Читать книгу: «Небо вместо писем»

Глава 1

«Иллюзия
выбора»

«Любовь — это когда хочешь с кем-то состариться, а влюбленность — когда хочешь с кем-то перезимовать». — из школьного дневника тех лет.

Начало восьмидесятых. Время странного затишья и предчувствий. Вскользь твердили про «интернациональный долг», на стройках перевыполняли планы, а Москва, затаив дыхание, ждала XXII Олимпиаду.

Я, Петя Савельев, заканчивал десятый класс. И каждый мой день неизменно сводился к спорам о будущем.

— Сынок, ты вообще о чем думаешь? Куда ты собрался? — ворчала мама, заваривая дефицитный индийский чай с нарисованным слоном на коробочке. — Твой отец преподает в институте, дядя — зав. отделением... Сестра на психфаке МГУ латынь изучает, а ты твердишь: «Хочу в военное». Сапоги! Казарма! Портянки! Фу! Шел бы на филологический, как человек…

— Мам, ну какой из меня филолог? — я отодвинул тарелку с недоеденным сырником. — Отец цитирует Канта, сестра разбирает чужие мотивы, а я... я хочу настоящего дела. Там, — я неопределенно кивнул в сторону окна, где на стене соседней пятиэтажки белел плакат «Миру — мир!», — там сейчас история пишется. Не в чистых кабинетах.

— Историю он пишет! — всплеснула руками мать. — В сапогах сорок третьего размера? Дядя Володя мог бы тебя в МГИМО пристроить, на международные отношения...

Мама замолчала и сердито звякнула чашкой о блюдце, услышав в коридоре тяжелые шаги. Отец вернулся с работы. Он вошел в кухню — высокий, чуть сутулый от привычки склоняться над рукописями, в неизменном пиджаке с заплатами на локтях.

— Опять баталии? — тихо спросил он, снимая очки. Без них его глаза казались бесцветными и очень усталыми.

Мама тут же затараторила: — Аркадий, ну скажи ты ему! Мальчик с ума сошёл. Бокс этот его, авиамодели... ладно, это спорт. Но училище? Рязанское десантное! Он же там погибнет, там дисциплина, там дерутся... Да ты же сам понимаешь!

Отец не перебивал. Он подошел к окну, за которым сумерки медленно глотали стройплощадку нового микрорайона. Где-то там, за башенными кранами, горели огни общежитий, где «лимита» и ударники пятилетки строили светлое будущее.

— Знаешь, — произнес он наконец, не оборачиваясь. — Я вчера в архиве нашел приказ по нашему факультету от сорок первого года. Весь выпускной курс ушел. Сами! Без повесток.

— Аркадий! Сейчас не сорок первый! — вскрикнула мама.

— Сейчас всегда «сорок первый», Надя, если человек чувствует, что он мужчина, — отец повернулся ко мне. — Ты ведь поэтому рвешься? Не из-за романтики и прыжков с парашютом? Тебе просто тесно в кабинетах, где пахнет старой бумагой? Сапоги — это не «фу», Надя, — твердо сказал он, глядя на мать. — Сапоги — это фундамент, если голова на плечах есть.

Он подошел ко мне, положил руку на плечо. Рука была сухая, «профессорская», но хватка — стальная.

— В Рязанское, значит? Конкурс там — двадцать человек на место. Твои модели и разряд — это хорошо, но там будут ломать. Ты готов к тому, что фамилия отца и связи дяди там будут только мешать? Что с тебя спросят втрое больше, чтобы, не дай бог, другие не подумали, что ты «сынок»?

— Готов, пап.

Отец долго смотрел мне в глаза, словно искал в них отражение своего собственного не случившегося или отложенного когда-то выбора.

— Ну что ж. Иди к себе. Занимайся. Физику с математикой подтяни — в десанте дураков не любят, там баллистику знать надо.

Когда я выходил, я услышал, как мама всхлипнула: — Ты же его сам на смерть отпускаешь...

— Нет, — глухо ответил отец. — Я его в жизнь пускаю. Настоящую! Иди, — произнес он тише и включил радиолу «Ригонда». Из динамика, пробиваясь сквозь легкий треск, поплыл торжественный голос Магомаева.

Я вышел из кухни в темный коридор и едва не столкнулся с Таней. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, с зажатым под мышкой тяжелым томом Леонтьева. Танюха — сестра, отличница и гордость семьи, студентка того самого престижного психфака на Моховой, явно слышала весь наш разговор от начала до конца.

— Знаешь, братик, — тихо сказала она, и в полумраке её очки блеснули отражением кухонного света. — Нас там, на факультете, заваливают теориями о сознании, но мало кто из моих однокурсников понимает, что такое настоящий поступок. А ты — понимаешь.

Я замер, не ожидая от неё такой поддержки. Обычно она подшучивала над моими увлечениями, а занятия боксом называла «сублимацией агрессии».

— Это твой «мотив-цель», как говорит наш профессор, — продолжала Таня, и голос её звучал непривычно серьезно. — Я вижу, что ты не просто хочешь надеть форму, ты принимаешь саму структуру. В этом хаосе, где многие плывут по течению и мечтают только о финских сапогах к Олимпиаде, ты выбрал стержень. Я уважаю это, Петь. Это по-настоящему взрослое решение — взять на себя ответственность.

Она сделала паузу, а потом коротко, по-мужски, утвердительно махнула рукой, словно подписывая невидимый приказ: — Дерзай!

— Ма! Па! Я на тренировку! — крикнул я, на ходу хватая спортивную сумку с выцветшей олимпийской эмблемой.

В зале пахло разогретой резиной и канифолью. Глухие удары по тяжелым мешкам сливались в единый гул, перекрываемый резкими свистками.

— Удар! Уход! Удар! Еще уход! Левой работай, Савельев! — кричал Александр Сергеевич, мой тренер, расхаживая вдоль ринга.

Он был из «старой гвардии»: сухой, жилистый, с перебитой переносицей и цепким взглядом человека, который видел в жизни не только спортзалы. Сергеич не признавал вялости. Для него бокс был не дракой, а шахматами на вылет.

— Запомни, сынок! — он на секунду придержал мою перчатку, заглядывая прямо в глаза. — Твоя цель — победа! Не участие, не «красивый бой», а победа. В десанте, куда ты мылишься, второго шанса не дают. Либо ты, либо тебя. Дыши! Еще раунд!

И я снова шел вперёд. Удар! Уход!.. В каждом движении я словно выбивал из себя остатки сомнений. Если сестра права и я выбрал «структуру», то эта структура начиналась здесь — с боли в мышцах и железного «надо».

На последнем уроке я почти не слышал учителя. Вместо формул на доске я смотрел на Светку. Какая же она красивая... Её светлые волосы мягкой волной ниспадали на плечи, делая её похожей на сказочную русалку, случайно оказавшуюся в душном классе. С пятого класса я был безнадежно влюблен в неё, и за пять лет это чувство только пустило корни глубже.

На её белом свитере зацепилась рыжая нитка. Мне отчаянно хотелось протянуть руку и снять её, но это означало бы нарушить невидимую границу, которую я сам же и выстроил. Весь час я вычислял не силу трения, а расстояние между нашими партами — ровно полтора метра и целая пропасть несказанных слов.

Вечером, когда мы вышли из школы, я понял: сейчас или никогда. Воздух был теплым, пахло пылью и весной, а вдали уже виднелись олимпийские флаги на столбах.

— Свет, я долго не знал, как сказать... В общем, ты мне нужна. Больше всех, — я выдохнул, чувствуя, как горят уши. — И я всё решил. Поступаю в высшее командное. Сразу после школы уеду. Всё будет серьезно, понимаешь? Я человеком вернусь, офицером.

Светка замерла. Улыбка, которая предназначалась для первой части моей фразы, медленно погасла. Она смотрела на меня так, словно я внезапно заговорил на иностранном языке.

— Офицером? — переспросила она, отступая на шаг. — То есть ты сейчас признался мне в любви только для того, чтобы тут же попрощаться? Петь, ты дурак? Там же устав, там же «красить траву» и беспрекословно подчиняться. Я-то думала, мы... а ты уже всё за двоих решил. Зачем мне твои будущие погоны, если за ними не будет тебя?

Она смотрела в упор, и в её глазах, обычно ясных, теперь плескалась колючая обида. Мой «мотив-цель», которым так восхищалась сестра-психолог, здесь, на школьном дворе, разбился о простую девичью логику.