.

Я смотрела на нее в упор. За ее плечом, из дальней комнаты, выглядывала девочка.

– Еще раз услышу, что вы матом орете на ребенка и бьете ее – обращусь в органы опеки, – выстроила я предложение.

– Да хоть завтра, – равнодушно парировала мадам, и закрыла дверь.

Я вернулась в квартиру.

Но нужно что-то делать.

Про органы опеки это я, похоже, глупость сморозила. Перенервничала. Даже не знаю, как они работают. Но так ситуацию оставлять нельзя. И просто саму по себе, и чтобы она не думала, что я голословна.

Я набрала полицию.

– Дежурный оператор слушает.

– Я… я хотела проконсультироваться. Не знаю, что делать. Соседка орет матом на дочку и бьет ее. Я не знаю… Можно как-то поставить это на учет? Зарегистрировать жестокое обращение?

– Мы направим к ней специалиста, он проведет беседу.

– О, чудесно! То, что нужно. Прекрасно. Спасибо. Адрес? Минуту.

Все еще тяжело дыша, я повесила трубку.

Я была напряжена, как выкрученный клубок нервов. Все мои дела, все планы – было отложено в сторону. Как она отреагирует на полицию? Вдруг они уйдут, а соседка заявится разбираться?

Бешеная и злая как собака.

На этот случай у меня было два средства: перцовый баллончик и электрошокер. Купила я их одновременно, в одном интернет-магазине на предыдущей неделе, когда слишком часто стали повторяться новости о грабежах, убийствах и изнасилованиях. Не до конца отсидевшие в тюрьмах наемники возвращались с боев в города. Подобные посты выходили с ужасающей периодичностью.

Хотела ограничиться баллончиком, но из магазина позвонили:

– Извините, аэрозоль в другой город доставкой отправить не можем.

– А если куплю с электрошокером?

– Да, с электрошокером сойдет.

Так я и стала счастливой обладательницей усиленного комплекта самозащиты. Баллончик так и не испытала, все не могла найти время выбраться на улицу подальше от людей, а вот шокер достала сразу. Маленький, обтекаемой формы, идеально ложится в ладонь. Что особенно понравилось – с кнопкой предохранителя, по самой себе заряд случайно не выпустишь. Когда машинка снималась с предохранителя, лампочка на корпусе начинала ярко гореть красным.

А еще встроенный фонарик снизу. Ну просто создано для людей.

Каждый день я убеждала себя использовать оружие только при прямом нападении. Потому что, зная, что у тебя есть возможность быть сильнее, внезапно начинаешь замечать, что постоянно хочется эту возможность продемонстрировать. То мальчишки, видя, что я иду из магазина, обвешанная тяжелыми пакетами с едой, обстреляли водой из пистолета. То мужик, выпрыгнувший из-за угла под мой самокат, подошел и ударил в плечо ладонью.

Каждый такой раз ты говоришь себе: «Терпи. Отпускай. Это просто дети. Это просто женоненавистник». Представляешь, как используешь шокер. Понимаешь, что это будет катастрофа, а ситуация того не стоит. Вдыхаешь. Выдыхаешь. Идешь домой. Не та ситуация.

А шокер даже необязательно использовать. Даешь в воздух разряд – и он такой громкий и страшный, что этого уже достаточно. Пригрозить со зловещим видом: «Ты думаешь, что я маленькая и хрупкая девушка, которую можно обидеть, но ты заблуждаешься». Вот, что такое шокер. В инструкции написано, что одна секунда разряда – припугивает и отбивает желание соваться, от секунды до трех – дикая боль, от трех до десяти – состояние шока. Выход из шока – сорок пять минут. Летальный исход исключен.

И вот весь свой понедельник, оповестив полицию, я сидела, сжавшись в ком на диване, и ждала, когда же до меня доберется разъяренная соседка. Я представляла звонок в дверь, ее на пороге, ее поток гнева, злости, ненависти. Открывать ей буду с электрошокером. Покажу, пущу разряд в воздух. Чтобы не совалась. Я не ее маленькая дочка, которую она унижает. Никто не заслуживает подобного отношения.

Спустя час раздался телефонный звонок. Участковый отдела полиции.

– Вы жаловались на шум?

– Нет, не шум. Хотя и шум тоже, но там другое. Мать бьет ребенка…

– Да-да, – нетерпеливо перебил участковый, – Мы с ней поговорили, провели беседу. Всего хорошего, до свидания.

Он повесил трубку, а я осталась в недоумении – действительно поговорили? Прямо сюда приезжали? А я ничего не слышала… Может спросить у охранника в доме? В нашем доме есть охрана. По квартирам не патрулируют, больше проверяют курьеров, заходящих на территорию.

Решила охрану не беспокоить. Пусть все останется на совести полиции.

Дыра внутри все не исчезала. Я физически чувствовала, будто в мой живот проник кулак и вырвал кусок. Включила фильм – отвлечь голову, на что угодно другое отвлечь.

А у соседей в это время загрохотала музыка. Rammstein.

Я сразу поняла, что ее включила девочка. А значит, мама куда-то ушла. Музыка сотрясала стены. Выла. Корежила. Если бы она могла убить – она бы убивала. Я закрыла все окна, закрыла балкон, ушла в дальнюю комнату и закрыла все двери. Так было тише, но все еще слышно. Это был зверь, израненный воющий зверь., Крик о помощи в пустоте большого города.

Ко мне никто не пришел.

Rammstein замолк только к вечеру.

Я кое-как делала свои дела по дому, предчувствуя, что это не конец.

В час ночи из-за стены послышался голос. Говорила соседка, звуча обиженно и немного растерянно:

– Я – твоя мать. А ты говоришь, что ненавидишь меня. Как ты можешь ненавидеть меня? За что?

«Вот уж действительно, – мысленно ответила я, – За что, интересно».

На этом разговор закончился. Беседа была односторонней.

Утром я проснулась с тупой болью в голове. Механически совершала покупки, собирала вещи в командировку. Прислушивалась. Тишина. Я уж понадеялась, что оно на том завершится.

В одиннадцать часов, когда чемоданы были почти собраны, я валилась с ног от усталости и собиралась спать, об стену над моей кроватью начали бить чем-то тяжелым.

Я подождала немного. Нет, это не полки вбивали. И это был не стук кровати о поверхность, звук шел выше. Мерный, долгий, ко мне в стену. Намеренный. Одиннадцать ночи.

Я поискала глазами, чем бы ударить в ответ. Схватила пластиковую емкость для утюга и гулко стукнула донышком. Звук получился, что надо, только на бежевых обоях осталась темная полоса. Я принесла влажные салфетки с кухни, попыталась оттереть – бесполезно. А мне об стену все долбили. Бум. Бум. Бум.

– Вы издеваетесь что ли? – проорала в окно я, – Ночь уже!

Вся взвинченная, я схватила электрошокер и выскочила в коридор. Весь предыдущий день я представляла наше столкновение, и с выбором оружия ни секунды не колебалась. Нажала звонок.

– Почему вы долбите в стену? Одиннадцать часов!

Соседка была вся невинность. На дверь облокотилась. Она едва заметно покачивалась.

– А мы муху убиваем, – слова выливались врастяжку-вразвалочку, наивно хлопающие глаза. Даже не пыталась прикрыть наигранность, – Ну, знаете, такая муха, села на стену…

– Надеюсь, ваша муха уже улетела, – во мне бурлил гнев, она этим пользовалась. Я вернулась в квартиру, хлопнула дверью. Может, она тем и удовлетворится? Пустила кровь, сыграла в невинность, и успокоилась?

Но в стену начали бить снова.

Бум.

Бум.

Бум.

Бум.

С меня хватит.

Несколько шагов – и я снова у ее двери.

– А вашей мухе электрошокер не нужен? – выплюнула я, вытаскивая из кармана оружие, – А то у меня как раз есть один.

Соседка деланно обрадовалась.

– Да, как раз пригодится. Давайте, – и она потянула к нему руки.

Я отключила предохранитель…

– Что здесь происходит? – раздался голос из-за моей спины. Оборачиваюсь: в дверь пытается зайти грузная женщина лет пятидесяти-шестидесяти с йоркширским терьером.

– Проходи давай, – махнула ей соседка, – Быстро.

Не задавая вопросов, женщина попыталась втиснуться в проем между нами двумя, да еще со своими телесами, и с собачкой. Меня осенило.

– Я хочу поговорить с вами, – крикнула я ей в спину.

Дама начала разворачиваться.

– Со мной?

– Не слушай ее, – буркнула соседка, – Проходи уже.

– С вами, – продолжала настаивать я, – Ваша дочь жестоко обращается с вашей внучкой.

– Проходи! – взревела соседка.

– Она орет на нее, с матом, и бьет. Я вчера вызывала полицию.

Бабушка застыла в полуразвороте, не зная, двигаться ей вперед или назад.

– Ой, а что это у нас ручки трясутся? И голосок дрожит? – скривилась соседка.

– Вы – пьяная? – в свою очередь спросила я. Начала понимать: что-то она приняла.

– Я не пьяная! – завопила мамаша. Бабушка стояла как истукан.

– Я хочу поговорить с вами! – сделала еще попытку я.

Тут соседка отделилась от двери и двинулась на меня. Далеко идти не пришлось: пара шагов, и вот она уже ко мне впритык, прямо лицом к лицу, вплотную, и продолжает наступать.

– Что, своих не завела? – странно крутя головой, прошипела она мне в глаза, – Не сумела?

– Вы меня еще поцелуйте, – буркнула я, потому что ближе стоять уже было некуда. Выпад по части детей прошелся мимо: не то, чтобы я когда-либо к ним стремилась.

Но я не отходила. Соседка делает шаг назад. Мы примеряемся друг к другу.

– Саму не заткнуть, стонет по полдня! – внезапно ринулась она в новую атаку, – Моя дочь уроки не может из-за тебя делать, с твоими криками!

– Да неужели! – удивилась я, – Ну-ка, ну-ка, когда такое было?

По полдня? Стоны? Вот сказочница. Мне даже стало интересно, какую дату она назовет. Какой месяц. Вернее даже, какой год. Потому что я-то прекрасно знаю, когда у меня были последние хоть какие-то отношения.

– 2022-ой! – победно восклицает она.

Грустное зрелище: женщина, у которой личной жизни нет настолько, что она запоминает и лелеет, что было у соседки где-то раз больше года назад.

– У меня на телефоне есть видео! – добавляет она.

Еще грустнее.

– Хотелось бы на него посмотреть, – замечаю я.

– А вот и принесу!

Бабушка отворачивается от нас и начинает снимать обувь. Разговор свернул куда-то не в ту сторону.

– Мне нужно с вами поговорить, – еще раз безуспешно пробую я.

Соседка пытается закрыть дверь, но я подставляю в щель ногу.

– Что это такое? – наигранно вопит она, – Это незаконное проникновение в жилище! Вы врываетесь в нашу квартиру!

Я продолжаю стоять на пороге.

– Женя, иди сюда! – кричит соседка, – С телефоном! Сними, как эта ненормальная к нам проникает.

Из комнаты выбегает девочка. В руках у нее телефон.

– Ты снимаешь? – назидательно спрашивает мама.

Та кивает.

– Она врывается в наш дом! – еще раз восклицает соседка и, прыгнув, хватает меня за пояс кардигана.

Несколько секунд она тянет всем весом внутрь, а я никак не обороняюсь, просто удерживаюсь за проем руками. Но я сильнее. Хлястик, через который просовывается пояс, почти трещит и начинает отрываться. Понимая, что вот-вот порвет одежду, а я смогу это предъявить, соседка отпускает руки и валится на пол. Смотрит на меня снизу, упрямыми, злыми, собачьими глазами.

– Я хочу поговорить с вами, – еще раз через нее говорю я бабушке, которая неподвижно на это взирает, – Ваша дочь жестоко обращается с вашей внучкой.

– Пойдем выйдем, – резко подскакивает с пола соседка, она выталкивает меня в коридор между квартирами, выходит сама и захлопывает дверь, отсекая окружающих. Мы остаемся вдвоем.

– Чего тебе надо, а? – наезжает она, – Что, самая крутая? Чего ты сюда притащилась? Своих детей нет, в чужую семью лезешь? Да я тебе…

И вот тут я понимаю, что сейчас сделаю. В полном, кристально ясном сознании, я достаю электрошокер, отключаю предохранитель, подхожу к ней, одной рукой хватаю за руку, другой приставляю шокер к животу и даю разряд. Недолгий. Секунда, две. Смотрю, как она слегка сгибается. Но шокер не действует так сильно, как я ожидала: ни обморока, ни шока нет, соседка смотрит на меня так же, как смотрит, только чуть снизу, рот приоткрылся, а в остальном ничего не меняется. Хорошо, что не пришлось испытывать на наемниках: долго бы я не прожила.

Видя, что особого эффекта нет, я отключаю игрушку. Что толку – пригрозила и пригрозила. Достаточно.

Она стоит на двух ногах, но чуть скрючившись. Придерживает рукой место ожога.

– Да ты чооокнууутааааая… – тянет.

Опять-таки – больше, чтобы задеть.

Мне хочется, чтобы она меня боялась. Чтобы не совалась снова. Поэтому я максимально ровно и спокойно отвечаю.

– Да.

Как и положено психопатке-сумасшедшей.

– Да я тебя из перцового баллончика оболью! – силится соседка.

Я, на полпути к своей квартире, оборачиваюсь и добавляю:

– У меня такой тоже есть.

С этим захожу к себе и запираюсь.

Несколько минут я стою, не дыша. Прокручиваю в голове произошедшее. Прислушиваюсь. Тишина. Затем из-за стены разносится протяжный вопль и крик:

– Ссскотина!

Крик продолжается. Он тянется и тянется.

– Уауауауауауаааааааааааааа…

Наверное, сорвалась на девочку. Ну надо же на кого-то сорваться. Мое тело абсолютно неподвижно, оно меня не слушается. Я устала. Половина двенадцатого.

В дверь звонят. Беру и шокер, и баллончик. Гляжу в глазок. Но это бабушка.

Я открываю дверь.

– Вы меня впустите?

Помедлив, пропускаю ее в квартиру. Она заходит, как ни в чем не бывало. Я отставляю с коврика обувь, чтобы ей было больше места, спокойно разворачиваюсь к ней спиной. Через стену, через окно продолжается затяжное «уааааааааааа».

Оборачиваюсь к даме. Та неподвижна.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить?

Бабушку я вижу редко, даже умудрилась забыть про ее существование. Возможно, она не постоянно тут живет, а изредка приезжает. Я пожимаю плечами.

– Я уже все сказала. Ваша дочь бьет вашу внучку. Орет на нее и унижает. Я вчера вызывала полицию.

– Простите, – перебивает меня бабушка, – А у вас есть дети?

Какой же слабый, предсказуемый ход! И какое глупое мышление. Сейчас я отвечу, что детей нет, потом мне предъявят, что как же я могу судить о материнстве, а я полночи буду доказывать, что необязательно иметь детей, чтобы прийти к тому, что поднимать руку и унижать ребенка – это преступление.

Решаю сократить на пару часов эту дискуссию.

– Дети есть.

Бабушка аж слегка поперхнулась.

– …где? – она обводит взглядом пустую квартиру и чемодан посреди прохода.

– У матери. В другом месте, – невозмутимо парирую я.

– Но почему…?

– Это моя личная жизнь.

– Ну, допустим, – бормочет себе под нос дама и смотрит на меня по-новому. Допущение, что однажды я с кем-то переспала, а затем показала свою анатомию акушерам, явно наделяет меня некой сверхспособностью и выводит разговор на новый уровень. Плевать, что этих гипотетических детей я не воспитываю, и даже с ними не живу.

– Ваша внучка вчера была вся в слезах, – начинаю по новой я, за окном аккомпанирует протяжный вой, – Как сейчас, слышите?

– Это не Женя, – перебивает меня снова бабушка, – Это Кристина.

Пара секунд у меня уходит на понимание.

– Это сейчас Кристина кричит? Ваша дочь?

– Да. Женя обычно молчит.

Я представляю девочку, в молчании смотрящую на мать, которая корчится перед ней в истерике, бьет по стенам тяжелыми предметами и воет уже дольше десяти минут без передышки.

– Вы хотите сказать, что ваша дочь кричит, срывается, а девочка на все это смотрит, терпит – и молчит? Вы понимаете, что так не должно быть? Это называется взрослый ребенок эмоционально незрелого родителя…

– Вы психолог? – перебивают меня снова.

– Нет, – выдерживаю паузу и гляжу ей прямо в глаза, – Но я видела многое.

Она молчит. Верит.

– В любом случае, вчера именно ваша внучка была в слезах. Она вчера плакала. На нее кричали, ее ударили – из-за каких-то огурцов с помидорами! – она выскочила из комнаты с криками, что ненавидит. А потом весь день слушала на полной громкости Rammstein, потому что ей было плохо. И у меня к ней никаких претензий, – спешу дополнить я, – потому что в ее возрасте я сама была такой девочкой, которая по той же причине, на такой же громкости весь день слушала Evanescence. Я ее понимаю.

Бабушка смотрит на меня внимательнее. Я выдерживаю этот взгляд.

– Вашей внучке больно. Ваша дочь жестока с нею.

– У Кристины просто эмоции.

– Это, по-вашему, «просто эмоции»? – не выдерживаю я, тыча рукой в окно. Вопль продолжался, – Это эмоции? Это натуральная истерика и неумение держать себя в руках. Она срывается на ребенке. Вы слышите? Вы слышите? Это другая квартира. У меня закрыты двери. Вы понимаете эту громкость? Сейчас полдвенадцатого ночи.

Бабушка молчит. Я молчу. Тишину разрезает истошное «уауауауаааааааа» на весь дом.

– Понятно, – резюмирует дама, и, ни слова не говоря больше, выходит.

Я прислушалась к стене. Почему, ну почему всех всегда больше волнует шум, а не наносимые травмы?

Вопль прекращается спустя какое-то время. Я собрала чемодан. Я легла в постель. Не могла заснуть. «Давай же, ну давай! – приговаривала я, – Тебе рано вставать. Засыпай, ну!»

Видимо, я заснула. Потому что проснулась посреди ночи от пронзительного, долгого, невыносимого дверного звонка.

***

«Похоже, она решила-таки со мной разобраться», – была первая мысль.

Не буду открывать. Потрещит и уйдет. На сколько ее хватит?

Но на дверь начали наседать. Молотить кулаками. Я достала из-под подушки мобильник. 3:30 на экране. Набрала телефон охраны.

– Здравствуйте. Ко мне в дверь кто-то ломится.

– Да, – согласился на том конце провода охранник, – Ваша соседка вызвала полицию.

О боги.

Едва успев одеться, открываю, вижу полицейских. Яркий свет коридора бьет по глазам, приходится щуриться.

– Доброй ночи, – они представляются, – Ваша соседка написала заявление, что вы напали с электрошокером. Рассказывайте, что произошло.

Зараза.

Я пересказываю случившееся еще раз, особо упомянув, что вызывала накануне полицию.

– Можно посмотреть электрошокер? – уточняет полицейский слева, – И документы на него принесите.

Документы? А документов-то у меня и нет, только инструкция. Должны быть? Я что, владею незаконным оружием, или как оно называется?

Будь что будет. Сходила, принесла шокер, который стоял на подзарядке, принесла картонный чехол и одинокую бумажку.

– И это все? – спрашивает левый полицейский.

– Все, – каюсь я.

– А как вы его покупали?

– Через интернет, московский магазин. Он на них специализируется. И на перцовых баллончиках. Я у них и баллончик заказала.

Полицейские переглядываются.

– Пойду проверю, – бормочет левый, – Продолжай пока сам, – и он выходит на балкон к пожарной лестнице. Сквозь дверь доносится, как включается и выключается шокер. Зззз. Зззз.

– Куда и сколько раз вы ударили соседку? – спрашивает правый.

– Один раз. Вот сюда, – показываю на себе. Не верю в приметы.

– Долго?

– Нет, одна секунда. Может, полторы.

Мне кажется, что это слишком важные вопросы, чтобы задавать их без напарника. Но тот быстро возвращается.

– Китайское фуфло, – ставит диагноз, – Конечно, не наши шокеры.

«Китайское фуфло, которое спасает меня тем, что я не влипаю во что-то серьезнее», – думаю я.

– Она говорит, что использовала всего один раз, секунду, – сообщает правый.

– Куда?

– В живот.

– Так и думал, что про руку та наплела.

– За руку я ее держала, – вставляю я, не очень понимая, о чем речь.

– А ваша соседка сказала, что вы и в живот, и в руку ее ударили. Я ж посмотрел и сразу говорю – на руке непохоже. На животе – да, есть точка. А на руке, видать, сама расцарапала.

– Ладно, собирайтесь, – неожиданно объявляют они мне, – Проедем в отделение, зафиксируем, показания подпишите.

– В… отделение?

– Да. Заявление же есть на вас.

– Мне утром уезжать. Я успею на автобус? Или мне лучше взять вещи – сразу на вокзал поехать?

На меня смотрят как на слабоумную.

– Вы успеете вернуться.

– А, – выдыхаю, – Хорошо. …На улице как вообще? Во что одеться?

– На улице жарко.

Я усиленно киваю, припоминая, что осталось после сборов в моем шкафу, в чем прилично поехать в полицию.

Когда мы уже направляемся к лифтам, распахивается дверь соседки. Меня она не видит – я по другую сторону.

– Ну как? – взволнованно спрашивает она нетвердым голосом.

– Показания сняли, отвезем в отделение, – отчитываются полицейские.

– Ну вы же понимаете, человек с оружием, – навешивает та. Я стою, скрестив руки и сжав челюсти, – Мне страшно ходить. Мне страшно за дочку. Она ненормальная.

– Все в порядке, вам не о чем беспокоиться, – заверяют ее оба, а я вижу, как им наскучил этот спектакль, который та думает, что играет с блеском.

Мы спускаемся по ступенькам, выходим со двора. Мне распахивают заднюю дверь фургона, там длинное сиденье и даже стол поместился. Я залезаю, достаю из рюкзака шоколадку, которую заготовила для автобуса. Есть хочется.

– Паспорт взяла? – спрашивают полицейские.

– Да.

– Баллончик дома оставила?

– Оставила. Шоколадку хотите?

– Нет, – мотают головой они, – Спасибо.

Наконец, мы грузимся и трогаем. По радио наигрывает музыка. Мои сопровождающие настроены миролюбиво. Я иногда представляла себе, как бы это было, арестуй меня полиция, но как-то не думала, что расслабленно и даже весело.

– Сейчас приедем – заберут паспорт, чтобы оформить протокол, и электрошокер. Готовьтесь к тому, что могут не вернуть – возьмут как улику.

– Эх, я его только на прошлой неделе купила… – сокрушенно вздыхаю я.

– Зачем купили-то?

– Да новостей много про наемников.

– Оно верно, лучше так, – соглашаются ребята, – Но вы должны были использовать только в случае нападения. И после позвонить в участок и проинформировать, что воспользовались шокером. Объяснить причину. А вы не позвонили.

– Да я и не знала! А если использую перцовый баллончик – тоже?

– По закону – да. Хотя… перцовый баллончик… ну, честно… никому до него нет дела.

Какая познавательная ночь вырисовывается.

– И что мне грозит? – интересуюсь я.

Левый полицейский – он сидит на месте пассажира – роется в телефоне.

– Ваша соседка должна завтра взять больничный и обратиться на осмотр. А врач вышлет результаты в участок. На основании этого будут решать, заводить ли дело. Дело может затянуться где-то до полугода. Штраф будет… – он покопался в записях, – …от пяти до тридцати тысяч, в зависимости от осмотра и заключения врача.

Ох.

– Но это если она пойдет к врачу, – добавляет другой.

– Поверьте, эта пойдет, – уверяю их я.

– Необязательно. Это она сейчас хочет крови. А утром встанет, на свежую голову, и еще раз десять передумает.

Я в сомненьях пожимаю плечами.

Мы лихачим по пустым улицам Питера, разгоняясь до небывалых скоростей. Дорога идет в объезд. Мост – через железнодорожные рельсы – вот уже лет семь построить не могут.

Наконец, подъезжаем.

Интерьер участка не обновлялся с советских времен. Панели и двери старые, из ужасной деревянной обшивки. Зазеркаленное окно. Из всей мебели – облезлый стол, вроде учительского, а рядом – три таких же облезлых школьных стула, на которые мне указывают рукой.

– Ждите здесь.

Отдаю паспорт и осматриваюсь. Спать хочется до отупения, но свет и здесь беспощаден. Достаю телефон, играю подряд три партии в судоку. Ничего не происходит. Я слышу переговоры за стеклом, веселую болтовню. Периодически долетает жужжание моего электрошокера, его все включают и выключают. Женский голос у телефона не умолкает:

– Вы позвонили в отделение полиции. Дежурный оператор…

– Что у вас произошло?

– По какому адресу?

Уже ребята, что привезли меня, выходят, прощаются и отправляются работать дальше.

Ничего не происходит. Стрелка часов над стеклом давно переползла за четыре.

А у меня с утра автобус.

Я думаю, что надо попытаться уснуть хоть так. Сворачиваюсь калачиком поперек трех жестких стульев, веки прикрываю обложкой от паспорта. В отделении еще и холодно, как осенью на ветреной улице, и я успеваю мысленно отчитать того умника, что сказал, что на улице жарко. Не отказалась бы от теплых носочков, и от кардигана своего тоже не отказалась бы. А еще лучше – от одеяла…

Дверь отворяется, и я кожей чувствую, как на меня кто-то смотрит. Подскакиваю, озираюсь под яркой лампой. У стекла застыли два новых человека и глядят как на зверюшку в зоопарке.

– Чего не поделили-то? – наконец спрашивает тот, что повыше, и, похоже, главнее.

Я вздыхаю.

– Это такая долгая история, вы какую часть из нее уже слышали?

Он смотрит на меня.

– Пьяная?

Хороша я, наверное.

– Нет.

– Значит так: дела заводить не будем. Еще раз в ту квартиру сунетесь – в камеру на сорок восемь часов, кормить клопов. Понятно?

Я радостно подскакиваю.

– Да, очень понятно!

Мне подсовывают бумаги.

– Пишите, как все было.

– А электрошокер? – пробую пискнуть я.

Он только молча на меня смотрит, и я утыкаюсь в документы.

***

Посреди командировки зазвонили с незнакомого номера. Я сбросила. Минутой позднее пришла смска: «Здравствуйте! Это участковый 25 отдела полиции Егор Владимирович меня зовут. Свяжитесь со мной пожалуйста как освободитесь». Я выскользнула из аудитории. Набрала номер.

– Добрый день.

Он назвал меня по имени-отчеству.

– Не смогли вас найти. Ваша соседка составила на вас заявление.

Я нервно мерила ногами коридор.

– Еще одно? Я же уже давала показания!

Егор Владимирович удивился:

– Давали?

– Да. Меня ночью забирали, в отделение увезли.

– Как звали дежурных?

Правый и левый.

– Не помню.

– А кто у вас показания принимал – тоже не помните?

– …нет.

– Так, – послышался шелест бумаги, – Похоже, мы потеряли эти документы.

– Потеряли?

– Вы сейчас в Новгороде?

– Как вы хорошо осведомлены…

– Да, вот так умеем. Будете числа до тридцатого?

– Двадцать восьмого.

– Давайте так. Вернетесь двадцать восьмого, а с утра двадцать девятого позвоните, и все уладим. Хорошей вам командировки.

Но не успела я вернуться к делам, как на телефоне высветилось «Мама». Я сбросила. Телефон ожил снова.

Мы с мамой не общаемся. Началось все на совместной сессии психолога, когда я сказала, что хочу разговаривать только в присутствии третьего лица: психолога или хотя бы ее лучшей подруги. Тогда мама в гневе вскочила, выкрикнула, что больше я ее не увижу, и не услышу, и буду ли я об этом горевать – навряд ли, прекрасно я без нее обойдусь. После этого я ее и видела, и слышала, и каждый разговор сводился к моей неблагодарности. В последние месяца мама повадилась звонить и в первую секунду сбрасывать, чтобы у меня оставался пропущенный. Чтобы ни в коем случае она не звонила мне первой. Когда я сообщила, что вижу, как телефон звонит секунду, мама стала заверять, что набрала мой номер случайно, говорить ей со мной не о чем, и вообще у нее все прекрасно.

А сейчас телефон звонил. И звонил повторно. Думая, что, возможно, ей сообщили о серьезном заболевании, может даже смертельном, я взяла трубку.

– Объясни, что происходит, – с трагическим придыханием начала мама без приветствия.

– Что происходит? Эм, ничего не происходит.

– Не ври мне! Как будто я не знаю! Что произошло?

– Мам, ты о чем?

– Почему мне звонят из полиции и говорят, что ты нападаешь на людей с электрошокером?

Меня тоже чертовски интересовало, а с чего это они решили позвонить моей маме. Я совершеннолетняя, школу давно окончила, несу ответственность за себя и свои поступки. Ради всего святого, зачем сюда совать и ее? Из тюремного заключения, клопов и денежных штрафов – это самое несмешное, что можно было придумать.

– Я… это долгая история.

Которую все равно пришлось пересказывать.

***

Из командировки я возвращалась на цыпочках. Может, если я буду тихой, если буду очень-очень тихой, то они подумают, что меня нет еще несколько дней? Еще неделю? Скоро уже сентябрь, девочка вернется в школу, я вернусь на работу, и мы все почти не будем пересекаться.

В полицию я позвонила сразу же.

– Показания нашли, – оповестил Егор Владимирович, – Дело против вас заводить не будут.

– Спасибо.

– За что спасибо? – внезапно наскочил он. Таким тоном, словно все до этого было ловушкой, а вот тут я прокололась, и теперь у него железное доказательство, что именно я порешила тех семерых за последние трое суток.

– Вы звонили моей маме? Зачем? – в тон ему резко сменила я тему.

– Она – собственница квартиры, – просто ответил участковый, – Нам нужен был ваш номер.

Они потеряли и мой номер. Естественно.

– А почему это вы свою маму не уважаете? – вдруг спросил Егор Владимирович, и я от неожиданности закашлялась, – Не звоните ей и ни во что не ставите?

В его словах сквозила прямая цитата. Я зашлась нервным каркающим смехом.

– Вообще-то это было обоюдное решение – не общаться. На сессии у психолога.

– У психолога?

– В декабре прошлого года.

– Все ясно, – не разобрать по тону, «все ясно» – хорошо, или «все ясно» – плохо, – Что ж, хорошего вам дня, – и он отключился.

Сидя на диване, я смотрела на телефон. «Почему вы свою маму не уважаете?» Вообще-то я многое могла рассказать. Например, что разве бы во мне так отозвалась эта история с девочкой, если бы я сама не была на ее месте? Если бы не проходила через все это? Я могла бы перечислить, как меня душили, били головой о батарею и о ручку дверного шкафа, спиной – о застекленные картинные рамы. У меня было минимум два сотрясения. Мои вещи и комнату громили до основания, а одежду рвали. Выливали на голову йогурт и жидкости, били штепселями от утюга и от магнитофона. Я не оставалась в накладе и как-то раз отбилась дном бокала о мамин лоб, залив все кровью. Я могла рассказать, как однажды меня так приложили подошвой тапка по рту, что губа напоролась на брекеты. Я силилась снять губу со штыря, чувствуя на языке горячий металлический привкус, и заливалась слезами – не выходило. И тогда я первый раз в жизни увидела, как папа, голый – он уже лег спать – выбегает из спальни, набрасывается на маму с кулаками, и бьет ее в темноте, повторяя:

– Что ты натворила? Ее теперь придется вести к стоматологу!

Я могла бы рассказать, как после одной из ссор мама резко приказала набрать ей ванну. А я, чувствуя подвох, вынесла все бритвы, и потом меня спрашивали, где они. Мама любила все напоказ: напоказ падать в обмороки, напоказ набирать ванные, напоказ не смывать кровь с лица, чтобы она заливала лоб, нос, подбородок, лилась на халат и оттуда стекала на коврик.

Да, она купила мне квартиру. Но со словами, что «если бы мы не разошлись, то произошло бы убийство». Да, я была обязана им одеждой и зубами – но на эти зубы была пришпилена моя губа.

И это был замкнутый круг насилия. Я сопротивлялась – меня ломали – я бунтовала – меня ломали вновь, пока я не падала, пораженная. Нигде в этом алгоритме не было пункта «поговорить». Девизом нашей семьи было «разломать и уничтожить» – и мы с достоинством ему следовали. Осколки наших отношений разлетелись с мощностью разорвавшейся бомбы спустя тридцать лет после начала, и единственным моим вопросом было «Как мы продержались так долго?». Отца я не видела уже два года, и не думаю, что увижу когда-либо еще. Моя мать жалуется по телефону первому встречному незнакомому мужчине о том, что я ее ни во что не ставлю. Я приставляю электрошокер к животу соседки, потому что она поднимает руку на свою дочь, а я не могу жить с этим.

Да, я была неправа, дав тот разряд. А еще у меня нет детей. И я боюсь заводить их. Просто тогда, на диване, слыша крики через окно и балконную дверь, я подумала, что прекрасно знаю, что будет, если ничего не сделать. Это всем известно. Мне захотелось узнать, что будет, если я сделаю хоть что-нибудь. Не оставлю это так, как есть.

Возможно, оно ни к чему не привело.

Но мне хотелось думать, что я дала возможность. Полиции – поговорить с девочкой. Бабушке – поговорить с внучкой. Может, она ее заберет куда-нибудь. Или не заберет.

Возможно, ее жизнь не станет такой, как моя.

Мне в ее возрасте хотелось, чтобы кто-нибудь за меня заступился.