Читать книгу: «Прощай, доктор Менгеле!»

Глава 1: Киноплёнка с подсказкой

За основу взята история, лично услышанная автором от малолетней узницы Освенцима Ольги Морозовой. Историческая реконструкция тщательно проведена по множеству недавно оцифрованных архивных документов и свидетельств.

Сладко-дурманный аромат белой акации снова накрыл городок низким куполом. Над ним, в однотонной синеве - майская свежесть неба. А над городскими малоэтажными домами - завеса того аромата, который можно пить и насыщаться им. Так считают старожилы, в это верят курортники, которых в сезон в городке становится почти вровень с местными жителями. В жаркие дни воздух даже не шевелится - хоть черпай его кофейной ложечкой, отправляй в рот и смакуй как лакомство. Тогда уловишь запах и вкус близкого спокойного моря, нотки сирени, цветущей чёрной смородины и обворожительное соло медоносной белой акации.

Элла Львовна знает, что робиния - псевдоакация, дерево другого вида. Но с малолетства, а это уж лет семьдесят, называет её белой акацией, как принято в её родном крае. Здесь любят эту местную экзотику, когда городок сплошь украшен огромными благоухающими шарами - на робиниях почти не видно зелени под густым покрывалом белых соцветий.

В этом году май почему-то начался сразу с жары. В руке Эллы Львовны затрепетал маленький кружевной веер - почти касается её носа. Мера сомнительная, потому что организм разогрелся от быстрых движений руки и охлаждение веером пошло насмарку. Элла Львовна увидела входящих в библиотеку людей. "Вот где можно остыть", - сообразила она, ловко схлопнула веер и сунула его в сумочку, направилась к библиотеке.

На тяжеленной двери из цельного пласта древесины между двумя продольными трещинами прикноплено объявление о фотовыставке. Вчитываться не стала, утомлённая жарой Элла Львовна без промедления потянула за старинную бронзовую ручку и шагнула внутрь.

В большом зале библиотеки и впрямь комфортно-прохладно; по трём сторонам помещения стоят люди, среди них женщина приметила неколько знакомых, город маленький, не удивительно встретить соседей или родственников в любом его уголке. Вон Светлана Акоповна из соседнего подъезда, полезла в свой ридикюль, достала бумажную салфетку, промокнула глаза. А подальше от неё - Крыловы, чета почтенного возраста, их старшая дочь стояла за прилавком в дежурной булочной, а младшая дочь сидит в кассе парковых аттракционов, кто ж не знает Крыловых... Тоже будто расстроенные.

Элла Львовна окончательно пришла в себя и стала вслушиваться в речь библиотекарши - Людмилы Дмитриевны, та стояла возле рояля у четвёртой стены зала. Ей лет сорок, и сегодня она выглядела дамой с бизнес-конференции - одежда строгая, каблук маленький, русые волосы - гладкой улиткой на макушке.

- Пачку этих фотографий нашла уборщица исполкома нашего города Александра Филипповна Можайкина, - библиотекарь обвела рукой вокруг себя. И Элла Львовна стала оглядываться и рассматривать фотографии на стенах и на выставленных возле рояля стендах. Нет, не разобрать, что на них. Вот так, с очками, гораздо лучше... Женщина обернулась к стене позади себя и отшатнулась, наступив на ногу парню, с виду - студенту. Даже не заметив этого мелкого происшествия и потому не извинившись за оплошность, хотя была дамой, воспитанной в старых церемониальных традициях.

Элла Львовна, когда надела очки и стала разглядывать фотографию на стене, встретилась взглядом с мальчуганом лет десяти - он смотрел со снимка по-взрослому, с покорностью и какой-то готовностью, что ли... Готовностью принять страшное. Ребёнок был дико истощён, через весь лоб - свежий шрам. В кадр поместился только истрёпанный воротничок курточки, он был... полосатым. Элла Львовна поняла, на какое мероприятие случайно попала.

С окаменелым лицом она повернулась и начала вникать в то, что говорила Людмила Дмитриевна:

- В тот мартовский день тысяча девятьсот сорок пятого года она первой пришла на работу, увидела на ступеньках газетный свёрток. Юная Шура забрала его и потом передала председателю исполкома товарищу Рустамову. Сегодня на нашей встрече присутствует сын Александры Филипповны, - библиотекарь показала открытой ладонью на мужчину лет семидесяти пяти. Элла Львовна мельком знала его - муж её бывшей сослуживицы на молокозаводе, технолога Валентины Можайкиной.

- Вот так страшные снимки открыли правду о концлагере под названием Аушвиц. Так его называли немецкие оккупанты на свой лад, так подписаны фотографии. Мы знаем его как Освенцим - по названию польского города, возле которого его построили, - рассказывала библиотекарь. В паузу между её словами просочилась Элла Львовна:

- Моя соседка полвека скрывала, почему глухая, а потом и призналась мне - с Освенцима это у неё... Её бы пригласить, она бы рассказала...

Библиотекарь поинтересовалась:

- Ульяна Викторовна?.. Вы об Ульяне Викторовне говорите?

- Да. Она вот здесь, через дом, живёт.

- Знаем её. Она признана малолетней узницей Освенцима. Мы два раза с ней говорили... Она наотрез отказалась выступать. Говорит, ничего не помнит.

Людмила Дмитриевна легонько постучала ухоженным пальчиком по стенду:

- Так вот, фотографии эти за восемь десятков лет объездили много советских, российских городов. Потому что они бесценны, потому что они вроде немых свидетелей. Спустя многие, многие годы, эти свидетели снова в нашем городе.

"Выступать... Или она вам звезда эстрады, чтобы выступать?.. Такое сморозить!.." - бормотала Элла Львовна, пробираясь сквозь людей к выходу.

Улица опахнула хорошо прогретым воздухом. Когда-то долгое летнее пекло казалось Элле проклятьем, она всё порывалась переехать в менее знойные края, в Волгоград или к любимой тёте Руфине в Борисоглебск. Удержали обстоятельства. А потом жизнь изменилась, быт стал удобнее.

Давно уж всюду кондиционеры, искусственный климат в квартирах, учреждениях, авто. Потому все окна в домах наглухо закупорены. Но одно окно на первом этаже их дома распахнуто. Из него наклонилась фигура: пожилая женщина подсыпает в цветочные горшки мелкие опилки - мульчу. Посудины с карминными бутончиками в тёмной мясистой зелени крепко держаться в металлических петлях ажурной подставки, прилаженной к стене под окном. Да-да, и под палящим солнцем прекрасно живут приспособленные к таким условиям цветы. Ульяна Викторовна устроила клумбу под своим окном - лесенкой три ряда горшочков с одинаковыми яркими венчиками.

Из открытого окна выплёскивалась на улицу громкая трескотня телевизора - музыкальная заставка, хорошо поставленная дикторская речь, перебивка звуковыми сигналами... Элла Львовна сложила у рта ладони рупором, прокричала:

- Здравствуй, Ульяна! - и пошла своей дорогой.

- Здравствуй, - тихо ответила та, стала закрывать окно. Без уличного шума слова диктора воспринимались чётче: "...встреча вице-премьеров двух государств по этому безотлагательному вопросу запланирована на ближайшие дни. Ещё одну важную новость опубликовали информагентства всего мира: в частном домовладении жителя Праги обнаружена уникальная киноплёнка тысяча девятьсот сорок первого года, это любительская запись из концентрационного лагеря Освенцим".

Ульяна Викторовна уронила ведёрко с опилками из внезапно ослабевшей руки, приложила ладонь к правому уху, напряжённо вслушиваясь, шагнула ближе к телевизору.

«Её длительность всего пятьдесят восемь секунд. Мы предоставляем зрителям возможность увидеть эту запись», - Ульяне Викторовне показалось, что диктор смотрит персонально на неё, а не в телекамеру. Она нащупала рукой кресло, не отрывая взгляда от экрана, села.

На экране - аппельплац, камера движется по короткой шеренге детей вряд ли старше двенадцати лет, есть и малыши лет пяти. Они темноволосые, похожи на цыган или евреев. Среди них... Надя?! Это Надя?! Да, это Надя, младшая сестрёнка Ули. Она русская, но каштановые волосы - кудряшками. Тогда ей было восемь лет. И Ульяна Викторовна до сих пор не знает, куда делась их Надя, поиск после войны был безрезультатным.

Хронику комментировал мужчина, он за кадром, но Ульяна Викторовна узнала этот бравый голос. Когда-то он воспламенял в её детской душе ярость, а сейчас вдруг вызвал оцепенение. Да, это несомненно обершарфюрер Шефер. Тогда он служил в Освенциме, который немцы называли - Аушвиц. И сейчас его голос тридцатичетырёхлетнего гвардейца СС бодро доложил о происходящем на кадрах.

Для зрителей пустили бегущую строку перевода, но Ульяна Викторовна сносно понимала по немецки: "Сегодня - третье сентября, и мы проведём первое испытание газа «Циклон Б». В камеру для умерщвления отправятся советские военнопленные, взрослые поляки, которые больше не могут работать, и вот этот также ненужный материал".

Камера начала обратное движение, через несколько секунд запись оборвалась, на экране задержался стоп-кадр: понурая Надя.

Глаза резало от сухости, но оцепенение начало медленно отпускать Ульяну Викторовну, она смогла моргнуть, и память подменила телеэкран на картинку из очень далёкого прошлого.

Надин портрет стал цветным: личико преобразилось - смешливый взгляд, мелкие кудряшки просвечены ласковым ленинградским солнышком; в жёлтом платье-колокольчике она похожа на цыплёнка. Ульяна Викторовна перестала слышать громогласные звуки телевизора, теперь она слышала гомон перрона, повеяло ароматом пионов - упитанный мужчина в белом парусиновом костюме пронёс мимо бело-розовый букет. Во рту будто появился вкус пломбира с хрупкими осколками шоколадной глазури...

То был июнь 1941 года.

Глава 2: Последние мирные сутки

Белое платье с мелкими незабудками украшено голубыми рукавами-крылышками - Уля почти летала на них по перрону вокруг маленького фибрового чемодана, и её панамка съехала набок. Бабушка улучила момент и дёрнула край панамки, сдвинув её на макушку. Это она справила старшей внучке новый наряд перед отъездом.

Ульяна, белокурая бойкая девчушка, воплощение образцовой дочки советского офицера - решительная и уже очень патриотичная. Её и в октябрята принимали в первой пятёрке, потому что почти отличница и большая активистка во всех школьных делах и развлечениях. Она и танцевать горазда, и викторины разгадывать, и прыжками в длину с успехом занималась.

Недавно ей исполнилось десять лет, и она стала считать себя ответственной за младшую сестрёнку Надю, той только восемь с половиной. И дать отпор забиякам Надя не умеет. Она вообще тихоня — спокойная и улыбчивая в маму Аню. Ой, что будет, что будет...

Мама три недели назад поехала к папе в Брест, он там служит на границе. Она пообещала дочкам, что к середине лета у них появится братик. Но может, и сестричка, но всё же похоже на то, что братик. Ульяна хотела, чтобы его назвали Альбертом, как пионервожатого в их школе. Альберт побеждал на городских соревнованиях по лёгкой атлетике, и с ним весело на тренировках в спортивной секции. Наверное, Уля чуточку влюблена в него, но ещё не понимает этого.

Родители, правда, предложили другой вариант - назвать сына Мишаней, Михаилом Викторовичем, значит. Наде понравилось: "Мишаня, Мишаня, пусть будет Мишаня!" И бабушка, Полина Фёдоровна, согласилась. Что ж, Уля умеет подчиняться мнению большинства, решено - братишка будет Михаилом! А если получится сестрёнка, Ульяна загадала Алёнушку - как в сказках.

Предвкушение, радостное возбуждение от скорой встречи с родителями и от предстоящей поездки по-взрослому - вдвоём с Надей!.. Уля не могла угомониться и плохо слушала, что говорит бабуля. А та одной рукой прижимала ближе к лицу край полупрозрачной шляпы:

- Наконец-то начинает проглядывать солнце в этом году, лето начинается!.. Наденька, у тебя мороженое растаяло, не капни на платье... Улечка, не мельтеши, прошу тебя.

В другой руке у Полины Фёдоровны - свёрток из "Пионерской правды". После названия газеты видна дата: 20 июня 1941 год. Бабушка передала кулёк младшей девочке:

- Черешню помоете. Газета сегодняшняя, почитаете, до Бреста ехать долго. Наденька, ангел мой, слушайся сестру.

Надя улыбнулась, согласно кивнула, продолжая облизывать мороженое и прижимая к себе свёрток с ягодами. Моложавая бабушка легко присела, подтянула ей белые носочки. Потом поймала за руку старшую внучку, которая прыгала на одной ножке по мысленно нарисованным классикам:

- Улечка, будь умницей, ничего не забудь. Виктор пусть сразу с вокзала телефонирует о вашем прибытии.

Девочка высвободила руку, вытянулась в струнку, козырнула и весело доложила:

- Так точно, будет сделано!

Проводница отвлеклась от проверки билета у полноватой девушки деревенского вида, глянула на Ульяну, засмеялась. А Полина Фёдоровна с горделивой улыбкой пояснила:

- Папина дочка!.. Мой сын офицер, пограничник.

- Бабулечка, можно ещё мороженое?.. - перебила её Уля.

- Нет, родная, ты же знаешь, ваша мама разрешает давать вам по одной порции в день.

Очередь к вагону истощилась, возле проводницы стоял только один матрос, парень лет двадцати с лишком, в залихватски заломленной бескозырке. Полина Фёдоровна решила:

- Девочки! Идёмте.

Уля живо подхватила чемоданчик, накренилась от его веса, но резво затопала к поезду. У вагона бабушка поцеловала внучек, они вскарабкались по ступеням внутрь. Пока проводница смотрела протянутые ей билеты, Полина Фёдоровна оценивала её. Надёжная - лицо строгое, без косметики, глаза с искорками, тёмно-русые волосы прилежно уложены в простую причёску, форма не новая, но тщательно выстиранная, отутюженная. В общем, приятная женщина лет сорока, чувствуется в ней ответственность. Полина Фёдоровна решилась на разговор:

- Уважаемая, Вас как зовут?

- Катерина. А вы что хотели-то?

- Катерина, милая, Вы уж присмотрите за моими внучками. Невестка раньше уехала - захотела рожать подле мужа... А теперь старших девчонок срочно вызвала.

Проводница улыбнулась, став и вовсе красавицей, слегка коснулась ладонью локтя собеседницы:

- Да я б и так догадалась приглядеть. Не волнуйтесь, товарищ бабушка, довезём в лучшем виде!

В купе соседкой сестрёнок оказалась полненькая деревенская девушка Тома, хохотушка - только палец покажи. Её пёстрое малиново-алое платье, можно предположить, было сшито из ситца кичливой расцветки, чтобы сделать его хозяйку заметной. Но заметным оставалось только яркое платье, а блондинистая с прозрачными бровями и ресницами Тамара - блёклым дополнением наряда.

И хотя у девочек в чемодане были бутерброды с сыром, варёные яйца, сайка, банка консервов, крендельки и конфеты к чаю, Тома нарочито строго скомандовала им съесть по куриной ножке, а то ни за что не попробует их черешню.

Она достала из большой корзины половину курицы, разорвала её руками и угостила "домашней провизией, не чета городской" и сестрёнок, и вторую их взрослую попутчицу - Светлану. Такая дамочка могла заведовать отделом в библиотеке или сидеть в конструкторском бюро. Она всё делала аккуратно, но уверенно, как бы не примеряясь. Слова добрые, а произносит их строго. Халат, в какой переоделась в поезде, с атласной отделкой и длинный - небось, путается под ногами, если быстро пойти. Так мысленно рассуждала Тома. Она стала жаловаться Светлане:

- Вот же, счастливица, сталбыть, их мама Аня... Третьего уж донашивает. Мне-то самой двадцать седьмой год с мая пошёл, а всё никак. Уж думала разводится с Лёнькой, это супружник мой. Не знаю, не знаю, вот съезжу к брату, погощу, а вернусь, к врачу, что ли, свести Лёньку... Осьмой год за мужем, а всё пустоцветом... Ну так ребятишек хочется, ну... ну!.. Ну даже сказать не умею, как девчоночку иль мальчонку хочется в доме! И Лёньке жалко отставку давать, мужик-то, вишь, ничего, хороший, по сердцу мне... И молодой ведь, на три года от меня постарей. Свет, гляжу, и ты постарше меня будешь. Детей народила?

- Мне тридцать четыре. У меня сын и дочь. Со свекровью оставила, к жениху еду.

- Эка!.. Чо деется, от мужа - к жениху?!.

- Ну что сочиняешь, Том... Муж погиб. Вот скоро шесть лет как погиб. Я его маму, как она тоже овдовела, к себе в Ленинград забрала, вместе тужили.

- Вот те на!.. Свекровка благословила, получается, к жениху-то?!

- Жизнь, Тамарочка, на месте не стоит... А капитан Мирошкин - человек благородный, детей моих принял очень хорошо. Он сейчас в Бресте служит. Свекровь препятствий не чинит, ей тоже хочется, чтобы внуки и мужское воспитание знали, не только материнскую заботу. Вот так, Тамара.

Ой, заведут эти взрослые свои скучные разговоры... Надя с Улей обглодали куриные ножки и улизнули на верхнюю полку играть в "камни, ножницы, бумага" - вот это весело!

Весь следующий день Томе пришлось забавляться с сестрёнками, потому что Светлана демонстрировала неохоту к беседам. Её вообще нельзя было назвать общительной. Да и построже Тамары она была. После чая под вечернюю зорьку за окном она спросила:

- Озорницы, ну что, утолили аппетит бутербродами?

- Угу!

- Да!

- Тогда марш по постелям! А то утром сонные будете, как мы вас папаше выдадим, а? Ещё выговор получим, да Тома?

- Арестуют нас для выясненья обстоятельств! - подыграла та, хихикая.

- СкАжите тоже! Офицеры добрые! Они защитники, - снисходительно пояснила Ульяна. Но всё же им с Надей пришлось послушаться, они улеглись на верхних полках, Светлана тщательно укрыла их тоненькими одеялами - к вечеру вагон остыл.

Но жизнь в нём от этого не затихла, даже наоборот - пассажиры потянулись к титану. Катерина приняла мелочь и подставила стакан в алюминиевом подстаканнике под краник с кипятком. Красивая дама в нарядном халате с оборками и рюшами засуетилась, заохала и стала примеряться - с какой стороны взяться за подстаканник, выглядел он опасно, как ей казалось, - чай парил, ободок стакана побелел от конденсата. Стоявший за ней мужичок, явно работяга с завода, благородно отодвинул красавицу вытянутой рукой и уверенно и крепко взялся за ручку подстаканника, игриво спросил:

- Куда прикажете? Я с большим удовольствием!

Ох уж эта романтика дальних путешествий!.. Ни к чему не обязывающие безобидные знакомства, а то и обмен адресами в дружеском порыве. А лет через пять начнут собирать ребёнку макулатуру в школу, да и выпадет из пожелтевших газет когда-то заложенная туда записка, мол, звоните, когда будете в Куйбышеве, Степан и Вера. Дорогая, не помнишь, что за Вера со Степаном?.. Вера, Вера, Вера... Муж ещё такой здоровяк! Ой, нет, тот был Родион... Ну тогда, может, вот те пожилые, что с нами в Анапу ехали.

Мужичок с готовностью отправился за нарядной женщиной, сберегая её чай от расплёскивания - поезд будто пошёл на вираж, людей в проходе клонило вбок.

А последним в очереди к проводнице стоял молодой матрос. Он и в вагоне не снимал бескозырку - фасонил. Парень взял стакан с чаем, одновременно заговорщически и просительно обратился к проводнице:

- Катерина. А с утречка Вы меня, будьте так добреньки, пораньше разбудите, пока очереди нет... Мне побриться, ботинки начистить... К товарищу по комсомольской стройке еду! А там ещё сестрёнка его, на каникулы из техникума приехала... Хороша - от фотоснимка аж дыхание спёрло! Они с Петькой вместе на карточке. Вы ж понимаете, надо предстать как полагается служивому!

- Ой, хитёр морячок, - заулыбалась проводница. - К товарищу, говоришь, едешь, а?

- Точно так, спервоначалу к Петьке, уговор у нас такой давний. Он тоже краснофлотец, чуток раньше демобилизовался. А не виделись три года, с Урала ещё. Ну... потом уж как карта ляжет, - засмеялся и матрос.

Катерина по-матерински похлопала его по плечу, подмигнула:

- Не забуду, милок, разбужу ране всех, готовься часа в четыре подскочить, прибываем-то ранёхонько, в пять. А что ж, дело молодое, хорошее, пусть твоя карта ляжет как надо! Величать-то как тебя?..

- Рядовой Гаврилов. Серёга я.

Хождения людей по вагону, смех, приглушённые разговоры, грохот поезда при торможении на станциях не мешали Наде и Уле спать. Катерина заглядывала к ним в купе: всё хорошо у девочек? Светлана и Тамара кивали: обихожены, уложены, будьте спокойны, справляемся.

Глава 3: Поезд прибывает в inferno

Светлана разбудила маленьких спутниц утром заблаговременно - сводить в туалет, покормить, причесать. И вот уже сестрёнки - свежие, бодрые, опрятные - с чемоданчиком наготове сидели на нижней полке. Они разглаживали оборки на платьях, счастливо улыбались и не понимали: с чего это Тома такая хмурая? Светлана всегда строгая, а что с Томой? Она была не хмурая, она была печальная - расстроилась, что кто-то не доехал до места живым...

Взрослые не стали пугать девочек, не рассказали, что поезд делал посреди ночи вынужденную остановку. Тома и Света проснулись от мощного толчка - вагон тряхнуло, будто он врезался в стену. Хорошо, их подопечные не свалились с верхних полок. Тома легонько похлопала их: ч-ч-ч-ч, ч-ч-ч... И сонные малышки быстро вернулись к своим беспечным снам. Проводницы уже не было на месте, когда Светлана побежала в её купе узнавать, в чём дело. У выхода собралось много людей, дверь вагона была закрыта, никто ничего не понимал. Поезд стоял уже минут пятнадцать.

Скоро Катерина вернулась и сообщила столпившимся у её купе пассажирам: страшное ЧП - какой-то самолёт, наверное, диверсант, обстрелял соседний вагон. Там есть раненые и... убитые тоже есть, так сказала проводница соседнего вагона Майя Федотовна. Она пожилая, она от страха упала в обморок. Врачи на скорой, которые уже примчали по вызову начальника состава, привели её в чувство, а погибших и раненых сняли с поезда, партиями перевезут в ближайшую больницу.

Катерина знала больше, чем сообщила пассажирам. Нервный Василий Кузьмич, начальник состава, прибежал к вагону, из которого эвакуировали раненых и убитых, взлохмаченный, в расстёгнутой тужурке, без галстука, с которым расставался только на время сна. Форменная фуражка на его голове сидела криво, козырёк смотрел в сторону, из-под него косматился седой вихор. Он приказал проводникам принять к сведению, но утаить от пассажиров: связь с вокзалами пропала, даже вызывать скорую помощь пришлось по телефону со станции, хорошо, обстрел хотя бы на станции случился. Поезд отрезан от любой информации.

Кузьмич принял решение во весь опор гнать состав в Брест - доставить людей по назначению и желательно вовремя, наверстав упущенное время, а самому там выяснить, какие проблемы отключили поезд на маршруте от "большой земли". "Девчат, не война ли?", - неуверенно произнёс он, но спохватился, осёкся и поправился, дескать, о таком чрезвычайном событии точно сообщили бы без промедления.

После этой трагической остановки в поезде спали только дети. Но к пяти утра взрослые подняли и их.

Уля с Томой попросили чаю с печеньем, но Светлана ответила, что Катерина приболела, не надо её отвлекать мелочами. Девочки не расстроились, подумаешь, чай. Уля размечталась: ещё чуть-чуть - и увидят на перроне папу, побегут, налетят на него с разбегу, станут тянуть за рукава, за штанины, щебетать, а он их по очереди расцелует, подкинет над своей головой... Нет, Ульяна уже большая, ладно, пусть только Надю на руках тискает.

Потом они поедут на военной машине на папину служебную квартиру, а там... мама! У неё добрый-добрый голос, она всегда так смотрит, что сразу хочется уткнуться ей в живот... Ой, в живот уже нельзя, там же Мишаня! Интересно, колыбельку для Мишани уже купили?

Скорей бы, скорей бы!.. Уля от нетерпения похлопывала ладошками о деревянную полку. Рядом - саквояж Светланы, корзина и баул Тамары.

На подъезде к конечной станции, когда паровоз и первый вагон уже включили тормоза и гусеница поезда потеряла прыткость, начала вяло ползти, в вагоне поднялся шум - люди почему-то волновались, кричали: смотрите! смотрите в окно!

Тома с большим любопытством налегла на столик и через стекло заглянула вперёд, по ходу движения поезда. Их вагон в середине состава только-только дотянул до начала перрона.

- Да кто ж это, мамочки рОдные!.. Страшные какие! Да как много! - она нервно взмахнула одной рукой, другой закрыла рот, будто могла о чём-то проболтаться. Но это был просто испуг, желание съёжиться и стать незаметней.

Вагон сильно вздрогнул, прекратил тряску, замерев на месте. С улицы был слышен раздражённый собачий лай - будто с десяток псов дразнят, и они лютуют в бессилии. Потише, но тоже громко - выкрики и длинные фразы. Только не разобрать - язык незнакомый... Сердитая непонятная речь стала ближе, чётче - говорящие зашли в вагон.

Светлана наскоро закончила закреплять шпильками гладкую прическу, оправила дымчатое крепдешиновое платье, мельком глянула в окно... Отпрянула от него и рванула к двери. Та открылась сама. И тут же Светлана от резкого толчка прикладом раскинула руки в стороны и рухнула спиной на столик, сползла на пол. Она неловко закопошилась, ухватилась за край столика и быстро перебралась с пола на полку.

- Свет, чой-то ты, а? - Тома наклонилась над ней, но девочки испуганно вскрикнули одна за другой, и Тома обернулась. Она помертвела и первые секунды ничего не соображала.

Проём загородил собой солдат в чужестранной форме. Он стал тыкать дулом автомата в людей, потом направил его в проход вагона, сурово рявкнул:

- Шнелле!

Молодой, лет, наверное, двадцати пяти, и уже такой озлобленный. Женщинам было не по себе, девочки затихли - растерялись.

Солдат исчез из их двери и дальше по вагону методично, с интервалом раздавался его приказ:

- Шнелле! Шнелле! Шнелле!

Значит, и он не знал их языка, русского. Таких иностранцев Светлана ещё не видела. Туристы в Ленинграде хотя бы пытались произнести что-то по-русски, когда обращались к местным. Тамара и вовсе не встречала ни одного чужеземца, откуда им взяться в их колхозе, он же не передовой, а так, серединка на половинку, гостей туда не возят.

По проходу начали торопливо продвигаться к выходу пассажиры с непонимающими лицами и скупыми комментариями, среди них немало военных, город-то приграничный. Заводской мужичок матернулся, где-то сзади попискивая заплакал ребёнок. Сквозь поток протискивался матрос - первым узнать на перроне о причине возмутительного поведения незнакомцев, позвать милицию.

Светлана и Тома взяли за руки сестрёнок, влились в движущуюся ленту пассажиров. Снаружи послышались выстрелы. Люди в вагоне запаниковали, многие повернули обратно, но началась толкучка в пробке, потому что последних гнал вперёд молодой солдат с автоматом. Он повернул его и с размаху саданул прикладом по плечу тощего мужчину. Тихонько хрустнуло. Мужчина побелел лицом, молча схватился за ключицу, повернулся и поплёлся с толпой наружу.

Девочки с Томой и Светланой добрались до выхода. Они выглянули прямо в кошмар наяву. Катерина первой вошла в их поражённое сознание - взгляд привлекала её яркая бело-оранжевая косынка на шее. Проводница стояла напротив вагона в компании десятка женщин и двоих совсем юных парнишек, не старше семиклассников, они все боязливо озирались. Перрон всё плотней наполнялся выкриками, выстрелами.

Рядом с их вагоном стоял солдат с густыми рыжими бровями, он сердито сдёрнул Тому со ступеньки, выхватил у неё из рук баул и корзину, откинул их в кучу чемоданов неподалёку. А Тому бегло оглядел, втолкнул в группу, где была Катерина.

Уля окликнула её, Тамара обернулась, глянула робко.

Густобровый солдат тыкал дулом автомата на кучу чемоданов, потом на группу женщин, орал тем, кто выходил на ступеньки из вагона:

- Dinge - dorthin, sie - dorthin! zügig! schnell!

(вещи - туда, а вы - туда! Быстрей, быстрей!)

- Ничего, девочки, милиция во всём разберётся. Идёмте, - обнадёжила Светлана. - Надо просто подождать.

Она аккуратно поставила возле груды чужих вещей свой саквояж, взяла Улин чемоданчик и пристроила его рядом. Потом крепко взяла девочек за руки, с решимостью повела их, куда указал рыжий с автоматом.

- Милиционеры вызовут наших военных из части, они вышвырнут этих негодяев! - убеждала она женщин. Надя прижалась к Томе, с которой особенно подружилась в поездке. Уля взяла сестру за руку, пообещала, хотя без уверенности в голосе:

- Вот скоро папа придёт со своими солдатами, он им задаст.

Она видела, как тот же огненный дядька сорвал со ступенек их вагона мужчину в белой форме морского офицера, это было ей понятно по якорям на золотых пуговицах кителя. Тот выглядел моложе их папы, он не отпустил руку мальчика. Уля узнала их - Василёк вчера днём ошибся и зашёл в их купе, а дядя Андрей, его отец, быстро нашёл сынишку и увёл. Малыш точно ещё детсадовец - на полголовы ниже Нади.

Рыжий злодей оторвал Василька от отца, а дядю Андрея ударил прикладом по голове и оттолкнул. Матрос Гаврилов уверенно шагнул к солдату, возмущённо спросил:

- Вы, собственно, кто?! Вы по какому праву?!.

В ту же секунду он получил такой же хорошо поставленный удар прикладом по голове, зашатался, оглушённый искал опору. Другой солдат в незнакомой форме тычком приклада отправил его дальше по перрону, где матроса подхватил и куда-то поволок рослый солдат.

Дядя Андрей покачался на месте, мотнул головой и кинулся к сыну. Густобровый выстрелил в него, мужчина рухнул ничком, под лопаткой на кителе моментально проявился красный круг, стал неровно расплываться к позвоночнику. Уля зажмурилась, вцепилась в Светлану и уже не видела, как двое немецких вояк споро оттащили убитого за ноги ближе к рельсам за последним вагоном. А третий приволок за шиворот и поставил рядом с ней тоненько плачущего Василька.

Необъяснимый кошмар продолжался больше получаса. Чужеземные солдаты спешно сортировали людей на перроне, отгоняя мужчин в советской военной форме и просто крепких мужчин из поезда, выказывающих возмущение или бунтарство. Вещи у всех отбирали. Женщины боязливо переговаривались, пассажирки поездов узнали, что в их группах есть и те, кто пришёл утром на вокзал встретить прибывающих - родных, командированных; местная девушка Галина с модными кудрями теперь стояла под дулами агрессоров вместе с подругой из Пскова - крепконогой и плечистой пловчихой, тоже Галей. Тёзки были ещё и однокурсницами-заочницами, через год стали бы бухгалтерами.

В конце перрона иногда стрекотали автоматы. Здесь и там грохали выстрелы. У многих восприятие ужаса начало оплавляться, наступало привыкание к неизбежному. Кого ещё держал страх, те рыдали, уткнувшись в плечо соседки, или отчаянно озирались - есть ли куда сбежать, хоть малейшая лазейка, хоть ничтожный шанс?.. Но были только трупы, кровь, осатанелые тираны с оружием. И неизвестность. Сводящая с ума неизвестность - что происходит, как это допустили и когда советские военные или милиционеры остановят это безумие, спасут их из ада? А кто-нибудь вообще знает об их положении?..

Глава 4: Безвестная колонна

В квартире пахло корвалолом. Ветерок из форточки двигал накрахмаленный тюль, он скрёб по листьям герани, но Полина Фёдоровна не спасала любимые цветы от посягательств, она не смотрела на окно. Она смотрела на телефонный аппарат на верхней полке этажерки. Смотрела молящими глазами, они покраснели и обрамлены распухшими веками.

Отошла от этажерки, сделала круг по комнате - радиола под ажурной накидкой, плюшевое кресло, узкий стол, панцирная кровать с белой подушкой на бледно-голубом покрывале, репродукция шишкинских "Цветов у забора" в лакированной раме, свёрнутый рулоном полосатый матрац в углу, на котором спали внучки, многажды крашеная дверь, снова этажерка...

Полина Фёдоровна сняла трубку, рука застыла над аппаратом и положила трубку на рычаг - звонить некуда. Позвонить должен был сын с вокзала - подтвердить, что Уля и Надя доехали, что они с Аней их забрали на служебную квартиру Виктора.

Где внучки?!. Где её внучки и почему сын не позвонил?! Он не мог оставить мать в неведении, Виктор - обязательный человек и чуткий сын. Значит, беда, беда, это точно беда... Полина Фёдоровна накапала из флакона в стопку, отставила её, села в кресло.

Шорох за дверью, лёгкий стук... В комнату несмело заглянула женщина в домашнем платье - соседка по коммуналке Клавдия Никитична. Они примерно ровесницы, но Клавдия Никитична не так давно жила в городе и не желала менять деревенские привычки - повязывала голову ситцевой косынкой, всегда ходила в выцветшем фартуке, храня в его карманах самые неожиданные предметы. Сейчас она тихо прикрыла за собой дверь, ступила вдоль стенки... Достала из кармана карамельку, положила на этажерку рядом с телефоном.

- Фёдоровна... Вот, хоть чаю попила бы, а?

Она теребила в руках кухонное полотенце:

- Фёдоровна, ну что?..

- Никто не знает, где остановили поезд... Куда мне ехать?! Куда ехать, Клава, ничего не соображу...

- Потерпи, Поль, сообщат. На железной дороге уж поди сразу узнали, что германец на Брест напал... Поезд остановили где-нибудь, разместили всех, поди... Детишек не обидят, приняли кудынить, в какой лагерь иль там санаторий. Сообщат, ты загодя не убивайся, подождём ещё...

Полина Фёдоровна начала чуть раскачиваться. Соседка отступила от неё, смотрела с недоверием - не могла понять, оставалась ли Фёдоровна в своём уме. Та еле шевеля губами причитала:

- Виктор не позвонил... Сыночек мой, сыночек, в самой заварухе да с Аннушкой беременной...

Никитична молча закивала, промокнула глаза полотенцем.

- Ты поплачь, Полечка, сердце порвёшь эдак-то молча...

- Во всю грудь ком... Ни вздохнуть, ни заплакать...

Клавдия зря подарила надежду соседке, внучек Полины Фёдоровны не сняли с поезда раньше положенного. Нападение германской армии на советскую территорию на рассвете 22 июня было почти для всех в стране неожиданным, у служащих и начальников железной дороги не было предписаний для такого сценария событий.

А Гейнц Гудериан, один из командующих германской группы армий «Центр», на это и рассчитывал. Он ещё в разгар 21 июня получил кодовый сигнал «Дортмунд» и пребывал в боевом расположении духа, в азартном предвкушении - сослуживцы неспроста прозвали его Хайнц-ураган.

Он проверил ногтем большого пальца аккуратность своих коротких усов, довольно улыбнулся. Потому что точно знал - даже в Бресте не подозревали о скором штурме. Немецкий дозор доложил: во дворе крепости советские военные под звуки оркестра разводят караулы. Вдоль Западного Буга на береговых укреплениях никого нет...

Это порадовало не только Гудериана, но и ефрейтора штабной роты Лискова. Альфред был антифашистом, но вынужденно служил в вермахте, мечтая о побеге, подготавливая побег. И дальше откладывать было некуда.

Этим июньским вечером он в числе сослуживцев начал скрытно строить в сумерках переправу через реку. Да и был таков - скрылся от взоров и махнул вплавь к противоположному берегу. Пока советские товарищи проверили его личность, пока доставили на допрос во Владимир-Волынский...

Впрочем, к середине ночи Наркомат обороны Советского Союза уже знал о бесчестном плане Гитлера, из Москвы в гарнизоны полетела директива об ожидаемой провокации со стороны Германии. Но связь подвела, добраться до многих воинских частей директива не смогла.

Когда на вокзал Бреста стали прибывать первые утренние поезда, красноармейцы в крепости уже третий час запоздало отражали основательно подготовленное мощное нападение вражеских войск. Какие-то части ретировались, спасая личный состав от планомерного истребления застигнутых врасплох бойцов. Кто-то ещё сопротивлялся, не имея возможности прорвать окружение.

А приграничные районы СССР покрывались тысячами трупов военных и мирных людей - в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии.

Офицер-пограничник Виктор Холодов погиб одним из первых в Брестской крепости. Его жена Анна - в карете скорой помощи по пути в роддом. Когда муж по тревоге рванул в свою часть, она переволновалась за него и за дочек, которых теперь поручила встретить жене старлея Сидорчука, что жил с ними по соседству. Та и скорую вызвала, заподозрив у соседки преждевременные роды. Анна рассказывала обо всём этом фельдшеру, сосредоточенной кареглазой девушке, что приложила пальцы к её запястью и считала пульс, когда их накрыл грохот, и машина разлетелась вдребезги, опадая на землю вместе с кусками асфальта и окровавленными ошмётками тел.

Уля и Надя простояли эти полчаса в толпе на привокзальной площади - испуганные, измождённые, забывшие о голоде. Конечно, не зная об участи родителей. И нерождённого Мишани. И даже о своей участи. Уготованные им вскоре испытания не мог вообразить даже никто из взрослых. Многие пленницы молчали и больше не озирались, прекратив попытки что-то узнать, ведь все вокруг знали не больше и не меньше - ровным счётом ничего. Да и даром расспросы не проходили - свирепые солдаты раздавали говорливым тычки дулами. Отныне все безоружные в этой преисподней были в одном положении и в одном состоянии - осаженные насилием, бесправные, надломленные. Никто так и не пришёл их спасти, и теперь уж вряд ли...

Стоять посреди смертоносного хаоса не сходя с места было так тяжело, что люди обрадовались, когда орущие непонятно что автоматчики начали выстраивать их в широкую колонну - хоть какая-то разминка. По обе стороны колонны встали солдаты с собаками, лающее племя почти не смолкало, доводя кого до паники, кого - до мигрени.

Конвоир впереди колонны махнул первым рядам рукой, чтобы те следовали за ним. Людской разношёрстный поток двинулся в неизвестность... Шли мимо наваленных грудами трупов мужчин преимущественно в советской военной форме - их вражеские солдаты застали безоружными на вокзале, где они были обычными пассажирами в неслужебное время. Из-под груд расползлись щупальцами кровавые потёки, подошвы идущих размазывали красное месиво по бетону. Проводница разглядела в одной куче и молодого матроса Серёгу - русая голова набок, в шее - багровая дырка.

Чудовищная картинка воспринималась как на экране - эмоций у Катерины почти не осталось. Она душевно истратилась, много раз прогоняя в мыслях завтрашний день, который никогда не случится. Нет, он, конечно, будет. Но не тот, где муж встретит её из последнего перед отпуском рейса, и они прямо с вокзала пойдут в универсам собирать гостинец Лидочке - их младшая дочка в пионерлагере, а скоро там будет родительский день.

Гриша один поедет к Лидочке. Что он ей скажет про маму? Знают ли про них, пленников, хоть где-то? Она ещё увидит Лидочку и старшую дочь - молодую ударницу ткацкого комбината Ноябрину Добротникову? Ноночка зимой вышла замуж, уехала к мужу в Москву. Катерине было ещё непривычно называть её Добротниковой, когда заказывала междугородние звонки.

Ноночка, мамина радость, Лидочка, детка... Гриша, дорогой... Оставалось только отработать обратный путь, чтобы быть с вами... Как подать им весточку? В пионерлагерь, на комбинат... Выскочить в радиоэфир... Спрятать записку в поезде... Ответ на этот вопрос начинал сочиняться и каждый раз упирался в глухое препятствие. Это изводило Катерину. Она машинально тянула за руку Надю, рядом шла Ульяна. Наверное, единственный человек в этой колонне, кто не отчаялся. Уля в уме твердила про папу, который вот-вот налетит с солдатами на этих капиталистических бандитов и отберёт у них всех-всех советских людей.

Глава 5: Это ведь Польша, бабоньки!

Через какое-то время колонна вышла за город. Где-то в её сердцевине возобновились осторожные переговоры вполголоса. Начала Тома:

- Мамочки рОдные! Напасть какая!.. Да кудайто нас, а?..

Худой юноша, интеллигент почтенного возраста и женщины вокруг неё слабо встрепенулись, повторили прежние догадки.

- По-немецки эти гады говорят, я в школе дойч учу.

- Слышу, что по-немецки, да разобрать не осилю - повыветрилось из головы, я семилетку когда ещё кончила...

- Товарищи, может, война началась? Точно говорю, война с немцем началась.

- Видать, так. Да мы-то им зачем, спрашивается? Непонятно...

Зароптали спереди и сзади.

- Бабыньки, ноги растёрла, тухли-то новые напялила в город...

- Я к папе хочу... Где папа?..

- Хучь бы проговорились, куды гонют, черти окаянные, ироды!

Светлана отодрала взгляд, за час прилипший к белой сетчатой футболке школьника впереди неё, будто очнулась и громко, чётко проговаривая каждый слог, начала:

- Мы - советские граждане в своей советской стране! Почему никто...

- А ведь это Польша, бабоньки! - голос Катерины осип, словно она сорвала его криком, хотя она сказала негромко.

- Не нагоняй ты страху, Катерина, и так тошно, - оборвала её Светлана. Проводница стояла на своём:

- Точно говорю. Я вспомнила... я такие буквы на коробочке с польскими духАми видела, как на вот этом столбе - глядите!

Табличка на столбе была исписана буквами, каких нет в русском алфавите, какие не использовали в Белоруссии или на Украине - с чёрточками и крючками. Советских людей вывели с территории их страны. О таком ходе событий пассажиры, невыспавшиеся из-за раннего подъёма в поезде, обескураженные внезапной переменой своего положения ещё на вокзале, не подумали, хотя в здравом рассудке эта версия была бы на первом месте.

И сейчас от её осознания у Светланы от горла вниз провалился прохладный комок, от него во все части тела побежала дрожь, а слова прилипли к нёбу да там и остались. Вокруг заохали, тётка в цветастой косынке глушила в себе всхлипы, а высокая дама в ажурном берете стиснула зубы и стонала, задрав голову к небу, споткнулась и стихла.

Катерина толкнула в плечо Тамару, которая шла ближе к тому краю дороги, и махнула рукой куда-то вперёд и влево:

- А вон, глянь-ка, это кто...

Неподалёку на обочине грунтовки, что пересекала их путь, стояла пустая телега, пегая лошадь тянула вожжи, которыми её привязали к тонкому деревцу. Из-за телеги воровато выглядывал крестьянин в соломенной шляпе. Проводница тыкала кулачком во все стороны, попадая в бока и спины:

- Товарищи! Товарищи! Всё ж люди и тут есть, ну сообщат же они про нас кому-нибудь! Ну хоть своим партизанам, а?

Ближний к ним конвоир заметил островок оживления в колонне, рявкнул на ходу:

- Schweigen! Schweigen! Was ist los?!.

(Молчать! Молчать! Что происходит?!.)

Для острастки он ткнул автоматом крайнюю девушку, и без того перепуганную сиротку. Наташа после выпускного в детдоме должна была начать самостоятельную жизнь. Комнату в общежитии ей выделили. Помочь выпускнице с выбором работы и вообще как-то направить во взрослом мире вызвалась двоюродная бабушка. Наташа встречала её с ленинградского поезда, и вот оказалась на этом страшном марше. А бабулю так и не нашла.

Девушка попыталась просочиться поглубже в строй, но женщины поблизости сомкнули тела, не пустили. Всем уже было понятно, что начался марафон выживания.

На ночь пленников загнали в закрытые товарные вагоны, набили битком - отдохнуть не получилось; их не повезли, это была лишь ночёвка. Ранним утром стали выгонять и сбивать в колонну, двое конвоиров громко ругались, парнишка в сетчатой майке понял из их ругани, что людей не захотели принять в этом местечке, и придётся идти дальше.

Снова в путь. Пешком. Потом ещё ночёвка прямо на земле, на обочине грунтовки, заросшей травой — давно здесь не ездили. Исстрадавшиеся люди моментально канули в сон как в Лету — бездвижно, где свернулись или распластались между телами соседей. Их вырвал из краткого небытия сумасшедший лай.

Половина конвоиров ушла на ночь в деревеньку поблизости. Остальные дремали — дежурили возле колонны. Основную нагрузку по охране толпы солдаты переложили на верных псов — прекрасно обученных, накормленных не досыта и злобных. Двое пленников, очевидно, отец и сын, потому что мужчина за сорок и юноша были внешне похожи, стали медленно отползать от спящей массы людей. Несколько движений и замерли. Несколько движений и замерли. Они уже уверовали в возможность побега, потому что продвигались ровно между двумя собаками, спавшими на большом расстоянии друг от друга. Нужно было добраться до лип в отдалении, с которых неуверенно начинался и далее прозрачный лесок или роща. Они придумали залезть на дерево и переждать угон колонны с этого места. Но со служебными собаками такое не проходит.

Обе псины навострили уши, принюхивались, начинали нервничать, порыкивая. И вот одна за другой сорвались и кинулись к нарушителям строя — в этом и состояла их служба, и они исправно её несли уже несколько лет. За ними — три остальных хвостатых служаки. Когда Ульяна поднялась на локте и спросонья стала оглядываться, она увидела две человеческих фигурки и стайку маленьких подпрыгивающих существ, при свете Луны выглядевшие будто в театре теней. Они мчались обратно к ним, но резко пропали — собаки свалили людей.

Беглецы заранее договорились — если что-то пойдёт не так, незамеченными вернуться в колонну. Но, конечно, их заметили — сначала набросились овчарки, после подбежали конвоиры. С мужчиной и юношей расправились на месте поимки — два выстрела, и пёсья брань постепенно стихла. Двуногие и четвероногие охранники возбуждённые возвращались к толпе.

Свидетели трагедии были потрясены, но больше измождены, они всё равно уснули спустя время после истошных криков конвоиров — понятно, что они на своём языке запугивали и приказывали больше никому так не делать. А утром - опять пеший марш. И часов через шесть - ещё какая-то огороженная территория между леском и лугами, с вышками. Неужели тюрьма? Хорошо, что и здесь им дали от ворот поворот. Может, что-то получше тюрьмы уготовано судьбой?

В голове начали смешиваться события, названия, даты... Светлана придумала, как вести счёт дням - она каждое утро выковыривала из брошки на крепдешиновом платье по одному камешку. То прозрачный, то чёрный. Камешки... Это были просто маленькие стекляшки, брошка - не из ювелирного магазина, а из галантерейного отдела. Капитан Мирошкин привёз из Киева. Светлана собирала вынутые камешки в носовичок, привязывала узелок к запястью. Там уже лежали четыре стёклышка. Вот закончится это недоразумение, их вернут домой, и она вклеит все стёклышки на места. Мирошкин и не заметит. Или надо ему всё рассказать?.. Если только без подробностей, стыда уже много натерпелись.